ю. и. игрицкий
МИФЫ
БУРЖУАЗНОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ
И РЕАЛЬНОСТЬ
ИСТОРИИ
современная
американская
и английская
историография
Великой
Октябрьской
социа л истине ской
революции
ИЗДАТЕЛЬСТВО «МЫСЛЬ»
МОСКВА 1974

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ
СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
004 (01)-74 00/4 © Издательство «Мысль». 1974

ВВЕДЕНИЕ
Историческая наука — зеркало живой истории. Самое
пристальное внимание она уделяет событиям,
оказавшим наибольшее влияние на ход развития человеческого
общества. Среди таких событий на первом месте
революции— эти, по выражению Маркса, «локомотивы
истории». Среди всех революций наиболее глубокой и
радикальной по своим целям и задачам, по своему
воздействию на общественное развитие была та, что произошла
в октябре 1917 г. в России.
Октябрь положил начало новой эпохе — эпохе
перехода от капитализма к социализму. Впервые в истории
был сокрушен эксплуататорский строй и установлена
власть трудового народа. На смену диктатуре
меньшинства пришла пролетарская диктатура большинства,
возник новый тип государства — социалистическое
государство Советов.
Ни одна из предшествующих революций, как бы
велики и радикальны они ни были, не ломала так
бесповоротно устои старого мира, не производила такой
решительной встряски всех слоев общества сверху донизу, не
приводила в такое движение широчайшие народные
массы, раскрепощая их от всех видов угнетения,
высвобождая их колоссальную энергию и инициативу. Сбылась
давняя мечта всех борцов против социальной
несправедливости и неравенства. «Октябрьская революция, —
говорится в постановлении ЦК КПСС «О подготовке к
50-летию Великой Октябрьской социалистической
революции»,— открыла пути решения коренных проблем,
выдвинутых всем ходом предшествующего развития
всемирной истории: о будущем общества, о характере соци-
з

ального прогресса, о войне и мире, о судьбах мировой
цивилизации» 1.
Изучение Октябрьской революции имеет огромное
значение для понимания обусловленности и
закономерности крушения царского и буржуазно-помещичьего
строя в России, природы и характера социалистической
революции, разрушительных и созидательных элементов
в революционной смене капитализма социализмом, основ
строительства социалистического общества. Изучение
Октября важно и потому, что оно выявляет не только
специфику свержения капитализма в России, но также
общие закономерности социалистических революций
нашей эпохи.
Историки-марксисты добились внушительных успехов
в разработке ленинской концепции Октябрьской
революции и глубоком, научном освещении важнейших ее
аспектов2.
Однако история революции (как и история вообще)
исследуется не только марксистами. Не менее насущна
потребность в изучении и интерпретации ее для
буржуазной политики и буржуазной науки. Марксистское
понимание истории противостоит буржуазному в освещении
событий всех эпох и развития всех народов, но в
отношении Октября 1917 г. в России это особенно очевидно, ибо
не было и нет предмета исследования, вокруг которого
идеологическая борьба вот уже на протяжении более
полувека велась бы с такой неослабевающей остротой и
ожесточенностью. Это понимают и сами буржуазные
идеологи. «Для мыслителя XIX в. основной задачей было
определить свое отношение к Великой французской
революции,— пишет известный американский россиевед,
профессор Принстонского университета Джеймс Бил-
лингтон, — в наше время главное — дать оценку
революции русской... Силы, вызванные к жизни переворотом
1917 г., проявляют себя мощнее и четче, чем те, что были
порождены французской революцией 1789 г.»3. Ту же
1 сКоммунистическая партия Советского Союза в резолюциях
и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК» (далее — «КПСС
в резолюциях и решениях...»), т. 9, изд. 8. М., 1972, стр. 193.
2 Советская литература по Октябрю весьма многочисленна, и
невозможно дать даже краткий перечень ее. Отметим
фундаментальный трехтомный труд академика И. И. Минца «История Великого
Октября» (М., 1967—1973).
3 «World Politics», April 1966, p. 452.
4

мысль высказывает английский историк, профессор
Абердинского университета Поль Дьюкс: «Если
демократические революции XVIII в. оказали глубокое
влияние на пространство от Атлантики до Урала, то
воздействие пролетарской революции XX в. ощущается в более
широком, даже мировом масштабе»4.
Острота борьбы идей в обществоведении обязывает
историков-марксистов не только к всестороннему и
глубокому изучению первой в мире социалистической
революции, но и к критическому анализу, опровержению
буржуазных концепций. «Разоблачение профессиональных
антисоветчиков и антикоммунистов, подвизающихся в
области «изучения» проблем истории СССР и КПСС,
мирового коммунистического, рабочего и
национально-освободительного движения, — важнейшая обязанность
советских ученых», — подчеркивается в постановлении ЦК
КПСС «О мерах по дальнейшему развитию
общественных наук и повышению их роли в коммунистическом
строительстве»5.
Борьба марксистов против буржуазных и
мелкобуржуазных концепций Октябрьской революции началась со
времени самой революции. Первым критиком этих
концепций (и первым историком Октября вообще) был, как
известно, В. И. Ленин, разоблачивший фальшь
деклараций российских оппортунистов о «незрелости» власти
Советов и опровергнувший интерпретацию
социалистической революции видными деятелями II Интернационала
Карлом Каутским и Отто Бауэром.
Работа В. И. Ленина «Пролетарская революция и
ренегат Каутский» является образцом полемики с
антимарксистскими взглядами на характер социалистической
революции в России. Аргументированно, с научной
обстоятельностью и публицистической страстностью Ленин
показал несостоятельность попыток Каутского на рефор-
4 P. Dukes. The Emergence of the Super-Powers. A Short
Comparative History of the USA and the USSR. London, 1970, p. 102.
Огромное значение Октября для судеб мира признается не только в
советологической литературе Запада, но и в трудах по всемирной
истории. «Русская революция, бесспорно, представляет одно из ключевых
событий в истории», — говорится в одном из последних таких трудов
(«The Modern Era. 1815 to the Present». Ed. by N. F. Cantor and
S. Berner. New York, 1971, p. 357).
5 «КПСС в резолюциях и решениях...», т. 9, стр. 34G.
5

мистский лад истолковать учение Маркса о пролетарской
революции, диктатуре пролетариата и пролетарской
демократии и подробно остановился на освещении
Каутским истории Октября. Опровержение В. И. Лениным
построений Каутского представляет ценный опыт для
ученых-марксистов, ведущих полемику с буржуазными
советологами.
Гвоздем брошюры Каутского «Диктатура
пролетариата» были упреки в адрес большевиков по поводу
разгона Учредительного собрания. Дабы подчеркнуть
«недемократизм» большевиков, Каутский заявил, будто Ленин
«бурно» требовал созыва Учредительного собрания до
того, как стали известны окончательные результаты
выборов в него. Ленин показал, что Каутский сознательно
умолчал о том, что большевики с апреля 1917 г.
неоднократно подчеркивали превосходство Республики Советов
над буржуазно-парламентарной республикой как более
высокой формы демократизма. «.. .Каутский не ставит
вопроса, органом какого класса было Учредительное
собрание в России, — писал Ленин. — Каутский не
разбирает конкретной обстановки, ему не хочется посмотреть
на факты... Он даже и не ставит вопроса о классовом
анализе Советов, с одной стороны, и Учредительного
собрания, с другой»6. Ленин, таким образом, четко
определил главную уловку вождя оппортунистов, позволявшую
ему демагогически нанизывать одно несостоятельное
утверждение на другое, — полное отвлечение от
классовой сути событий и явлений. (Заметим, что этот
механизм ложного толкования истории продолжает
действовать поныне в работах буржуазных авторов.) Важно
также, что Ленин не только вскрыл ошибки Каутского
с точки зрения марксистской теории, но и привлек к
полемике убедительный фактический, в том числе
цифровой, материал, свидетельствующий о возрастающей
поддержке большевиков большинством населения России7.
Как «насквозь меньшевистский памфлет» В. И. Ленин
высмеял и книгу Отто Бауэра «Большевизм или социал-
демократия?». «Книга Бауэра будет полезным, хотя и
своеобразным дополнением к учебникам коммунизма,—
6 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 37, стр. 279.
7 Ленин привел факты о динамике роста числа
делегатов-большевиков на пяти Всероссийских съездах Советов (см. там же,
стр. 282).
6

писал он. — Возьмите любой параграф, любое
рассуждение у Отто Бауэра и докажите, в чем тут меньшевизм,
где тут корни взглядов, ведущих к практике предателей
социализма, друзей Керенского, Шейдемана и т. д.—
такова будет задача, которую с пользой и с успехом
можно бы предлагать на «экзаменах» для проверки того,
усвоен ли коммунизм»8.
Разумеется, говоря о В. И. Ленине как борце против
извращения характера и опыта Великой Октябрьской
социалистической революции, нельзя не подчеркнуть, что
в различных работах по актуальным политическим
вопросам он десятки раз показывал несостоятельность
взглядов на диктатуру пролетариата, высказывавшихся
не только Каутским и Бауэром, но также Бернштейном,
Вандервельде, Гендерсоном и другими лидерами II
Интернационала.
Уроки полемики с идейными врагами революции и
социализма, данные Лениным, были хорошо усвоены
первыми советскими историками-марксистами. Не ставя
целью анализ ранней советской историографии, отметим
убедительное опровержение М. Н. Покровским
кадетской концепции русских революций 1917 г.9 Тогда же, в
начале 20-х годов, были разоблачены другие версии
Октября, сочиненные в лагере контрреволюции. Против
буржуазных и мелкобуржуазных версий выступали
В. И. Невский 10, Г. С. Фридлянд и, С. А. Пионтковский 12,
В. Г. Кнорин 13 и другие советские историки.
Борьба с буржуазной идеологией на историческом
фронте велась всегда, но после второй мировой войны, и
особенно в последние 10—15 лет, ее интенсивность
заметно увеличилась. Усиление мощи и международного
8 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 41, стр. 230.
9 М. Покровский. Противоречия г-на Милюкова. М., 1922.
10 В. И. Невский написал рецензию на книгу Ю. Мартова
«История русской социал-демократии». — «Печать и революция», 1923,
№2.
11 Г. С. Фридлянд рецензировал книгу другого меньшевика,
Д. Далина, «После войны и революции». — «Печать и революция»,
1923, № 2.
12 С. А. Пионтковский подверг критическому разбору труд
М. Н. Милюкова «История 2-й русской революции» (о котором писал
и М. Н. Покровский) и книгу левого эсера И. Штейнберга «От
февраля по октябрь 1917 г.». — «Печать и революция», 1923, № 2.
13 В. Г. Кнорин написал рецензию на книгу А. А. Гольденвейзера
«Якобинцы и большевики». — «Печать и революция», 1923, № 3.
7

влияния социалистических стран во главе с Советским
Союзом обусловило, с одной стороны, громадный рост
интереса к истории СССР за рубежом, а с другой —
активизацию идеологической борьбы реакции против
коммунизма. В крупнейших капиталистических государствах
ныне существуют десятки специальных центров по
изучению СССР и других социалистических стран, по
изучению коммунизма как политического и идеологического
явления. Зачастую исследования по истории нашей
страны ведутся с позиций ярого антикоммунизма и
антисоветизма. В силу этого важнейшей обязанностью и долгом
советских историков стала последовательная и
регулярная критика буржуазных концепций истории СССР.
Возможности такой критики намного возросли по сравнению
с предвоенным периодом: повысился общий уровень
исторических знаний в нашей стране, расширился
контингент советских историков.
Чем располагает современная советская
историография в области критического анализа буржуазной
историографии Октябрьской революции?
Специальных монографий всего две — об освещении
Октябрьской революции в германской историографии м и
об освещении в буржуазной историографии установления
Советской власти в Закавказье15. Эти монографии
представляют два основных типа критических работ: первая
из них содержит разбор исторической литературы об
Октябре, вышедшей в одной стране, вторая посвящена
буржуазным концепциям, относящимся к определенному
вопросу истории Октября. Нет нужды доказывать
необходимость публикации аналогичных трудов,
посвященных анализу как буржуазной историографии других
капиталистических стран по проблеме в целом, так и
общих «вненациональных» концепций различных
аспектов истории социалистической революции в России 16.
14 В. И. Салов. Германская историография Великой Октябрьской
социалистической революции. М., 1960.
15 Г. А. Галоян. Социалистическая революция в Закавказье в
освещении буржуазной историографии. М., 1960.
16 Для сравнения укажем, что по проблеме, привлекающей
значительно меньшее внимание буржуазных историков, — Февральской
революции есть обстоятельная и превосходно написанная
монография: Г. 3. Иоффе. Февральская революция 1917 г. в
англо-американской буржуазной историографии. М., 1970.
8

Отсутствие монографических трудов с критикой
буржуазных концепций Октябрьской революции отчасти (но
только отчасти) восполняется немалым количеством
статей в периодических изданиях и сборниках, а также
рецензий. Разделы, посвященные буржуазной
историографии Октябрьской революции и гражданской войны,
имеются также в некоторых монографиях советских
ученых. Здесь прежде всего следует отметить специальные
главы в фундаментальных трудах Б. И. Марушкина и
В. И. Салова, анализирующих американскую и
западногерманскую советологию 17. Большим достоинством обеих
работ является то, что они показывают органическую
связь буржуазной историографии истории СССР с
буржуазной философией истории — неокантианством,
прагматизмом, неопозитивизмом и другими, ее
направлениями. Б. И. Марушкин, кроме того, обстоятельно
прослеживает влияние политики правящих кругов
США на концепции современных американских
советологов.
Наиболее распространенным видом работ в журналах
и сборниках являются обзоры буржуазной литературы,
изданной в одной стране или группе стран по проблеме
в целом. Среди них в первую очередь следует назвать
сборник «Зарубежная литература об Октябрьской
революции», вышедший в 1961 г. под редакцией академика
И. И. Минца. Статьи этого сборника дают представление
о современной (ко времени его публикации) буржуазной
историографии США, Англии, Западной Германии,
Франции, Италии, Японии. В них содержатся порой весьма
интересные экскурсы в историографию предшествующих
лет,8 (особенно следует отметить в этом отношении ста-
17 Б. И. Марушкин. История и политика. Американская
буржуазная историография советского общества. М., 1969; В. И. Салов.
Современная западногерманская буржуазная историография. М., 1968.
Версии о «незакономерности» и «немарксистском» характере
Октябрьской революции подвергаются критическому разбору в одной
из глав книги Е. Б. Черняка «Историография против истории
(Критика реакционной историографии эпохи крушения капитализма)»
(М., 1962, стр. 108—119), а также в разделе книги Б. И. Марушкина
«История в современной идеологической борьбе» (М., 1972, стр.
40—83).
18 Это статьи И. М. Краснова «Некоторые вопросы истории
Октябрьской революции в освещении американской буржуазной
историографии» (стр. 128—147); М. М. Карлинера «Лейбористская исто-
9

тью Б. Е. Штейна об английской историографии 20-х и
30-х годов, в частности о забытых, но в свое время
известных работах таких авторов, как Лоутон и Мэйвор).
Подобные работы продолжают выходить, расширяя наши
представления о «географии» изучения Октября в
несоциалистическом мире19.
Вообще же, если говорить о ранних этапах
буржуазной историографии Октябрьской революции, то следует
признать их наименее изученными в советской
исторической литературе. Специальных исследований по этой
тематике почти нет. Отметим интересную статью того же
Б. Е. Штейна «Некоторые вопросы истории Великой
Октябрьской социалистической революции и гражданской
войны в СССР в освещении зарубежной историографии
периода 1917—1924 гг.» в другом сборнике, вышедшем
еще в 1957 г.20, а также разбор В. И. Билликом21
четырех крупнейших работ о русских революциях, вышедших
в Германии в 20-е и 30-е годы, — работ А. Фрайтаг-Ло-
рингховена, О. Хетча, Г. Эккардта и Артура Розенберга.
Между тем без конкретного знания ранних работ
буржуазных авторов и общая картина эволюции
буржуазной историографии, и в целом правильный тезис об
использовании современными западными историками
многих концепций своих предшественников теряют
конкретность и убедительность.
Попытки проследить развитие буржуазной
историографии проблемы были предприняты в ряде статей, при-
риографня Великой Октябрьской социалистической революции»
(стр. 175—196); В. И. Салова «Освещение истории Октябрьской
революции в исторической литературе ФРГ» (стр. 234—251); А.
Е.Иоффе и С. В. Мокина «Французская историография Великой
Октябрьской социалистической революции» (стр. 196—220); Б. Р. Лопухова
«Великая Октябрьская социалистическая революция в итальянской
историографии» (стр. 221—233); Б. Г. Сапожкова «Японская
историография Октябрьской социалистической революции в России»
(стр. 259—273); Б. Е. Штейна «Великая Октябрьская
социалистическая революция в английской историографии» (стр. 163—174).
19 Например, А. Д. Фадеев. Некоторые вопросы истории
Октябрьской революции в работах латиноамериканских буржуазных
авторов. — «Великий Октябрь в трудах советских и зарубежных
историков». М., 1971.
20 «Из истории Великой Октябрьской социалистической
революции». Сборник статей. М., 1957, стр. 315—364.
21 «Рабочие Ленинграда за победу социализма». Сборник
статей. М.-Л., 1963, стр. 289—332.
10

уроченных к 50-летию Октябрьской революции. Среди
них можно отметить обзор М. М. Карлинера английской
историографии Октября. Хотя в нем был сделан
непропорционально большой упор на лейбористскую
литературу, сама эта литература была разобрана весьма
обстоятельно22.
Публиковались статьи и обзоры, посвященные
анализу буржуазной историографии Октября в отдельных
капиталистических странах. Пожалуй, наибольшее
внимание советские исследователи уделили критике
западногерманской и французской советологии. Уже
упоминалось о книге В. И. Салова; следует указать на целый ряд
других работ этого автора23, особо отметив его
монографию о буржуазной историографии ФРГ в целом. Эта
монография включает раздел, специально посвященный
литературе об Октябрьской революции и гражданской
войне в России, по сравнению с первой книгой
написанный более компактно, но дающий четкое представление
о позициях крупнейших «остфоршеров» ФРГ — Г. фон
Рауха, В. Маркерта, П. Шайберта, Г. Римши и др.24 Из
других работ о западногерманской историографии
проблемы следует отметить статью В. И. Биллика
«Предпосылки и причины победы Февральской и Великой
Октябрьской социалистической революций в работах
немецких буржуазных и реформистских историков» 25, в
которой подробно рассматриваются труды крупнейших
буржуазных историков Германии — В. Гитермана, Г. Штёк-
ля, О. Анвайлера.
Французская историография Октября довольно об-
22 сМировая экономика и международные отношения», 1967,
N2 6, стр. 128—137.
23 В. И. Салов. О фальсификации тактики большевиков в
марте— апреле 1917 г. западногерманской буржуазной
историографией. — «Вопросы истории», 1959, № 8, стр. 120—129; его же. О
западногерманской буржуазно-реакционной историографии Октябрьской
социалистической революции. — «Против буржуазной
фальсификации истории советского общества». М., 1960, стр. 39—68; его же.
Современная буржуазная историография Великой Октябрьской
социалистической революции. — «Вопросы истории», 1967, № 11,
стр. 192—201.
24 В. И. Салов. Современная западногерманская буржуазная
историография, стр. 179—218.
25 «Критика новейшей буржуазной историографии». Сборник
статей. Л., 1967, стр. 206—247.
И

стоятельно разобрана в статьях Л. Е. Иоффе и С. В. Мо-
кина26, Н. В. Наумова27 и Ю. Н. Афанасьева28. Читатель
этих статей получает представление об интерпретации
социалистической революции и гражданской войны в
России в работах К. Ане, А. Олара, П. Гренара, А. Пейре,
П. Сорлена и других авторов.
На фоне более или менее полного рассмотрения
германской и французской буржуазной литературы по
Октябрю явно недостаточными выглядят несколько работ,
посвященных американской и английской историографии,
наиболее обширной и оказывающей наиболее мощное
влияние на россиеведение и советоведение в
несоциалистическом мире29. Правда, в ряде общих работ о
буржуазной историографии главное внимание отводится
именно литературе, изданной в США и Англии, но в силу
ограниченности места они не дают и не могут дать
полного представления о развитии и современных направле-
26 Помимо статьи, упомянутой в сноске 18, см.: А. Е. Иоффе,
С. В. Мокин. Некоторые вопросы французской историографии
Октябрьской революции. — «Вопросы истории», 1960, № 1, стр. 100—
115; их же. Октябрьская революция в зеркале мировой литературы.
Французская историография. — «Мировая экономика и
международные отношения», 1967, № 7, стр. 136—144.
27 Н. В. Наумов. О французской буржуазной историографии
Великой Октябрьской социалистической революции. — «История СССР»,
1968, № 1,стр. 178—194.
28 Ю. И. Афанасьев. Современная французская буржуазная
историография о социально-экономических и политических предпосылках
Октября. — «История СССР», 1971, № 3, стр. 197—208; его же.
Современная французская буржуазная историография о предпосылках
и характере Великой Октябрьской социалистической революции. —
«Великий Октябрь в работах советских и зарубежных историков».
М., 1971, стр. 152—197.
29 Помимо упомянутых статей Б. Е. Штейна, И. М. Краснова,
М. М. Карлинера (сноска 18) см.: В. В. Лебедев, А. О. Чубарьян.
Против антинаучного освещения истории Октябрьской революции
в современной буржуазной историографии США и Великобритании.
М., 1969 (брошюра); С. И. Кузнецова, Б. Е. Штейн. Английская и
американская историография Октябрьской революции, иностранной
интервенции и гражданской войны в России. — «Вопросы истории»,
1956, №11, стр. 147—158; И. Н. Яковлев. Всесилие Октября и
бессилие американской «советологии». — «Мировая экономика и
международные отношения», 1967, № 9, стр. 130—139; М. Г. Панкратова.
Проблематика русской революции в американской русистике. —
«Исторические науки и некоторые проблемы современности». М.,
1969, стр. 202—205; И. Н. Олегина. От Февраля к Октябрю (Факты
истории и их трактовка в англо-американской буржуазной
историографии). — «История СССР», 19Г)9, .Nb 6, стр. 200—216.
12

ниях изучения Октября в этих странах30. Необходим
более всесторонний и обстоятельный критический
анализ, чем тот, который был проделан до сих пор, трудов,
принадлежащих таким известным представителям
современной англо-американской буржуазной советологии, как
Э. Карр, Т. фон Лауэ, А. Улам и др.
Так обстоит дело с «географией» критики буржуазной
историографии. Посмотрим теперь, какие аспекты
истории социалистической революции затрагивались
советскими учеными в работах, посвященных анализу
буржуазных концепций.
Критика буржуазной интерпретации ленинской
теории социалистической революции дана в работах
Ю. А. Красина и И. Т. Якушевского31. Освещению
предпосылок Октября в литературе США посвящена статья
М. М. Узаковой32. Эта же проблема, а также трактовка
буржуазными историками характера и движущих сил
Октябрьской революции рассмотрены в статьях Л. С. Га-
поненко, А. Н. Сахарова, Г. Л. Соболева, В. С. Васю-
кова и В. И. Салова, Г. Н. Голикова и К. И. Зародова33.
30 А. Челядинов. Измышления антикоммунистов об Октябрьской
революции и тактике Коммунистической партии. — «Критика
антикоммунистических измышлений идеологов империализма». М., 1965,
стр. 46—63; М. А. Игамбердыев. Против фальсификаторов истории
Великой Октябрьской социалистической революции. — «Труды
Узбекского университета», 1960, вып. 99. Кафедра истории КПСС,
стр. 3—26; И. Микешин. Правда истории и идейная нищета ее
фальсификаторов. — «Политическое самообразование», 1967, № 6, стр.48—
55; JI. А. Розенштейн. Критика буржуазных фальсификаторов истории
Октябрьской революции. Л., 1967 (брошюра); А. Ё. Кунина.
Развенчанные мифы. Против буржуазной фальсификации Великой
Октябрьской социалистической революции. М., 1971 (брошюра).
31 Ю. А, Красин. Ленинская теория социалистической революции
и ее буржуазные критики. — «Вопросы истории КПСС», 1965, № 8;
его же. Социология революции против революции. М., 1966; И.
Якушевыми. Ленинизм, революция и «советология». Л., 1968.
Критический анализ освещения буржуазными историками роли В. И. Ленина
в подготовке Октябрьской революции см.: Ю. И. Игрицкий,Г.З.
Иоффе. В. И. Ленин, 1917 год и новейшая буржуазная историография.—
«История СССР», 1970, № 2, стр. 200—224.
32 М. М. Узакова. Современная буржуазная историография США
о предпосылках Великой Октябрьской социалистической
революции. — «Великий Октябрь в работах советских и зарубежных
историков», стр. 110—151.
33 JI. С. Гапоненко, А. Н. Сахаров, Г. JJ. Соболев. Великий
Октябрь и его современные буржуазные критики. — «Вопросы истории*,
1969, № 1, стр. 10—17; В. С. Васюков, В. И. Сп.юв. Великий Октябрь
13

Тезис о ненародном, верхушечном характере
Октябрьской революции, якобы «организованной» большевистской
партией с целью «насильственного установления»
собственной диктатуры (в работах А. Мейера, М. Фейнсода
и других авторов), разобран в статье Л. Е. Тарасевича34.
Против фальсификации тактики В. И. Ленина и
большевистской партии весной — летом 1917 г. выступили
В. И. Салов, В. М. Халевин и Н. В. Романовский,
А. Я. Науменко35.
Анализ буржуазной историографии, занимающейся
изучением аграрной программы большевиков в трех
русских революциях, в том числе Октябрьской, содержится
в одном из разделов монографии Г. В. Шарапова
«Критика антикоммунизма по аграрному вопросу»36. Критика
буржуазных концепций политики большевистской партии
и его буржуазные интерпретаторы. — «Критика буржуазной
историографии советского общества». М., 1972, стр. 14—83; Г. Голиков.
Великий Октябрь: правда истории и вымыслы «советологов». —
«Коммунист», 1972, № 15, стр. 51—62; К. И. Зародов. Исторический опыт
Октября и банкротство его критиков. — «Вопросы истории КПСС»,
1973, № 2, стр. 62—74.
34 Л. Е. Тарасевич. Критика буржуазной фальсификации
народного характера Великой Октябрьской социалистической революции. —
«Борьба большевистской партии за создание политической армии
социалистической революции». М., 1967. Опровержение концепции
«недемократичности» Октябрьской революции содержится также в
книге: В. А. Кузин. Народные массы и революция. Казань, 1966,
стр. 91—126. Критику версии буржуазной историографии о роли
Советов в 1917 г. см.: И. Н. Демочкин, Ю. И. Игрицкий. Советы 1917 г.
в современной буржуазной историографии. — «Против буржуазных
фальсификаторов истории и политики КПСС». М., 1970, стр. 121—
146.
35 В. И. Салов. О фальсификации тактики большевиков в марте —
апреле 1917 года в западногерманской буржуазной историографии.—
«Вопросы истории», 1959, № 8, стр. 120—129; В. М. Халевин. Против
фальсификации Апрельских тезисов в западногерманской
буржуазной историографии. — «Вестник Ленинградского университета», 1964,
№ 3. Серия истории, языка и литературы, вып. 12, стр. 29—38;
Н. В. Романовский. Ленинская программа перехода к
социалистической революции (апрель 1917 г.) в кривом зеркале американской
буржуазной историографии. — «Ученые записки Первого
Московского государственного педагогического института иностранных
языков имени М. Тореза», 1958, т. 48, стр. 135—154; его же. Июльские
события 1917 г. в современной буржуазной историографии. —
«История СССР», 1971, № 3, стр. 209—224; А. #. Науменко. Против
буржуазной фальсификации истории КПСС. Саратов, 1967, стр. 112—127.
36 Г. В. Шарапов. Критика антикоммунизма по аграрному
вопросу. М., 1966, стр. 19—52.
14

по отношению к крестьянству в 1917 г. дана в статьях
В. А. Порицкого и М. Н. Корчаговой37.
Критический разбор освещения в буржуазной
историографии ленинского Декрета о мире и
внешнеполитической платформы большевиков в период свершения
социалистической революции находим в ряде статей
А. О. Чубарьяна, С. Ю. Выгодского и А. Г. Андреева38.
Отметим также статьи с критикой некоторых
типичных для буржуазной историографии концепций Октября,
изложенных в отдельных широко разрекламированных
на Западе трудах39.
Немало внимания уделено советскими историками
трактовке буржуазными авторами истории установления
Советской власти на национальных окраинах России и
военной интервенции стран Антанты и США. Безусловно
положительным является тот факт, что работы,
посвященные первому вопросу, в большинстве своем
принадлежат историкам братских республик Советского Союза.
В них опровергаются измышления о «внешних» причинах
социалистической революции в нерусских районах
Российской империи, о неучастии коренного населения этих
районов в революции, о «русификаторском»,
противоречащем интересам нерусских народов характере революции.
Наибольшее число работ вышло в Украинской ССР и
37 В. А. Порицкий. Против фальсификации аграрной программы
большевиков и ленинского декрета «О земле» в современной
англоамериканской буржуазной историографии. — «Вестник Московского
университета». История, 1971, № 2; М. Н. Корчагова.
Англо-американская буржуазная историография о роли крестьянства в
революциях 1917 г. —«История СССР», 1970, № 6, стр. 173—184.
38 А. О. Чубарьян. Американская и английская буржуазная
историография о «Декрете о мире». — «Зарубежная литература об
Октябрьской революции», стр. 156—162; С. Ю. Выгодский. О
зарубежной историографии ленинского «Декрета о мире». — «Вестник
Ленинградского университета», 1968, № 2. Серия истории, языка и
литературы, вып. I, стр. 19—43; его же. Внешнеполитическая программа
Великой Октябрьской социалистической революции и буржуазная
историография. — «Против буржуазной фальсификации истории
советского общества». М., 1967, стр. 7—21; А. Г. Андреев. Против
фальсификации истории внешнеполитической деятельности большевиков. —
«Вестник Ленинградского университета», 1965, № 20. Серия истории,
языка и литературы, вып. ,4, стр. 26—36.
39 Л. С. Гапоненко, Г. JI. Соболев, Ю. С. Токарев.
Американская публикация документов о Временном правительстве. — «Вопросы
истории», Г963, № 5; И. И. Минц. Невероятные шансы г-на Даниэль-
са. — «Коммунист», 1968, № 5, стр. 117—127.
15

республиках Средней Азии. Прежде всего следует
отметить статьи Р. Г. Симоненко и Л. А. Нагорной 40,
специальные разделы монографий и статьи Г. А. Хидоятова,
X. Ш. Иноятова, К. Н. Новоселова, Д. А. Рзаева, А. И. Зе-
велева, И. С. Зенушкиной41.
По теме «Гражданская война и военная интервенция
в Советской России» имеется немало работ с критикой
буржуазной историографии. Следует, однако, отметить,
что большинство их относится к интервенции, а не к
возникновению и ходу собственно гражданской войны42.
Объясняется это преимущественным вниманием к
данному вопросу со стороны буржуазных авторов (особенно
английских и американских), заинтересованных в
апологетике интервенционистской политики Антанты и США.
40 Р. Г. Симоненко. Фальсификация истории социалистической
революции на Украине в современной американской буржуазной
историографии. — «Зарубежная литература об Октябрьской революции»,
стр. 274—287; его же. Фальсификаторы не унимаются. — «Коммунист
Украины», 1967, N° 12, стр. 84—91; Л. А. Нагорная. Большевики
Украины в период Октября в свете современной фальсификаторской
литературы. — «Вопросы истории КПСС», 1967, № 3, стр. 73—83;
ее же. Критика современной буржуазной и
буржуазно-националистической фальсификации истории Октября на Украине. — «Великий
Жовтень — прапор Hauioi епохи». Киев, 1967, стр. 122—135.
41 Г. А. Хидоятов. Современная английская и американская
буржуазная литература о Великой Октябрьской революции и
гражданской войне в Туркестане. — «История СССР», 1961, № 3, стр. 198—
219; его же. Правда против лжи. Ташкент, 1964; X. Ш. Иноятов.
Ответ фальсификаторам истории советской Средней Азии и
Казахстана. Ташкент, 1962; его же. Победа Советской власти в
Узбекистане в освещении зарубежных буржуазных историков. —
«Общественные науки в Узбекистане», 1967, № 10, стр. 27—72; К. Н.
Новоселов. Против буржуазных фальсификаторов истории Средней
Азии. Ашхабад, 1962; Д. А. Рзаев. О фальсификаторах истории
советской Средней Азии. Фрунзе, 1962; А. И. Зевелев. Зарубежная
историография гражданской войны в Средней Азии. — «Ученые
записки Ташкентского педагогического института», 1964, т. 49.
Исторические пауки, стр. 67—97; //. С. Зенушкина. Против
фальсификации американскими буржуазными историками классового
содержания Октябрьской революции в Туркестане. — «Вестник
Московского университета». История, 1967, № 4, стр. 42—62; ее же. Советская
национальная политика и буржуазные историки. Становление
советского многонационального государства (1917—1922) в современной
американской историографии. М., 1971.
42 Среди исключений из этого правила отметим статью: В. И. Са-
лов и В. С. Рыкалов. К критике антимарксистской историографии
гражданской войны и иностранной интервенции. — «Критика
буржуазной историографии советского общества», стр. 64—101.
16

Западные историки после второй мировой войны
получили доступ в правительственные архивы своих стран,
относящиеся к 1918—1920 гг., и монографии по этой
тематике постоянно выходят в свет в США и
Великобритании. Среди работ, разоблачающих апологетику
интервенции, следует отметить статьи Г. Г. Алахвердова, А. Е. Ку-
ниной, Б. И. Марушкина, А. Г. Андреева и других
авторов 43, а также соответствующие места в книгах Г. К.
Селезнева, А. Я. Гулыги и А. И. Геронимус, А. Е. Куниной и
Б. И. Марушкина44.
Работы, посвященные критике буржуазной
литературы, в том числе американской и английской, по
различным аспектам истории Октябрьской революции
продолжают выходить45.
В целом надо отметить, что советскими учеными
сделано немало в области критики буржуазных концепций
истории Октября. Не все эти концепции разобраны с
одинаковой полнотой и глубиной, но ни одна из них не была
оставлена без внимания. Читая работы с анализом
буржуазной историографии, вышедшие в нашей стране в
50-х, 60-х и 70-х годах, нетрудно заметить, что со
временем он становился все более обстоятельным и точным.
Из этого, разумеется, не следует, что выполнены все
задачи в борьбе с буржуазной историографией Октябрь-
43 Г. Г. Алахвердов. Фальсификация буржуазными историками
США истории американской интервенции против Советской России
в 1917—1920 гг. — сВопросы истории», 1958, № и, стр. 177—189;
А. Е. Кунина. Американская буржуазная историография о политике
США в отношении Советской России в 1917—1920 гг. — «Вопросы
истории», 1960, № 10, стр. 36—55; Б. И. Марушкин. Американская
политика по отношению к Советской России после Октябрьской
революции в освещении буржуазной историографии США. —
«Зарубежная литература об Октябрьской революции», стр. 146—154; А. Г.
Андреев. Фальсификация истории возникновения иностранной военной
интервенции в Советскую Россию в работах американских и
английских историков. — «Против буржуазной фальсификации истории
советского общества». Л., 1967, стр. 22—42.
44 Г. К. Селезнев. Крах заговори. Агрессия США против
Советского государства в 1917—1920 гг. М., 1963; А. Гулыга, А.
Геронимус. Крах антисоветской интервенции США (1918—1920). М., 1952;
А. Е. Кунина, Б. И. Марушкин. Миф о миролюбии США. М., 1960.
46 Ряд небольших обзоров такого рода содержится в сборнике
«Против антикоммунистических извращений истории Великой
Октябрьской социалистической революции, строительства социализма и
коммунизма в СССР. Материалы IV межвузовской теоретической
конференции» (М., 1973).
17

ской революции, стоящие перед советскими историками.
Как уже говорилось, работ, посвященных
англо-американской историографии данной проблемы, все же пока
недостаточно.
«Узким» местом советской критической литературы
остается анализ концепций и направлений буржуазной
историографии. Квалифицированный разбор работ
правосоциалистических авторов содержится в упомянутых
статьях Б. Е. Штейна, а также в статье В. С. Васюкова
тринадцатилетней давности 46. Других статей,
специально посвященных отдельным направлениям буржуазной
историографии Октября у нас нет. Между тем
специальный анализ особенностей этих направлений —
реформистского, либерально-буржуазного, яро
антикоммунистического и других — очень нужен.
Весьма желательно было бы появление работ,
специально посвященных эволюции буржуазной
историографии: они могли бы показать место последней в развитии
общего комплекса идей капиталистического мира, а
также связь буржуазной науки с буржуазной политикой на
каждом историческом этапе. Необходимы дальнейшие
исследования с критикой буржуазной историографии
отдельных аспектов социалистической революции в России.
Наиболее важными для полемики с буржуазными
историками являются такие темы, как предпосылки
революции, роль в ней Ленина, партии и народных масс,
характер и международное значение Октября, первые
социалистические преобразования, гражданская война и
интервенция, закономерность краха буржуазных и
мелкобуржуазных партий. Критический анализ выходящей на
Западе литературы по каждой из этих тем, на наш
взгляд, вполне заслуживает монографического объема.
Представляется, что количество и качество работы,
уже проделанной учеными-марксистами в области
борьбы с буржуазной идеологией на историческом фронте,
делают возможным создание труда, охватывающего в
развитии всю буржуазную историографию Октября
(американскую, английскую, французскую, немецкую и т. д.).
Разумеется, такая «синтетическая» монография по необ-
46 В. С. Васюков. Фальсификация закономерности Октябрьской
революции французскими реформистами. — «Вопросы истории», 1961,
№6.
18

ходимости будет огромной по объему и потребует
коллективных усилий.
Данная книга не претендует и не может претендовать
на анализ и опровержение антимарксистской
интерпретации всех аспектов истории Октябрьской революции.
Наша задача — показать, как, когда, в каких условиях
возникали и формировались буржуазные концепции
Октября, вскрыть несостоятельность тех концепций, которые
(в прежнем ли виде, подновленном ли) наиболее часто
встречаются и наиболее настойчиво проповедуются в
современной буржуазной литературе. Назначение этих
концепций— «доказать» необязательность социалистической
революции, ее верхушечный, ненародный характер,
недемократичность социального строя, установленного
революцией. Нетрудно видеть, что данные линии
фальсификации составляют немаловажное звено всей идеологии
антикоммунизма, стремящейся дискредитировать
марксизм-ленинизм как теорию социалистической революции
и само строительство социалистического общества в
СССР.

Глава I
ГЕНЕАЛОГИЯ МИФОТВОРЧЕСТВА.
ПОЛВЕКА РАЗВИТИЯ
АМЕРИКАНСКОЙ И АНГЛИЙСКОЙ
БУРЖУАЗНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
«Россия сегодня представляет огромную лабораторию,
в которой проводится множество экспериментов по
управлению и организации общества. Влияние революционной
России распространяется на все страны и все расы. Те
силы, которые сейчас бурлят в России, — великие силы.
Прямо или косвенно они влияют на ход событий не
только в Европе, но также в Азии и Америке» К
«Русская революция оказала влияние почти на все
международные проблемы. Философия и политическая
мысль приобрели новые очертания. Претерпели
метаморфозы социальный уклад Западной Европы, жизнь раста-
туированных африканских воинов, чаяния мужчин и
женщин, которые трудятся на рисовых полях Азии...
Преобразовалась сама Россия — вместо бесформенной
массы крестьянства теперь перед нами мощная нация,
пославшая в космос первых людей»2.
Эти высказывания разделяют почти полвека. Первое
сделано в 1920 г., по свежим следам Октября; второе —
в 1967 г., в канун его 50-го юбилея. Оба принадлежат
представителям буржуазного лагеря, и в обоих звучит
1 William Adams Brown. The Groping Giant. Revolutionary Russia
as Seen by an American Democrat. New Haven, 1920, p. 21.
2 «The Soviet Union. The Fifty Years». Ed. by H. Salisbury. New
York, 1967, p. 4. Аналогичные оценки Октябрьской революции в плане
сравнения ее с Великой французской революцией дали Д. Биллинг-
тон и П. Дьюкс (см. введение), а также Р. Уорт (R. D. Warth. On
the Historiography of the Russian Revolution. — «Slavic Review»,
June 1967, p. 247).
20

определенное признание громадной роли, которую
сыграла социалистическая революция в России.
Стремление осмыслить причины и последствия
величайшего в истории социального переворота лежит в
основе интереса к русским революциям 1917 г. и
построению в СССР социалистического общества, интереса,
который не только не иссякает, а, напротив, увеличивается
в буржуазной историографии едва ли не с каждым годом.
С неоспоримо значительной ролью СССР на мировой
арене и его достижениями постепенно оказались
вынужденными считаться даже крайне правые круги
капиталистических стран.
Необходимо, однако, подчеркнуть, что на каждое
вынужденное признание успехов социалистического
государства у реакционных историков и публицистов всегда
приходился десяток клеветнических выпадов. Приходя на
том или ином этапе к пониманию ошибочности своих
оценок силы нового строя, буржуазные идеологи никогда не
«прозревают» до осознания сущности первой в мире
социалистической революции и рожденного ею государства.
Роль Октябрьской революции и Советского Союза в
мировой истории многими из них истолковывалась и
истолковывается в рамках концепций об «исключительности»
исторического пути России и «волюнтаристских»
действий большевистской партии, мифов о «красном
империализме» и «руке Москвы» и т. д. и т. п. Политическое
назначение этих мифов особенно ярко проявилось в
канун 50-летия Октября, когда буржуазная пресса всех
направлений предприняла массированные атаки на идеалы
коммунизма. Крайне реакционные круги
руководствовались следующей установкой, четко выраженной
американской газетой «Стейтс айтем»: «Все массовые средства
информации в свободном мире должны сообща провести
«контрпразднование» рождения коммунизма, и никакие
крайности в его осуждении не должны считаться
порочными»3.
Но тогда же, в канун 50-летия Октября, стала
наиболее заметна дифференциация буржуазной
историографии, изучающей Россию и СССР. Такие важнейшие
объективные процессы, как усиление международного
влияния СССР и социалистической системы в целом, рас-
Цит. по: «За рубежом», 1967, № 39, стр. 8.
21

ширепне антиимпериалистического фронта за счет
образования все большего числа независимых государств на
азиатском, африканском и южноамериканском
континентах, ранее являвшихся вотчиной империализма, рост
рабочего движения и обострение классовой борьбы в
ведущих капиталистических странах оказывают
несомненное влияние на позиции буржуазных обществоведов,
в том числе и историков. Все более важную роль в
формировании взглядов западных историков играет и
фактор субъективный: более широкое и углубленное, чем
ранее, изучение проблем истории СССР в марксистской
историографии, и прежде всего советской. Правда, и
сейчас можно услышать призывы игнорировать советскую
историографию4, но наряду с ними раздаются также
здравые суждения о том, что знание работ советских
ученых, особенно новейших, крайне важно для
исследователей истории СССР, живущих за рубежом 5.
Необходимо помнить, что позиции буржуазных
ученых формируются под воздействием таких факторов, как
социальное происхождение, направленность воспитания
и образования на всех ступенях, духовный климат
научных центров, степень приобщенности к политике и
зависимости от нее, воздействие объективной реальности
вопреки привитым мировоззренческим догмам, влияние
идей, расшатывающих эти догмы, и т. д. Вследствие
противоречивого действия данных факторов взгляды
буржуазных советологов зачастую представляют сложный и
противоречивый комплекс. Один и тот же буржуазный
автор может освещать какие-то вопросы с
антикоммунистических позиций, а другие — с объективистских6.
Эклектизм, присущий буржуазной исторической науке во-
4 Например, cSurvey», January 1964, p. 94—95.
6 «Slavic Review», December 1965, p. 727—728; March 1966, p. 3;
March 1969, p. 122, 134; March 1972, p. 161. Профессор Стэнфорд-
ского университета (США) А. Мазур, неверно истолковывая принцип
партийности исторической науки и его роль в развитии советской
историографии, тем не менее признает: «Поистине замечательно, как
много удалось свершить советской историографии» сза пятьдесят лет
Советской власти» (Anatole G. Mazour. The Writing of History in the
Soviet Union. Stanford, 1971, p. XV, 364).
6 Существование рядом такого рода, казалось бы, плохо
совместимых положений характерно для работ Ф. Л. Шумана (подробнее
см.: Ю. И. Игрицкий. Извилистый путь американского советоведа.
К характеристике эволюции взглядов Фредерика Льюиса -Шумана. —
«История СССР», 1963, № 5, стр. 180—207).
22

обще, характерен и для работ западных советологов.
Кроме того, известно немало случаев, когда иностранные
наблюдатели резко меняли свои взгляды по одному и
тому же вопросу истории СССР с течением времени7.
Отсюда следует, что историк-марксист, анализируя работы
буржуазного историка, обязан составить представление
как об общих позициях последнего (определяемых его
отношением к основному социально-политическому
конфликту нашей эпохи), так и о его взглядах на
конкретные проблемы истории СССР.
Дифференциация буржуазной историографии,
выражающаяся в модификации традиционных представлений
буржуазной науки, отходе от них (частичном или более
радикальном), адаптации выводов в соответствии с
конъюнктурными изменениями в текущей политике
капиталистических стран, прилаживании историографических
схем к новейшим буржуазным социологическим
теориям, а также в наблюдающемся время от времени
возрождении наиболее примитивных, давно опровергнутых
концепций,— эта дифференциация началась не сегодня и не
вчера, она началась сразу после свершения
социалистической революции в России.
Анализируя работы западных советологов, надо,
однако, иметь в виду, что и связь буржуазной
историографии с господствующим направлением буржуазной
политики, и частичный, внешний разрыв этой связи,
присущий буржуазному либерализму, весьма редко носят
открытый характер, позволяющий «с ходу» определить
позиции того или иного автора.
Штормы и бури классовой борьбы как на
международной арене, так и внутри каждой, отдельно взятой, ка-
7 Помимо Ф. Л. Шумана к ним относятся У. Г. Чемберлин,
Б. Вольф и другие авторы. Чсмберлпна хорошо охарактеризовал
американский историк Р. Уорт: «Его политические взгляды,
отличавшиеся сочувствием к коммунизму в 1920-х годах, стали полностью
враждебными в течение последующего десятилетия, и он превратился
в явного ультраконсерватора по большинству вопросов
общественной политики» (/?. D. Warth. Op. cit. — «Slavic Review», June 1967,
p. 259). Что касается Б. Вольфа, бывшего коммуниста, затем
троцкиста, ныне ярого антикоммуниста, то Э. Карр так сказал о нем:
«Г-н Вольф в течение всей жизни испытывал то приверженность, то
такую ненависть к Ленину, что он мог относиться к нему как угодно,
но только не со спокойной отрешенностью» («Revolutionary Russia».
Ed. by R. Pipes. Cambridge (Mass.), 1968, p. 300).
23

питалистической страны вызывают постоянное брожение
умов, особенно характерное для буржуазной
интеллигенции, «неизбежные колебания... довольно еще
многочисленного почти во всех передовых странах, хотя и
составляющего меньшинство населения, класса мелких хозяев
в земледелии, промышленности, торговле и
соответствующего этому классу слоя интеллигенции, служащих
и т. п.»8. Подобные колебания присущи и многим
современным советологам, в чьих работах политическая
тенденциозность и предвзятость переплетаются с
объективистским подходом.
Внутренняя противоречивость, эклектизм характерны
и для буржуазной историографии Великой
Октябрьской социалистической революции. Наряду с
кардинальными проблемами, определяющими классовые позиции
исследователя (причины, характер и значение
революции), в этой теме имеется множество более частных,
составляющих конкретную историю подготовки и
проведения Октября, укрепления и защиты Советской власти.
В их освещении тот или иной буржуазный историк может
придерживаться взглядов как явно субъективистских,
ложных, так и более близких к исторической правде.
Выявление всей суммы воззрений западного советолога
на Октябрьскую революцию и определение ее главных,
опорных слагаемых — необходимое условие критического
разбора антимарксистских концепций Октября.
Прежде чем приступить к обзору
англо-американской историографии Октября с 1917 г. по 1960-е годы
(разумеется, не претендующему на исчерпывающую
полноту), подчеркнем, что довольно сложная
дифференциация взглядов наблюдалась на всех этапах ее развития.
При сохранении основополагающих концепций на
каждом этапе в буржуазной литературе появлялись и
накапливались известные количественные и качественные
различия. Одна из тенденций развития буржуазной
историографии заключается в расширении круга источников
и документальной базы, и это обусловило уменьшение
со временем элементов публицистичности в работах
западных советологов, неизбежно доминировавших на
ранних этапах.
Другая, гораздо более важная тенденция состоит в
8 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 41, стр. 185.
24

постепенном видоизменении ранних представлений о
характере русских революций, отказе от грубых
антисоветских концепций, все более тонкой и изощренной
маскировке под объективность, подведении
историографических схем Октября и советского общества под
современные социологические теории «стадийности»,
«единого индустриального общества», «революции отсталых
стран», «конвергенции» и пр.
Что касается хронологических рамок развития
буржуазной литературы об Октябрьской революции, то
выявление их крайне затруднительно9. Внутренние
особенности этого развития, методическая и методологическая
эволюция буржуазной историографии сами по себе не
позволяют наметить сколько-нибудь четкую и обоснованную
периодизацию. Раз возникнув, новые концепции не
распространяются вширь мгновенно; они постепенно (хотя
и разными темпами) приобретают последователей, но
наряду с этим наживают и врагов. Справедливо будет
сказать, что концепционная дифференциация
буржуазной историографии вообще делает невозможным
обозначение каких-либо хронологически резко очерченных
этапов.
Пытаясь определить этапы развития западной
советологии, мы, очевидно, должны ориентироваться на
кардинальные вехи советской и общемировой истории, ибо
именно объективное воздействие реальной
действительности на историографию вызывает к жизни новые
концепции или во всяком случае обусловливает изменение
отношения буржуазных авторов к предмету
исследования. Поставим вопрос: какие события оказали
наибольшее воздействие на буржуазную историографию вслед за
Октябрьской революцией? Думается, в первую очередь
исход гражданской войны, социалистическая
индустриализация и коллективизация, разгром гитлеризма на
фронтах Великой Отечественной войны, «холодная
война», разгар которой приходился на начало 50-х годов,
усиление мощи СССР, укрепление социалистической
системы и образование большого отряда молодых
развивающихся стран в конце 50-х — начале 60-х годов.
Именно эти события вызывали изменения во взглядах уже
9 То же, на наш взгляд, можно сказать о всей буржуазной
советологии вообще.
25

сложившихся историков и оказывали важное влияние
на умы представителей молодых поколений советологов.
При этом, однако, необходимо иметь в виду
некоторые особенности становления и развития зарубежной
историографии послеоктябрьской истории СССР. Период
1917—1920 гг. слишком короток и характеризуется почти
полным отсутствием профессиональных исторических
работ; в те годы по понятным причинам господствовала
публицистика, которая, конечно, оказала немалое
влияние на историографию, но не может сама по себе
составить этап в развитии историографии. Вторая мировая
война окончилась в 1945 г., но сочувственный,
объективистский дух в изображении истории социалистического
общества еще два-три года был довольно силен в
англоамериканской историографии. Далее, какими датами
обозначить хронологические рамки «холодной войны»
или хотя бы наивысшего ее подъема? Точного ответа на
этот вопрос нет. Зато ясно, что печать апогея «холодной
войны» несет на себе историография не только начала,
но середины и конца 50-х годов. Наконец, в последнее
десятилетие в буржуазной историографии происходят
особенно значительные сдвиги в сторону как более
широкого и усложненного анализа причин Октябрьской
революции, так и более тонкого использования старых
концепций, но назвать какую-либо определенную веху,
с которой начинаются эти сдвиги, невозможно.
Ввиду этого представляется наиболее
целесообразным говорить о буржуазной историографии периода
1917 — конца 20-х годов, 30-х годов, 40-х, 50-х, 60-х, все
время памятуя о приблизительности этих рамок и
расплывчатости границ.
Становление историографических традиций
(1917 — конец 20-х годов)
Если исходить из того, что в комплексе факторов,
влияющих на формирование взглядов западных советологов,
решающую роль играют важнейшие события истории,
то применительно к начальному этапу развития
буржуазной историографии Октябрьской революции это — сама
революция.
Здесь надо отметить, что до 1914 г. в Англии и
особенно США русская история вообще изучалась весьма
26

поверхностно и непланомерно. В Лондонском
университете история России преподавалась на факультете
славистики; в университетах США не было кафедр русской
истории — студенты изучали преимущественно историю
Англии и Франции, в меньшей степени Германии и
Италии, Россия же считалась «медвежьим углом» 10.
Изучение ее истории было связано с деятельностью отдельных
энтузиастов вроде С. Харпера и Д. Кеннана-старшего в
США, Б. Пейрса в Англии11. Однако первая мировая
война и особенно события 1917 г. «решительно поставили
Россию на первое место в кругу интересов американской
общественности»12. Еще бы! За год в «медвежьем углу»
свершились две революции, которые, по признанию самих
американцев, были для них почти полной
неожиданностью 13. Примерно такова же была реакция англичан,
хотя в целом они были более осведомлены в вопросах,
касающихся России.
Удивление американских и английских россиеведов
по поводу свержения монархии, а затем Временного
правительства в России не означало, однако, что ими был
не понят классовый, социальный характер Октябрьской
революции. Империалистические круги обеих стран не
могли примириться с тем, что в одной из крупнейших
держав мира, служившей для них важным поставщиком
пушечного мяса в войне и объектом экономической
экспансии, установился новый строй, поднявший знамя
освобождения человечества от капиталистической
эксплуатации, предложивший всем народам справедливый
мир без аннексий и контрибуций. С политических трибун,
с церковных кафедр, с газетных полос и страниц
журналов на Советскую Россию, Октябрьскую революцию,
большевиков полились потоки клеветы, принимавшей
порой чудовищные формы, а то и просто переходившей в
дикую брань и.
10 «The Russian Review», Spring 1948, p. 63.
11 С. A. Manning. A History of Slavic Studies in the United
States. Milwaukee, 1957.
12 «American Research on Russia». Bloomington, 1959, p. 23.
13 С A. Manning. Op. cit., p. 34.
14 F. L. Schuman. American Policy Towards Russia since 1917.
London, 1928, p. 151—157; «Revolution in Russia! As Reported by the
New York «Tribune» and the New York «Herald»». New York, 1967;
P. G. Filene-. Americans and Soviet Experiment. Cambridge (Mass.),
1967.
27

Эта идеологическая кампания антикоммунизма
вполне соответствовала антисоветской политике стран
Антанты и США. Началась вооруженная интервенция
против Советской России, способствовавшая продлению
гражданской войны, усилению кровопролития и
углублению хозяйственной разрухи в стране. Поскольку
интервенция организовывалась под прикрытием фраз о
необходимости «восстановления Восточного фронта»,
классовая ненависть английской и американской буржуазии по
отношению к Советской власти дополнялась
разжиганием шовинистических страстей. В широкой прессе
большевики сплошь и рядом изображались «союзниками
Германии» и «агентами кайзера»15. Рекорды клеветы
принадлежали английской газете «Тайме», которую в
Европе именовали «громовержцем» 16.
С началом интервенции в Англии и особенно США
начались гонения сторонников невмешательства во
внутренние дела Советской России,7, принявшие затем в
США характер широкого преследования коммунистов и
демократических сил и послужившие своеобразным
прототипом более поздней «охоты на ведьм» во время
разгула маккартизма в 50-х годах. Антисоветская истерия
вылилась в ряд нашумевших судебных процессов, аресты
множества лиц прогрессивных убеждений и даже
принятие в 32 штатах США закона, запрещающего ношение
красного флага18. Эта истерия привела к высылке
Л. Мартенса и еще 500 человек из США19, к тому, что
Бюро расследований (будущее ФБР), первоначально за-
15 L. Strakhovsky. American Opinion about Russia 1917—1920.
Toronto, 1961, p. 32—33, 56, 61, 70—76; P. G. Filene. Op. cit., p. 40—48.
18 Edward Allsworth Ross. The Russian Soviet Republic. New York,
1923, p. 280.
17 Типичным для расправы с радикалами было «дело Абрамса».
Группа нью-йоркских рабочих под руководством Абрамса
распространяла листовки, разоблачающие антибольшевистский характер
интервенции США в Советской России. Все участники группы были
арестованы, обвинены в шпионаже и подрывной деятельности по
принятому в 1917 г. закону и осуждены на сроки от 3 до 15 лет
(Z. Chajee Jr. Free Speech in the United States. Cambridge (Mass.),
1946, p. 108—140).
18 H. H. Fischer. America and Russia in World Community. Cla-
remont, 1946, p. 57.
19 H. H. Яковлев. Новейшая история США. Л\., 1961, стр. 60;
Г. Рейхберг, Б. Шапик. «Дело» Мартенса. М„ 1966.
28

нимавшееся борьбой с коррупцией, по словам его
историка, «получило нового врага — коммунизм»20.
Естественно, правящие^круги Англии « США делали
все возможное, чтобы воспрепятствовать проникновению
в их страны правдивых сведений о социалистической
революции и программе большевиков. Это прекрасно видно
на примере отношения американских властей к Джону
Риду, одному из тех, кто первым стал разъяснять
зарубежной общественности, «что такое пролетарская
революция, что такое диктатура пролетариата»21. По
свидетельству Альберта Риса Вильямса, из конторы
издательства, осмелившегося предпринять публикацию «Десяти
дней, которые потрясли мир», шесть раз пытались
выкрасть рукопись. Когда же Рид отправился в лекционное
турне по городам США, было решено воспрепятствовать
ему даже ценой нарушения хваленой
буржуазно-демократической законности: «Его арестовывают, и не раз, и
не дважды, но двадцать раз... Ни один американский
город не чувствует себя спокойным, пока не арестовывает
Джона Рида хотя бы один раз»22.
Однако и в этих условиях со страниц рабочих и
прогрессивных газет и журналов — таких, как, например,
«Call», «Liberator», «Revolutionary Age» в США,
«Workers Dreadnaught» в Англии, — был слышен голос
правды о Советской России23. Выходили статьи, брошюры и
книги таких непредубежденных и честных наблюдателей
событий в нашей стране — коммунистов и
некоммунистов,— как Уильям Фостер, Линкольн Стеффенс, Луиза
Брайант (помимо Рида и Вильямса) в США, Артур Рэн-
сом, М. Филипс Прайс в Англии24. Но в целом в умах
20 D. Whitehead. The FBI Story. New York, 1956, p. 39. В досье
министерства юстиции в эти годы числилось 500 тыс. «красных» и
«розовых» (И. И. Яковлев. Указ. соч., стр. 63).
21 Отзыв В. И. Ленина о Д. Риде см. в предисловии к книге:
Джон Рид. 10 дней, которые потрясли мир. М., 1957, стр. 5.
22 Там же, стр. 348—349.
23 В США в те годы выходило около двух десятков
периодических изданий Компартии США и других прогрессивных организаций,
распространявших правду о Советской России (о деятельности их
см.: И. М. Краснов. Отклики американской общественности на победу
Октября. — «Вопросы истории КПСС», 1967, № 11, стр. 116—120;
«История рабочего движения в США в новейшее время», т. I. M.,
1970, стр. 64—73, и др.)- Об английском журнале «Рабочий
дредноут» см.: «История СССР», 1967, № 5, стр. 216—226.
24 William Foster. The Russian Revolution. Chicago, 1921; Albert
29

многих американцев и англичан, принадлежащих к так
называемым средним слоям и не связанным
непосредственно с политической борьбой рабочего класса, слова
«большевизм» и «коммунизм» стали, по выражению
Г. Фишера, означать «нечто злобное, насильственное,
потайное и подрывное»25.
К этому надо добавить, что в Англии и США нашли
приют тысячи русских эмигрантов — политических
противников Советской власти всех оттенков, начиная от
ярых монархистов и кончая представителями
мелкобуржуазных партий. В США в начале 20-х годов, по
приблизительным подсчетам, собралось около 30 тыс. русских
эмигрантов26. Это первое поколение белоэмигрантов
издавало в США 22 газеты на русском языке (типа
«Нового русского слова»), которые распространяли самую
нелепую и злобную клевету на большевиков27.
Таким образом, условия, в которых начала
складываться англо-американская историография Октябрьской
революции, характеризовались следующими факторами:
с одной стороны — ярко выраженное враждебное
отношение к революции в официальных кругах, принявшее
крайнюю форму вооруженной интервенции,
антибольшевистский шабаш на страницах буржуазной прессы,
«зеленая улица» домыслам белоэмигрантов; с другой —
правдивые сообщения о Советской России в
прогрессивной печати, не имевшей по понятным причинам
широкого распространения. Разумеется, буржуазная
историография вообще в силу своей классовой природы не
может достоверно и объективно освещать вопросы
истории социалистической революции, но надо
сказать, что в эти первые годы она зарождалась в
атмосфере, которая неизмеримо усугубляла этот
субъективный и предвзятый подход.
Rhys Williams. Lenin: the Man and His Works. New York, 1919; его же.
Through the Russian Revolution. New York, 1921; Linkoln Steffens.
Autobiography. New York, 1931; Louise Bryant. Six Red Months in
Russia. New York, 1918; Bessie Beatty. The Red Heart of Russia. New
York, 1918; Arthur Ransome. Six Weeks in Soviet Russia. London,
1919; M. Philips Price. My Reminescences of the Russian Revolution.
London, 1921.
25 H. H. Fisher.'Op. cit., p. 57.
28 «The Russian Review», July 1957, p. 46.
27 Harold Fields. The Refugee in the United States. New York,
1938, p. 114.
30

Рассматривая литературу об Октябре, вышедшую в
1918—1920 гг., невозможно квалифицировать ее как
действительно научную или историческую; но равным
образом было бы преувеличением относить ее только к сфере
публицистики. В большей части она представляет смесь
истории и публицистики. Элемент историзма
проявляется прежде всего в хронологическом описании хода
событий 1917 г. в России, в меньшей мере — в попытках
проанализировать характер, причины и следствия этих
событий. Справедливости ради надо указать, что в то время
на Западе было трудно написать работу, которая даже
в чисто фактологическом отношении ничем не грешила
бы против истины, ибо в изложении некоторых фактов
еще была изрядная путаница. Но в гораздо большей
степени мера достоверности того или иного произведения
определялась отношением его автора к предмету
исследования. В силу этого настроенный яро
антибольшевистски историк или социолог мог выпустить работу, гораздо
дальше отстоящую от истории, чем писатель или
журналист, стремившийся отрешиться от подхода к
большевизму как заведомому «злу». Поэтому, говоря о раннем
этапе развития буржуазной историографии Октября,
невозможно ограничиться только книгами, написанными
профессиональными историками.
Для подавляющего большинства работ 1918—1920 гг.
характерно преимущественное внимание к событиям,
довлевшим тогда над умами западных политиков и
публицистов,— мировой войне 1914—1918 гг., самому
Октябрьскому перевороту и интервенции Антанты в Советской
России. Социально-экономические предпосылки
революции, история и соединение российского рабочего и
социал-демократического движений, как правило, оставались
вне поля зрения буржуазных авторов, писавших о
революционных событиях 1917 г. Однако в ряде аспектов
подход к осмысливанию событий Октября в те годы
выгодно отличался от подхода, доминировавшего в
буржуазной историографии 50-х и 60-х годов. Прежде всего ряд
авторов в начале 20-х годов признавали пролетарский,
народный характер Октября и рассматривали
большевиков как истинных выразителей интересов трудящихся
масс. Во-вторых, во многих работах подчеркивалось
крайне бедственное положение трудящихся классов при
царском режиме, что являлось в самой общей форме при-
31

знанием кризиса низов (хотя и не обусловленным
научным анализом).
Но разумеется, классовая ограниченность и
политическая тенденциозность буржуазной историографии в
полной мере проявились и в тот период. Это выразилось
в широком распространении концепций Октябрьской
революции как финального результата поражений, которые
Россия понесла в войне; коррупции правительства и
предательства им интересов России в войне; вакуума власти
в России летом — осенью 1917 г., который якобы «ловко
использовали» большевики при помощи демагогической
пропаганды в массах; анархии как доминирующей
характеристике русского общества в 1917 г., которая была на
руку большевикам и была усугублена деятельностью
последних.
Рассмотрим версии, рождавшиеся в лагере откровен1
ных противников большевиков.
Версия о войне как причине обеих революций 1917 г.
была, как известно, наиболее полно развита лидером
кадетов П. Н. Милюковым. Концепция Милюкова была
еще почти полвека назад критически разобрана
М.Н.Покровским28, поэтому мы не будем детально
останавливаться на ней. Любопытно, однако, отметить, что
национализм и шовинизм, присущие Милюкову, толкали его
на изображение большевиков не как заговорщиков,
руководствовавшихся (по мнению многих
западноевропейских авторов) исконно русской традицией
противопоставления насилия насилию, но как интернационалистов,
принесших в Россию извне семена революции. «В России
были две революции, совершенно непохожие друг на
друга, в марте и ноябре 1917 г., — писал Милюков.—
Первая была национальной и патриотической, ее
возглавляли представители Думы. Вторая свершилась
благодаря интернационалистической пропаганде, занесенной
в Россию извне. Она возглавлялась известной нам
группой русских эмигрантов... Экстремистская
(большевистская) революция в ноябре 1917 г. была «пораженческой»
по своему происхождению, но и она одержала победу в
России ради циммервальдской и кинтальской
интернационалистских доктрин». В другом месте Милюков
выразился еще более кратко и определенно: «Голый цим-
М. И. Покровский. Противоречия г-на Милюкова. М., 1922.
32

мервальднзм победил». Естественно, Милюков всячески
подчеркивал «разлагающее» влияние большевистской
пропаганды на и без того обессилевшую армию,
приведшее к полной ее сдеморализации»: «сотни тысяч
дезертиров наводнили страну... принесли смуту и беспорядки
в города и деревни»29.
Решающую роль армии в событиях 1917 г.
подчеркивал Джордж Кеннан-старший (дядя нынешнего Кеннана,
одного из наиболее видных американских советологов и
бывшего посла США в Москве и Белграде). Кеннан
предвидел еще в марте 1917 г. «трения и расхождения между
Временным правительством и той фракцией крайних
радикалов, которые выступают за немедленное
установление социалистической республики», и рассматривал
армию как обособленную силу, способную поддержать
одну из двух сторон и решить исход схватки30.
Версия о «немецких деньгах» и большевиках —
«агентах кайзеровской Германии», пущенная в ход
Временным правительством в июле 1917 г., была подхвачена
рядом авторов, и прежде всего Ариадной Тырковой
(Тырковой-Вильямс), которая в работе «От свободы к
Брест-Литовску» писала, что у Ленина было
«соглашение с кайзером»31.
Откровенно черносотенным духом веяло от двух
толстых фолиантов, принадлежащих перу англичан Роберта
Уилтона и Э. Уилкокса, корреспондентов газет «Тайме»
и «Дейли телеграф». Характерны уже заголовки этих
книг: «Агония России» и «Гибель России». Заявив, что
Февральская революция была обусловлена «немецким»
влиянием, Уилтон так «объяснял» ход событий от
Февраля к Октябрю: «Революционные мечтатели и демагоги
оказались в состоянии повести по неверному пути
невежественный и безответственный народ под знаменами
ложно понятого «социализма» к «свободе», которая
быстро обернулась анархией» 32. Уилкокс, разделявший
высокомерное и неприязненное отношение своего коллеги
29 Paul Miliukov. Bolshevism: An International Danger. Its
Doctrine and Its Practice through War and Revolution. London, 1920,
p. 63, 83, 79.
30 «Russia. Selected Articles on Russia. History, Description and
Politics». Сотр. by С. Е. Fanning. New York, 1918, p. 260—261.
31 A. Tyrkova-Williams. From Liberty to Brest-Litovsk. London,
1919, p. 66.
32 Robert Wilton. Russia's Agony. New York, 1919, p. 101 — 102.
2 Ю. И. Игрицкий
33

к русскому народу и Повторявший версию о «немецком
заговоре», видел причину «гибели России» в создании
Советов — массовой, а не буржуазно-парламентской
организации— и сожалел о провале корниловского путча:
«После этого эпизода триумф большевизма и воцарение
хаоса в России стали неизбежными»33.
Тема «хаоса» и разгула «анархии» в России была
едва ли не ведущей в буржуазной литературе 1918—
1920 гг. Как и многие другие, она была подсказана
западным авторам русскими эмигрантами — бароном Гре-
веницем и Александром Саком, директором Русского
информационного бюро в США. Проводя тезис об
«анархических принципах большевизма», Гревениц писал, что
большевики «подняли невежественные армии против
образованного меньшинства с помощью подкупа и
обещаний, но были не в состоянии справиться с беззаконием
и анархией, которые сами распространили»34.
«Большевики— анархисты, анархисты не столько в теории,
сколько на практике», — вторил ему Сак35.
Бывший корреспондент агентства Ассошиэйтед пресс
в России Роберт Крозьер Лонг в книге «Аспекты русской
революции» посвятил главу «возрождению нигилизма»,
где утверждал, что «рост революционного движения,
завершившийся внезапным взрывом беспорядка (т. е.
Октябрьской революцией. — Ю. //.)... свел к нулю хорошо
продуманные и горячо ожидавшиеся реформы»
Временного правительства36. Даже авторы, стремившиеся
непредвзято рассматривать события 1917 г., полагали, что
пропаганда большевиков среди масс способствовала
росту анархии37.
Казалось бы, тезис о «разгуле анархии» в России,
якобы способствовавшей приходу к власти большевиков
и усиленной ими, исключал возможность проведения
всяких параллелей между Советской властью и
самодержавием, по общему мнению покоившемся на жесткой цен-
33 Е. Н. Wilcox. Russia's Ruin. London, 1919, p. 165—250.
34 P. Graevenitz. From Autocracy to Bolshevism. London, 1918,
p. 126—127.
35 A. J. Sack. The Birth of Russian Democracy. New York, 1918,
p. 494.
36 Robert Crozier Long. Russian Revolution Aspects. New York,
1919, p. 103.
37 Например, Э. Росс, о котором подробнее будет сказано дальше
(Edward Allsworth Ross. Russia in Upheaval. New York, 1919, p. 234).
34

трализованной власти. И тем не менее те же Сак и Гре-
вениц, движимые лютой ненавистью к новому режиму,
были готовы совместить самые несовместимые вещи,
лишь бы очернить большевиков. Гревениц изображал
русскую историю наподобие хода маятника: «от
самодержавия к большевизму» (таков был заголовок его
книги), а затем «в обратном направлении»38. Сак шел еще
дальше, заявляя, что «тирания» большевиков хуже
тирании царя39. Подобного же взгляда на Октябрьскую
революцию придерживался американский профессор
Э. Хейвуд40.
В эти же первые послереволюционные годы в ряде
работ прозвучали отголоски эсеро-меныиевистских
воззрений о том, что Россия еще не созрела для социализма
и большевики нарушили естественный ход событий,
ведущий к «полнокровному» капитализму, которого якобы
еще не было в стране41. Концепция исключительности
русского пути развития, широко бытующая в
современной буржуазной историографии, еще не была тогда взята
на вооружение и сколько-нибудь подробно изложена.
Известная книга Т. Масарика «Дух России», оказавщая
значительное влияние на англо-американскую
славистику и написанная в 1913 г., была переведена на
английский язык только в 1919 г.42 Поэтому авторы, искавшие
корни различия между событиями в России и Западной
Европе, ограничивались ссылками на «психологический
феномен» большевизма, «новый строй ума, присущий
большевикам», как, например, делал американский
социолог Чарльз Эдвард Рассел, побывавший в России в
1917 г.43 Другой американец, посетивший Россию в
качестве представителя Американского комитета
общественной информации, полагал, что «перед сегодняшней
Россией стоят в принципе те же проблемы, что и перед
38 P. Graevenitz. Op. cit., p. 5.
39 A. J. Sack. Op. cit., p. 498.
40 См. послесловие Э. Хейвуда в книге: И. V. Keeling.
Bolshevism. New York, 1920, p. 208. Те же мотивы характерны и для книги:
John Spargo. Bolshevism. The Enemy of Political and Industrial
Democracy. London, 1919, p. VII.
41 R. С Long. Op. cit., p. 49; Michael S. Farbman. Bolshevism in
Retreat. London, 1923, p. 55.
42 Thomas Garrigue Masaryk. The Spirit of Russia. London, 1919.
43 Charles Edward Russell. Bolshevism and the United States.
Indianapolis, 1919, p. 32.
*
35

всеми другими цивилизованными нациями, — установить
и поддерживать правительство, способное править в
интересах всех классов, обеспечить лучшее распределение
богатства, идти в ногу с духом времени, выявлять
таланты своего народа»; однако тут же он писал о резком
отличии в психологии русского народа и других народов
Европы и США44.
В работах наиболее объективных буржуазных
авторов, как уже отмечалось, содержались признания
народного характера Октябрьской революции. Наиболее
показательной в этом отношении была- книга американского
публициста и историка, уроженца России, Мориса Хин-
дуса «Русский крестьянин и революция». Хиндус
начинал с того, что осуждал предвзятый подход к новому
строю в России: «Пока длилась война и все наши чаяния
были связаны с нею, мы не собирались терпеть то, что
могло помешать нашим военным победам... Ясно, что,
поскольку русская революция казалась нам выгодной
для нашего дела (как это было в первые дни, когда мы
считали ее преимущественно восстанием против
прогерманской олигархии), мы пели ей хвалебные гимны. Как
только, однако, стало ясно, что революция пошла дальше,
что она была восстанием против всего социального
порядка старой власти и не укрепила, а ослабила военную
мощь России, нас охватили подозрения и обуял гнев...
Наше толкование событий в России было субъективным,
и это было плохо для нас и еще хуже для России»4б.
«Разве большевизм погубил Россию? — спрашивал
далее Хиндус. — А может быть, наоборот, погубленная
Россия породила большевизм?» Призывая искать
«подлинные причины Октябрьской революции», он указывал,
что эти поиски надо вести в изучении «действительной
жизни народа, его исковерканного и испорченного
исторического развития». Массы являются «главными
силами, приводящими в действие революционное движение»,
а пролетариат — «прямой движущей силой
революции»46. «Большевистская программа находилась в
согласии с помыслами и делами солдат, крестьян и рабочих»,
44 W. A. Brown. Op. cit., p. 20.
45 Maurice G. Hindus. The Russian Peasant and the Revolution.
New York, 1920, p. VII—VIII.
4G Ibid., p. IX, X.
36

чего нельзя было сказать о кадетах и их партнерах по
коалиционному правительству47.
Сложную и противоречивую позицию по отношению
к Октябрьской революции и социалистическому строю
занял молодой тогда Бертран Рассел, побывавший в нашей
стране в 1919 г. В книге «Практика и теория
большевизма» он, с одной стороны, называет Октябрь «одним
из наиболее героических событий в мировой истории»,
чье значение превосходит значение Великой
французской революции, и высказывает недвусмысленные
симпатии коммунистическим идеалам: «Я полагаю, что
коммунизм необходим для мира и героизм России зажег
надежды людей настолько, что это окажется
существенным для осуществления идеалов коммунизма в будущем.
Расцениваемый как блестящая попытка, без которой
конечный успех представляется весьма маловероятным,
большевизм заслуживает благодарности и восхищения
всей прогрессивной части человечества»48. Но насколько
ясно одобрение Расселом «теории большевизма»
(понимаемой им в его собственной интерпретации), настолько
ясно и неприятие им его «практики». Он не понял
исторической закономерности и оправданности подавления
ожесточенного сопротивления внутриполитических
врагов большевиков и осудил, по его мнению, «грубые и
опасные методы» борьбы с оппозицией, корни которых
искал в «традициях деспотизма в России»49.
Этот тезис Рассела был своего рода «сигналом»,
возвещающим о том, что в буржуазной историографии
начали утверждаться воззрения на Россию как на страну,
прошедшую свой особый, в корне отличный от
европейского, путь развития. Разумеется, не Расселу
принадлежала пальма первенства в разработке этих воззрений.
Как уже было сказано выше, значительное влияние на
англо-американскую славистику оказали труды
Масарика, и прежде всего его «Дух России». Следует, однако,
отметить, что последователи Масарика в
Великобритании и США не обладали ни его скрупулезностью, ни его
общим объективистским отношением к России. Масарик
47 Ibid , р. 261—262.
48 Bertrand Russell. The Practice and Theory of Bolshevism.
London, 1920, p. 5—6.
49 Ibid., p. 21—22.
37

рассматривал Россию как специфическое, но отнюдь не
чужеродное тело в общеевропейской орбите. Говоря о
распространении марксизма, он отнюдь не
противопоставлял Россию Европе и писал о том, что «социализм
так же стар в России, как и в Европе. Европейские идеи
всегда быстро завоевывали сторонников в России»50.
Масарик расценивал общеевропейское развитие конца
XIX — начала XX в. как постепенное утверждение
демократических порядков, в котором Россия не была
исключением. Разница между Россией и Западной Европой, по
мнению Масарика, в этот период состояла лишь в том,
что в Европе «философ истории может уже взирать на
демократию как на достижимый идеал», а в России
«опасность состоит в том, что многие русские не испытывают
этого убеждения в отношении собственной страны»51.
Гораздо более грубо и прямолинейно тезис о
различии европейского и русского путей развития проводили
англичане Ланселот Лоутон (автор объемистого труда
«Русская революция») и Майкл Фарбмен (бывший
корреспондент газеты «Манчестер гардиан» и «Чикаго дейли
ньюс» в России), а также американец Уолтер Батселл,
сотрудник Бюро международных исследований при
Гарвардском университете и Колледже Рэдклиффа.
Лоутон объяснял революцию в Октябре 1917 г.
византийским влиянием, обусловившим «фанатизм» русского
народа. Отождествляя диктатуру пролетариата с
«террором», Лоутон предлагал читателям следующее
«обоснование» своих писаний: «Примитивная натура русских
масс мало ценит человеческую жизнь и в порыве ярости
способна на дьявольские жестокости»52. Известный тезис
Ленина о необходимости разрушить старую
государственную машину и заменить старый государственный аппарат
новым Лоутон выдавал за призыв ко всеобщему
разрушению 53.
Равным образом Батселл, автор толстой книги
«Советское правление в России», муссировал тезис об
особой психологии русского народа. «Русская революция
была ведома духом мщения», — заявлял он и приписы-
50 Т. G. Masaryk. Op. cit., p. 287.
Б1 Ibid., p. 563.
52 Lancelot Lawton. The Russian Revolution (1917—1926). London,
1927, p. 15.
BMbid., p. 16.
38

вал большевикам неразборчивость в выборе средств
ради достижения своих политических целей54.
Майкл Фарбмен признавал рост политической
сознательности русского рабочего класса в ходе событий
1917 г., почувствовавшего себя «единственной реальной
оппозицией самодержавию, единственными реальными
руководителями революционного движения». Однако это
не мешало ему заявлять, что рабочие искали в
Февральской революции пути лишь к «безоговорочному и
прогрессивному индустриализму», т. е. к развитому
капитализму, который должен был прийти на смену незрелому
буржуазному обществу в России55. Фарбмен
противопоставлял большевистскую программу интересам
рабочих и «отлучал» ленинизм от марксизма: «Ни в одной
другой стране мира марксизм не является менее
применимым, чем в России»; Октябрьская революция была
«экспериментом Ленина, заставившего Россию прыгнуть
из феодализма в коммунизм». Главный вывод этого
автора гласил, что установление нового социального
строя в России было не столько пролетарской, сколько
аграрной революцией, проникнутой «духом русского
мятежа» 56.
Самыми известными, получившими наибольшее
признание в буржуазной историографии этого периода были
работы Бернарда Пейрса и Джеймса Мэйвора. Пейрс,
преподававший в университетах Лондона и Ливерпуля,
был крупнейшим английским славистом и россиеведом,
более двадцати раз побывавшим в России (впервые — в
1898 г., в последний раз — в 1939 г.). Политические
взгляды Пейрса были взглядами типичного британского тори,
и это обусловливало его симпатии монархическому
режиму Романовых, скрашенные легким сожалением по
поводу того, что русская самодержавная власть не
ограничивалась конституцией. Широко известна его формула
о том, что самодержавие пало вследствие собственной
«неэффективности»57. Разумеется,
буржуазно-республиканский режим в России был для Пейрса гораздо более
приемлемым, чем социалистический; он не скрывал своей
54 Walter Russell Batsell. Soviet Rule in Russia. New York, 1929,
p. 35.
55 Michael S. Farbman. Op. cit., p. 21.
50 Ibid., p. 55.
57 Bernard Pares. A History of Russia. New York, 1926, p. 471.
39

крайней неприязни к большевикам. Патриарх английской
русистики считал большевистскую программу
«неприемлемой для крестьянской России» и называл Советскую
власть «диктатурой кучки интеллигентов»; он разделял
версию о финансировании большевиков в 1917 г.
германским генштабом 58.
Профессор университета Торонто, англичанин по
происхождению, Джеймс Мэйвор также был в России до
революции; еще в 1914 г. он опубликовал
«Экономическую историю России». Для его вышедшей в Лондоне
книги «Русская революция» характерен более
объективный подход к событиям 1917 г. в России. В отличие от
Пейрса, интересовавшегося в основном политической
историей, Мэйвор исследует социальные и экономические
аспекты революции, привлекает ленинские работы.
Полагая, что, если бы самодержавие решило
продовольственный вопрос в начале 1917 г., оно могло удержаться
у власти, Мэйвор все же пишет, что Февральская и
Октябрьская революции были подготовлены всем
развитием русского революционного движения в XX в., а
также войной59. Предвзятость Мэйвора, его неспособность
полностью постичь характер Октября выразились в
искусственном расчленении Октябрьской революции на две,
проходившие параллельно, но не соединенно в «низах» и
«верхах»: «Политическая революция была совершена
социалистической интеллигенцией, которая захватила
власть из рук слишком слабых кадетов; но социальная
революция была осуществлена крестьянами и сельскими
ремесленниками в тот момент, когда крах самодержавия
и провал кадетов оставили Россию без правительства»60.
Здесь, как мы видим, налицо также тезис о вакууме
власти в России и заимствованное у Фарбмена
преувеличение роли крестьянства, обусловленное непониманием того
факта, что политический вес рабочего класса в России
намного превышал его удельный вес в населении страны.
Такова вкратце картина Октябрьской революции,
преподносившаяся читателям в работах идейных
противников социализма в 20-е годы.
Но в тот же период зародилась и объективистская
тенденция освещения Октября в буржуазной историо-
58 Ibid., p. 474, 477.
59 James Mavor. The Russian Revolution. London, 1928, p. 56.
60 Ibid., p. 132.
40

графин. В анализе этой тенденции, если не касаться
отдельных брошюр61, надо выделить работы
американского социолога, профессора Висконсинского
университета Эдварда Олсуорта Росса, несколько раз
приезжавшего в Советскую Россию. Перу Росса принадлежит
своеобразная трилогия — книги «Россия на подъеме»
(1919 г.), «Русская большевистская революция» (1921 г.),
«Русская Советская республика» (1923 г.). Росс —
типичный либерал с идеалистическим складом мышления,
верящий в принципы буржуазной демократии, — подходит
к ряду аспектов событий в России и политики новой
власти с ошибочных позиций62. В частности, его буржуазно-
либеральные иллюзии помешали ему понять
историческую необходимость роспуска Учредительного собрания
в январе 1918 г. и установления однопартийной системы
в России. Но демократические убеждения Росса
обусловили то, что из-под его пера вышел в целом правдивый
и доброжелательный рассказ об Октябрьской революции
и социалистическом государстве.
Еще в августе 1917 г. Росс, находившийся в России,
видел, по его словам, что вслед за
буржуазно-демократической в этой стране «грядет еще более радикальная
революция»63. Россу было ясно, что ни одна из партий,
представленных во Временном правительстве, не исходит
в своей деятельности из реальных интересов народа:
кадеты «выступали лишь от имени зажиточного класса,
чьей главной претензией к царизму было то, что он
душил свободу мысли и слова»; меньшевики «сидели на
крышке кипящей кастрюли», считая массы слишком
забитыми и темными, неспособными к самостоятельной
государственной деятельности. Напротив, большевики,
писал Росс, «видели в Советах средство осуществления
на практике народного управления», и ведомая ими
Октябрьская революция была по-настоящему «социальной»
в отличие от Февральской, сугубо «политической»64.
61 Наиболее яркой из них была брошюра англичанина Р. Пенджа
Арнота: R. Page Arnot. The Russian Revolution. London, 1923. Арнот
видел значение Октября в том, что он явился «провозвестником
мировой революции» (стр. 34).
62 Были у него и фактические ошибки; например, в своей первой
работе он утверждал, что знаменитый Приказ ЛЬ 1 издал... Гучков
(Е. A. Ross. Russia in Upheaval, p. 231).
63 Ibid., p. 203.
64 Ibid., p. 204—206.
41

Во второй и третьей книгах Росс развертывает свои
взгляды на характер Октябрьского переворота и
установления Советской власти, при этом открыто полемизируя
со своими коллегами и опровергая измышления о
большевизме в буржуазной печати. «Я возмущен
пропагандистами, у которых язык подобен жалу и которые почти
с самого начала скрывали коммунистическую Россию от
остального мира, окутывая ее завесой лжи. Как спящая
красавица из старой сказки, правда о России лежит
заколдованная, ожидая, пока кто-нибудь не продерется
через джунгли домыслов и не освободит ее своим
прикосновением»65. Своим долгом Росс считал расчистить эти
джунгли и прежде всего опровергнуть ложное мнение
о ненародном характере Октября: «Бытует
представление о том, что вторая, или большевистская, революция
явилась делом рук горстки экстремистов, зачаровавших
русские массы своими идеями. Под неумолимым
давлением фактов я пришел к выводу, что это неверно». Ход
событий от Февраля к Октябрю 1917 г. был неизбежным,
продолжал американский социолог. «Если бы поезд с
Лениным и восемнадцатью другими большевиками,
направлявшимися из Германии в Россию, упал бы с моста
и все они погибли, события в России приняли бы тот же
оборот. Крестьяне захватили бы поместья, а солдаты
перестали воевать. Ограбленные и угнетенные массы — сто
миллионов мужчин и женщин — шли к осуществлению
своих давних чаяний, как поток раскаленной лавы,
которую никакая сила не может остановить или направить в
другое русло. Это было величествейным и
захватывающим дух социальным явлением — столь же стихийным,
как землетрясение или прилив»66.
Последние строки этой цитаты могут навести на
мысль об отрицании Россом руководящей роли
большевистской партии в Октябрьской революции. Однако
частично мы уже видели, что это не так. Росс уделял много
места программе большевиков и особенно работам
Ленина, которые излагал, как правило, непредвзято.
Особенно важно, что Росс спорил с теми, кто
противопоставлял ленинизм марксизму и считал его родственным
65 Е. A. Ross. The Russian Soviet Republic, p. VII.
66 E. A. Ross. The Russian Bolshevik Revolution. New York, 1921,
p. V—VI.
42

анархизму: Ленин — «марксист-социалист», писал он,
«интернационалист», «не анархист», а сторонник
«диктатуры пролетариата»67.
Росс недвусмысленно осудил интервенцию Антанты и
указал на то, что она была вызвана не только
соображениями войны с Германией, но и экономическими и
идеологическими причинами: «Пусть рабочий класс всего
мира узнает, что разношерстные правительства встали
плечом к плечу в своей решимости сокрушить
пролетарскую диктатуру, где бы она ни установилась». Росс был
не очень доволен деятельностью Коммунистического
Интернационала, истинный характер которого он не
понимал, как не понимал идей пролетарского
интернационализма, но еще более осуждал вооруженное
вмешательство Антанты в дела Советской России, чьи классовые
цели стали окончательно ясны, когда кончилась первая
мировая война «и уже не требовалось сдерживать
военное проникновение Германии в Россию»68. Подрывной
деятельности дипломатов Антанты против Советской
России Росс посвятил специальную главу под названием
«Заговоры союзников»; в отдельных главах он
рассказывал читателю также об интервенции на Севере, Юге
и Востоке, о походах Колчака, Врангеля и белополяков.
Важно, что Росс опроверг выдумки о красном
терроре как имманентно присущем большевистским
принципам средстве борьбы с оппозицией: «Красный террор
начался в ответ на покушение на Ленина» и был «местью
самого народа»69. Росс развенчивал апологетику белых
режимов как стремящихся восстановить демократические
порядки в России: «Алексеев и Деникин оказывали
классовое сопротивление диктатуре трудящихся»; при
Колчаке «диктатура пролетариата была заменена не
демократией, а диктатурой капиталистов»70.
В целом подход Росса к изучению Октябрьской
революции был близок подходу Рэнсома и Стеффенса. В 20-х
годах Росс был, безусловно, наиболее объективным
буржуазным наблюдателем и исследователем истории
установления социалистического строя в России; его ра-
67 Ibid, р. 108—109, 111.
68 Е. A. Ross. The Russian Soviet Republic, p. 144—145.
69 Ibid., p. 168.
70 Ibid., p. 217, 235.
43

боты выгодно отличались от произведений буржуазных
авторов умеренного направления и противостояли
литературе открыто антисоветской.
Но как объективизм никогда не определял лица
буржуазной советологии, так и взгляды Росса не имели
большого влияния на американских и английских
исследователей СССР в 20-е годы. В качественном отношении они
были — а возможно, и остаются — вершиной осмысления
Октября с буржуазно-либеральных позиций; но в
количественном отношении на книжном рынке Запада
преобладали работы, пропагандировавшие ложные
концепции анархического, верхушечного, недемократического
характера Октябрьской революции. Не было еще понято
и мировое значение Октября. «Лишь в конце 20-х
годов. .. — пишет один из наиболее авторитетных
современных советологов США Д. Кеннан, — в Соединенных
Штатах начал получать всеобщее признание тот факт,
что в России произошла столь мощная и глубокая
революция, которой предназначено навсегда стать составной
частью истории нашего времени»71.
Углубление дифференциации
(30-е годы)
30-е годы как этап в развитии англо-американской
буржуазной историографии Октября имеет свои
особенности. Социалистическая индустриализация, выведшая
СССР в шеренгу наиболее развитых в промышленном
отношении стран мира, доказала, что, во-первых, никакая
реставрация капиталистического строя — изнутри ли,
извне ли — там невозможна; во-вторых, всем крупнейшим
капиталистическим державам придется считаться с
Советским Союзом как с фактором, оказывающим все
большее воздействие на международные дела. Осознание
этого усугублялось социальными и экономическими
потрясениями, вызванными во всем капиталистическом
мире «великим кризисом» и депрессией конца 20-х —
начала 30-х годов.
Разительный контраст в развитии двух миров не мог
не оказать глубокого влияния на буржуазную публици-
71 George F. Kennan. Russia and the West under Lenin and Stalin.
New York, 1902, p. 371.
44

стику и историографию. В этот период очень многие
представители буржуазной интеллигенции пересмотрели
свои представления о СССР как аграрной «азиатской»
стране, осужденной на долгие годы неустойчивого,
неясного положения, вызванного скороспелым
«социалистическим экспериментом»72. Пришлось им пересмотреть и
свое мнение о незыблемости, благополучии
капиталистических порядков и «утопичности»
социально-экономических принципов социализма.
Широкий рост симпатий к СССР обусловливался
также его ролью в организации коллективной
безопасности и отпора фашизму, который после прихода
гитлеровцев к власти в 1933 г. стал реальной и все
усиливавшейся угрозой миру и спокойствию в Европе.
С другой стороны, надо отметить переход на позиции
антисоветизма тех западных наблюдателей, которые не
поняли исторической необходимости коллективизации и
ее соответствия интересам советского крестьянства и
народа в целом. Временные трудности, вызванные
коллективизацией и индустриализацией, а тем более ошибки
и нарушения принципов социалистической демократии,
имевшие место в 30-е годы, показались им главной и
перманентной характеристикой социалистического строя.
Эти ложные представления всемерно
пропагандировались давними политическими врагами большевизма, а
также ренегатами, порвавшими с коммунистическим
движением. Бурной вспышкой антисоветизма ознаменовался
и отрезок с осени 1939 по июнь 1941 г., когда СССР
оказался вынужденным заключить пакт о ненападении с
Германией и вести войну с Финляндией. Политика СССР
в этот период осталась непонятой даже многими теми
представителями интеллигенции Запада, кто ранее
относился дружелюбно к нашей стране. После июня 1941 г.
сумбур в их умах стал рассеиваться.
В американских научных кругах, занимающихся
славистикой и изучением СССР, в 30-е годы усилилось
влияние русских эмигрантов, которые заняли ключевые
позиции в преподавании русской истории в университетах
и колледжах США. Как писал Г. Филдс, автор книги
«Беженцы в Соединенных Штатах», «их политические
72 См. об этом, например: И. Вельтов. Успехи социализма в СССР
и их влияние на США. М., 1971, стр. 32—.%.
45

взгляды на Россию не изменились: они остались
определенно и яро антисоветскими»73.
Действие последнего фактора сказалось в том, что в
американской историографии прочнее, чем раньше,
утвердились кадетские концепции Октябрьской революции.
Старел виднейший кадетский историк П. Н. Милюков, но
зато на академическом горизонте «взошли» такие
«светила», как Михаил Карпович и Георгий Вернадский.
Карпович был не особенно продуктивным автором, но, как
пишут сами американские историки — его ученики, его
профессура «оставила глубокий след на многих научных
и культурных проектах»74. В молодости эсер, а затем
активный кадет, Карпович был советником русского
посольства в США летом 1917 г. и остался там после
Октябрьской революции. Имея репутацию противника
Советской власти и будучи в общем человеком
дальновидным, Карпович официально декларировал, что не
собирается заниматься историей России после 1917 г., — это
был шаг, имевший целью укрепить его академический
престиж и в большой степени достигший этой цели.
Карпович действительно не касался в своих работах
послеоктябрьского периода, но его концепция Октября
предельно ясна. Основные моменты ее — утверждение
необязательности Октябрьской революции (война прервала
благополучное осуществление в России
«конституционного эксперимента», начавшегося манифестом 17 октября
1905 г., а в 1917 г. наиболее здоровые силы русского
общества в лице либералов оказались недостаточно
мудрыми и решительными в борьбе с революцией), а также
несоответствия программы большевиков интересам
России (победа большевиков, этих носителей традиций
«нигилизма» и «разрушения», оказалась «катастрофой» для
России) 75.
Вернадский был менее скрупулезен, чем Карпович, и
вовсе не желал маскировать свою враждебность к СССР
73 Н. Fields. Op. cit., p. 99.
74 «The Russian Review», January 1960, p. 60—61. О Карповиче
см.: Ю. И. Игрицкий, Е. Г. Плимак. Питомник клеветников. Русский
исследовательский центр в Гарварде. — «История СССР», 1961, № 5,
стр. 200—205.
75 М. Karpovich. Imperial Russia, 1801—1917. New York, 1932,
p. 80, 95; его же. A Lecture on Russian History. The Hague, 1958,
p. 24—26, 38-39.
46

и социализму под наигранный академизм. Будучи
сотрудником Иэльского университета, читая лекции по
русской истории в Гарварде, где преподавал и Карпович, он
написал откровенно клеветническую книгу о Ленине, в
которой утверждал, что вождь большевиков был движим
«жаждой власти» и увлек за собой неимущие массы с
помощью лозунга «Грабь награбленное»76. Правда,
столь оголтелых нападок на ленинизм не было в двух
других книгах Вернадского — «Русская революция.
1917—1931 гг.» и «История России». (Заметим, что
последняя переиздавалась в США более десятка раз,
причем несколько раз Вернадский дописывал ее и частично
перекраивал старый текст.) Однако и в них события
1917 г. освещались с типично белоэмигрантских позиций.
Как и Милюков, и Карпович, Вернадский
противопоставлял Февральскую революцию Октябрьской: первая
«пыталась установить истинно либеральный и
демократический режим в России», а вторая «с самого начала
была диктатурой» и даже «контрреволюцией»,
разрушившей «демократические институты». «Политически
автократия коммунистической партии может быть
приравнена только к императорскому режиму до революции
1905 г. и создания Думы», — клеветал он77.
Вернадский также усматривал возможность
сохранения буржуазно-помещичьего режима в России при
условии успешного ведения войны и принятия Временным
правительством ряда мер, об осуществимости которых он
даже не задумывался. Более всего Вернадский сожалел
о том, что Керенский не установил «демократическую
(читай: военную) диктатуру» после июльских дней, а в
августе не договорился с Корниловым — и та и другая
мера, по его мнению, могли стать «поворотным пунктом
в истории русской революции». Касаясь гражданской
войны, Вернадский всячески расписывал красный
террор, изображая его «составной частью большевистской
власти» в отличие от белого, который якобы проводился
«отдельными лицами». Белогвардейских генералов в
целом он возносил как искренних поборников интересов
России (например, Колчак в его изображении — «храб-
76 George Vernadsky. Lenin: Red Dictator. London, 1933, p. 180.
77 George Vcrnadsktj The Russian Revolution, 1917—1931. New
York, 1932, p. 75.
47

рый патриот с возвышенными целями»), а разгром
контрреволюционных сил объяснял их разъединенностью
и плохой поддержкой Антанты78.
В работах 30-х годов чаще, чем раньше, встречалась
концепция «особого» пути развития России, якобы и
обусловившего возможность свершения Октябрьской
революции, а также противопоставление ленинизма
марксизму. Карпович и Вернадский в общем-то в этом были
«неповинны», их кадетские воззрения диктовали
обратное, а именно упор на возможность «европеизации»
России в XX в. Что же касается вопросов развития
марксизма и социал-демократического движения, то они просто
лежали вне сферы интересов того и другого автора, для
которых все левее кадетизма было злом. Однако
домыслы об «азиатском», немарксистском характере
большевизма были подхвачены и раздуты ренегатами
коммунизма и правыми социал-демократами.
Надо, правда, сказать, что первую скрипку здесь
играли не американцы и не англичане. Немалое влияние
на работы англо-американских советологов оказали
книги «Большевизм» Вальдемара Гуриана и
«Тоталитарный враг» Франца Боркенау79. Оба этих автора покинули
нацистскую Германию и переселились — первый в США,
второй в Англию. Боркенау в своей изданной в Лондоне
на английском языке книге искал корни русской
революции в «столкновении культур» в России на протяжении
веков — полуварварской византийской и цивилизованной
западной. Ленинизм, утверждал он, «ни в коей степени не
соответствует идеям Маркса о пролетарской диктатуре.
Он является ее прямой противоположностью и возник
путем ее отрицания». Отсюда Боркенау делал вывод, что
«в России никогда не было пролетарской революции» и
«связь между большевистской партией и пролетариатом
была не реальной, а метафизической»80.
Аналогичные домыслы были характерны для ряда
писаний американского публициста и историка Исаака
Дон-Левина, автора книг об Октябрьской революции,
Ленине и Сталине. Заявляя, что марксизм вообще уста-
78 George Vernadsky. A History of Russia. New Haven, 1930,
p. 239, 246, 252, 268—271.
79 Waldemar Gurian. Der Bolschewismus. Freiburg im Breslau,
1931; Franz Borkenau. The Totalitarian Enemy. London, 1939.
80 F. Borkenau. Op. cit, p. 200, 206—207.
48

рел и неприменим в условиях XX в., Дон-Левин с особой
силой ополчался против ленинизма, в котором видел не
классово-пролетарскую теорию социалистической
революции, а лишь «сочетание определенного умонастроения
и темперамента». Согласно клеветническим построениям
Дон-Левина, большевистская партия вообще не была
рабочей, ибо стремилась установить и установила в России
не диктатуру пролетариата, а свою собственную
диктатуру. «Большевизм в России туземного происхождения, —
писал он. — Большевизм отличает от социализма то же
самое, что отличает Евроазию от Запада»81.
Весьма неожиданное (с точки зрения наиболее
распространенных тогда в буржуазной историографии
теорий) толкование Октябрьской революции читатель мог
обнаружить в книге американского социолога,
профессора университета штата Кентукки Гарри Беста «Советский
эксперимент». «Неверно думать, — писал Бест, — что в
России была настоящая революция в том смысле, что
там наблюдалось крупное вооруженное столкновение, в
результате которого к власти пришла победившая
сторона. .. Советская партия, или большевики, не захватили
власть. Такое действие было излишним. Плод власти
созрел, и им или любой другой организованной группе
стоило только протянуть к нему руку»82.
Что противостояло фальсификаторскому
изображению Октябрьской революции в Великобритании и США
в 30-е годы? Помимо брошюр и статей коммунистов это
прежде всего книги с симпатией относившихся к СССР
левых лейбористов супругов Уэбб и Коутс83. В этих
книгах Октябрь рассматривался как истинно народный
переворот, совершенный под руководством большевистской
партии, выражавшей интересы трудящихся масс. Само
собою разумеется, ни Уэббов, ни тем более Коутсов
нельзя (несмотря на наличие в их работах неверных
положений) ставить в один ряд с буржуазными советологами.
В буржуазной историографии 30-х годов не было фи-
81 Isaac Don Levine. Stalin. New York, 1931, p. 21; его же. The
Man Lenin. New York, 1924, p. 191.
82 Harry Best. The Soviet Experiment. New York, 1941, p. 19.
83 Sidney Webb and Beatrice Webb. Soviet Communism: A New
Civilization, vols. 1—2. London, 1935; W. P. and Z. K. Goates. Armed
Intervention in Russia, 1918—1922. London, 1935; их же. Scenes from
Soviet Life. London, 1936; их же. World Affairs and the USSR.
London, 1939.
49

гур, так много и доброжелательно писавших об
установлении социалистического строя в России, как это делал
в начале 20-х годов Э. Росс. Выходили лишь отдельные,
в целом правдивые книги исследователей, не
приобретших затем прочной репутации в академических
кругах. Хелен Пратт, сотрудница американского
Института по изучению тихоокеанских стран, в работе «Россия.
От царской империи к социализму» рассматривала
Октябрьскую революцию как народную и высоко оценивала
деятельность В. И. Ленина84. Уильям Уайт показал
тесную связь Ленина и большевиков с рабочими массами,
которой не обладала ни одна другая партия в России
в 1917 г., хотя при этом автор подразумевал, что Октябрь,
как и «все великие исторические движения», был все же
делом рук меньшинства при нейтралитете большинства
населения России85. Выходили популярные, проникнутые
симпатиями к СССР, но весьма примитивные издания
типа «Русский год. Календарь революции» Аллана
Гордона86. Общая сочувственная, хотя научно и неточная
характеристика Октябрьской революции содержалась в
объемистом труде Ф. Л. Шумана «Международная
политика», вышедшем двумя изданиями, в 1933 и 1937 гг.87
Обзор англо-американской историографии 30-х годов
был бы явно неполон, если бы он не охватил работ
Уильяма Генри Чемберлина, и прежде всего его двухтомник
«Русская революция 1917—1921 гг.». Чемберлин
находился в России в 1922—1934 гг. в качестве журналиста.
Как и многие его коллеги по профессии (например,
упоминавшиеся Уилтон, Уилкокс, Фарбмен, Дон-Левин
и др.)» °н синтезировал свои личные наблюдения и
«кабинетный» анализ советской истории в объемистой
монографии; но в отличие от других работ о России,
написанных западными журналистами и публицистами, его труд
приобрел черты действительно исторического
исследования. Поныне буржуазные историки широко используют
двухтомник Чемберлина и считают его «образцовой
работой по революции и гражданской войне» в СССР,
84 Helen Pratt. Russia. From Tsarist Empire to Socialism.
Camden, 1937, p. 105, 112.
85 William C. White. Lenin. New York, 1936, p. 107.
86 Allan Gordon. The Russian Year. A Calendar of Revolution.
I ondon, 1935.
87 F. L. Schuman. International Politics, 2nd. ed. New York, 1937.
50

сожалея, что современная буржуазная историография
неспособна создать столь же фундаментальное
исследование88. Действительно в труде Чемберлина скрупулезное
изучение фактов сочеталось с рядом достоверных
выводов и обобщений. Однако, говоря о Чемберлине, нужно
сразу же подчеркнуть, что своему объективистскому
подходу к событиям времен революции и гражданской войны
в России первым изменил он сам. Это стало заметным
в те же 30-е годы, а особенно наглядно проявилось в
50-е89. На фоне всей советоведческой деятельности
Чемберлина его двухтомник выглядит этаким светлым
пятном.
Чемберлин признавал народный характер и
закономерную обусловленность Октябрьской революции.
Специально исследуя революционное движение низов, он
посвятил им три главы — «Бунт русской армии»,
«Крестьянские волнения» и «Восстание рабочих»90. Сдвиг
революции влево по ходу событий 1917 г. он считал
«логическим и неизбежным», ибо только программа большевиков
отвечала интересам народа, а партии Временного
правительства были либо целиком буржуазными, либо
колеблющимися между массами и буржуазией91. Гражданская
88 «Slavic Review», June 1967, p. 259.
89 Уже в книге «Железный век России» ( William Henry Cham-
berlin. Russia's Iron Age. New York, 1934), вышедшей ранее «Русской
революции» (W. H. Chamberlin. The Russian Revolution 1917—1921.
New York, 1935), чувствуется явная антисоветская настроенность
автора. Очевидно, дело в том, что вторая работа, намного более
объемистая и фундаментальная, начала создаваться еще в то время,
когда Чемберлин сочувственно относился к Советской России. Что
касается работ Чемберлина 50-х и 60-х годов, то в них он выступает
как убежденный антикоммунист, призывающий к сплочению
«свободного мира» против «советского тоталитаризма» («America's Second
Crusade». New York, 1950; «Forty Years of Soviet Communism». —
«Russian Review», January 1958; «Old Struggle: New Tactics». —
«Russian Review», January 1960; «Appeasement: Road to War». New
York, 1962; «The First Russian Revolution». — «Russian Review»,
April 1967). О Чемберлине см.: Б. И. Марушкин. История и политика.
Американская буржуазная историография Советского общества. М.,
1969 (в разных разделах); И. Н. Олегина. От Февраля к Октябрю.
Некоторые вопросы революций 1917 г. в буржуазной
историографии.— «История СССР», 1969, № 6. В целом, однако, эволюция
взглядов Чемберлина нуждается в специальном, более подробном
разборе.
90 W. И. Chamberlin. The Russian Revolution 1917—1921, vol. 1,
p. 223—240; 242—258; 260—275.
91 Ibid., p. 453.
51

воина, писал далее Чемберлнн, еще более четко
определила эту расстановку и классовую сущность сил,
действовавших в русской революции: «Абсолютно непроходимая
пропасть отделяла белые правительства Сибири и
Южной России от крестьянского большинства населения»92.
Этот вывод, сделанный автором, придерживавшимся
буржуазно-демократических идеалов, был тем более
важен, что он подкреплялся весьма обширным анализом.
Но конечно же, при всем тогдашнем стремлении Чембер-
лина к объективности классовая суть его воззрений не
могла не сказаться. Вынужденное признание
закономерности социалистической революции в России диктовало
Чемберлину и необходимость подчеркивания специфики
русской ситуации, отделения России от стран Запада. То,
что хорошо для России, непригодно для Западной Европы
и США — такова была в то время логика Чемберлина,
со временем изменившаяся в формулу: то, что плохо для
России, тем более плохо и непригодно для Западной
Европы и США. На первой же странице своего
двухтомника Чемберлин писал, что «самым важным фактором
в русском развитии был в сущности евразийский
характер русского государства». В книге «Железный век
России», вышедшей в 1934 г., он уже проводил прямые
параллели между самодержавием и «советской
диктатурой», якобы унаследовавшей от первого традиции
азиатской государственности93.
Если оценивать в целом место работы «Русская
революция» в англо-американской буржуазной
историографии 30-х годов, то надо сказать, что она, не будучи
действительно достоверной историей Октября, все же
выгодно отличалась (как отличается и сейчас) от большинства
писаний буржуазных авторов. Увы, вскоре стало ясным,
что она столь же выгодно отличается и от дальнейшей
продукции самого Чемберлина.
В целом в 30-е годы дифференциация буржуазной
историографии была намного более заметной, чем ранее.
Это дало основание современному английскому
советологу, редактору журнала «Survey» Л. Лабедзу говорить
о зарождении в тот период «демонологического» и «анге-
лологического» (т. е. явно очернительского и излишне
92 Ibid., p. 455.
91 Ibid., р. 1; его же. Russia's Iron Age, p. 12.
52

сочувственного) подходов в описании СССР, истоки
которых он объясняет незрелостью западной советологии 94.
Суть, однако, в том, что реально протекавшие процессы
(развитие и укрепление социализма, резкое обострение
противоречий в мире капитализма) обусловили больший,
чем ранее, накал идеологической борьбы, который
неизбежно отразился и в буржуазной историографии.
Рост интереса и симпатий к СССР
(годы Великой Отечественной войны)
Мы переходим к уникальнейшему периоду в развитии
буржуазной историографии социалистического
государства — времени второй мировой войны. Этот период не
ознаменовался появлением сколько-нибудь крупных
исторических работ по Октябрьской революции: условия
не благоприятствовали скрупулезному научному
исследованию. Поясним: большинство историков в той или
иной степени переключились на работу, так или иначе
связанную с потребностями военного времени; в области
советоведения насущнее всего было изучение
экономического и военного потенциала СССР и самого хода
событий на Восточном фронте. Кроме того, требовались
популярные описания русской и советской истории, жизни
советского народа в связи с небывалым ростом интереса ко
всему советскому в США и Англии.
Фашистский «бронированный кулак», сокрушивший
военную мощь большинства стран Европы, оказался
бессильным перед Советской Армией. «Только после того,
как русские доказали, что нацистам не сломить их
сопротивления, — можно было прочесть в англо-американском
славяноведческом журнале, — возник широкий интерес ко
всему русскому. Рост этого интереса был настолько
головокружительным, что в области изучения СССР
обозначились перебор студентов и плачевная нехватка
преподавательских кадров. Начиная с весны 1943 г. (т. е. после
Сталинградской битвы) интерес к русскому языку стал
небывало высоким»95. «Важным дополнительным
результатом развития изучения России и СССР, — писал
известный американский советолог, исследователь советской
94 «Survey», April 1964, p. 87—88.
95 «The Slavonic and East European Review», April 1947, p. 530.
53

внешней политики Ф. Мосли, — явилось усиление
исследовательской работы внутри правительственных органов.
В большой степени это было делом рук молодых ученых,
пришедших в эти исследовательские органы из центров
региональных исследований»96.
Симпатии широких масс населения США и Англии
к Советскому Союзу, а также союзнические
обязательства по отношению к ведущему партнеру по
антигитлеровской коалиции обусловили то, что большинство
литературы об СССР, вышедшей в 40-е годы, было
проникнуто духом объективистским и даже дружественным;
реакционерам и ярым недругам социализма, которые,
конечно же, не изменили существенно своих убеждений,
пришлось на время приумолкнуть.
Антисоветская волна стала снова взмывать после
окончания войны. Реакционные империалистические
круги были напуганы ростом экономической мощи и
международного престижа Советского Союза, внесшего
главный вклад в дело разгрома фашизма, а также
установлением народно-демократических режимов в странах
Восточной Европы, объявленных реакцией
«коммунистической экспансией». Правящие круги США и Англии
начали проводить враждебный СССР политический курс,
приведший позднее к образованию НАТО. Однако не так-
то просто было вытравить из сознания рядовых
американцев и англичан добрые чувства по отношению к
стране, которая внесла главный и решающий вклад в победу
над общим врагом — фашизмом. В силу этого даже после
печально знаменитой речи Черчилля в небольшом
американском городке Фултоне 3 марта 1946 г., содержащей
призыв к образованию антисоветского альянса США и
Великобритании и способствовавшей началу «холодной
войны», некоторое время — почти до конца 40-х годов —
продолжали выходить работы, в которых сохранялся
общий теплый тон в освещении советской истории и
действительности.
В 40-е годы стали появляться труды, где
проводилась— правда, еще в общей форме — теория
«конвергенции», проповедовавшая постепенное исчезновение
различий между социалистическим и капиталистическим
строем и их конечное слияние. Одним из первых и наиболее
«American Research on Russia», p. 16.
54

настойчивых апологетов этой теории был известный Пити-
рим Сорокин, занимавший пост декана социологического
факультета в Гарвардском университете. В книге «Россия
и Соединенные Штаты» он писал, что «советская система
содержит полезные созидательные ингредиенты, которым
предначертано жить в истории великих
социально-политических экспериментов человечества»97. Сорокин не
освещал событий 1917—1920 гг. и вообще не
придерживался исторического ракурса. Однако его взгляды
оказали значительное влияние на изучение СССР в США в
тот период.
Вскоре после «России и Соединенных Штатов» вышла
книга «Россия и западный мир» другого русского
эмигранта, бывшего вице-директора департамента по делам
национальностей в министерстве внутренних дел
Временного правительства, позднее профессора Колумбийского
университета Макса Лазерсона, также утверждавшего,
что социалистический строй видоизменяется «в сторону
приспособления к политической структуре союзных
держав на Западе»98.
Теория «конвергенции», разумеется, была и остается
сугубо ненаучной и ложной. Надо, однако, учитывать, что
в годы второй мировой войны подобные взгляды порой
вызывались стремлением отыскать какие-то точки
соприкосновения между Советским Союзом и западными
державами не только в политической, военной, но и в
социальной сферах. У Сорокина и Лазерсона это, возможно,
было также своеобразным проявлением патриотизма,
преломленного через призму их неизменившихся
классовых убеждений. Независимо от того, принимались
построения Сорокина целиком его коллегами или нет, они все
же способствовали укреплению благожелательных чувств
по отношению к нашей стране.
Из книг, проникнутых благожелательными чувствами
и выходивших, как уже говорилось, в довольно большом
количестве, можно отметить «Путеводитель по
Советскому Союзу» Уильяма Манделя, «Русскую кавалькаду»
Э. Картера, книгу «Ленин» Нины Бэйкер, «Рассказ о Рос-
97 Pitirim A. Sorokin. Russia and the United States. New York,
1944, p. 139.
98 Max Laserson. Russia and the Western World. Now York, 1945,
P. j.
55

сии» Дороти Эрскин". Революциям 1917 г. в этих книгах
отводилось разное по объему, но в общем не главное
место; однако важно, что Октябрь изображался
всенародным переворотом, совершенным под руководством
большевиков. Стремясь сделать «загадочную Россию»
более понятной рядовым американцам, Д. Эрскин
сравнивала влияние Октябрьской революции как «одного из
величайших событий в истории» с влиянием буржуазной
революции в США 10°.
Бывший корреспондент «Нью-Йорк тайме» в СССР,
автор ряда книг о нашей стране, вышедших в 30-е годы,
Уолтер Дюранти в работе «СССР. Рассказ о Советской
России» уделил немало места истории гражданской
войны и перечислил пять причин победы Советской власти:
«1) Апатия в войсках интервентов и отсутствие
координации в их действиях; 2) коррупция и политическое
бессилие вождей белых; 3) рост боевого искусства Красной
Армии и ее военачальников; 4) умение большевиков
привлечь на свою сторону середняков и мелкую буржуазию;
5) революционные выступления в странах Европы»101.
Столь развернутого изложения реальных факторов,
повлиявших на исход гражданской войны, ранее не
содержалось в буржуазной литературе.
Наиболее крупными новыми историческими работами
40-х годов были: «Революции в России» Г. Тревирануса,
«Обзор русской истории» Б. Самнера и «Советская
внутренняя и внешняя политика» Ф. Шумана.
Немецкий эмигрант Тревиранус, бывший депутат
рейхстага и член кабинета Брюнинга, считал
Октябрьскую революцию крупнейшим событием века и писал
в предисловии: «Ее отзвуки будут слышны во всем мире
и после того, как нынешняя война, какой бы гигантской
она ни казалась, канет в Лету» ,02. События самой
революции он освещал весьма непредвзято, подчеркивая роль
Ленина и большевистской партии в подготовке вооружен-
99 Е. Н. Carter. Russian Cavalcade. London, 1943; Nina Brown
Baker. Lenin. New York, 1945; Dorothy Erskine. Russia's Story. New
York, 1946.
100 D. Erskine. Op. cit., p. 40.
101 Walter Duranty. USSR. The Story of Soviet Russia.
Philadelphia — New York, 1944, p. 59.
102 G. R. Treviranus. Revolutions in Russia. New York — London,
1944, p. VII.
56

ного восстания. «Пальцы большевиков лежали на пульсе
народа», — образно писал автор и критиковал подход
историков, изображавших Октябрьский переворот как
заговор небольшой группы лиц: «Объективная картина
Октябрьской революции отличается от картины любого
другого исторического восстания, заговора или
переворота. То, что выглядит заговором, на деле было
естественной секретностью военной подготовки» 103. Причины
победы Советской власти в гражданской войне Тревиранус,
как и Дюранти, видел, с одной стороны, в близости
большевистской программы интересам народа, а с другой,
в понимании массами того, что «белые воевали за
сохранение уничтоженных привилегий» имущих классов 104.
В обзорном труде по русской истории оксфордского
профессора Самнера, вышедшем первым изданием в
1944 г., событиям 1917 г. уделялось не так уж много строк,
но эти строки были правдивыми. Выделяя роль Ленина
в русских революциях, Самнер писал, что вождь
большевиков и в эмиграции «никогда не терял связи» с Россией;
по возвращении на родину в апреле 1917 г. «он с самого
начала стал героем революционного Петрограда и
быстро проявил себя не только самым талантливым
теоретиком и самым едким публицистом (как таковой, он уже
был хорошо известен), но и самым красноречивым
оратором, умеющим зажечь аудиторию, самым
трудолюбивым и способным человеком действия, самым волевым
изо всех руководителей рабочих». Ленин был
«гениальным вождем» партии, поначалу немногочисленной, но
располагающей «настоящей организацией», партии
«закаленных бойцов-подпольщиков, преданных своему
делу» 105. Октябрьскую революцию Самнер в отличие от
своих коллег оценивал как «установление диктатуры
пролетариата», «правительства вооруженных рабочих» 106.
Работа Ф. Л. Шумана «Советская внешняя и
внутренняя политика», построенная по хронологическому
принципу и содержащая специальную главу «Красный
Октябрь», изобилует противоречиями, характерными для ее
103 Ibid., р. 161.
104 Ibidem.
105 В. Н. Sumner. Survey of Russian History, 2nd ed. London, 1947,
p. 59.
106 Ibid., p. 57.
57

автора вообще. С одной стороны, Шуман считал
Октябрьскую революцию «парадоксальной» и противоречащей
марксистскому учению вследствие малочисленности
пролетариата в России 107; с другой, писал о ней: «После
месяцев борьбы и десятилетий мечтаний и упорного
труда. .. предвидение Ленина и открытие Маркса и Энгельса
впервые в истории воплотилось в явь» — и рассматривал
построение в СССР социалистического общества как
«практическое осуществление марксизма»108. Со
свойственным ему пафосом Шуман освещал огромную роль
Ленина в революции, называя его возвращение из
Швейцарии в Россию в апреле 1917 г. одним из двух наиболее
важных для судеб человечества событий (второе —
открытие цепной реакции), которое привело к «наиболее
разрушительной и в то же время наиболее созидательной
революции всех времен». «Советский коммунизм —
новая цивилизация», — восклицал Шуман, повторяя
заглавие книги Уэббов 109.
Общая атмосфера сочувствия и симпатий по
отношению к СССР в широких слоях населения США и Англии
оказала некоторое, правда незначительное, влияние на
таких корифеев антисоветизма, как Вернадский и Пейрс,
чьи труды переиздавались в 40-е годы. Их общие
позиции остались прежними110, но в кое-каких редакционных
поправках и дополнениях, внесенных в тексты при
переиздании, сказались веяния времени. Так, Вернадский был
вынужден четче, чем прежде, подчеркнуть действенность
мирных призывов большевиков в 1917 г. и снять слишком
предвзятое даже для буржуазной историографии
противопоставление белого террора «отдельных лиц»
массовому красному террору, заодно изменив характеристику
последнего (ранее красный террор, как мы помним, был
107 F. L. Schuman. Soviet Politics at Home and Abroad. New York,
1946, p. 30.
108 Ibid., p. 88, 27.
109 Ibid., p. X.
110 G. Vernadsky. A History of Russia. Revised cd. New Haven,
1946; B. Pares. A History of Russia. London, 1947. Пейрс также
выпустил книгу «Russia and the Peace» (New York, 1945), в которой
повторял свои прежние утверждения: «Марксизм не был неизбежен
в России. Он ни в коей мере не был причиной русской революции...
Из причин первой была фантастическая некомпетентность русского
правительства» (стр. 20).
58

у него «составной частью большевистской власти»,
теперь— «составной частью процесса подчинения нации
воле большевиков») ш.
Пейрсу пришлось изменить свой взгляд на партию
большевиков как на «горстку интеллигентов»: она лишь
«сначала» состояла «почти из одних интеллигентов»,
писал он в 1947 г. Более того, далее следовала фраза,
которой не было в предыдущем издании пейрсовской
«Истории России»: «Ленин легко перекинул мост через
пропасть, отделяющую интеллигенцию от простых людей» 112.
И все же даже в 40-е годы буржуазная историография
пополнялась работами, авторы которых стояли на
позициях Пейрса и Вернадского 30-х годов. Наиболее
приметной из них была книга «Великое отступление.
Развитие и упадок коммунизма в России» 60-летнего Николая
Тимашева, эмигрировавшего из Советской России в
1921 г. и преподававшего историю России в Праге,
Цюрихе, Бирмингеме, а с 1943 г. в Фордхемском
университете в США. Тимашев упорно отстаивал тезис о
случайности Октябрьской революции: «только чудо могло дать
власть большевикам» в условиях торжества демократии
весной 1917 г., «и все же это чудо совершилось» пз. Каким
образом? — спрашивал автор и давал следующий
характерный ответ: из-за «неблагоприятного хода событий во
внутреннем развитии России», а конкретнее из-за того,
что социалистическая революция могла быть, но не
была предотвращена вовремя «соответствующими
мерами» — реформами, не принятыми вследствие «отсутствия
умелого руководства», и насилием, которое в начальной
стадии, увы, некому было осуществлять114.
Подчеркнем, однако, еще раз, что рост интереса и
симпатий к СССР во всех слоях населения США и Англии
в известной степени ограничивал появление работ,
написанных с позиций антисоветизма. Волна объективистского
отношения к Советскому Союзу, поднявшаяся в начале
40-х годов, держалась еще некоторое время после
окончания второй мировой войны — до тех пор, пока поли-
1.1 G. Vernadsky. A History of Russia. New Haven, 1946, p. 259.
1.2 B. Pares. A History of Russia. London, 1957, p. 537—538.
113 N. Timasheff. The Great Retreat. The Growth and Decline oi
Communism in Russia. New York, 1946, p. 55—56.
114 Ibid., p. 6L
59

тика западных держав не повернула на 180° от военного
союза и сотрудничества с СССР к «сдерживанию» и
«отбрасыванию» коммунизма.
«Холодная война»
и широкая политизация советоведения
(конец 40-х — 50-е годы)
Наиболее характерными особенностями
англо-американского буржуазного советоведения 50-х годов было бурное
его развитие как «вглубь» (расширение круга изучаемых
вопросов), так и «вширь» (рост центров изучения и числа
специалистов), а также небывало сильное воздействие
буржуазной политики на буржуазную науку.
После окончания второй мировой войны Советский
Союз оказался перед угрозой империалистической
агрессии, исходившей со стороны Северо-Атлантического
пакта во главе с США. Американский империализм был в
числе организаторов и вдохновителей вооруженной
интервенции в Советской России в 1918—1920 гг. В 30-е и
40-е годы в силу обострения противоречий между так
называемыми западными демократиями и странами оси во
внешней политике США находили выражение не только
антикоммунизм и антисоветизм, но и стремление так или
иначе использовать СССР в борьбе против
конкурирующего немецкого и японского империализма (до 22 июня
1941 г. в стратегии западных держав на международной
арене сталкивались две тенденции — более сильная,
стремившаяся канализовать гитлеровскую агрессию на
Восток, и другая, исходившая из необходимости создания
широкой антигитлеровской коалиции).
В отличие от предвоенного периода в конце 40-х —
начале 50-х годов антисоветский империалистический лагерь
не был расколот и потенциальный агрессор против СССР
не рисковал вести войну на два фронта. Создание НАТО
и других империалистических блоков, увеличение числа
американских военных баз в соседних с СССР странах
(являвшееся выражением политики «окружения» и
«сдерживания» коммунизма), война в Корее, бряцание
ядерным оружием — все это представляло серьезную угрозу
миру и могло вылиться в новую мировую войну. Военная
и политическая подготовка к вооруженному конфликту с
СССР диктовала правящим кругам США необходимость
G0

адекватной идеологической подготовки — вытравливания
симпатий к Советскому Союзу, усилившихся и
укрепившихся в военные годы, и внедрения в сознание населения
США (как и других стран НАТО) неприязни к
коммунизму и всему советскому. Таков был ярко выраженный
(более ярко, чем когда-либо) социально-политический
«заказ» правящих кругов США буржуазному советоведе-
нию.
Антикоммунизм правящих кругов США породил
феномен, оказавший немалое влияние на формирование
взглядов американских советоведов, — маккартизм. Как писал
Ф. Шуман, «в Америке «холодная война» породила
маккартизм и угрожала в какой-то отрезок времени утопить
все нормы благопристойности и здравомыслия в миазмах
подозрения, страха и ненависти... Сотни людей были
оклеветаны, а тысячи лишились средств и были изгнаны
с общественной службы по обвинениям в «коммунизме»
и симпатиям к Советам» П5. Это относилось и к научным
работникам. Сам Шуман получил повестку явиться на
заседание Комиссии по расследованию
антиамериканской деятельности116. Известная антикоммунистическая
свистопляска в Калифорнийском университете кончилась
тем, что 26 преподавателей, обвиненные в
антиамериканской деятельности, были уволены, еще большее число
профессоров подало в отставку; более 40 учебных курсов
было отменено 117.
В силу вышесказанного ясно, что небывало бурное
развитие советологии в США и Англии после второй
мировой войны было в то же время небывалым расцветом
антикоммунизма и антисоветизма. К изучению СССР в
США были привлечены «лучшие силы» международной
реакции, самые ярые пропагандисты «холодной войны»,
был использован весь прошлый опыт клеветы на
коммунистов и социалистический строй. «После второй мировой
войны, — пишет К. Мэннинг, — большинство политических
лидеров, отвергнувших коммунизм, очутилось в
Соединенных Штатах»118. Характерно и то, что потомки
белогвардейской контрреволюционной эмиграции были при-
115 F. L. Schuman. Russia since 1917. New York, 1957, p. 403.
1.6 W. F. Buckley, L. B. BozelL McCarthy and His Enemies.
Chicago, 1954, p. 138.
1.7 «Civil Liberties under Attack». Philadelphia, 1951, p. 14.
118 C. A. Manning. Op. cit., p. 15.
61

няты в научном мире США едва ли не с большим
восторгом, чем их отцы. Они были «доукомплектованы»
предателями родины, которых американской разведке удалось
наскрести на европейском материке, а также
политическими эмигрантами из стран народной демократии и
получили щедрую финансовую поддержку правительства,
полуправительственных организаций типа корпорации
РЭНД, фондов Форда, Рокфеллера и др. Глеб Струве,
сын П. В. Струве, так описывал процесс укоренения в
научных и политических кругах США второй волны русской
эмиграции: «В силу сложившегося в послевоенные годы
международного положения она быстро приобрела
влияние, к ее голосу стали прислушиваться, ее услугами стали
пользоваться и правительственные учреждения (особенно
в США) и общественные организации в размерах,
которые и не снились старой эмиграции» 119.
Конец 40-х — начало 50-х годов ознаменовались
возникновением ряда исследовательских центров, целью
которых было изучение политики, экономики и истории
СССР. Уже в 1946 г. при содействии фонда Рокфеллера
начал функционировать Русский институт при
Колумбийском университете; в 1948 г. на средства корпорации Кар-
неги был создан Русский исследовательский институт при
Гарвардском университете; затем появились
выполняющие аналогичные функции, но менее крупные Институт
славяноведения при Калифорнийском университете (в
городах Лос-Анджелес и Беркли), Институт по изучению
Дальнего Востока и СССР при Вашингтонском
университете, Русский исследовательский центр Иельского
университета, Русский и восточноевропейский институт
Университета штата Индиана (в городе Блумингтон), Центр
по изучению Советского Союза и стран Восточной Европы
при Фордхэмском университете (штат Нью-Йорк), Центр
славяноведения при Маркетском университете (в Милуо-
ки, штат Висконсин) и др. 12°
119 Г. Струве. Русская литература в изгнании. Нью-Йорк, 1955,
стр. 386.
120 Подробнее о возникновении и развитии центров изучения
СССР в США см.: Б. И. Марушкин. Указ. соч.; И. М. Краснов.
Изучение СССР в США. Некоторые цифры и факты. — «История СССР»,
1964, № 3; В. П. Филатов. Русские центры в США. — «США.
Экономика, политика, идеология», 1970, № 4; Я. А. Блинкин. Как п США
готовят «специалистов» по истории СССР. — «Вопросы истории»,
1972, № 10.
62

Было бы неверным утверждать, что в этих научных
центрах не существовало сотрудников, стремившихся
непредвзято изучать историю нашей страны. Но когда
историография самым тесным образом связывается с
политикой, идти против общего потока ученому становится едва
ли менее трудно, чем политическому деятелю. Известны
факты, когда диссертации по советской тематике,
написанные более или менее объективно, так и не увидели
света в США 121. С другой стороны, известно, что совето-
ведческие учреждения, находившиеся иод финансовой
опекой и влиянием складывавшегося тогда
военно-промышленного комплекса, занимались делами, весьма
далеко отстоявшими от науки. Например, Русский
исследовательский центр при Гарвардском университете в 1950 г.
заключил контракт с правительством США под кодовым
названием «А 33(038) — 12909», по которому в течение
четырех лет сотрудники центра собирали и обрабатывали
анкеты, заполненные обитателями лагерей для
«перемещенных лиц», с целью выявить «стратегическую,
психологическую и социологическую силу и уязвимость советской
общественной системы» 122.
В этих условиях антикоммунизм должен был
неизбежно оказывать огромное воздействие на изучение в
США нашей истории, в том числе и истории Октября.
В Англии это воздействие было не столь
всеобъемлющим, но, несомненно, тоже заметным. Интересна
сравнительная характеристика изучения СССР в Англии и США,
данная английским историком, тогдашним редактором
журнала «Soviet Studies» Рудольфом Шлезингером.
«В отличие от типичных американских исследований,
связанных с Советским Союзом, изучение СССР в
Великобритании не было порождено требованиями «холодной
войны» и оставляет их до сих пор без отзыва, — писал
Р. Шлезингер. — Большинство английских
исследователей советской истории стремились к сочувственному, хотя
и критическому пониманию советского общества... В
Великобритании не было маккартизма, да и не могло быть
121 Например, диссертация Ф. Экера о развитии советских
среднеазиатских республик, резко отличающаяся от стандартных
англоамериканских буржуазных работ по этой теме. (F. A. Ecker.
Transition in Asia. Uzbekistan under the Soviets. Микрофильм этой
диссертации имеется в Библиотеке имени В. И. Ленина).
122 Ю. И. Игрицкий, Е. Г. Плимак. Указ. ст. — «История СССР»,
1961, №5, стр. 215-219.
63

явления такого рода в рамках существующей
академической практики. Хотя правое крыло, естественно, старается
направить советоведение в направлении более созвучном
его позициям, ему это удается лишь в отношении
исследователей, уже склонных разделить их точку зрения» 123.
Далее Шлезингер осудил «американский метод
поощрения изучения «потенциального врага» на условиях
повторения предрассудков и уступок нажиму меценатов типа
корпорации РЭНД»: так как большинство работ,
написанных по этому методу, «восприняло ту же
предубежденность, вряд ли можно сказать, что они способствовали
трезвому пониманию действительного развития
советского общества. Не может быть научной прозорливости,
когда основываешься на предпосылке, что советский
прогресс вызван неким дьявольским разрушением
предположительного «естественного» состояния общества
(равносильной официальной американской мифологии о
собственном обществе) или что он вызван внутренней
динамикой абстрактного понятия, именуемого «властью»» 124.
Оценка Шлезингером основных тенденций
американского советоведения 50-х годов, безусловно, является
меткой. Верно и то, что маккартизм как явление масштабное
не был присущ Англии. Но когда Шлезингер пишет, что
требования «холодной войны» оставались «без отзыва»
со стороны английских советоведов, он грешит против
истины. Поскольку речь идет о роли советоведческой
литературы в формировании общественного мнения за
рубежом, не играет существенной роли, имеет тот или иной
автор, искаженно освещающий советскую историю,
академический диплом и ранг или нет. Но даже если иметь
в виду только лиц, работающих в академических
заведениях, как можно говорить о «сочувственном» подходе
к СССР и социализму со стороны Л. Шапиро и X. Ситон-
Уотсона, о которых пойдет речь в следующих главах?
Правда, в отношении Шапиро Р. Шлезингер сам
вынужден был заметить, что «его подход наиболее близок
типичным американским работам» 125. Если учесть, что
английское советоведение рассматриваемого периода вообще
123 Rudolph Schlesinger. British Studies on the History of the
Soviet Union. — «Science and Society». Winter 1961, vol. XXV, No. 1,
p. 1.
124 Ibid., p. 2.
125 Ibid., p. 3.
64

не располагает большим количеством работ (по мнению
Шлезингера, это объяснялось тем, что «консервативные
круги в английской академической жизни предпочитали
не касаться» советской тематики, чем «подвергать
нападкам» СССР 126), то справедливо сказать, что
антикоммунизм оказывал в Англии хотя и меньшее, чем в США, но
все же существенное влияние на изучение СССР.
Что же представляла собой англо-американская
литература об Октябрьской революции, изданная в 50-е
годы? При увеличении общего объема работ о Советском
Союзе в этих странах удельный вес историографии
Октября, пожалуй, не возрос по сравнению с
предшествующими периодами. Одна из причин этого, по-видимому,
кроется в факте все большего отдаления события от
времени его исследования и неизбежности более
пристального внимания, чем ранее, к таким вопросам, как
социалистическая индустриализация, развитие советской
экономики, а также заново возникшим проблемам, например
роли СССР во второй мировой войне.
Среди общих курсов по русской истории, содержащих
более или менее подробное освещение событий 1917 г.,
выделяются работы американцев Уолша, Рена и Харкей-
ва (в Англии в этот период не появлялись новые общие
труды).
Профессор Мичиганского университета Уоррен Барт-
летт Уолш посвящает Февральской и Октябрьской
революциям специальную главу «1917 год». Позиция Уолша
полностью соответствовала традиционным версиям о
«хаосе», «смуте» и «вакууме власти» в России, в котором
большевикам, как целеустремленным «политиканам» и
опытным «конспираторам», было относительно легко
организовать переворот, тем более что их противники
совершили уйму «ошибок» 127. Особый раздел в главе Уолш
отводит «большевистскому оппортунизму и
аморальности», утверждая, что партия Ленина использовала
недовольство масс в целях захвата власти.
Гораздо более объективное освещение событий 1917 г.
содержится в «Курсе русской истории» профессора
Университета штата Монтана Мелвина Рена. Рен, конечно,
далек от марксистского понимания причин Октября и во
126 Ibid., p. 2.
127 W. В. Walsh. Russia and the Soviet Union. Ann Arbor, 1958,
p. 388.
3 IO. И. Игрицкий
65

многом расходится с действительными фактами истории
социалистической революции, но он признает, что в ней
сознательно участвовали все слои трудящегося населения
страны, понявшего, что Временное правительство не
собирается удовлетворять его требования: «За восемь
месяцев, в течение которых Временное правительство сумело
с трудом сохранить власть, Россия претерпевала
социальный переворот гораздо более фундаментальный и
значительный, чем относительно тихие политические
беспорядки в Петрограде. Настоящая революция охватила
деревню, индустриальные центры и армию» 128. В этих
условиях огромное значение приобретало то обстоятельство,
насколько радикальными были программы различных
политических партий. После провала корниловского
мятежа, пишет Рен в разделе «Большевистская волна»,
столичные и провинциальные Советы, а также армия пошли
за большевиками 129.
Третья большая работа по истории СССР, написанная
Сиднеем Харкейвом, преподававшим в нескольких
университетах США, по степени субъективизма и
приверженности канонам буржуазной историографии представляет
нечто среднее между книгами Уолша и Рена. В разделе
«Социальная фаза революции» Харкейв признает
организованность и революционные настроения российского
рабочего класса. «Летом и осенью 1917 г. на фабриках и
заводах шла гражданская война в малом масштабе,—
пишет он. — Рабочие были разгневаны и доведены до
отчаяния и с каждым месяцем все более склонны
прибегнуть к оружию. Они готовились потребовать не только
улучшения экономических условий и участия в
управлении предприятиями, но также создания правительства,
стоящего целиком на рабочих позициях». Далее автор
замечает, что процесс революционизации охватил также
армию 13°.
128 М. Wren. The Course of Russian History. New York, 1958,
p. 542.
129 Ibid., p. 548. Интересно отметить, что в списке рекомендуемых
для чтения работ у Уолша мы находим ряд советских изданий
документов, «Краткий курс истории ВКП(б)» и два тома «Истории
гражданской войны»; у Рена только западные источники. Это показывает,
что при оценке позиций того или иного автора мера привлечения
им марксистской литературы не всегда может служить мерой его
объективности или тенденциозности.
130 S. Harcave. A History of Russia. New York, 1953, p. 450—451.
66

С другой стороны, Харкейв стремится провести
водораздел между народом и большевиками, якобы
преследовавшими разные цели в революции. Радикализм
рабочих делал их «чувствительным» к пропаганде
большевиков; большевики «наживали капитал» на повстанческих
настроениях в армии —так Харкейв толкует
взаимоотношение масс и партии Ленина. Его конечный вывод —
большевики «победили не потому, что имели позитивную
поддержку большинства народа, а скорее потому, что
большинство потеряло доверие к Временному
правительству и не хотело сражаться за него»131, — вполне
согласуется с традиционными представлениями буржуазной
историографии.
Из работ общего характера, посвященных советскому
периоду истории нашей страны и касающихся революций
1917 г., следует назвать книгу Ф. Л. Шумана «Россия
после 1917 года». В главе этой книги, посвященной 1917 г.,
автор справедливо отмечал косность и нежелание
Временного правительства провести сколько-нибудь
значительные реформы в интересах народа, а также
нерешительность и бездействие эсеро-меньшевистской верхушки
Советов. Однако он со свойственной ему склоннбстыо
к неожиданной интерпретации событий 132 расценивал
политические конфликты в России 1917 г. как «борьбу
в меньшей степени между сторонниками и противниками
социализма, чем между различными социалистическими
лагерями», «в меньшей степени между проповедниками
войны и мира, чем между соперничающими группами
сторонников мира» 133. При таком угле зрения читатель
получал искаженное представление о политике
меньшевиков и эсеров и ее отличии от программы большевиков;
кадетская же партия, как и вообще крупная буржуазия,
практически выпадала из его поля зрения. В целом же
в этой книге Шуман писал о вызревании и свершении
Октябрьской революции примерно то же самое, что и в
предыдущей («Советская внутренняя и внешняя
политика»), но его общая оценка значения революции
претерпела коренное изменение. В 1945 г. Шуман писал:
«Я предпочитаю рассматривать русский опыт как про-
131 Ibid., p. 456—457.
132 Подробнее см.: Ю. И. Игрицкий. Указ. ст. — «История СССР»,
1963, №5, стр. 187—197.
133 F. L. Schuman. Russia since 1917, p. 71.
*
67

грессивный поиск путей решения человеческих проблем...
Вряд ли можно согласиться с тем, что Россию толкнули
на авантюру мирового значения марксистские
экстремисты, которые вели не желавший того народ...
Правильнее считать, что марксистские экстремисты пришли к
власти в России, так как русские массы уже были одержимы
желанием спасти мир»134. В «России после 1917 года»
этих строк нет. Зато там читаем о «драме России после
1917 г.», представлявшей «переплетение трагедии и
триумфа» 135. Такое изменение позиции было, видимо,
вызвано самым непосредственным воздействием маккартиз-
ма на убеждения ученого, о чем уже говорилось выше. Но
эта характеристика социалистических преобразований в
нашей стране выглядит еще мягкой в сравнении с тем, что
Шуман писал в самый разгар «охоты на ведьм» в
американских университетах: «Россия попала в 1917 г. под
политический контроль крошечной группы революционных
фанатиков — небольшой группы возвратившихся
изгнанников и конспираторов-подпольщиков»13в.
Говоря о литературе, посвященной собственно
Октябрю, представляется правомерным выделить книгу
профессора Дьюкского университета Джона Шелтона Кер-
тиса «Русские революции 1917 года» — как попытку
соединить некоторые штампы американской буржуазной
историографии (и прежде всего берущие начало в
кадетских и эсеро-меньшевистских взглядах) с более
объективным подходом. Кертис отрицает
социально-экономические предпосылки Октябрьской (как, впрочем, и
Февральской) революции и склонен видеть основную причину
их в «ошибках представителей власти» — царского и
Временного правительств, умело использованных
большевиками 137. Вместе с тем автор признает наличие массового
революционного движения в России и даже говорит
о «революционном периоде», распространяя это понятие
на все время после революции 1905—1907 гг. В 1917 г.,
по Кертису, процесс вызревания недовольства «низов»
в революции шел параллельно с укреплением политиче-
184 F. L. Schuman. Soviet Politics at Home and Abroad, p. XIV,
168, 198.
136 F. L. Schuman. Russia since 1917, p. IX—X.
138 F. L. Schuman. The Commonwealth of Man. New York, 1952,
p. 188—189.
187 John Shelton Curtiss. The Russian Revolutions of 1917.
Toronto — New York — London, 1957, p. 105.
68

ских позиций большевиков и Октябрьский переворот
явился «не изолированной вспышкой, а скорее
кульминационным моментом борьбы значительной части русского
народа»138. Столь неортодоксальное для буржуазной
историографии того периода внимание к революционному
потенциалу масс со стороны Кертиса вызвало нарекания
в ведущем журнале славистов США 139.
Специфика первой половины 50-х годов в США
вызвала к жизни книгу, ставшую, пожалуй, своеобразным
«эталоном» фальсификации Октябрьской революции в
англо-американской буржуазной историографии
послевоенных лет, — известный опус Алана Мурхеда «Русская
революция» 14°, справедливо названный в советской
исторической печати «опусом ненависти и невежества»141.
Хотя эта книга вышла в 1958 г., она в процессе
подготовки впитала в себя дух, характерный для периода
наивысшего накала «холодной войны», для идеологических
и политических кампаний антикоммунизма под эгидой
Даллеса и Маккарти. Она была также одним из наиболее
характерных примеров соединения труда буржуазного
публициста и историка. Синтез такого рода был
осуществлен в лице самого автора (Мурхед ранее написал ряд
книг о войне) и в консультировании автора, как сообщал
журнал «Лайф», «всемирно известной бригадой ученых
во главе со Стефаном Т. Поссони»142. Видимо, именно
помощь Поссони, стоящего на крайне антисоветских и
крайне субъективистских позициях в трактовке
революционного движения в России, обусловила основной вывод
книги Мурхеда о «заговорщицком» характере
деятельности большевиков и полной случайности Октябрьской
революции 143. Предваряя то, что будет писать Р. Дэниэлс
через 10 лет, Мурхед проводил мысль о том, что «волюн-
138 /. Sh. Curtiss.Op. cit., p. 103—104.
139 «The American Slavic and East European Review», October
1957, p. 392.
140 Alan Moorehead. The Russian Revolution. New York, 1958.
141 См. рецензию Б. П. Каневского («История СССР», 1959, № 5,
стр. 203—208). Домыслы Мурхеда были аргументированно
опровергнуты также А. Ротштейном («Вопросы истории», I960, J& 5, стр. 150—
159).
142 «Life», March 17, 1958, p. 37.
143 Мурхед сообщает, что по заданию журнала «Лайф» и на его
средства Поссони специально изучал «технику большевистского за»
говора» (A. Moorehead. Op. cit., p. U).
69

тарист» Ленин вел в 1917 г. «рискованную игру» с
небольшими шансами на успех, что партия не готовилась
обдуманно и целеустремленно к вооруженному восстанию и
революция совершилась благодаря счастливому стечению
обстоятельств144. Само собой разумеется, Мурхед в
отличие от Кертиса и других американских и английских
историков начисто отрицал участие народа в свержении
буржуазно-помещичьего строя. Мурхед, один из немногих
современных буржуазных авторов, безоговорочно
поддержал лживую версию о «связях» большевиков с
германским генеральным штабом.
Тезис об «ошибках» самодержавия и либералов как
объяснение революций 1917 г. присутствует в книге
английского историка Ричарда Шарка «Закат императорской
России»145. Есть у него и фразы о народном недовольстве
и возмущении, но само движение масс изображается
сугубо стихийным и, более того, вызванным инстинктами
мести и разрушения, а не сколько-нибудь осознанным
протестом против существующего порядка. Естественно,
что при такой посылке большевики предстают перед
читателем представителями сугубо верхушечного движения;
но, мало того, автор рисовал их, как и У. Уолш,
приверженцами диктаторских, насильственных методов
управления страной. «Большевики победили потому, что,
добиваясь власти и горя желанием создать новую
землю и новое небо, они одни были готовы прибегнуть к
традиционным методам русского господства, — заявлял
Шарк. — При наличии всех инструментов власти
революция сверху, как свидетельствует вся русская история,
открывает более широкие перспективы, чем революция
снизу» 146.
Тезис о волюнтаристском характере ленинизма и
верхушечном характере Октябрьской революции был
центральным в книге профессора Лондонской школы
экономики, небезызвестного Леонарда Шапиро
«Происхождение коммунистической автократии» (Шапиро тогда делал
первые шаги в советологии). Все действия большевиков
Шапиро объявлял «тактическими ходами»,
преследующими цель захвата власти партией, и в совершенно искажен-
144 Ibid., p. 244—245.
145 R. Charques. The Twilight of Imperial Russia. London, 1958,
p. 246—250.
146 Ibid., p. 242.
70

ном свете рисовал отношение Ленина к Советам 147 (об
этом будет подробнее сказано в III главе).
В своей второй, хорошо известной книге
«Коммунистическая партия Советского Союза» Шапиро смягчил
ряд прямолинейно антикоммунистических, явно
пристрастных характеристик взглядов В. И. Ленина на роль
трудящихся масс и социал-демократической партии в
социалистической революции, но в целом остался верен
меньшевистской концепции, «отлучавшей» большевиков от
российских трудящихся в событиях 1917 г.148 Вот
некоторые типичные для Шапиро формулировки, которыми
затем не раз пользовались другие западные советологи:
июньские и июльские события показали «скрытое
намерение большевиков захватить власть силой» 149; во время
VI съезда партии Ленин «неортодоксально», вопреки
Марксу считал, что партия должна взять власть «от
имени» революционных масс, и его позиция получила
поддержку съезда, хотя «многие делегаты не хотели
поступиться Советами»; в октябре партия «использовала в
своих целях» приверженность масс Советам 15°.
По другую сторону океана возрождение
меньшевистских идеек о «немарксистских» действиях большевиков
наиболее явно проявилось в другой, своего рода
классической работе советоведения 50-х годов — книге
Альфреда Мейера «Ленинизм». Мейер пошел дальше Шапиро в
использовании новейших концепций буржуазной
историографии и политологии; он попытался срастить тезис о
волюнтаризме В. И. Ленина с широко принятым в
буржуазной пропаганде изображением социалистического строя
как «тоталитарного». Ленин, клеветнически заявлял
Мейер, «сотворил модель, по которой были созданы другие
современные тоталитарные партии. Поэтому Ленина сле-
дует считать пионером тоталитаризма нашего века» 151.
147 Leonard Schapiro. The Origin of the Communist Autocracy.
London, 1956, p. 52—53. P. Шлезингер коротко и ясно
охарактеризовал книгу Шапиро: «Агломерат глав, написанных с позиций
различных групп, противостоявших большевикам» (R. Schlesinger. Op. cit.,
p. 13—14).
148 Об этой книге Шапиро см.: А. Ротштейн. Попытка
оживления меньшевистских концепций. — «История СССР», 1961, № 3,
стр. 184—197.
149 L. Schapiro. The Communist Party of the Soviet Union. New
York, 1960, p. 166.
150 Ibid., p. 168, 170.
151 A. G. Meyer. Leninism. Cambridge (Mass.), 1957, p. 19.
71

(Десять лет спустя, как мы увидим далее, этот «тезис»
будут широко разрабатывать Р. Дэниэлс и А. Улам.)
Вполне на уровне требований «холодной войны» и
атмосферы буржуазной советологии 50-х годов были
вышедшие в Англии книги «История мирового
коммунизма» Хью Ситон-Уотсона и «Две революции» Р. Брюса
Локкарта. Первая, написанная профессором истории,
содержала тезис о том, что большевики пришли к власти
в России и удержали ее в годы гражданской войны
прежде всего благодаря «безудержной демагогии»152; во
второй, принадлежащей перу известного английского
дипломата и разведчика, организовывавшего «заговор
послов» и антисоветские мятежи летом 1918 г.,
утверждалось: «Октябрьская революция была навязана сверху
профессиональными революционерами... Одна
автократия была заменена другой» 153.
Таким образом, общий фон англо-американской (и
прежде всего, конечно, американской) советологии в
50-е годы был достаточно мрачным. Но не бывает правил
без исключения. Именно в этот период, более того, в
период наибольшей напряженности на мировой арене, в
начале 50-х годов, увидели свет три тома объемистого
труда «Большевистская революция. 1917—1923 гг.»,
написанного крупнейшим английским советоведом
Эдвардом Хэллеттом Карром, чьи взгляды были не раз
справедливо оценены в советской научной печати как более
объективные в сравнении со взглядами многих других
западных историков154. Карр, как хорошо известно,
широко использовал наряду с буржуазной советскую
литературу и старался скрупулезно следовать фактической
канве событий, не делая преувеличенных обобщений.
152 Hugh Seton Watson. A History of World Communism. From
I enin to Malenkov. New York, 1954, p. 41.
153 R. H. Bruce Lockhart. The Two Revolutions. An Eye-Witness
Study of Russia 1917. London, 1958, p. 113—115.
164 Б. Е. Штейн считает, что труд Карра, снесмотря на
консервативную политическую позицию автора, безусловно, самый серьезный
во всей английской буржуазной научно-исследовательской
литературе о Советской России» (сЗарубежная литература об Октябрьской
революции». М., 1961, стр. 172). См. также: В. В. Лебедев, А. О. Чу-
барьян. Против антинаучного освещения истории Октябрьской
революции в современной буржуазной историографии США и
Великобритании. М., 1959, стр. 8; И. Н. Олегина. О труде Э. X. Карра
сСоциализм в одной стране». — сИстория СССР», 1963, № 4.
72

О серьезности его подхода свидетельствует сама история
создания «Большевистской революции». «Моей целью
было написать историю не событий революции (она
содержится в хрониках многих авторов), а политического,
социального и экономического порядка, возникшего из
нее, — пояснил Карр в предисловии. — Поставив эту цель,
я наметил длинную вводную главу, в которой
проанализировал бы структуру советского общества,
установившуюся до последнего ухода Ленина со сцены весной
1923 г. — в момент, примерно совпадавший с
образованием СССР. Но при внимательном анализе эти наметки
оказались смехотворно несоответствующими величине
достижения Ленина и его влиянию на будущее. Глава была
быстро перепланирована в том, а в процессе работы
переросла в большой труд в трех томах» 1б5. Карр не
фиксировал внимания читателя на промахах царского и
Временного правительств, не изображал В. И. Ленина
«волюнтаристом», радикально отошедшим от Маркса, не
делал полярного противопоставления трудящихся масс
России и большевистской партии.
Вместе с тем, разумеется, позиции Карра были,
далеки от марксизма. Можно предположить, что он честно
и добросовестно старался найти «рациональное зерно»
как в буржуазной, так и в марксистской точках зрения,
но критерием этих поисков неизбежно служил его
собственный буржуазный объективизм. Это сказалось на
многих его выводах. Неоднократно приводя выдержки из
«Апрельских тезисов» и других выступлений Ленина о
роли Советов как органов вооруженного восстания и
государственной власти диктатуры пролетариата, Карр
вместе с тем заявлял, что отношение вождя большевиков к
Советам до апреля 1917 г. было «равнодушным» и
«колеблющимся» 156. Об Октябрьском вооруженном восстании
он писал так: «Хотя победа и была достигнута под
лозунгом «Вся власть Советам», она была победой не только
Советов, но также Ленина и большевиков»1б7. Наконец,
в оценке Карром причин социалистической революции в
полной мере сказались внутренние сомнения самого
автора, его приверженность канонам традиционного буржу-
155 Edward Hallett Carr. The Bolshevik Revolution, 1917—1923.
vol. 1. London, 1950, p. V.
156 Ibid., p. 84-85.
157 Ibid., p. 99.
73

азного мышления и стремление выйти за их рамки.
«Вполне возможно, — писал Карр,— что, как, по
видимости, показала быстрая дезинтеграция Февральской
революции, буржуазная демократия и буржуазный
капитализм по западному образцу, которых желали и ждали
меньшевики, не имели корней в русской почве, и в этом
случае курс Ленина был единственно возможным
(conceivable) в эмпирических условиях текущей русской
политики. Отвергнуть его как преждевременный означало
повторить, по выражению Ленина, «аргумент крепостников
о неподготовленности крестьян к свободе». Но этот курс
обязал его приверженцев совершить ни много ни мало
прямой переход от наиболее отсталых форм
политической и экономической организации к наиболее передовым.
С политической точки зрения такая программа
предусматривала попытку заполнить брешь между самодержавием
и социалистической демократией при отсутствии того
большого опыта в осуществлении гражданских прав,
который буржуазная демократия при всех ее недостатках
дала Западу. С экономической точки зрения она
означала создание социалистического хозяйства в стране,
никогда не располагавшей ресурсами капитального
оборудования и обученной рабочей силы, показательными
для развитого капиталистического строя. Эти серьезные
препятствия победоносная Октябрьская революция еще
должна была преодолеть. Ее история — хроника успехов
и неудач на этом пути» 158. Э. Карр, как мы видим, все же
оказался в плену представлений о всеспасительной роли
и незаменимости буржуазной демократии, хотя и
допустил, что в конкретных условиях России для нее,
возможно, не было места.
Одна из причин непонимания Карром механизма
перехода от буржуазной демократии к социалистической
в России, вероятно, кроется в том, что в своем труде он
почти совершенно выпустил из поля зрения народ и в том
числе вопрос об активности и сознательности действий
народных масс в предоктябрьский период. В этом же и
основной недостаток его труда вообще.
Объективизм Карра, конечно же, ни в коей мере не
меняет общей картины освещения Октябрьской
революции в англо-американской буржуазной историографии
158 Ibid., p. 100—101.
74

50-х годов; напротив, он оттеняет господствующие
тенденции изображения Октября как верхушечного,
недемократического, волюнтаристского переворота.
На этих тенденциях можно было бы остановиться
подробнее; можно было бы и расширить круг
рассматриваемых работ, так как в данный период объем литературы
о СССР сильно возрос. Это не делается по двум
причинам: во-первых, буржуазная историография 50-х годов
известна советскому читателю гораздо лучше
предшествующей, она не раз подвергалась критике
учеными-марксистами (см. введение); во-вторых, работы 60-х годов,
основные положения которых будут рассмотрены в
последующих главах, продолжают и во многом повторяют
концепции Шапиро, Мейера и других буржуазных авторов,
начавших печататься в 50-е годы.

Глава II
•
КОНЦЕПЦИЯ
НЕЗАКОНОМЕРНОСТИ
ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
Говоря о современном этапе развития буржуазной
английской и американской историографии Октябрьской
революции, можно невольно (как и всегда, когда речь идет
о последних по времени периодах тех или иных
процессов) поддаться соблазну противопоставить его
предыдущим в большей мере, чем это соответствует
действительности. Верно, что примитивно антикоммунистические
трактовки событий 1917 г. в последнее десятилетие
занимают меньшее место в общем объеме буржуазной
литературы, чем когда-либо. Верно и то, что в соответствии
со спецификой развития буржуазной общественной
мысли, и прежде всего в связи с появлением таких
буржуазных общесоциологических теорий, как теория «стадий»,
теория «модернизации» и другие, советологи неизбежно
должны были соотнести свои изыскания с ними, что
подчас приводило к существенным коррективам. Эти
коррективы усложняли прежние концепции, делали их более
гибкими, а подчас и выводили из чисто субъективистских
рамок в сферу анализа объективных факторов
исторического развития.
Однако в целом правильнее будет рассматривать со*
временную буржуазную историческую литературу об
Октябре как логический результат развития и
«усовершенствования» существовавших ранее представлений.
Эта литература по-прежнему корнями уходит в давно
сложившиеся традиции, радикального разрыва с ними не
произошло. Лучшей иллюстрацией этого служит
появление книг «Красный Октябрь» Дэниэлса, «Ленин и боль-
76

шевики» Улама, «Жизнь и смерть Ленина» Пейна,
«Ленин — революционер-волюнтарист» Поссони,
содержащих старые концепции случайного, недемократического,
волюнтаристского и анархического характера
Октябрьской революции. Другое дело, что в большинстве случаев
эти концепции подаются не так прямолинейно, как
ранее: предпринимаются попытки модифицировать их с
учетом всех современных воззрений на социальные процессы
и роль в них не только субъективных, но и объективных
факторов.
И сохранение старых концепций, и их модификация,
и возникновение новых (например, обосновываемых
Т. фон Лауэ) являются опосредствованным отражением
особенностей современного этапа идеологической и
политической борьбы между социализмом и капитализмом.
Западные авторы, занимающиеся исследованием истории
социалистической революции в России, неизбежно
учитывают такие факторы, как укрепление социалистической
системы, возрастание влияния идей марксизма,
политическое и экономическое развитие «третьего мира». Эти
факторы обусловливают обострение идеологической борьбы
двух систем. С точки зрения интересов буржуазной науки
они вызывают необходимость разработки исторических и
социологических схем, которые можно было бы
противопоставить марксизму на современном этапе, особенно
таких, которые объясняли бы и самостоятельное развитие
стран Азии, Африки, Латинской Америки.
Рост влияния марксистских идей и мощи
социалистических государств отразился во все более частных
признаниях буржуазной историографией большой роли
Октябрьской революции в ходе мирового развития в XX в.
«Большевистская революция 1917 г. была началом новой
эры в истории России и, возможно, в истории всего
мира»,— пишет Шейла Джонс в общем курсе по истории
России, рассчитанном на студентов английских
колледжей К Еще более определенно высказывается
преподаватель университета в городе Альберта (США) Р. Макнил:
«1917 год был решающим в истории России и
современного мира»2. Д. Кармайкл добавляет в эти оценки из-
1 Sheila Jones. A Student's History of Russia. London, 1966, p. 127.
2 Robert Mc Neal. The Russian Revolution. Why Did the
Bolsheviks Win? New York, 1963, p. 1.
77

рядную долю пафоса: «Русская революция стала
монументом прошлого, но ее последствия влились в
бесконечный исторический процесс и являются неотъемлемой
частью нашей повседневной жизни»3. И. Дейчер,
представляющий скорее правосоциалистическую, чем
ортодоксально-буржуазную историографию, сравнивает Октябрь
1917 г. с предыдущими социальными революциями:
«Русская революция по сравнению с величайшими
социальными переворотами прошлого поставила более глубокие
проблемы, возбудила более бурные конфликты и
развязала намного более мощные силы»4. Наконец, Д. Кеннан,
один из наиболее крупных советологов США, следующим
образом характеризует результаты Октябрьской
революции: «Те из нас на Западе, кто никогда не могли
согласиться с правильностью классических посылок
марксизма-ленинизма и даже сомневались в том, что они имеют
какое-либо отношение к основным социальным и
экономическим проблемам нашего времени, обязаны увидеть на
примере СССР, что такие качества, как преданность,
решимость, дисциплина и самопожертвование ради
политических целей, приводят к успеху и по-своему
вознаграждаются независимо от правильности идеологии,
вдохновляющей их. Концепции и цели людей, стоящих у
власти, всегда до известной степени являются мечтами, но
ведь во власти людей претворить эти мечты в реальность
с помощью решимости и энтузиазма... Даже те на
Западе, кто подвергают сомнению цели Советов и
неоднократно выступали против средств, которыми эти цели
осуществляются, обязаны ныне, у полувекового рубежа,
признать, что мечты Русской Революции стали реальностью.
Мы должны с уважением признать, что нынешние
носители русской революционной традиции (хотя мы не
можем симпатизировать их идеям) сыграли большую роль
в формировании реального мира нашего времени. Их
революция ныне безоговорочно стала составной частью
истории»5.
Все эти высказывания принадлежат советологам раз-
3 Joel Carmichael. A Short History of the Russian Revolution.
London, 1966, p. 219.
4 Isaac Deutscher. The Unfinished Revolution. Russia 1917.
London — New York — Toronto, 1967, p. 3.
5 George F. Kennan. The Russian Revolution. Its Nature and
Consequences. — «Foreign Affairs», October 1967, p. 21.
78

ных рангов и профилей, придерживающимся разных
взглядов на причины и характер Октябрьской революции.
Но, как видим, их объединяет признание того, что
Октябрь, во-первых, явился эпохальным событием мировой
истории, а во-вторых, по сей день оказывает большое
влияние на развитие международных дел и даже, как
выразился Кармайкл, на «повседневную жизнь» за
рубежом.
Разумеется, далеко не все английские и американские
советологи согласятся с приведенными выше
характеристиками. Больше того, ряд авторов стремится принизить
значение Октября, представить его аномалией мировой
истории, не имевшей большого международного
резонанса. К ним принадлежат прежде всего те не столь уж
многочисленные мастодонты современного советоведе-
ния, которые с настойчивостью, достойной лучшего
применения, твердят о «тождестве» между политическим
строем самодержавной России и СССР6. Этот тезис
присутствует и у некоторых советологов молодого поколения,
но проводят они его не столь прямолинейно.
«Разочарование в последствиях революции не является типичным
для России, — пишет Р. Дэниэлс в книге «Красный
Октябрь».— Большие надежды на революцию всегда
расстраиваются насилием, которое революция узаконивает,
и незаметным возвратом к ненавистным, но глубоко
укоренившимся чертам прошлого нации»7.
Далее Дэниэлс делает вывод, что «официальный миф
о революции не оправдан»; «эта революционная легенда
не является необходимой для признания существенных
достижений советского режима. Эти достижения, и
прежде всего индустриализация страны и развитие военного
потенциала супердержавы, имеют мало общего с
программой Октябрьской революции. Их корни лежат в ма-
6 Stuart Ramsay Tompkins. The Triumph of Bolshevism:
Revolution or Reaction? University of Oklahoma Press, Norman, 1967.
Это «тождество» оспаривается (с еще более правых позиций)
историками-эмигрантами монархических и кадетских убеждений;
например, М. Карпович призывал говорить о преемственности «одного
специфического течения дореволюционной мысли», а именно левого
крыла народников, и «идей советского руководства»
(«Continuity and Change in Russian and Soviet Thought». Ed. by E. J.
Simmons. Cambridge (Mass.), 1955, p. 279).
7 Robert Vincent Daniels. Red October. The Bolshevik
Revolution of 1917. New York, 1967, p. 225.
79

термальных и людских ресурсах, которые Россия
предоставила бы любому правительству после революции»8.
В этих строках из книги Дэниэлса отчетливо сквозит
мысль, лежащая в основе всех его представлений об
Октябрьской революции, мысль о ее случайном
характере. Изображение первой в мире социалистической
революции исторической случайностью является, бесспорно,
одним из способов умалить ее историческое значение.
Более подробно концепция Дэниэлса будет разобрана
далее. Здесь важно подчеркнуть, что анализ Октября в
ракурсе вопроса «случайность или закономерность?»
занимает немаловажное место в работах современных
буржуазных историков и несет большую идейно-теоретическую
нагрузку.
Трактовка буржуазной историографией вопроса
об исторической обусловленности Октября
Было бы неправомерно полагать, что большинство
буржуазных историков тяготеет к трактовке Октября как
случайного события в истории. Но вместе с тем никто из
них не расценивает Октябрьскую революцию как
закономерный переворот, приведший к замене
капиталистического строя социалистическим. Рассматривая отношение
современных буржуазных идеологов к этому важнейшему
аспекту событий 1917 г. в России, необходимо принимать
во внимание несколько обстоятельств.
Прежде всего следует помнить, что за более чем
полстолетия, истекшие после этих событий, в немалой
степени изменились взгляды буржуазных идеологов на
понятия «капитализм», «социализм», «революция». Если
тогда— да и значительное время после — понятие
«социализм» в ортодоксальной буржуазной литературе означало
не столько общественный строй, сколько идеологию
(причем не делалось особого различия между утопическим
социализмом, марксизмом и реформизмом), то ныне,
в результате процесса переосмысления, начавшегося с
первых пятилеток и усилившегося п годы второй мировой
воины, даже самым твердолобым антикоммунистам стало
ясно, что в СССР возникла и прочно, не оставляя никаких
шансов на реставрацию старого режима, утвердилась си-
8 Ibid., p. 226—227.
ВО

стема, основанная на совершенно иных принципах и
ценностях по сравнению с капиталистическим миром. Однако
природа социалистического строя истолковывается
буржуазными идеологами превратно; само слово
«социализм» чаще всего употребляется в кавычках; синонимом
ему служит термин «тоталитаризм».
Несколько иную метаморфозу претерпели
представления о капиталистическом строе. Если ранее — вплоть до
середины нашего века — термин «капитализм» имел едва
ли менее широкое хождение, чем понятия «буржуазная
демократия», «буржуазный режим», то теперь он все
чаще подменяется в работах западных социологов,
историков и экономистов расплывчатыми определениями
«индустриальное общество», «общество массового
потребления», «развитое общество», «постиндустриальное
общество» 9. Причины этого детально проанализированы в со-
ветской научной литературе10, главной из них является
9 Еще в 1941 г. Д. Бернхсм предпринял попытку заменить
понятие «капитализм» (особенно сильно дискредитированное «великим
кризисом» 1929 г.) другим, правда не определенным достаточно
четко. Вместе с тем Бернхем одним из первых среди идеологов
буржуазии понял необходимость частичного использования марксистской
терминологии в истолковании общественного развития. Это нашло
отражение в самом заголовке его книги — «Управленческая
революция», посвященной апологетике современного капитализма (James
Burnham, The Managerial Revolution. New York, 1941). Об
употреблении буржуазными идеологами термина «революция» см.: Ю. А.
Арбатов. Краденые лозунги. — «Коммунист», 1965, № 5; Н. Ирибаджаков.
Современные критики марксизма. Пер. с болг. М., 1962, стр. 252.
После второй мировой войны восхвалением промышленно-техниче-
ских достижений капитализма и изображением их определяющей
характеристикой капиталистического строя занимались француз Жак
Фурастье, немцы Лео Брандт и Фриц Штернберг (/. Fourastie. Le
grand espoir du XX-e siecle. Progres technique, progres economique,
progres sociale. Paris, 1958 (1966, 1969); его же. La grande
metamorphose de XX-e siecle. Paris, 1963; Leo Brandt. Die zweite industrielle
Revolution. Munchen, 1957; F. Sternberg. Die militarische und die
industrielle Revolution. Berlin, 1958). Наибольшее обобщение новейшие
буржуазные воззрения на общественный процесс нашли именно в
теориях «индустриального общества» и «общества массового
потребления» Д. Гэлбрейта, Р. Арона, У. Ростоу (John Kenneth Galbraith.
The Affluent Society. Boston, 1960; его же. The New Industrial State.
New York, 1967; R. Aron. La societe industrielle ct la Guerre. Paris,
1959; его же. Dix-huit lecons sur la societe industrielle. Paris, 1962;
W. W. Rostow. The Stages of Economic Growth. Cambridge (Mass.),
1960).
10 В. С. Капырин. Процесс общественного развития и «теория
стадий» Уолта Ростоу. М., 1967; Г. П. Давидюк. Критика теории
«единого индустриального общества». Минск, 1968; £. Д. Модржпн-
81

стремление буржуазных теоретиков опровергнуть
марксистское учение об общественных формациях, выхолостить
из социологии классовое содержание. Избегая
употреблять термин «капитализм» или употребляя его в
кавычках, западные авторы затушевывают классовую природу
капиталистического строя. Качественное отличие между
социализмом и капитализмом признается, но суть этого
отличия искажается.
Отсюда следует, что, говоря о закономерности или
случайности Октябрьской революции, буржуазные
историки имеют в виду не столько реальный факт смены
капиталистического строя социалистическим, сколько
смену старого русского режима (чаще всего говорят
о «демократическом» режиме Керенского) новым,
«тоталитарным». Марксистское определение капитализма и
социализма никогда никем из буржуазных историков в
расчет не берется. Это вполне естественно: иначе
буржуазные историки не были бы таковыми.
Равным образом буржуазные идеологи встали бы на
позиции марксизма, если бы считали Октябрьскую
революцию проявлением общих законов общественного
развития, первой из серии объективно обусловленных
социалистических революций XX в. Главный водораздел
между обществоведами-марксистами и буржуазными
социологами пролегает по линии именно оценки Октября как
выражения универсальных закономерностей истории.
Выше мы цитировали признания английскими и
американскими авторами общемирового значения событий 1917 г.
в России. Но вместе с тем ни один из них не считает эти
события закономерными в том смысле, в каком их
рассматривают марксисты. Признается, что революция
имела огромные последствия для всего мирового развития.
Отрицается, что она сама была следствием
закономерного развития человеческого общества.
С учетом этого становится ясно, что анализ проблемы
обусловленности Октября в работах буржуазных авто-
скал. Ленинизм и современная идеологическая борьба. М., 1970,
стр. 171—187; «Идеология современного реформизма». М., 1970,
стр. 80—253; С. И. Попов. Критика современной буржуазной
социологии. М., 1970, стр. 32—58; В. И. Михеев. Критика буржуазных
«теорий трансформации» капитализма. М., 1971; его же. Критика теории
«постиндустриального общества». М., 1971; Э. Я. Брегель. Критика
буржуазных учений об экономической системе современного
капитализма. М., 1972, и др.
82

ров неизбежно ограничен рамками частных, локальных
категорий и ведет к выводам, которым в той или иной
степени присущ субъективизм. В какой же степени?
Представляется правомерным выделить три группы
взглядов современных буржуазных советологов на
рассматриваемую проблему. Первая группа оценивает
Октябрьскую революцию как явление, логически
вытекающее из особенностей развития так называемых отсталых
стран, вознамерившихся в кратчайшие сроки догнать
экономически передовые страны. «Среди больших
европейских держав одна только Россия созрела для революции
как раз ввиду ее отсталости», — пишет Д. Лихтгейм11.
Этот взгляд возник после второй мировой войны,
появление его совпало с распадом старой колониальной
системы и образованием на ее обломках новых суверенных
государств. Наиболее детально и последовательно он был
изложен в ряде работ Т. фон Лауэ, выступившего с
концепцией «революции извне», или «революции отсталых
стран» 12. Лауэ и его единомышленники выхолащивают
реальное социально-классовое содержание Октябрьской
революции и считают революцию такого типа абсолютно
невероятной в условиях «западного мира»; к
возможной— но не обязательной — сфере ее действия они
относят весь «третий мир».
Вторая группа буржуазных авторов считает, что
революция типа Октябрьской могла произойти только в
России; в национально-освободительных движениях,
революциях и переворотах в странах Азии, Африки,
Латинской Америки они готовы усмотреть некоторые общие
черты с русской революцией, но не более13. Как и сторонники
первой концепции, они не понимают глубокого
социального характера событий 1917 г. и делают акцент на
политических причинах свержения как монархического, так
и буржуазно-помещичьего правительства.
11 George Lichtheim, Marxism. An Historical and Critical Study.
New York, 1962, p. 357.
12 О работах и концепции Лауэ см.: //. Ф. Гиндин. Концепция
капиталистической индустриализации России в работах Теодора фон
Лауэ. — «История СССР», 1971, № 4.
13 Например, Lionel Kochan. The Making of Modern Russia.
London, 1964; его же. Russia in Revolution, 1890—1918. London, 1966;
Merle Fainsod. .How Russia Is Ruled. Cambridge (Mass.), 1963
(revised ed.).
83

Наконец, есть авторы, полагающие, что даже в
условиях России Октябрьского переворота могло не быть, что
развитие ее могло пойти другим путем, если бы не ряд
обстоятельств, возникших отнюдь не вследствие какой-то
закономерности. Сюда относится старая теория,
доказывающая обусловленность революции первой мировой
войной и просчетами самодержавиям. Пожалуй, наиболее
авторитетным и в то же время наиболее упрямым
апологетом этой крайне субъективистской точки зрения
является А. Гершенкрон 1г\
Мы видим, что самой рационалистичной —
разумеется, в рамках буржуазного рационализма — является
первая точка зрения. Она не является научно справедливой,
но важно уже то, что историки, ее придерживающиеся,
предпочитают вести анализ предпосылок революции
прежде всего в сфере развития общественного производства.
Приверженцы двух последних точек зрения если и
обращают внимание на состояние экономики России в XX в.,
то не ставят его в причинный ряд, приведший к
революции. Их интересуют прежде всего субъективные факторы,
в отношении которых, если пренебречь факторами
объективными, легко прийти к выводу, что их могло бы и не
быть 16.
Из самого характера трех указанных категорий
взглядов ясно, что Лауэ и «объективисты» (мы употребляем
этот термин весьма условно) в поисках причин Октября
обращаются к исследованию более или менее длительного
периода, предшествовавшего революции и в самых
общих чертах совпадающего с периодом ускоренного
развития капитализма в России в конце XIX — начале XX в.
«Субъективисты» же ищут причины русских революций
1917 г. во времени, непосредственно предшествовавшем
революции (первая мировая война или даже сам ход
развития событий в 1917 г.).
Анализ взглядов буржуазных историков на социаль-
14 См. об этом: Б. И. Марушкин. История и политика.
Американская буржуазная историография советского общества. М., 1969,
стр. 162—175; Г. 3. Иоффе. Февральская революция 1917 г. в
англоамериканской буржуазной историографии. М, 1970, стр. 78—98.
15 Alexander Gerschenkron. Economic Backwardness in
Historical Perspective. A Book of Essays. Cambridge (Mass.), 1962.
16 Разумеется, сами эти авторы не употребляют определений
«объективный» и ссубъективный» в отношении причин исторического
развития.
84

но-экономические предпосылки Октябрьской революции
выходит за рамки «семнадцатого года», но без хотя бы
краткого рассмотрения их обойтись нельзя.
Теодор фон Лауэ, одним из первых среди
американских историков понявший недостаточность поисков
причин революции в сфере действия политических сил —
правительств и партий, еще в 1952—1953 гг. в ряде статей17
сформулировал свою концепцию «революции извне»,
согласно которой успешное экономическое развитие (и
прежде всего индустриализация) крупнейших
западноевропейских стран еще в XIX в. бросило вызов
отстававшим странам, вынудив их (с разными темпами, разной
степенью заимствования и подражания, разными
масштабами участия государства) ускорить собственное
промышленное развитие. В предисловии к своей книге
«Почему Ленин? Почему Сталин?» Лауэ так декларирует ее
цель: «Осветить возникновение русского коммунизма в
качестве составной части европейской и мировой истории,
рассматривая его, как и следовало поступать с самого
начала, как проблему комплексных исследований, а не
изолированный феномен, объяснимый только с точки
зрения русских условий» 18. Перед Россией в XIX в. проблема
«догнать поезд» стояла особенно остро, с одной стороны,
в силу ее большей отсталости по сравнению, скажем, с
Германией и Австро-Венгрией, а с другой, из-за
необходимости преодолеть ее, дабы отстоять свой ранг великой
державы (эта необходимость не была насущной для
малых государств, а также таких, как Италия или
Испания). «Не отрицая важности внутренних факторов, —
пишет далее Лауэ, — данное исследование подчеркивает
первостепенное значение внешних условий, давления
глобальной политики силы. Руководители России и до и
после 1917 г. пытались переделать русское государство и
общество — равно как и человеческую природу — с целью
17 Teodore H. von Laue. The High Cost and the Gamble of the
«Witte System». — «Journal of Economic History», 1953, vol. 3, No. 4;
его же. Einige politischen Folgen der Wirtschaftsplanung urn 1900.—
«Forschungen zur osteuropaischen Geschichte», 1954, Bd. I; его же.
Die Revolution von Aussen als erste Phase der russischen Revolution
von 1917. — «Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas», 1955, vol. IV,
Nr. 2.
18 Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? A Reappraisal of
the Russian Revolution, 1900—1930. Philadelphia — New York, 1964,
p. 7.
85

заставить уважать свою страну в мире, где сила в
разных обличьях была важным преимуществом» 19.
Лауэ — как можно понять уже из цитируемого
отрывка— не видит глубоких качественных различий
социального характера между «попытками переделать» русское
общество в условиях господства самодержавия и после
социалистической революции. Абсолютизируя и наделяя
надклассовым содержанием понятия «нация»,
«государство», он усматривает цели экономического подъема
только с точки зрения интересов этих автономных сил.
«Испытание современной России началось долгие годы
назад, еще до 1900 г. ... — пишет он. — С одной стороны,
народы России и их правительство, а также
привилегированные и непривилегированные слои общества должны
были быть более тесно связаны между собой, чем это
было привычно — или возможно — при царях. В этом
отношении русская революция напоминала, хотя и
отдаленно, французскую. С другой стороны, русское общество
и режим, привилегированные и непривилегированные,
должны были претерпеть коренной процесс
«модернизации». .. В этом смысле русская революция создала
категорию революций отсталых стран»20.
Лауэ солидарен с широко ныне разрабатываемой в
буржуазной науке теорией «модернизации», и его
концепция «революций отсталых стран», или «революций
извне», по сути является частью, притом немаловажной,
этой теории, декларирующей необходимость для всего
«незападного мира» подтянуться до уровня западных
государств как в экономическом развитии, так и в
совершенствовании политических институтов21. Преувеличение
роли государства и отдельных личностей в осуществлении
«модернизации» говорит о том, что Лауэ отдает
известную дань и старой традиции выпячивания
политических факторов. Однако главным полем действия этих
факторов он считает экономику как важнейшую область
«модернизации», в которой и прослеживаются основные
вехи общественного прогресса. Из-за смешения
«экономического» и «политического» подходов в работах Лауэ,
19 Ibid., p. 8.
20 Ibid., р. 16.
21 Т. Д. Крупина. Теория «модернизации» и некоторые проблемы
развития России конца XIX — начала XX в. — «История СССР»,
1971, № 1, стр. 191—205; Б. И. Марушкин. Указ, соч., стр. 189—197.
86

особенно последних, налицо немало противоречий. Одно
из главных заключается в том, что, исследуя поначалу
промышленное развитие России в конце XIX в. и
рассматривая его как процесс, направляемый сверху
(министерством финансов во главе с С. Ю. Витте)22, в работах
60-х годов, где пересекается грань 1917 г., он в известной
степени пересматривает эту точку зрения. Октябрьская
революция, заявляет он, «означала для России конец
революции снизу»; еще несколько лет этот «поток»
продолжал «бушевать», и только затем началась «революция
сверху». Примечательно, что и «революция снизу», и
«революция сверху», по Лауэ, имеют одну и ту же цель —
необходимость для России «остаться великой
державой» 23.
Почему же, не изменив взгляда на тождественность
причин и целей «модернизации» в капиталистический и
советский периоды истории нашей страны, Лауэ стал
столь противоположным образом оценивать ее характер?
Очевидно, потому, что концепция «единого» процесса
«модернизации» России в XX в. как «революции извне»
пришлась не по вкусу кое-кому из ортодоксальных
антикоммунистов; в первую очередь им не понравилось то,
что за фасадом «единого» процесса читатель не уловит
неприятия автором социалистического строя и
социалистических методов развития экономики24. Вот Лауэ и
вставил цитировавшуюся выше фразу о промышленном
подъеме России в дооктябрьский период как «революции
снизу», а индустриализации СССР как «революции
сверху».
С интерпретацией Октябрьской революции как
политического переворота, в широкой исторической
перспективе обусловленного необходимостью «модернизации»
страны, согласен англичанин Л. Кочен, преподаватель
современной истории в Университете Восточной Англии.
Кочен, однако, склонен внести поправки в генерализации
22 Th. Н. von Laue. Sergei Witte and the Industrialization of
Russia. New York — London, 1963.
23 Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 136.
24 Книгу Лауэ о Витте критиковали С. Монас («American
Historical Review», July 1964) и особенно резко А. Гершенкрон,
обвинивший Лауэ в «догматическом» выискивании «неизбежности и
необходимости» там, где «в лучшем случае следует взвешивать
альтернативы и оценивать вероятность» («Journal of Political Economy»,
December 1964).
87

Лауэ. По его мнению, «модернизация», успешно
осуществленная в СССР, является «не единственной моделью
для недоразвитых стран» (как можно истолковать
построения Лауэ), а лишь «одним из путей преодоления
последствий отсталости»25.
Против каких бы то ни было обобщений, придающих
Октябрьской революции оттенок объективной
обусловленности и ставящих ее в один ряд с другими национально-
освободительными революциями, резко выступает А. Гер-
шенкрон. Как отмечалось в советской исторической
литературе, на идею закономерности он нападает всегда, кем
бы и в какой бы форме она ни высказывалась26. Октябрь
1917 г. он считает «чрезвычайным феноменом», который
можно объяснить, если сконструировать «каузальную
цепь», ведущую в глубь прошлого от события к событию
(война — неудачные реформы третьеиюньской
монархии— половинчатость реформы 1860-х годов и т. д.), но
который никак нельзя признать закономерным, ибо эта
цепь могла прерваться в любом своем звене27. Такая
противоречивая позиция Гершенкрона — признание
причинности и отрицание закономерности в историческом
процессе— коренится в его релятивистских убеждениях, в
отрицании существования объективной истины. Гершен-
крон прямо заявляет, что обобщения не отражают
«содержания исторического материала», а являются лишь
творением «направляющей руки историка»28.
Между позицией Гершенкрона и Р. Дэниэлса много
общего (невзирая на различия исследовательских
интересов и характер работ: первый — экономист и методолог,
второй — историк, более тяготеющий к конкретному
анализу). В одной из последних статей Дэниэлс
предпринимает попытку классифицировать различные точки зрения
на природу Октябрьской революции в современной
буржуазной историографии, одновременно полемизируя с
ними. Наибольшее недовольство у него вызывают две
теории— «модернизации диктатуры» и «непригодности» для
25 L. Kochan. Russia in Revolution, p. 283.
26 Я. Я. Олегина. Капиталистическая и социалистическая
индустриализация в трактовке А. Гершенкрона. — «История СССР»,
1971, №2, стр. 186.
27 A. Gerschenkron. Continuity in History and Other Essays.
Cambridge (Mass.), 1968, p. 29—30.
28 Ibid., p. 38.
88

России «демократического (т. е.
буржуазно-демократического) правления», т. е. как раз те, которые яростно
атакует Гершенкрон. По теории «модернизации
диктатуры», пишет Дэниэлс, следует, что «большевистская
диктатура была национальной необходимостью», ибо
отсталость следовало преодолеть. Но, выдвигает он аргумент
Гершенкрона, социализм был не единственным путем
^того. Не исключалась возможность успешного
становления в России буржуазно-демократических порядков, а
еще более вероятной была альтернатива сочетания
«военной диктатуры с капитализмом, который продвигает и
которому покровительствует государство» (наподобие
Японии перед второй мировой войной). «В любом
случае, — заявляет Дэниэлс, — модернизирующая роль не
имеет ничего общего с победой большевиков в 1917 г. ...
По своей доктрине и программе большевики были
совершенно неподготовлены к роли модернизаторов»29.
Здесь нет смысла спорить с Дэниэлсом относительно
возможностей установления в России в 1917 г. диктатуры
реакции, тем более такой, какая была в японской военно-
империалистической монархии фашистского типа.
Угроза диктатуры реакции, безусловно, была реальной30, но
в какие конкретные формы она могла вылиться — вопрос,
относящийся к области гипотез. Обращает внимание
другое— категоричность, с которой Дэниэлс «отлучает»
Советское государство от «модернизации» страны.
Разумеется, само понятие «модернизация» не
отражает действительных процессов осуществления
социалистических преобразований в экономической, социальной
и политической жизни нашей страны после 1917 г. Оно,
как уже отмечалось, предоставляет возможность
отождествления капиталистической и социалистической
индустриализации, превратного толкования основ советского
29 R. V. Daniels. The Bolshevik Gamble.—«The Russian Review»,
October 1967, p. 334.
30 Резолюция ЦК РСДРП (б) от 10 октября 1917 г. констатирует
«явное подготовление второй корниловщины» (В. И. Ленин. Поли,
собр. соч., т. 34, стр. 393). Примечательно, что одним из доводов
против передачи власти Советам, выдвигавшимся эсерами и
меньшевиками (чьи концепции охотно берут на вооружение современные
буржуазные историки), являлось утверждение, будто пролетариат сне
способен будет противостоять всему напору враждебных сил,
который сметет не только диктатуру пролетариата, но и в придачу всю
революцию» (см. там же, стр. 323).
89

государственного строя. Концепция «модернизации» в
трудах советологов игнорирует, а то и искажает
общенародный характер социалистической индустриализации,
изображая ее как процесс, проводимый исключительно
«сверху», т. е. правительством и партией. И все же,
согласно этой концепции, Октябрьская революция
знаменовала приход к власти правительства, которое с самого
начала ставило целью радикальную реорганизацию
общества и его ускоренное хозяйственное развитие. Дэниэлс
же заявляет, что Ленин и его соратники были даже «не-
нодготовлены» к руководящей функции в
преобразовании общества. Трудно сказать, чем вызвано это
заявление: крайне антикоммунистической позицией
американского историка, его склонностью к необычным даже для
буржуазной историографии выводам или и тем и другим.
Если обратиться к эволюции представлений Дэниэлса
об Октябрьской революции и социалистическом строе, то
прежде всего бросается в глаза их непоследовательность.
В 1964 г. Дэниэлс выпустил в серии «Современные нации
в исторической перспективе» книгу «Россия», в которой
использовал едва ли не все существующие в «россике» и
«советике» концепции. Черпая «идеи» из воззрений
историков русской дореволюционной «государственной
школы» и ряда современных россиеведов, он заявлял, что
«одной из наиболее характерных черт русской истории
является непропорционально большое господство
государства во всех сферах жизни. По сравнению с Восточной
Европой русское государство в гораздо большей степени
подчинило своему контролю неправительственные группы
и учреждения, такие, как церковь, общественные классы,
частная собственность и бизнес, духовная жизнь...
В XIX в. государство утратило часть своей
исключительности, но обрело ее еще в большей степени, чем когда-
либо ранее, после революции, при новом
коммунистическом правительстве»31. Как видим, это мало согласуется
с той его статьей (написанной три года спустя), в
которой оспариваются взгляды сторонников теории
«модернизации», преуменьшается роль Советского государства
в преобразовании старой России в новую.
В той же книге Дэниэлс высказывался в духе, весьма
31 Р. V. Daniels. Russia. Englewood Cliffs. New Jersey, 1964,
p. 3—4.
90

близком Лауэ, относительно отставания России от
развитых западноевропейских стран и тех проблем, которые
вставали перед ней в связи с этим. Наблюдавшуюся на
протяжении всей русской истории «отсталость в
хозяйстве, технологии, культуре, мысли и образовании» он
считает второй (вслед за выдающейся ролью государства)
отличительной чертой России. «Главной заботой
политических властей в России с XIX в. являлось
стимулирование— даже насильственное — экономического и
культурного32 прогресса страны с целью сравняться с
превосходящими цивилизациями Юга и Запада»33. Дэниэлс,
однако, тут же вступал с собой в противоречие, заявляя об
«остром столкновении между монархической традицией,
с одной стороны, и развитием общественной мысли, а
также заимствованной у Запада промышленностью, с
другой»34. Это противоречие присутствовало у Лауэ в более
скрытой форме, но в принципе ни тот ни другой не могли
сколько-нибудь внятно объяснить, каким образом в их
концепции государство одновременно было и двигателем
и тормозом прогресса, ибо, акцентируя
внешнеполитический аспект, они в большой степени абстрагировались от
внутриполитического развития России и уж вовсе
игнорировали классовую природу самодержавия.
Дэниэлс приходил к выводу, что события 1917 г. были
«результатом хода русской истории на протяжении двух
веков» и даже что «революция была специфически
русским событием»35. Тем самым он оставлял «полосу
отчуждения» между своими взглядами и концепцией
«революции отсталых стран»; однако он не смыкался и с Гер-
шенкроном, добавляя что Октябрьская революция
«следовала всеобщему образцу». Что это за всеобщий
образец? Конечно же не объективно обусловленный
революционный переход от одного общественного строя к
другому. Дэниэлс полагался на довольно авторитетную на
Западе книгу К. Бринтона «Анатомия революции»,
излагавшую теорию «революционной волны» — теорию, соглас-
32 Тезис о «насильственном стимулировании» развития культуры
в России самодержавием настолько нелеп, что, кроме Дэниэлса, во
всей современной буржуазной историографии нет, пожалуй, ни
одного автора, разделяющего его.
33 R. V. Daniels. Russia, p. 4.
34 Ibid., p. 60.
35 Ibidem.
91

но которой все революции (социальная сущность их не
бралась в расчет) начинались как реакция на
политическую косность существующего строя, тормозящего
прогресс, а в конце концов неизбежно заканчивались полным
или частичным «термидором», т. е. возвратом к старым
порядкам36. Таким образом, Дэниэлс по-своему отдавал
дань становившемуся модным в буржуазной
историографии тяготению к обобщениям.
Позднее перед читателем предстал иной Дэниэлс.
Охладел ли он к подобным генерализациям или стал
пересматривать свои взгляды по существу, но подобных
рассуждений мы уже не находим в последних работах Дэни-
элса. Они уступили место настойчивому — даже чересчур
настойчивому — подчеркиванию случайности октябрьских
событий 1917 г. Прежде всего это проявилось в
фактическом отказе Дэниэлса от рассмотрения объективных
факторов, способствовавших назреванию революции, и
переключении внимания на факторы субъективные. Он пишет,
что в конце XIX и XX в. «Россия переживала все
перемены, надежды и чаяния, характерные для ранней
промышленной революции. Именно на этой стадии, а не на
стадии перезрелого капитализма любая страна является
наиболее уязвимой пред лицом революционного
социалистического движения»37. Несмотря на полную
несостоятельность отнесения капиталистического развития в
России в конце XIX — начале XX в. к ранней «промышленной
революции»38, в этих строках еще чувствуется внимание
автора к объективным социально-экономическим
процессам как сфере, в которой лежит причина революции. Но
это все, что можно найти на сей счет в последней книге
Дэниэлса, посвященной непосредственно Октябрю. Зато
он всемерно подчеркивает «волюнтаристские»
устремления В. И. Ленина и его соратников, создавая впечатле-
36 Crane Brinton. The Anatomy of Revolution. New York, 1938.
Эта теория выдвигалась и троцкистами. Дэниэлс в отличие от
последних полагал, что угроза термидора в России возникла еще в 1917 г.
по отношению к Временному правительству со стороны
монархической хунты типа корниловцев; большевики же, или «экстремисты»
якобинского типа, «не были свергнуты термидором, а навсегда
остались у власти» («The Russian Review», October 1967, p. 333).
37 R. V. Daniels. Red October, p. 7—8.
38 Критику подобных взглядов см.: Т. Д. Крупина. Указ. ст. —
«История СССР», 1971, № 1, стр. 197—200; И. Ф. Гиндин. Указ ст.—
«История СССР», 1971, № 4.
92

пне, что им удалось повернуть колесо истории так, что
нарушился ее естественный ход. Одним из главных
выводов Дэниэлса является следующий: «Ленин единолично
поляризовал русскую политическую жизнь осенью 1917
года»39. В статье 1967 г. он высказывается еще более
определенно: «В то время как обстоятельства сделали
успех большевиков возможным, он не был ни
неизбежным, ни — разве только в ограниченных временных
рамках— вероятным. Очевидной альтернативой,
заполняющей пустоту в объяснении (причин Октября. — Ю. #.),
является теория волевого наложения большевистской
власти на неохотную и неестественную жертву, другими
словами, теория личной роли Ленина в формировании
будущего России»40. Такого безоговорочного
изображения вождя большевиков волюнтаристом нет, пожалуй, ни
в одной другой буржуазной работе последних лет.
Понимая, что занимает крайне субъективистские
позиции, Дэниэлс пытается укрепить их прямым вызовом
другим концепциям (как марксистским, так и
немарксистским). Он обвиняет советских историков и своих коллег
в некритическом восприятии идеи неизбежности
Октябрьской революции и призывает их отбросить общие схемы,
заняться (как это сделал он сам в процессе написания
последней книги) изучением непосредственно событий
1917 г. В свете «изучения истории революции день за
днем», заявляет Дэниэлс, становится ясным, что она не
была ни «неизбежной», ни даже «вероятной»:
«Ленинская революция... была рискованной игрой, причем у
плохо подготовленных сторонников большевиков было мало
шансов одолеть военные силы, которыми, казалось,
располагает правительство, и еще меньше шансов удержать
власть в случае ее временного захвата»41. И в другом
месте: «Случай поставил Ленина у власти, и случай
оставил его там в течение последующих неясных дней»;
представление о закономерной обусловленности Октябрьской
революции является «историческим миражем»42.
Таким образом, в последние годы Р. Дэниэлс высту-
39 R. V. Daniels. Red October, p. 81.
40 R. V. Daniels. The Bolshevik Gamble. — cThe Russian Review»,
October 1967, p. 335.
41 R. V. Daniels. Red October, p. 215—216.
42 R. V. Daniels. The Bolshevik Gamble. — «The Russian Review»,
October 1967, p. 339.
93

пил как апологет безоговорочной концепции случайности
Октябрьской революции вопреки всем новейшим
буржуазным общесоциологическим схемам, вопреки принятию
этих схем на вооружение советологами, вопреки тому,
что сам писал ранее. Из профессиональных россиеведов
США лишь А. Гершенкрон стоит на позициях столь
крайнего субъективизма. Разница между Гершенкроном и Дэ-
ниэлсом в том, что первый не склонен видеть
закономерностей в историческом процессе вообще, второй же —
конкретно в событиях 1917 г. в России.
Гносеологически истоки подобных позиций лежат, как
уже отмечалось ранее, в релятивистских воззрениях на
исторический процесс. Давняя борьба позитивизма и
рационализма с релятивизмом в буржуазной науке не
закончилась и отнюдь не характеризуется на
современном этапе безоговорочной победой сторонников первых
направлений, невзирая на стремление целого ряда
буржуазных социологов, историков, экономистов
систематизировать исторический процесс, вместить его в какие-то
общие схемы43. Высказывания Гершенкрона о сугубо
субъективной природе всех исторических схем, где бы
они ни рождались, вполне согласуются с утверждениями
американских релятивистов о невозможности создать
теорию, полно охватывающую прошлое44, о том, что факт
существует не объективно, а в уме историка и посему
«каждый может быть историком сам по себе»45. Более
того, именно релятивизм среди всех прочих
историко-философских школ буржуазной науки как нельзя лучше
подходит арсеналу идей тех советологов, которые с
позиций крайнего антикоммунизма и антимарксизма
отстаивают концепции чисто случайного характера
социалистической революции в России. Когда философ-релятивист
ХекСтер выступает против понятий «тенденция»,
«направление» 46, это, безусловно, помогает россиеведу и совето-
43 Л. Я. Гуревич. Что такое исторический факт? —
«Источниковедение. Теоретические и методологические проблемы». М., 1969.
стр. 77.
44 Ch. Beard. Written History as an Act of Faith. — «The American
Historical Review», 1934, vol. XXXIX, No. 2.
45 C. L. Becker. Everyman His Own Historian. New York, 1935;
его же. What Are Historical Facts? — «The Western Political
Quarterly», 1955, vol. Ill, No. 3.
46 /7. Н. Федосеев, Ю. /7. Францев. О разработке
методологических вопросов истории. — «История и социология». М., 1964, стр. 23.
94

логу Гершенкрону отрицать существоьание
закономерностей и в общемировой и в российской истории. Гершен-
крон признает причинность, но отрицает закономерность;
таких же взглядов придерживаются и многие
буржуазные философы47.
Вступать в спор с буржуазными историками и
философами, отрицающими объективные категории в истории
п рассматривающими сам труд историка как «искусство»,
а не науку48, значило бы выйти далеко за рамки
настоящей работы. Нам кажется целесообразным
акцентировать внимание на том, что неправомерность подобных
воззрений становится наиболее очевидной как раз тогда,
когда историк, их придерживающийся, принимается за
описание событий и процессов, требующих
типологической классификации. А периоды смены
общественно-экономических формаций, не признаваемой буржуазными
учеными, изобилуют подобными событиями и
процессами — генезис новых общественных отношений,
надстроечный кризис, оформление движений протеста, сами
революции и т. д. Вольно или невольно «сознательные» (Гер-
шенкрон) или «стихийные» (Дэниэлс) релятивисты, как,
впрочем, и неопозитивисты и представители других
направлений буржуазной методологии истории, обращаясь
к реальной, живой истории, вступают в противоречие со
своими «заданными» взглядами, нарушают каноны,
запрещающие видеть в общественном развитии какие-либо
закономерности49. Так, Гершенкрон, будучи крайним
47 Patrick Gardiner. Theories of History. Glencoe, 1959, p. 265—
274. Критику буржуазных индетерминистских, субъективистских
теорий, отрицающих закономерность и искажающих причинность в
историческом процессе (теории И. Берлина, К. Поппера, Р. Арона,
Р. Коллингвуда), см.: Я. С. Кон. К спорам о логике исторического
объяснения. — «Философские проблемы исторической науки». М.,
1969, стр. 263—296; Н. Ирибаджаков. Клио перед судом истории. М.,
1972, стр. 80—130.
48 Т. Dovring. History As a Social Science. The Hague, 1960.
Таких же взглядов придерживались, как известно, молодой Б. Кроче,
В. Рассел, Л. Готтшалк.
49 «При веем своем стремлении к описанию особенностей
историк неизбежно ставит границы индивидуализации и вынужден
прибегать к обобщенному изложению, опускать бесчисленное множество
деталей и подробностей, — пишет А. Я. Гулыга. — Даже апостол
описательного метода Ранке, призывавший историков лишь
«рассказывать, как было дело», требовал отбора материала» («История и
социология», стр. 82).
95

субъективистом, все же создал некую типологию инду-
стриализационных процессов в разных странах, исходя
из основополагающего для него критерия отсталости
страны в момент начала этих процессов50.
Разумеется, марксисты не отрицают случайности в
истории — иначе не было бы и марксистской диалектики.
Однако их отличает понимание того, что среди
«бесчисленных кажущихся случайностей» общие законы все же
пролагают себе дорогу51. Именно это понимание делает
марксистскую философию истории не только стройной и
логичной, но и оптимистической.
Проблема отсталости России
в интерпретации буржуазных историков
История России, яркое своеобразие которой прекрасно
укладывается в рамки общей марксистской теории
развития общества, становится особенно опасным камнем
преткновения для историков-субъективистов. Для них
непреодолим соблазн гиперболизировать специфическое,
частное и в погоне за специфическим пренебречь даже
теми диалектическими наставлениями, которые дал
буржуазной науке еще Гегель: отдельное есть общее.
Одним из излюбленных в арсенале буржуазных
историков является тезис о том, что Октябрьская революция
произошла якобы «не по Марксу». Его придерживается
множество авторов как ортодоксально-буржуазного52,
так и реформистского направления53. Разница между
ними в том, что для первых этот тезис в системе
доказательств различия условий России и Западной Европы
является побочным, для вторых — основным. В советской
научной литературе подобные воззрения уже подверга-
50 См. об этом: И. Н. Олегина. Указ. ст. — «История СССР», 1971,
№ 2, стр. 186—190.
51 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 305.
52 William Henry Chamberlin. The Russian Revolution, vol. 1—2.
London, 1935 (одно из последних изданий этой книги вышло в 1954 г.);
Leonard Schapiro. The Communist Party of the Soviet Union. New
York 1960; A. G. Meyer. Leninism. Cambridge (Mass.), 1958; R.
V.Daniels. The Nature of Communism. New York, 1967, etc.
63 Sidney Hook. Marx and Marxists. New York, 1957; Bertram
D. Wolfe. Marxism. One Hundred Years in the Life of a Doctrine.
New York, 1965; «Fifty Years of Soviet Power». Ed. by Leo Huberman
and Paul Sweezy. New York, 1967, etc
96

лись критическому анализу54. В основе их лежит
стремление представить ленинизм чисто русским явлением55,
провести водораздел между Марксом и Лениным; отсюда
уже только один шаг до концепции «исключительности»
русского исторического пути.
Эта концепция берет начало от более чем вековой
давности представлений о России; немалую роль в ее
складывании сыграли взгляды русских славянофилов,
подчеркивавших несовместимость духовных миров
«Запада» и России. Сейчас версии о некоем «русском духе»
как определяющем факторе развития России практически
выведены из набора идей буржуазных историков; реже,
чем ранее, встречаются противопоставления России
Западной Европе в области культуры. Можно встретить
общие фразы о том, что Россия — это одно, а Западная
Европа —совсем другое56, но типичная для современного
этапа буржуазной исторической науки антитеза такого
рода относится к социально-экономической сфере.
Утверждается, что Россия в своем хозяйственном развитии
намного отставала от передовых капиталистических стран
и именно поэтому марксово учение о пролетарской
революции, ошибочное вообще, было особенно неприменимо
к России57. Сторонники противопоставления России
Западной Европе нередко изображают русскую историю
ходом своеобразного маятника, «порочного круга
экстремистских реакций на неблагоприятные ситуации, которые
приводили после коротких периодов очевидных изменений
к возврату, часто в еще более сильной форме, тех зол,
против которых они были направлены»58.
Проблема отсталости России является ключевой и в
концепции «революций отсталых стран». Правда,
сторонники этой концепции, как мы видели, выводят из
отсталости России необходимость революции, но не такой, о
которой писали Маркс и Ленин, а революции другого
54 См. специальный раздел упомянутой выше книги Б. И. Маруш-
кина («Версия о «немарксизме» Октябрьской революции», стр. 175—
188).
55 R. V. Daniels. Russia, p. 60.
58 David Footman. The Russian Revolution. London, 1962, p. 13.
57 /?. V. Daniels. Russia, p. 54; «A History of Political Theory».
London, 1963, p. 806.
68 Frederick Barghoorn. Soviet Russian Nationalism. Cambridge
(Mass.), 1956, p. 252.
4 Ю. И. Игрицкий 97

тина, революции, которая позволила бы России догнать
крупнейшие капиталистические страны в промышленном
развитии. Примечательно, что эта концепция импонирует
и некоторым ренегатам марксизма, которые пошли в
своей эволюции правее многих «ортодоксальных»
буржуазных идеологов59.
Таким образом, тезис о России как отсталой стране,
в которой в октябре 1917 г. произошла революция
верхушечного характера, изменившая лишь форму правления,
является общим для ряда представителей современной
буржуазной историографии. И пожалуй, единственным
ее направлением, готовым внести некоторые коррективы
в этот тезис, остается то, которое берет начало от
кадетской литературы, от Милюкова и Карповича, лелеявших
надежду на преобразование России по типу буржуазно-
монархической Англии и в розовом свете рисовавших
перспективы ее капиталистического развития60.
Любопытно, однако, что, насколько односторонне
современные западные исследователи, следующие
традиции кадетской историографии (например, А. Мендель,
Дж. Ейни), видят в истории России начала XX в. только
якобы успешную реформаторскую деятельность третье-
июньской монархии61, отмахиваясь от факта обострения
всех конфликтов внутри российского общества, настолько
и апологеты тезиса об отсталости России предельно узко
подходят к рассматриваемой ими проблеме, закрывая
глаза не только на быстрый рост общего объема
производства в России начиная с 90-х годов XIX в., но и на
проявление в полном объеме процессов, сопутствующих
зрелому капитализму и его последней стадии —
империализму, процессов, которые сближали развитие России и
крупнейших стран Европы.
Именно совпадение этих моментов выбивает опоры
69 George Lichtheim. Op. cit., p. 357.
60 M. Karpovich. Imperial Russia, 1801—1917. New York, 1932;
его же. A Lecture on Russian History. Hague, 1958; A. Gerschenkron.
Economic Backwardness in Historical Perspective; его же. Continuity
in History and Other Essays; R. V. Daniels. Russia.
61 Arthur P. Mendel. Dillemmas of Progress in Tsarist Russia. New
York, 1961; George L. Yaney. Social Stability in Рге-Revolutionary
Russia.—«Slavic Review», September 1965, p. 526—527. Разбор подобных
взглядов см.: /7. Н. Зырянов. Третьеиюньская монархия в
современной американской историографии. — «История СССР», 1970, № 5,
стр. 188—204.
98

из-под тезиса об отсталости России как определяющей
характеристике этой страны в сравнении с развитыми
капиталистическими государствами мира. Разумеется,
Россия по экономической мощи накануне первой
мировой войны уступала Англии, США, Германии, Франции.
Скажем, угля она добывала в 5,3 раза меньше, чем
Германия, в 8 раз меньше, чем Англия, в 14,3 раза меньше,
чем США; стали выплавляла в 2,4 раза меньше, чем
Англия, в 2 раза меньше, чем Германия, в 7,4 раза меньше,
чем США; машин производила в 3,3 раза меньше, чем
Англия, в 5,7 раза меньше, чем Германия, в 14 раз
меньше, чем США62. По удельному весу в мировой
промышленной продукции Россия занимала пятое место, уступая
США, Германии, Англии и Франции.
Однако основываться в оценке российского
капитализма и российского отставания от Запада только на
этих показателях нельзя. Тогда пришлось бы отнести к
категории отсталых, некапиталистических стран Австро-
Венгрию, Италию и Японию, ибо по целому ряду
производственных индексов (в том числе и на душу населения)
они отставали от России. Более того, подобный метод
привел бы к необходимости выработать сугубо цифровые
критерии «отсталости» для всех стран мира и в конечном
счете обернулся бы тем, что степеней отсталости
образовывалось бы столько же, сколько существует стран, т. е.
проблема самоликвидировалась бы.
Но проблема все же существует и требует учета
совокупности всех количественных и качественных факторов,
в частности, такого важного количественного фактора,
как темпы промышленного развития, а они в России в
начале XX в. были выше, чем в крупнейших державах
Западной Европы и США63. Темп промышленного
развития имеет особое значение для определения степени
отсталости в случае с Россией, во-первых, потому, что,
используя опыт ранее индустриализовавшихся государств,
она прошла те же стадии значительно быстрее, а это
давало не просто производственный, но и большой
социально-экономический эффект, касавшийся всех сфер жизни
62 И. И. Минц. История Великого Октября, т. 1. М., 1967,
стр. 40—41.
63 «История СССР с древнейших времен до наших дней», т. VI.
М., 1968, стр. 261.

общества; во-вторых, потому, что вступление России в
стадию монополистического капитализма примерно
совпало по времени с периодом общемирового перерастания
домонополистического капитализма в империализм.
Главный просчет буржуазных историков, будь то
субъективист Гершенкрон или «объективист» Лауэ, — в
пренебрежении важнейшими качественными факторами,
характерными для складывания последней стадии
капитализма. Именно эти факторы —концентрация
финансового и промышленного капитала, образование крупных
промышленных центров с концентрацией труда, союз
монополий и государства, обострение противоречий между
трудом и капиталом — играют первостепенную роль в
отнесении той или иной страны к разряду «отсталых» или
«передовых».
Фактов, свидетельствующих о монополизации
промышленности России в конце XIX — начале XX в., много,
они изложены и обобщены в целом ряде капитальных
работ советских ученых64. Укажем, что в 1915 г. в России
на крупных предприятиях (с числом рабочих более 500)
работало 60% всего пролетариата страны; к началу
первой мировой войны на одно крупное предприятие в
России приходилось 1400 рабочих, в США—1100, в
Германии— 90065. В России было меньше монополий, чем в
Германии и США, но больше, чем в Англии; по степени
монополизации русская промышленность, уступая
германской и американской, превосходила английскую и
французскую. Исследователи спорят по поводу
особенностей российского государственно-монополистического ка-
64 И. Ф. Гиндин. Русские коммерческие банки. М., 1948; его же.
Государственный банк и экономическая политика царского
правительства. М., 1960; П. В. Волобуев. Монополистический капитализм
в России и его особенности. М., 1956; В. И. Бовыкин, К. Н. Тарное-
ский. Концентрация производства и развитие монополий в
металлообрабатывающей промышленности в России. — «Вопросы истории»,
1957, № 2; К. Н. Тарновский. Формирование
государственно-монополистического капитализма в России в годы первой мировой войны.
М., 1958; А. П. Погребинский. Государственно-монополистический
капитализм в России. М., 1959; Я. И. Лившин. Монополии в
экономике России. М., 1961; В. Я. Лаверычев. Монополистический
капитал в текстильной промышленности в России (1900—1917). М., 1963;
Б. В. Ананьин. Россия и международный капитал. Л., 1970 и др.
65 «Труды ЦСУ. Статистический сборник за 1913—1917 гг.»,
т. VII, вып. I. M., 1921, стр. 37; «Вопросы истории народного
хозяйства СССР». М., 1957, стр. 393.
100

питализма, но существование его и однотипность с
государственно-монополистическим капитализмом в США,
Германии, Англии, Франции не вызывают сомнений66.
Рост и концентрация промышленности обусловливали
рост и концентрацию пролетариата, способствовали
укреплению его классового сознания. Ряд буржуазных
авторов вообще отказывается рассматривать российский
пролетариат как класс капиталистического общества,
изображая его тесно связанным с землей67. Т. фон Лауэ
даже попытался ввести термин «крестьянин-рабочий»68.
Однако эта точка зрения находится в противоречии с
фактами. Еще в конце XIX в. среди русского
пролетариата 2/s составляли потомственные рабочие69. В XX в.
процесс отчуждения рабочих от земли продолжался еще
более интенсивно. Накануне первой мировой войны
удельный вес рабочих, связанных с землей, составлял в
металлургической и металлообрабатывающей
промышленности в среднем лишь 22,6%, накануне Октябрьской
революции — 19,49% 70. Как отмечал А. Г. Рашин в своем
фундаментальном труде, «в фабрично-заводской,
горнозаводской промышленности и на транспорте
капиталистической России уже были созданы значительные
постоянные, а в ряде случаев и потомственные кадры рабочих
со сравнительно продолжительным производственным
стажем»71. Это ядро потомственных, постоянно и прочно
занятых на фабриках и заводах пролетариев составляло
перед войной около 60% всех промышленных рабочих;
в годы войны оно пострадало менее других слоев рабо-
66 И. И. Минц. Указ. соч., т. 1, стр. 159.
67 См. Т. Д. Крупина, Д. А. Колесниненко, А. М. Соловьева.
История рабочего класса и пролетарской борьбы в России в
современной буржуазной историографии. — «Вопросы истории», 1965, № 3.
68 ГЛ. Н. von Laue. Einige politischen Folgen der Wirtschafts-
planung urn 1900. — «Forschungen zur osteuropaischen Geschichte»,
1954, Bd. I, S. 230—231. Аналогичных взглядов придерживаются
Д. Кларксон (Jesse Clarkson. A History of Russia. New York, 1961,
p. 433), Г. Шукман (Harold Shukman. Lenin and the Russian
Revolution. New York, 1967, p. 22) и другие авторы.
69 Л. М. Иванов. Преемственность фабрично-заводского труда
и формирование пролетариата России. — «Рабочий класс и рабочее
движение в России, 1861—1917 гг.». М., 1966, стр. 140.
70 Там же, стр. 69.
71 А. Г. Рашин. Формирование рабочего класса России. М, 1958,
стр. 577.
101

чего класса, хотя и сократилось до 40% 72« В целом же
рабочий класс России насчитывал в 1913 г. по одним
подсчетам около 18 млн. человек73, по другим —
19,5 млн.74 И это были отнюдь не безропотные рабы
капитала; еще осенью 1910 г. В. И. Ленин с полным
основанием писал, что минимум числа стачечников в России за
три года революции (1905—1907) превышает максимум,
когда-либо достигавшийся в крупнейших
капиталистических странах75.
В целом, несмотря на то что в начале XX в.
социально-экономическая структура России имела некоторые
общие черты со структурой западноевропейских стран в
раннекапиталистический период
(феодально-крепостнические пережитки в сельском хозяйстве, абсолютный
характер монархии, грубейшие формы и методы
эксплуатации как в сельском хозяйстве, так и в промышленности),
она имела гораздо больше общих черт со структурой
крупнейших капиталистических держав современного ей
периода. Россия, как и США, Англия, Германия,
Франция, Япония, Австро-Венгрия, Италия, вступила в
империалистическую стадию, которая являлась также «эрой
пролетарской, социалистической революции»76.
Таким образом, социалистическая революция в
России с началом XX в. была и возможной, и вероятной. Что
же сделало ее необходимой?
Как ни парадоксально, с точки зрения апологетов
буржуазно-демократического строя, ее обусловили те же
объективные причины, которые обусловили
необходимость буржуазно-демократической революции:
несовместимость политических и экономических форм в
структуре российского общества, непримиримость конфликта
между государственным и общественным строем России
и интересами развития ее производительных сил.
Наличие феодально-крепостнических пережитков в аграрном
строе России было тем роковым камнем преткновения,
о который рушились все попытки решить конфликты
72 П. В. Волобуев. Пролетариат и буржуазия России в 1917
году. М., 1964, стр. 29—30.
73 А. Г. Рашин. Указ. соч., стр. 171.
74 И. Ю. Писарев. Население и труд в СССР. М., 1966, стр. 33;
Л. С. Гапоненко. Рабочий класс России в 1917 году. М., 1970, стр.75.
75 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 19, стр. 380.
76 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32, стр. 151.
102

мирно, «сверху». Разумеется, они могли стать таким
камнем преткновения только в условиях бурного
капиталистического развития, когда наряду с аграрным вопросом
все острее вставал рабочий вопрос. «Суть дела состоит
в том, — справедливо пишет А. Я. Аврех, — что в 60-е
годы царизм мог дать «реформы», а в третьеиюньский
период он не мог их дать»77.
Не был и не мог быть плодотворным в условиях
России и союз монархии с буржуазией. Это был союз не
добровольный и максимально взаимовыгодный, как в
Англии, а вынужденный, союз не любви, но ненависти.
Будучи объединенными страхом перед второй (после
1905 г.) народной революцией, правящее дворянство и
либеральная буржуазия «бились в тисках неразрешимых
противоречий и, взаимно отталкиваясь, так и не смогли
до 1917 г. обойтись друг без друга»78. Буржуазия была
робким партнером в этом союзе, и самые смелые ее
требования в области политической не шли дальше
«правительства доверия». Царизм, впрочем, игнорировал и это.
Слабость русской буржуазии, безусловно, была одной
из причин, облегчивших победу пролетариата в октябре
1917 г. Но ввиду вышесказанного ясно, что сама эта
слабость была объективно обусловленной в условиях России
начала XX в., как, впрочем, и сила пролетариата,
сильного не своим собственным числом (примерно 10%
населения страны), но числом беспощадных классовых боев,
которые он провел в этот период, боев, в которых крепли
его организованность и сознательность.
Игнорирование
революционной ситуации
и национального кризиса в России
Предвзятость и методологическая ограниченность
буржуазных историков Октября ярко проявляются в
игнорировании ими революционной ситуации и
общенационального кризиса в России. Насколько нам известно, среди
них —даже среди крайних субъективистов — нет таких,
которые пытались бы оспорить известное ленинское по-
77 А. Я. Аврех. Столыпин и третья дума. М., 1968, стр. 511.
78 Е. Д. Черменский. Буржуазия и царизм в первой русской
революции. М., 1970, стр. 418.
103

ложение о революционной ситуации, характеризующейся
«невозможностью для господствующих классов сохранить
в неизмененном виде свое господство», или кризисом
«верхов», «обострением, выше обычного, нужды и
бедствий угнетенных классов» и «значительным повышением,
в силу указанных причин, активности масс»79.
Опровергнуть это положение буржуазные россиеведы и советоведы
не в состоянии; однако и принять его они, разумеется, не
могут в силу своих классово-политических и
мировоззренческих позиций.
Тезис о революционной ситуации важен потому, что
он является тем самым теоретическим инструментом,
который позволяет дать правильное научно-историческое
объяснение революций 1917 г. в их органической связи
с глубинными процессами российской действительности
XX в. Показательно, что современная буржуазная
историография, несмотря на наметившуюся в ней тягу к
генерализациям, не располагает методологическим «ключом»,
который мог бы увязать признание кризиса «верхов» и
недовольства масс с субъективистским истолкованием
социалистической революции в России. Большим
преимуществом марксистской науки является наличие в ее
арсенале такой «связки» между общесоциологической теорией
и конкретно-историческим исследованием, как
теоретическое положение В. И. Ленина о революционной ситуации
и общенациональном кризисе.
В советской историографии справедливо отмечалось,
что «идея об объективной революционной ситуации как
причине, обусловившей провал Столыпина и Думы
решить сверху объективные задачи революции,
противостоит либеральной концепции, объясняющей этот провал
эгоизмом и политической слепотой царя и верхов»80.
Следует, однако, добавить, что эта идея противостоит и
меньшевистско-ревизионистской концепции «незрелости»
России для революции, и концепции «революций
отсталых стран», объясняющей Октябрь одной лишь
необходимостью для России сравняться с экономически
передовыми державами, и всем прочим версиям о
незакономерности Октябрьской революции.
79 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 26, стр. 218; см. так же т. 23,
стр. 300.
80 А. Я. Аврех. Указ. соч., стр. 510.
104

Понятие общенационального кризиса как высшей
фазы развития революционной ситуации еще более
соотносит марксистско-ленинскую теорию социалистической
революции с конкретно-исторической обстановкой81.
В России общенациональный кризис, касавшийся «основ
государственного устройства», был налицо еще перед
началом первой мировой войны82. Несмотря на
промышленный подъем 1910—1913 гг., положение трудящихся масс
ухудшилось. В деревне углублялось расслоение,
увеличивалось бедняцкое ее население. Рост цен на
продовольствие и увеличение налогов вызывали уменьшение
реальной заработной платы промышленных рабочих. Годовая
заработная плата русского рабочего равнялась 250 руб.,
германского же — 450, а английского — 550 руб.83
Война, явившаяся важным этапом в созревании объективных
предпосылок революции, поначалу затормозила ее
развитие. Глубоко ложной является не только кадетская
версия причин революции, сваливающая все на военные
ошибки царизма84, но и миф современного
антикоммунизма, объявляющий, что установление
социалистического строя возможно только после крупных, мировых войн
и именно вследствие «эффекта» первой мировой войны
большевики пришли к власти в России85. Разумеется,
марксисты не отрицают огромной роли войн вообще и
мировых войн в особенности в общественном развитии.
Но примитивная причинно-следственная схема «война —
революция», предлагаемая буржуазными историками,
совершенно не соответствует сложной диалектической
81 См. об этом: Ю. А. Красин. Ленин, революция, современность.
М., 1967, стр. 233—234.
82 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 23, стр. 300, 329.
83 «Государственный совет». Стенографический отчет. Сессия VII.
СПб., 1912, стр. 3405.
84 Одним из авторов этой версии был П. Н. Милюков (Paul Mil-
liukov. Bolshevism: An International Danger. Its Doctrine and
Practice through War and Revolution. London, 1920, p. 63, 79, 83). Как
пишет американский историк К. Лэш, «антигерманская, провоенная
теория революции» доминировала в буржуазной литературе в
первые послеоктябрьские годы (Ch. Lasch. The American Liberals and
the Russian Revolution. New York —London, 1962, p. 28).
85 Своеобразный эталон антикоммунистической пропаганды
такого рода: W. J. Miller, H. L. Roberts, M. D. Shultnan. The Meaning
of Communism. New York, 1963, p. 9—10, 94—95, 142; см. также:
Adam В Ulam. Reflections on the Revolution.— «Survey», July 1967,
p. 12.
105

картине влияния войн на развитие отдельных стран и
мира в целом. В действительности первая мировая война
поначалу вызвала прилив национализма и шовинизма и
в известной степени заглушила противоречия российской
внутриполитической жизни (между буржуазией и
дворянством, буржуазией и рабочим классом, дворянством
и крестьянством)86. Но затем неумолимо вступил в
действие закон сжимаемой пружины, и эти противоречия
обнажились еще более явно и стали углубляться «с
громадной быстротой»87. Обострение противоречий
вызывалось не только огромными людскими жертвами и
материальным уроном хозяйству, наносимым войной, но и
дальнейшим развитием в период войны государственно-
монополистического капитализма, приведшим к тому, что
Россия достигла наивысшего при капитализме уровня
обобществления производства в решающих отраслях
хозяйства 88.
Разумеется, война была столь же неизбежным
порождением капиталистического строя, сколь неизбежными
были социальные и экономические конфликты
российского общества. Субъективизм буржуазных историков
проявляется не только в выдвижении «военной» версии
причин революции, но и в непонимании этой закономерной
обусловленности мировой бойни 1914—1918 гг.
В ряде работ современных буржуазных историков
заметно сознание того, что не война была коренной
причиной революционных потрясений в «семнадцатом году»
в России. «Даже в нормальные мирные времена
существовали мощнейшие центробежные силы, сдерживаемые
железной рукой старого режима, — пишет в одной из
статей последних лет У. Чемберлин. — Была
неудовлетворенная жажда земли крестьянами. Было недовольство
нерусских национальных меньшинств. Была бездна —
более глубокая, чем где-либо в Европе, — между имущим
и образованным меньшинством населения, с одной
стороны, и нищим невежественным большинством, с другой.
86 Разумеется, и в этот период имели место выступления
трудящихся против войны {И. И. Минц. Указ. соч., т. 1, стр. 209—213).
87 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 31, стр. 449.
88 «Экономическое положение России накануне Великой
Октябрьской социалистической революции». Сборник документов и
материалов, ч. I. M.—Л., 1957, стр. 30—53, 282—286.
106

Решение этих и других проблем было необычно
осложнено вовлечением России в войну, которая становилась
все более непопулярной»89.
Признания Чемберлином «мощнейшего» движения
протеста в царской России, вызывавшегося глубокими
конфликтами российской действительности, говорят сами
за себя. Правда, в вопросе о вероятности революции
ввиду этих конфликтов его интересует обратная
сторона—возможность ее предотвращения. Но в данном
случае для нас важно то, что, согласно Чемберлину,
разрешение конфликтов было «необычайно осложнено» войной;
иными словами, война предстает у него не как
определяющий фактор.
Но если у Чемберлина мысль о том, что и без мировой
войны Россия была раздираема конфликтами, уладить
которые было трудно, если не невозможно, лишь
проскальзывает, то Л. Хеймсон высказывает ее более
определенно: «Даже при отсутствии специфических
дополнительных трудностей, вызванных войной, в России мог
произойти радикальный переворот как непосредственный
результат какого-либо чисто внутреннего кризиса»90.
Концепция Хеймсона акцентирует внимание на развитии
в России накануне войны двух параллельных
революционных процессов — в «обществе» (интеллигенция,
либеральная буржуазия) и «низах» (рабочие и крестьяне),
причем особенно важно то, что второй процесс в
Петербурге, Москве и Центральном промышленном районе
был, по мнению Хеймсона, уже «несдерживаемым к
1914 г.»91.
К оппонентам традиционной «военной» версии причин
революции надо отнести и Т. фон Лауэ. Это вполне
понятно: концепция «революции извне» делает акцент на
потребность «отсталых стран» модернизироваться
независимо от участия их в общемировых военных
катаклизмах. «Стабильности существовавшего политического и
89 W. H. Chamberlin. The First Russian Revolution. — «The
Russian Review», January 1967, p. 12.
90 Leopold Haimson. The Problem of Social Stability in Urban
Russia. — «Slavic Review», March 1965, p. 55.
91 Концепция Хеймсона разобрана в статье Ю. И. Кирьянова и
М. Г. Панкратовой «Новые тенденции в американской историографии
предыстории революций 1917 г. в России» («История СССР», 1967,
№ 1,стр. 191—207).
107

социального строя, — пишет Лауэ,— угрожали быстрые
темпы промышленного развития. Социальное,
политическое и духовное приспособления не могли идти в ногу.
Это угрожало не только самодержавию, но и
«либеральному» образованному обществу. Короче говоря,
индустриализация шла слишком быстро, но не настолько
быстро, чтобы обеспечить независимость России в
конкуренции с великими державами». И далее: «На каждом
пути Россию ждал непреодолимый кризис. Если бы
промышленное развитие замедлилось, а внутренние
противоречия сгладились, обострился бы внешний кризис.
Если бы индустриализация шла полным ходом и
сохранился бы суверенитет России, ускорился бы внутренний
взрыв. Можно только гадать, как русские либералы
справились бы с этими проблемами»92.
Наконец, совсем определенно высказался И. Дейчер:
война «вряд ли была решающей причиной слабости»
существующего строя, она лишь «обнажила и-усилила
фатальную слабость старого режима». «Россию сотрясали
судороги революции еще перед войной... — писал далее
Дейчер. — В действительности война и мобилизация
поглотили нарождающуюся революцию и задержали ее на
два с половиной года. Даже если бы правительство князя
Львова или Керенского вышло из войны, оно сделало бы
это в условиях такого глубокого и острого социального
кризиса, что большевистская партия все равно победила
бы — не в 1917 г., так несколько позже»93.
Точки зрения Л. Хеймсона и Т. фон Лауэ весьма
далеко отстоят от субъективистских взглядов А. Гершен-
крона и всей «кадетской школы» в англо-американской
буржуазной историографии. Хотелось бы надеяться, что
признания глубины социально-экономических и
политических противоречий в самодержавной России и, главное,
неразрешимости этих конфликтов путем реформ «сверху»
в будущем послужат для наиболее трезвомыслящих
западных авторов своеобразным трамплином, с которого
можно было бы прийти и к признанию научной
справедливости разработанного в марксистской научной
литературе положения об объективной революционной си-
82 ГА. H. von Laue. The Chances for Liberal Constitutionalism. —
«Slavic Review», March 1965, p. 35, 45—46.
93 /. Deutscher. Op. cit., p. 8.
108

туации и общенациональном кризисе в России в
начале XX в.94
Понятие общенационального кризиса является
ключом и к пониманию ситуации в России в героическом и
неповторимом 1917 г., завершившемся третьей русской
революцией. Круг проблем, с которыми сталкивается
исследователь причин революции, здесь тот же, но он сжат
до минимума во времени. В истории других стран нет
столь коротких и столь насыщенных событиями
периодов, в течение которых не только стояли у власти три
разных класса, но и была проверена дееспособность и
историческая целесообразность господства каждого из
них.
Русская буржуазия, впервые получившая (не
добившаяся, а именно получившая) власть, выдерживала
своеобразный «тест» перед историей в течение восьми
месяцев. Итоги этого испытания настолько закономерны, что
никому из современных западных авторов не приходит
в голову заниматься апологией Временного
правительства и кадетской партии. Наоборот, в большинстве работ
вердикт в их адрес довольно ясен: Временное
правительство «не затронуло ни одного действительно жизненно
важного вопроса», оно было «бессильно в столице» и
«имело еще меньше влияния в провинции» (Д. Кар-
майкл)95; «если Временное правительство и осознавало
насущный характер» основных нерешенных проблем, то
«оно не проявило ни способности, ни желания уладить
их» (М. Фейнсод)96; правительство «дрейфовало от
одного кризиса к другому» (А. Мазур)97; кадетская
политика «привела к тому, что правительство все быстрее
теряло поддержку в стране» (Л. Кочен) м; «желания
масс не имели ничего общего с кадетской программой»
94 Некоторые западноевропейские социалисты пишут о наличии
революционной ситуации в России ко времени Октябрьской
революции. «Что бы ни могли подумать Маркс и Энгельс о 1917 годе,—
пишет английский социалист А. Комерфорд,— резонно предположить,
что они признали бы существование революционной ситуации»
(Anthony Comerford. 1917: Reflections on she 50th Anniversary.—
«Socialist Commentary», May 1967, p. 21).
95 /. Carmichael. Op. cit., p. 55.
96 M. Fainsod. Op. cit., p. 66.
97 A. G. Mazour. Russia Tsarist and Communist. Toronto — New
York — London, 1962, p. 581.
98 L. Kochan. Russia in Revolution, p. 249.
109

(Т. Риха) " и т. д. Можно утверждать, что слабость
русской буржуазии и ее неспособность решить насущные
проблемы страны признаются в современной
англо-американской буржуазной историографии 10°.
Равным образом эта историография признает и
политическое бессилие партий меньшевиков и эсеров.
«Зажатые в тисках коалиции в период, когда революционный
подъем все нарастал, — пишет Фейнсод, — умеренные
социалисты оказались вынужденными умерять
революционный пыл недовольных и обрекли себя на потерю
влияния даже среди своих сторонников»101. Об
идейно-политическом кризисе и отрыве от масс партии эсеров ясно
пишет в специальном труде О. Рэдки 102. Л. Кочен
указывает на «постоянную покорность» верхушки Советов
Временному правительству как на причину
«отчуждения» меньшевиков и эсеров от масс 103. Критически
оценивают деятельность этих партий Т. фон Лауэ,
Д. Кеннан, Д. Анин, У. Моссе и другие западные
историки 104.
Правда, явно различимы и попытки искать корни
банкротства русских правосоциалистических партий не
там, где они в действительности лежат. Так, Л. Шапиро
и Дж. Неттл полагают, что меньшевики и эсеры могли
бы взять в свои руки всю полноту власти и удержать ее,
если бы обладали решительностью, бескомпромиссностью
99 Thomas Riha. 1917: A Year of Illusions.— «Soviet Studies»,
July 1967, p. 120.
100 H. Г. Думова. Современная англо-американская
историография о крахе кадетской партии в 1917 г. — «История СССР», 1969,
№ 4, стр. 191—209.
101 М. Fainsod. Op. cit., p. 67.
102 Oliver Henry Radkey. The Agrarian Foes of Bolshevism.
Promise and Default of Russian Social-Revolutionaries. New York, 1958,
p. 25—27, 33—34. Подробный критический анализ взглядов Рэдки см.:
В. В. Гармиза, Л. С. Жумаева. Партия эсеров в современной
буржуазной историографии. — «История СССР», 1968, № 2, стр. 185—
202.
103 L. Kochan. Russia in Revolution, p. 247, 249.
104 Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 127; George
F. Kennan. The Russian Revolution. Its Nature and Consequences. —
«Foreign Affairs», October 1967, p. 6—7; David S. Anin. The February
Revolution: Was the Collapse Inevitable? — «Soviet Studies», April
1967, p. 449—455; W. E. Mosse. The February Regime: Prerequisites
of Success. — «Soviet Studies», July 1967, p. 100—101; T. Riha. Op.
cit. — «Soviet Studies», July 1967, p. 115.
110

и безжалостностью большевиков,05. О чересчур
терпимом отношении, доверчивости меньшевиков и эсеров к
большевикам, о недооценке ими «угрозы слева» пишут
Д. Кармайкл, Д. Футмен, Р. Голдстон, Г. Шукман и
А. Улам 106. У. Моссе полагает, что эти партии «были
психологически неготовы к принятию власти», так как крах
царизма «захватил их врасплох» и «у них не было
времени на размышление, на выработку курса с той
тщательностью, которой требовала обстановка» 107. Все эти
рассуждения отличают наивность и алогичность.
Бескомпромиссность и решительность могли сослужить хорошую
службу меньшевикам и эсерам только в одном случае —
если бы они были направлены против политики
буржуазии, в защиту интересов рабочих и крестьян. Наивно
думать, что, скажем, более ожесточенное преследование
большевиков после июльских дней утихомирило бы
недовольство солдат, крестьян и рабочих. Да к тому же ряд
деятелей соглашательских партий (Церетели, Дана, Че-
реванина и др.) отличал ярый антибольшевизм уже с
весны 1917 г.108 Совсем не выдерживает критики довод
Моссе: у меньшевиков и эсеров «не было времени на
размышление» — а разве оно было у большевиков? Сколько
времени было у Ленина, чтобы, вернувшись 3 апреля в
Петроград из Швейцарии, оценить обстановку и выбрать
правильный, действительно решительный и
бескомпромиссный путь борьбы за власть Советов? Моссе гораздо
ближе подходит к истине в оценке меньшевиков и эсеров,
когда называет их «революционерами без охоты».
Энергию, настойчивость, последовательность
большевиков, их стремление быть в гуще народа отмечают мно-
105 /. P. Nettle. The Soviet Achievement. London, 1967, p. 57;
L. Schapiro. The Political Thought of the First Provisional
Government.—«Revolutionary Russia». Cambridge (Mass.), 1968, p. 112—
I I o.
106/. Carmichael. Op. cit., p. 119; D. Footman. Op. cit., p. 67;
Robert Goldston. The Russian Revolution. London, 1966, p. 152; Adam
B. Ulam. Lenin and the Bolsheviks. The Intellectual and Political
History of the Triumph of Communism in Russia. London, 1966, p. 349,
355; H. Shukman. Op. cit., p. 195.
107 W. E. Mosse. The February Regime: Prerequisites of Success. —
«Soviet Studies», July 1967, p. 100.
108 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 31, стр. 218—220; см.
также: Н. В. Рубан. Октябрьская революция и крах меньшевизма.
М., 1968, стр. 140—141.
111

гие буржуазные авторы ,09 (хотя они при этом
извращенно толкуют характер взаимосвязи партии Ленина с
массами, о чем будет речь в следующей главе). «Изо всех
политических партий только большевики пошли в русле
революционного потока, — пишет Лауэ. — Они одни
осмелились провозгласить цели непокорных масс:
немедленный мир для солдат, землю крестьянам путем черного
передела, самоопределение нацменьшинств, хлеб
голодающим и социальную справедливость всем, кто
чувствовал себя угнетенным и эксплуатируемым» по.
Возникает вопрос: если Временное правительство,
буржуазные и мелкобуржуазные партии были
недееспособны и далеки от масс, а большевики, наоборот, и
дееспособны, и близки массам, то, стало быть, следует
считать Октябрьскую революцию закономерной? Но этот
очевидный вывод отсутствует в подавляющем
большинстве работ буржуазных историков. Видимо, виною тому
и нежелание выступить с позиций, близких марксистским
в освещении событий 1917 г., и приверженность
методологическим канонам буржуазной исторической науки.
Кадетам, меньшевикам и эсерам в свое время было
нелегко хоронить иллюзии о максимальном
благоприятствовании институтов буржуазной демократии для судеб
российской нации. Ныне западным советологам нелегко
выступить против этого идейного наследия, ибо оно
создало определенные традиции в буржуазной
историографии. Из историков, имеющих солидную репутацию в
США и Англии, лишь Карр и Лауэ идут «против течения»:
первый — в силу трезвости мышления, второй — следуя
своей концепции, о которой уже не раз говорилось. Лауэ
более категоричен, чем Карр, он не стесняется прямо
отмести буржуазно-демократический путь развития
России. Февральская революция, пишет он, поставила перед
правительством и всеми политическими силами две
главные задачи: «обеспечение продовольствием и
стабилизацию экономики». Эти силы (партии), по видимости, имели
равные возможности в исходной точке «соперничества»,
но «только сильная центральная власть с сильной под-
109 R. Goldston. Op. cit., p. 131—132; M. Fainsod. Op. cit., p. 86;
/. Carmichael. Op. cit., p. 63, 77—78; A. Rabinowitch. Prelude to
Revolution. The Petrograd Bolsheviks and the July 1917 Uprising. Bloo-
mington, 1968, p. 52, 106, etc.
110 Th. H. von Lane. Why Lenin? Why Stalin? p. 127.
112

держкой на местах и дееспособным управленческим
аппаратом могла восстановить эффективность
национальной экономики* т. Посему Россия в 1917 г., резюмирует
Лауэ, неуклонно двигалась к «недемократическому
исходу», или «диктатуре правого или левого крыла»112.
Лауэ, как уже много раз подчеркивалось, игнорирует
аспект социально-классовый, но его внимание к вопросу
о потребностях и возможностях развития экономики
России является своеобразным выходом буржуазного
ученого из сферы анализа субъективных факторов в сферу
анализа факторов объективных. Этого не хватает Д. Кен-
нану, который весьма верно оценивает роль первых в
событиях 1917 г. Все субъективные факторы Кеннан делит
на две категории: «негативные» и «позитивные». К
первым относится слабость монархических, буржуазных и
мелкобуржуазных партий, и в частности их неспособность
к объединению. «Есть соблазн заявить, что большевики
победили в силу того, что среди их главных политических
противников не было единства и никто из них во всяком
случае не был сколько-нибудь способен руководить
страной,— пишет Кеннан. — Но было бы упрощенчеством
приписывать успех коммунистов только этим негативным
факторам». Фраза многообещающая. Что-то Кеннан
отнесет к «позитивным» факторам, обусловившим
революцию, попробует ли он заглянуть в «суть» дела? Он
отмечает «необычайную дисциплину, компактность и
конспиративную строгость коммунистической партии; блестящее
политическое руководство, смелое, безжалостное,
решительное и наделенное смелым воображением» в лице
В. И. Ленина пз. Но, увы, Кеннан упрямо не хочет видеть
объективных, коренных предпосылок Октябрьской
революции.
Остается надеяться, что западный читатель подметит
недосказанность выводов, подобных вышеприведенным,
и, продолжив их, сможет сам прийти к мысли о
закономерности Октября.
111 ГА. Н. von Laue. Westernization, Revolution and the Search
for a Basis of Authority: Russia in 1917. — cSoviet Studies», October
1967, p. 160—161, 170.
n* Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 126.
1,3 G. F. Kennan. The Russian Revolution. Its Nature and
Consequences. — «Foreign Affairs», October 1967, p. 21.
113

Тезис о «роковых случайностях»
и «ошибках» правящих кругов
как основной причине Октябрьской революции
В советской историографии тезис о «случайности»
Октября, об «ошибках» царизма и российской буржуазии,
приведших к революции, не раз подвергался
критическому разбору. При этом справедливо отмечалось и то, что
данный тезис все чаще вызывает возражения со стороны
самих же западных советологов114. Однако он еще
занимает прочное место в буржуазной историографии. Ниже
мы увидим, что различные буржуазные авторы
формулируют его с различной степенью категоричности.
Главной мишенью апологетов теории «ошибок»
является Временное правительство, и особенно его глава
А. Ф. Керенский. Раздражение в его адрес со стороны
буржуазных историков возрастало ввиду
непрекращавшихся попыток самого Керенского снять с себя «вину»
за Октябрьский переворот. После того как бывший
премьер Временного правительства издал последний вариант
своих мемуаров115, преподаватель Школы славянских
исследований при Лондонском университете Джон Кип
справедливо указал, что престарелый автор мемуаров
решил выступить с своеобразным «последним словом
защиты» самого себя П6. «Он был неспособен точно оценить
численность сил, боровшихся против него, и направить
правительственную политику по более
последовательному и в то же время гибкому пути», — писал рецензент о
бывшем премьере Временного правительства 117.
Однако у Кипа нет и тени понимания того, что
«неспособность» Керенского была прежде всего объективно
обусловленной неспособностью кадетско-эсеровского
блока удовлетворить требования масс и сдержать
перерастание буржуазно-демократической революции в
социалистическую. «Неопытность и легко возбудимый
темперамент, — пишет английский историк о Керенском,—
114 В. С. Васюков, В. И. Салов. Великий Октябрь и его
буржуазные интерпретаторы. — «Критика буржуазной историографии
советского общества». М., 1972, стр. 36.
116 «The Kerensky Memoirs: Russia and History's Turning Point».
New York, 1965 (London, 1966).
116 «Soviet Studies», January 1967, p. 376.
1,7 Ibid., p. 379.
114

трагическим образом сделали его неподходящим для
роли национального умиротворителя»; кроме того,
Керенский допустил ошибку в отношениях с Англией и
Францией: надо было шантажировать их угрозой
сепаратного мира с Германией и добиться более существенной
материальной помощи 118.
Об ошибках Временного правительства, как легко
исправимых, говорит С. Бэрон, заявляющий, что, если бы
оно «вышло из войны и объявило удовлетворительную
программу земельных реформ, было бы трудно
представить, как большевики могли взять власть» 119.
Разумеется, историк не должен недооценивать роль в
революциях отдельных политических деятелей, тем более
стоящих у кормила власти. Керенский не проявил на
посту главы Временного правительства тех качеств,
которых ждала от него российская и международная
буржуазия: «сильной воли» и «твердой руки» в подавлении
революционных сил. Он не «вырвал большевизм с
корнем» и не «перестрелял большевиков», чего требовали
английский посол Бьюкенен и генерал Нокс 12°. Но дело
было не столько в том, что он хотел остаться верным,
демократическим идеалам, как объясняют его поведение
буржуазные историки, сколько в том, что у него не было
достаточных для расправы с революцией сил. Это он сам
оказался вынужден признать впоследствии 121.
118 Ibid., p. 380. Кип утверждает, что Керенский был «отзывчив
к давлению снизу» (стр. 376); «веру» Керенского в массы возносит
Т. фон Лауэ («Soviet Studies», October 1967, p. 171). А ведь
накануне февральского восстания в Петрограде на вопрос о том, что
надо сделать, чтобы успокоить бурлившие массы, будущий премьер
Временного правительства дал предельно саморазоблачающий
ответ: надо дать народу «свобод немножко»; «ну, там, печати,
собраний и прочее такое». «И это все?» — был задан ему вопрос. «Все
пека», — отвечал Керенский («История СССР», 1967, № 1, стр. 144).
119 Samuel H. Baron. Plekhanov. The Master of Russian Marxism.
Stanford, 1963, p. 339; H. Shukman. Op. cit., p. 190.
120 Дж. Бьюкенен. Мемуары дипломата. М., [б. г.], стр. 274;
«Октябрьская революция перед судом американских сенаторов». М.—Л.,
1927, стр. 143. Об антибольшевизме политического и военного
руководства Антанты в предоктябрьский период см. В. С. Васюков.
Внешняя политика Временного правительства. М., 1966, стр. 374; его же.
Предыстория интервенции. Февраль 1917— март 1918. М., 1968,
стр. 153—158, 182 и др.
121 На вопрос Б. Вольфа, интервьюировавшего Керенского по
радио, почему тот не подавил большевиков силой, бывший премьер-
министр Временного правительства ответил: «А откуда бы я взял
115

Таким образом, правильная постановка вопроса об
ошибках Керенского, допуская определенную амплитуду
возможных действий премьер-министра, в конце концов
упирается в резко ограничивающую эту амплитуду
нехватку сил для проведения политики «твердой руки». Мог
бы добиться более желанных для буржуазии результатов
другой человек на этом посту? Думается, что в правящих
кругах России вообще не было людей, способных
направить правительственный курс в фарватер одновременно
«более последовательный» и «гибкий»: деятелям
черносотенного и монархистского толка вроде Пуришкевича и
Корнилова явно не хватало «гибкости», они давно
обнаружили свою крайне реакционную,
антидемократическую, антинародную сущность; лидеры же
соглашательских партий, от Мартова и Чернова до Либера и
Аргунова, не могли похвастать хоть какой-нибудь
последовательностью.
Ну а «теоретически»? Мог ли вообще найтись
«мудрый диктатор», который единолично разрешил бы кризис
как «низов», так и «верхов»? Лучший ответ на этот
вопрос дала история: она свидетельствует, что в тех
случаях, когда буржуазии удавалось сохранить власть в
кризисных, чреватых потерей власти ситуациях, это
совершалось за счет вопиющих отступлений от принципов
буржуазного же демократизма. Частичные шаги в этом
направлении, кстати, предпринял и Керенский: запретил
все организации, созданные народом в борьбе с
корниловщиной, восстановил смертную казнь и пытался
обратить вспять процесс демократизации армии 122. Это
значит, что сложа руки Керенский во всяком случае не сидел.
Если же у него и были большие возможности
политического маневрирования осенью 1917 г., то использование
их не решило бы бесповоротно вопроса о власти в пользу
буржуазии; в лучшем случае Временному правительству
удалось бы дольше сопротивляться революционному
натиску, затянуть борьбу и сделать ее более
кровопролитной. Необходимо также учитывать, что попытки
Керенского проводить «гибкую» политику, основывающуюся на де-
силы для подавления их?» «И действительно, откуда?» — согласился
с ним Вольф (В. D. Wolfe. An Ideology in Power. Reflections on the
Russian Revolution. New York, 1969, p. 146).
122 И. И. Минц. История Великого Октября, т. 2. М., 1968,
стр. 787—790.
116

магогических посулах народу, встречали сопротивление
правых буржуазно-помещичьих кругов и реакционного
офицерства, которым эта политика казалась чересчур
«левой»; не случайно в октябрьские дни многие офицеры
стояли на позиции: «Керенского защищать мы не
будем» 123.
Как сам Керенский в свое время, Кип и Бэрон не в
состоянии понять, что в 1917 г. в России усилия любого,
даже самого гениального «умиротворителя» были бы
обречены на провал: конфликт между широкими массами
грудящихся, с одной стороны, буржуазией и
помещиками —с другой, достиг такого накала, что мирное
разрешение его «сверху» средствами
буржуазно-демократического строя было невозможно. Равным образом не могла
спасти Временное правительство и помощь Антанты, ибо
вопрос о войне и мире был в 1917 г. стержневым для
классовой борьбы в России. Кип упрекает союзников в
том, что они «настаивали на участии России в войне,
невзирая на последствия, которые оно могло возыметь во
внутриполитической ситуации»124. С равным успехом
можно было бы упрекнуть империалистические державы
в том, что они вообще развязали мировую войну 1914—
1918 гг.!
Как уже отмечалось, наиболее упорно и настойчиво
тезис о полной, безо всяких оговорок, случайности
Октябрьской революции исповедует Р. Дэниэлс в статьях
и книгах последних лет. При этом он открыто бросает
вызов всем тем, кто придерживается иных взглядов.
«Естественно попытаться объяснить такое важное
событие, как большевистская революция, мощными и
неодолимыми причинами или по крайней мере совершенным
планом. Тщательное исследование, однако, показывает,
что ни один из этих подходов не соответствует истине.
Большевистская революция отнюдь не должна была
случиться, в действительности она была причудливой игрой
123 Б. Савинков. Борьба с большевиками. Варшава, 1920, стр. 3—4.
124 «Soviet Studies», January 1967, p. 378. Кардинально расходясь
с позицией Кипа, американский историк Рекс Уэйд, изучавший
союзнические отношения России и ее партнеров в войне, пришел к трез-
ному выводу, что до октября 1917 г. мир был невозможен, ибо «ни
один государственный деятель не мог публично предложить мир на
основе тогдашнего статуса-кво» (Rex A. Wade. The Russian Search
for Peace. February — October 1917. Stanford, 1969, p. 145, 148).
117

случая»125. Так он писал в 1964 г., не раскрыв, однако,
какое «тщательное исследование» помогло ему
утвердиться в мысли о «случайности» Октября. Три года
спустя, в канун 50-летнего юбилея Советской власти, Дэ-
ниэлс выступил со статьей, прямо озаглавленной
«Рискованная игра большевиков», и книгой «Красный Октябрь»,
которые пестрят фразами, подобными вышеприведенным.
А в рецензии на сборник статей «Революционная
Россия», содержащий материалы «юбилейной» конференции
советологов в Гарвардском университете в 1967 г.,
американский историк с нескрываемым удовлетворением
отметил, что в этих статьях «преобладает сугубо
негативный тон» оценок Октября: «большевистская революция и
советский путь развития не были ни необходимыми, ни
желанными», а представляли «историческую аномалию»,
происшедшую в «дезорганизованной и разделенной
стране» 126.
Ранее говорилось о родственности релятивистских
концепций исторического процесса исходным позициям
современных буржуазных советологов. Изыскания Дэ-
ниэлса служат лучшим тому примером. Если бы Дэниэлс
сформулировал свое кредо в двух словах, оно звучало бы
так: «Все случайно». По Дэниэлсу, любого из тех
событий, которые определяли развитие революции в 1917 г.,
могло и не быть — к этому выводу его привело «изучение
истории революции день за днем». Особое место в ряду
«случайностей» Дэниэлса занимает само вооруженное
восстание. К середине октября, утверждает он, «не было
проведено специальной подготовки к восстанию... не
было плана... не было командной структуры для
руководства военными действиями... не было еще даже
общегородской (в Петрограде. — Ю. И.) организации Красной
гвардии. Войска и рабочие психологически не были
готовы к чему-либо, помимо защиты съезда Советов от
«контрреволюции»» 127.
Академик И. И. Минц убедительно опроверг домыслы
Дэниэлса об отсутствии у большевиков плана
вооруженного восстания против Временного правительства 128. Со-
125 R. V. Daniels. Russia, p. 82.
126 «Slavic Review», March 1969, p. 139.
127 R. V. Daniels. Red October, p. 81—82.
128 И. Минц. Невероятные шансы Роберта Даниэльса. —
«Коммунист», 1969, № 5.
118

средоточивая внимание читателя на дискуссии по
вопросу, снимать ли лозунг «Вся власть Советам!» на VI съезде
партии, Дэниэлс ничего не говорит об основном решении
съезда — принятии ленинского курса на вооруженное
восстание, хотя, как справедливо пишет И. И. Минц, «не
заметить этого решения Дэниэлс не мог: трудно найти
книгу по истории революции, в которой об этом не
говорилось бы».
Изыскивая «случайности» в истории 1917 г., Дэниэлс
в конце концов низводит субъективистский метод до
абсурда. Пересчитав вооруженные силы революции (кстати,
ошибочно указывая, что в Петрограде на стороне
большевиков была «пара тысяч необученных»
красногвардейцев129), он заявляет: «Если бы остальная часть русской
армии не была нейтральной или парализованной, у
Ленина не было бы шансов»130. Но в условиях 1917 г.,
когда война до предела истощила экономику России и
терпение народа, сделавшись ему ненавистной, степень
вероятности того, что русская армия поддержала бы
Временное правительство, была такова же, что и степень
вероятности прекращения правительством войны, т.- е.
практически нулевой. Дэниэлс принимается
меркантильно перечислять, как он выражается, «непредвиденные
события», приведшие к победе большевиков: 25 октября
в Петроград не подоспели казачьи войска, вызванные из
Финляндии, а затем провалилась авантюра Керенского—
Краснова131. Сравнивая рассуждения Дэниэлса с
кадетской концепцией, а также трудами тех западных
историков, которые возлагали «вину» за Октябрь на первую
мировую войну и слабость русской буржуазии, мы видим,
насколько обмельчала аргументация некоторых
современных буржуазных авторов. Конечно, значение разгрома
контрреволюционных сил у Пулковских высот для за-
129 Эта цифра занижена примерно в 10 раз. По данным
Е. Ф. Ерыкалова, накануне восстания Красная гвардия насчитывала
23 тыс. человек (Е. Ф. Ерыкалов. Октябрьское вооруженное
восстание в Петрограде. Л., 1966, стр. 219); по данным В. И. Старцева—
20 тыс. (В. И. Старцев. Очерки по истории петроградской Красной
гвардии и рабочей милиции. М— Л., 1965, стр. 195). В период
восстания в Петрограде было 40 тыс. красногвардейцев (И. И. Минц. Указ.
соч., т. 2, стр. 986).
130 R. V. Daniels. The Bolshevik Gamble.— «The Russian Review»,
October 1967, p. 337.
131 Ibid., p. 339.
119

крепления позиций новой власти и облегчения хода
революции в других районах России очевидно. Но история
подготовки, проведения и защиты Октябрьской
революции от ее врагов складывается из многих подобных
эпизодов, и, следуя логике Дэниэлса, можно было бы
поставить ее исход в зависимость от исхода каждого из них.
Тогда, как верно отметил У. Чемберлин, «список «если
бы да кабы» будет бесконечным» ,32.
Извращенное видение связи общего и частного,
причин и следствий в революции у Дэниэлса дополняется
еще и заведомой тенденциозностью в обращении с
фактами, всемерным выпячиванием одних и полным
игнорированием других. Известно, что Временное
правительство, обеспокоенное нарастанием революционного
кризиса, в ночь с 24 на 25 октября 1917 г. действительно
потребовало от главнокомандующего Северного фронта
генерала Черемисова направить в Петроград казачьи
части из Финляндии. Этот приказ не был выполнен, на чем
и спекулирует Дэниэлс. Но прежде чем поспешно
изрекать «если бы...», добросовестный историк обязан
всесторонне рассмотреть альтернативы и возможности.
А Дэниэлс умалчивает о том, что в расквартированных
в Финляндии частях влияние большевиков было весьма
сильным, — В. И. Ленин еще в конце сентября 1917 г.
писал о «полном отколе» от правительства этих частей ,33.
Выборы в Учредительное собрание показали, что в 42-м
корпусе, находившемся в Финляндии, большевиков
поддерживало около 60% всех солдат, принявших участие в
голосовании 134. На армейском съезде этого корпуса по
призыву большевиков было принято решение отвергнуть
приказ Временного правительства о выводе корпуса из
Финляндии и подчиняться только Финляндскому
областному комитету армейских, флотских и рабочих
организаций 135. Именно осознанием этой растущей
революционности солдат, высвобождением их из-под контроля
лояльного офицерства объясняется нерешительность генерала
Черемисова, который не верил ни в дееспособность Вре-
132 «The Russian Review», January 1967, p. 12.
133 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 278.
134 П. А. Голуб. Партия, армия и революция. Отвоевание партией
большевиков армии на сторону революции. Март 1917 —февраль
1918. Д\., 1967, стр. 60.
135 Там же, стр. 213.
120

менного правительства, ни в то, что войска поддержат
его136. Кстати, он все-таки направил в Петроград два
самокатных батальона, которые были задержаны в 70 км
от столицы. Несомненно, такая участь постигла бы и
казачьи части, об отсутствии которых в Петрограде скорбит
Дэниэлс.
Ставка контрреволюции на казаков как на свой
последний оплот в октябре 1917 г. провалилась.
Упоминаемый Дэниэлсом факт разгрома войск Краснова под
Пулковом еще более ярко свидетельствует об этом. И не
только потому, что, будучи истинно народной, революция
располагала подавляющим превосходством в людской
силе137. Оружием большевиков помимо штыков было и
живое слово пропаганды, находившее отклик в
солдатской гуще. Многие казаки были настроены нейтрально и
хотели только одного — вернуться к своим семьям на Дон
и Кубань. Другие начинали понимать, что офицерство
вынуждает их воевать за чуждые им интересы. Как
признавал Керенский, участие 3-го конного корпуса
Краснова в Корниловском мятеже «поселило глубокое
недоверие к офицерству в строевом казачестве» 138. Именно
поэтому большевикам удалось совершить необыкновенно
дерзкую операцию — отправиться в Гатчину, где
располагались казаки Краснова, убедить их в бесполезности
сопротивления и подписать с ними договор, первый пункт
которого гласил: «Передать Керенского в распоряжение
136 В разговоре с главнокомандующим Западного фронта
Балуевым Черемисов назвал сбесцельной и даже вредной» посылку войск
d Петроград (сОктябрьское вооруженное восстание в Петрограде.
Документы и материалы*. М., 1957, стр. 415). Балуев также не
верил, что войска поддержат Временное правительство (там же,
стр. 600). Ф. Дан писал уже в эмиграции: «Если в июле
приходилось противодействовать слишком ретивой «расправе», чтобы не
сыграть на руку военной диктатуре, то в октябре надо было
опасаться вызывать части с фронта — и даже казаков — уже просто
потому, что каждая вызванная «часть» могла легко стать лишним
орудием в руках большевистского восстания» (Ф. Дан. К истории
последних дней Временного правительства. — «Летопись революции»,
кн. I. Берлин, 1923, стр. 170).
137 Абсолютно точно подсчитать соотношение сил войск
Керенского — Краснова и защитников Октябрьской революции под
Гатчиной, Царским Селом и Пулковом невозможно. В целом же в
районе Петрограда 8 тыс. мятежников противостояли 120 тыс.
красногвардейцев, солдат и матросов (П. А. Голуб. Указ. соч., стр. 232).
138 А. Керенский. Гатчина. — «Издалека». Сборник статей.
Париж, 1927, стр. 208.
121

1зоенно-революционного комитета для предания гласному
народному суду» 139. Сам Краснов признавал, что его
войска находились в состоянии разложения и у него не было
шансов на успехио. Краснов ждал и боялся того, что
Дэниэлсу кажется «непредвиденным» сейчас, 50 лет
спустя!
Применяя методику, подобную вышеприведенной,
американский историк делает вывод о «случайности»
победы Советской власти в гражданской войне в целом
п окончательно расходится с фактами, с логикой истории:
ведь именно исход гражданской войны убедительно
доказал, что Октябрьская революция не была случайным,
верхушечным переворотом, удавшимся в силу
благоприятного стечения обстоятельств. Три долгих года
беспощадной борьбы между Советской властью и ее
внутренними и внешними врагами исключили решающее
вмешательство случая в судьбы революции. Народные массы
могли реально, осязаемо сравнить политику большевиков
с политикой эсеро-меньшевистских и белогвардейских
«правительств» и все сознательнее шли за
большевиками.
Коренной просчет Дэниэлса, как, впрочем, и всех
авторов, ищущих причины хода событий в 1917 г. в
различного рода «ошибках», допущенных Временным
правительством, кроется в рассмотрении этих событий
(включая «ошибки») изолированно, вне связи с глубинными
процессами российской действительности в XX в., и
особенно после революции 1905—1907 гг. Если «наложить»
основные характеристики российского общества в 1917 г.
на картину этих процессов перед первой мировой войной,
то обнаружится не просто совпадение тенденций, но
доведение их в 1917 г. до крайности. Так, самодержавие, в
полной мере проявившее свою недееспособность в
радикальном решении, или, по выражению его адептов,
«лечении», проблем общества в третьеиюньский период, вовсе
сошло со сцены. Буржуазия, бессильная политически и
139 «Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в
Петрограде», кн. 2. Л.э 1967, стр. 399.
140 77. А. Голуб. Указ. соч., стр. 235. 31 октября Краснов,
принимавший в Гатчине французского генерала Нисселя, уже не надеялся
на свой корпус и мечтал о том, чтобы, как писал он сам
впоследствии, «можно было дать хотя бы один батальон иностранных войск»
(«Архив русской революции», т. I, изд. III. Берлин, 1922, стр. 172).
122

приемлющая самодержавие в качестве жандарма
освободительного движения, не смогла распорядиться
властью, когда этого жандарма не стало. Пролетариат от
экономических и политических стачек (не отказываясь,
естественно, от них) перешел к Советам 141, к фабзавко-
мам, к рабочему контролю, короче говоря, к
целенаправленному выполнению функций политического и
экономического управления. Крестьянство, начав с учинения
беспорядков и отдельных бунтов, осенью 1917 г.
подняло разлившееся «широкой рекой» восстание против
помещиков 142. В целом революционная ситуация переросла
окончательно и бесповоротно в общенациональный
кризис.
Это факторы, которые не может объяснить концепция
«роковых случайностей» Дэниэлса, как не могла их ранее
объяснить теория «роковых ошибок» Милюкова.
Меняется ли что-либо методологически от того, что в отличие от
Милюкова современные буржуазные историки винят за
революцию не только царизм, но и буржуазию России?
Нет, конечно. Линии поведения и царизма, и буржуазии
были обусловлены объективными причинами. Иными
словами, историк вправе говорить об определенных
ошибках, допущенных правящими классами (ошибках,
разумеется, с точки зрения их собственных классовых
интересов), лишь с учетом этого обстоятельства. Характеризуя
политику Временного правительства как сознательный
классовый выбор, П. В. Волобуев справедливо пишет:
«За восемь месяцев оно, конечно, наделало уйму ошибок.
Но это были ошибки объективные, закономерные,
обусловленные его классовой природой» мз. Классовая
природа русской буржуазии проявилась прежде всего в ее
отношении к рабочему классу. Рабочее законодательство
Временного правительства было жалким, но и самый
смелый его акт лишь оформил юридически то, что уже
141 Советы впервые возникли в 1905 г., но организация их был:г
гораздо более широкой и прочной в 1917 г. Кроме того, на фабриках
и заводах Петрограда основная масса пролетарских довоенных
кадров сохранилась, и это оказало огромное влияние на расстановку
политических сил в столице (И. П. Лейберов, О. И. Шкаратан. К
вопросу о составе петроградских промышленных рабочих в 1917
году. — «Вопросы истории», 1961, № 1, стр. 58).
142 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 284.
143 П. В. Волобуев. Экономическая политика временного
правительства. М., 1962, стр. 473.
123

было оформлено пролетариатом практически
(существование рабочих комитетов на предприятиях). Буржуазный
демократизм русская буржуазия в 1917 г. осваивала и
отталкивала «на ходу».
В большой степени и пролетариат России, после
свержения царизма оказавшийся в «конфронтации» с
буржуазией, «на ходу» учился новым задачам, одной из
которых было участие в Советах и фабзавкомах. Но
осваивал он свои задачи намного быстрее и успешнее,
чем буржуазия свои. Классовое самосознание у русских
рабочих оказалось выше, чем у капиталистов. Уже
говорилось, что коренное пролетарское ядро сохранилось к
1917 г. и в войну оно пострадало относительно меньше,
чем другие слои пролетариата. Разумеется, рабочий класс
ослабляло то, что в него в ходе войны постоянно
вливались новые отряды мелкобуржуазных и
полупролетарских элементов. Но в обстановке 1917 г., когда конфликт
между буржуазией и пролетариатом стал основным в
российской действительности, когда материальное
положение пролетариата ухудшалось катастрофически, эти
элементы «левели» намного быстрее, чем ранее144.
Употребляя выражение Л. Хеймсона, можно сказать,
что если революционный процесс «низов» был
«несдерживаемым» в 1914 г., то в 1917 г. он был
«несдерживаемым» вдвойне. Не было силы, которая могла сохранить
существующий порядок при нерешенности рабочего,
крестьянского, военного и прочих вопросов; решение же этих
вопросов (радикальное, а не паллиативное)
предусматривало в качестве главного и обязательного условия
устранение существующего порядка, т. е. смену власти.
Мы видели, таким образом, что концепция
незакономерности Октябрьской революции, обосновываемая в
работах американских и английских буржуазных историков,
включает в себя следующие отправные моменты:
противопоставление «западного» пути развития «восточному»
и даже утверждения об исключительности русской
истории; преувеличение и расписывание «русской отсталости»,
отрицание существования в России сложившегося
капитализма; противопоставление детерминизма Маркса
«волюнтаризму» Ленина; акцент на «роковых случайно-
144 П. В. Волобуев. Пролетариат и буржуазия России в 1917
году, стр. 4, 27.
124

стях» и «ошибках» правящих кругов, буржуазных и
мелкобуржуазных партий в России. Несмотря на различия,
и порой существенные, в схемах буржуазных авторов,
всем этим схемам присущ субъективизм: они игнорируют
наличие в России в XX в. революционной ситуации и
национального кризиса, создают искаженное представление
о событиях 1917 г., о первой в мире социалистической
революции.

Глава III
•
КОНЦЕПЦИЯ
НЕДЕМОКРАТИЧНОСТИ
ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
Проблема исторической необходимости, закономерности
Октябрьской революции тесно связана с вопросом о ее
народности, демократичности. Хотя первая
формулируется в терминах философии, а второй больше относится
к сфере истории, их соединяет та же грань, которая
служит мостом от объективного к субъективному вообще.
Необходимость с точки зрения исторического
материализма— это то, что содействует поступательному
развитию общества, прогрессу. Прогресс же, не абстрактный,
технологический, но социальный, наполненный
гуманизмом, немыслим в нашу эпоху без удовлетворения
интересов трудящихся масс, классов, производящих
общественный продукт, — пролетариата и крестьянства/ Таким
образом, объективная необходимость, выраженная в
законах общественного прогресса, сливается с
субъективной необходимостью, выраженной в интересах этих
классов.
Буржуазная социология отрицает эту связь и потому,
что отрицает или трактует релятивистски само понятие
прогресса в истории1; и потому, что, говоря о прогрессе
(как узковременной, а не общеисторической категории),
связывает его с «сильными личностями», слоями и
группами общества (интеллигенция, «технократия», менедже-
1 См. об этом: Ю. И. Семенов. Общественный прогресс и
социальная философия современной буржуазии. М., 1965; В. И. Рутен-
бург. Прогресс и его противники. — «Критика новейшей буржуазной
историографии». Сборник статей. Л., 1967.
126

ры и т. д.)2, в лучшем случае с классом буржуазии (хотя
эта концепция устарела)3, но никак не с рабочим
классом и трудящимися массами вообще.
В то же время наиболее дальновидные буржуазные
социологи и историки признают возросшую роль
народных масс в современном обществе и пытаются включить
их в свои концепции в качестве существенного фактора в
развитии событий4. Правда, Т. фон Лауэ возмущает само
употребление понятия «массы». «Можно ли представить
более разочаровывающий подход к рядовому человеку,
чем этот бездушный коллективный термин «массы»?» —
восклицает он5. Однако американский историк сам, как
мы увидим далее, широко оперирует этим термином,
обращаясь к событиям 1917 г.
О важной роли народа в событиях 1917 г. буржуазные
историки писали и раньше; например, в «классическом»
для буржуазной историографии труде У. Чемберлина
«Русская революция» есть три специальные главы: «Бунт
русской армии», «Крестьянские волнения» и «Восстание
рабочих». Следует, однако, учитывать, что, во-первых,
книга Чемберлина в этом отношении была редкостью в
тогдашней буржуазной историографии (поворот
Чемберлина от сочувствия Советской России к антикоммунизму6
2 В предыдущей главе упоминалась одна из наиболее
авторитетных буржуазных работ, излагающая подобные взгляды: James
Burnliam. The Managerial Revolution. New York, 1941. У апологетов
теории «модернизации» понятие прогресса связывается, как
правило, с «элитой» общества, объявляемой носителем этого прогресса
(С. Е. Black. The Dynamics of Modernization. A Study of
Comparative History. New York, 1966; W. W. Rostow. The Stages of Economic
Growth. Cambridge (Mass.), 1960).
3 Одним из наиболее апологетических трудов такого рода была
книга В. Зомбарта «Буржуа»: Werner Sombart. Bourgeois. Leipzig,
1913; см. также его же. Die Zukunfte des Kapitalismus. Berlin, 1932.
4 См. об этом Г. К. Ашин. Доктрина «массового общества». М.,
1971. В советологической литературе признание роли масс см.,
например, William Henry Chamberlin. The Three Eras of Soviet
Communism.— «The Russian Review», January 1965, p. 4; Lionel Kochan.
Russia in Revolution, 1890—1918. London, 1966, J). 185; Michael Cher-
niavsky. Prologue to Revolution. Englewood Cliffs (New Jersey),
1967, p. 246; Robert Goldston. The Russian Revolution. London, 1966,
p. 123.
5 Theodore H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? A Reappraisal
of the Russian Revolution. 1900—1930. Philadelphia — New York, 1964,
p. 108.
6 W. H. Chamberlin. The Evolution of a Conservative. Chicago,
1959, p. 6—10.
127

хотя ii совершился до ее издания, по не «успел»
отразиться в полной мере в ее содержании). Во-вторых, и это
главное, на нынешнем этапе развития буржуазной
историографии признание народа как исторической силы
обусловливается спецификой современной
идеологической борьбы. В условиях все более широкого
распространения и влияния марксистских идей буржуазная
идеология не может рассчитывать на завоевание умов на свою
сторону, отрицая роль народа в истории. Это привело и к
известной дискредитации старой концепции
узковерхушечного характера Октябрьской революции.
Вместе с тем буржуазные советологи не отказались
полностью от теории «большевистского заговора»7.
Поскольку по сути своей она как нельзя более соответствует
усердно пропагандируемому ныне на Западе
отождествлению ленинизма с «тоталитаризмом»8, акцент
западных историков на роль масс в 1917 г. в целом ряде
работ последнего 10-летия несет политическую нагрузку,
требующую от авторов большой ловкости: открестившись
от старой теории, возродить ее на «новом» уровне,
сочетая с признанием роли народа в революциях 1917 г.
Иными словами, позитивная посылка (невозможность
«убрать» народ со сцены действия) вызвала сугубо
негативные последствия (ложное истолкование
взаимоотношения масс и революционной партии в революции).
7 Доведенным до абсурда вариантом этой концепции является
отождествление Октябрьской революции с «заговором» горстки
«фанатиков» (см. С. Brinton, J. В. Christopher, L. Wolff. A History of
Civilization. Vol. II. New Jersey, 1961, p. 417).
8 Стремление буржуазной советологии связать миф о «советском
тоталитаризме» с предреволюционной историей партии наиболее
четко, пожалуй, выразил Р. Мак-Нил, который пытается дать что-то
вроде установки своим коллегам. Говоря о политической борьбе
в России в 1917 г., Мак-Нил пишет: «Для коммунистов и некоторых
других авторов... эта борьба была борьбой между «капитализмом»,
или «буржуазией», и «коммунизмом», или «пролетариатом». Такое
толкование нельзя считать годным, если только мы не исказим эти
термины столь сильно, что будем классифицировать меньшевиков и
эсеров как буржуазию, а Россию, экономически отсталую страну
в 1917 г., как капиталистическую. Возможно, более правильно было
бы расценивать борьбу в России как столкновение установившихся
концепций эволюционного социализма, либерализма и
консерватизма, знакомых западному миру, с новым явлением тоталитарного
общества» (Robert H. Mc Neal The Russian Revolution. Why Did the
Bolsheviks Win? New York, 1963).
128

Следует подчеркнуть, что в советологической
литературе, как и десятилетия назад, можно встретить
утверждения о пассивности масс, их политической инертности.
«Простодушные рабочие и крестьяне, — пишет Д. Фут-
мен, — устали от войны, хотели получить землю и больше
ничем не интересовались»9. На конференции в
Гарвардском университете в апреле 1967 г., посвященной
50-летию Октябрьской революции, один из участников,
консультант корпорации РЭНД П. Кечкемети, назвал эту
революцию «захватом власти без массового действия»
(в отличие от Февральской, когда произошло «народное
восстание») 10.
Но более характерными для современного этапа
буржуазной историографии Октябрьской революции
являются не подобные утверждения (хотя их число легко
умножить11), а построения, которые можно было бы
назвать концепцией «двух революций», совершавшихся
раздельно в русском обществе: а) нарастающего
недовольства и движения протеста масс; б) подготовки
большевиками свержения Временного правительства. Суть
концепции «двух революций» заключается в
противопоставлении интересов и целей трудящихся интересам и
целям большевистской партии. Расхождение между
первыми и вторыми, заявляют апологеты этой концепции, не
было заметно в 1917 г., что и ввело в заблуждение народ,
поверивший большевистским лозунгам. «Более или менее
автономное движение рабочих, — пишет Д. Кармайкл,—
существенно совпало с требованием большевиков о
передаче всей политической власти как юридически, так и
практически из рук Временного правительства Советам...
Во время корниловского мятежа и после оба движения
слились в одно, которое большевики использовали как
мотор своей кампании» 12.
9 David Footman. The Russian Revolution. London, 1962, p. G4.
10 «Revolutionary Russia». Ed. by R. Pipes. Cambridge (Mass.),
1968, p. 222. Подробно о противопоставлении Февральской революции
Октябрьской см.: Г. 3. Иоффе. Февральская революция 1917 г. в
англо-американской буржуазной историографии. М, 1970, стр. 212—222.
11 Например, Jesse D. Clarkson. A History of Russia. New York,
1961, p. 474; Harold Shukman. Lenin and the Russian Revolution. New
York, 1967, p. 19*4; Geoffrey Stern. Fifty Years of Communism. London,
1967, p. 35.
12 Joel Carmichael. A Short History of the Russian Revolution.
London, 1966, p.-142, 146.
5 Ю. И. МгрицкиП
129

Для Кармайкла, как видим, «революция в низах» —
это прежде всего рабочее движение, развертывавшееся
раздельно от большевистской «кампании», которая
проводилась якобы только на уровне политической борьбы
«в верхах». Довольно распространена в буржуазной
историографии и точка зрения, согласно которой
параллельно, не смыкаясь, протекали «восстания» рабочих в
городах и крестьян в деревне13. Собственно, сам Кар-
майкл далее говорит о «трех движениях» низов, добавив
к рабочим солдат и крестьян и, разумеется, не меняя
своей интерпретации их связей с политикой большевистской
партии: «Большевики, естественно, использовали эти три
движения так умело, как могли, и в большой мере
успешно, но по сути все они возникли независимо от
большевиков и им были безразличны действительные политические
цели последних» м.
Кармайкл, на протяжении многих страниц своей книги
повторяющий трактовку событий 1917 г. Н. Сухановым 15,
и в данном случае руководствовался «подсказкой»
последнего. Тезис о «временном совпадении» якобы
противоположных по сути интересов большевиков и народа
России занимал видное место в меньшевистской
эмигрантской литературе. Он пришелся ко двору
современной буржуазной историографии в связи с тем, что, как
уже говорилось, ей пришлось пересматривать кадетские
версии причин революции, фиксирующие внимание почти
исключительно на политике «верхов».
Однако довольствоваться простым повторением идей
более чем полувековой давности буржуазная наука уже
не может. То, что позволил себе Кармайкл и другие
неудачливые западные авторы, лишь оттеняло
необходимость разработки взгляда на взаимоотношения
большевиков и масс, более соответствующего «искушенности»
современной буржуазной историографии Октябрьской
революции. Этот взгляд был изложен Лауэ, что лишний
13 Е. R. Wolf. Peasant Wars of the Twentieth Century. New York,
1969, p. 298; Roy D. and Betty A. Laird. Soviet Communism and
Agrarian Revolution. New York, 1970, p. 112.
14 /. Carmichael. Op. cit, p. 147.
15 Кармайкл перевел семь томов сухановскнх «Записок о
революции» на английский язык в сильно сокращенном виде (N. Sukha-
nov. The Russian Revolution 1917. A Personal Record. London, 1955).
В своей книге он часто приводит отрывки из труда Суханова, порой
очень длинные (до восьми страниц).
130

раз подтверждает мнение о нем как об авторе,
стремящемся «обновить» догмы западной советологии, придать
им более современное звучание.
Лауэ выдвинул тезис о возросшей активности масс в
современную эпоху и о вытекающей отсюда непреложной
необходимости для политических партий, стоящих у
власти и особенно добивающихся ее, учитывать требования
масс, реагировать на изменения настроений в «низах».
Подобно своим коллегам — американским социологам,
оперирующим понятиями «массовое общество» и
«массовая культура», Лауэ ввел в западную историографию
Октября термин «массовая политика» и посвятил этому
сюжету статью «Вестернизация, революция и поиски
основы власти». «Основа власти» — это как раз обеспечение
поддержки масс с помощью «массовой политики». В
последней монографии, как мы помним, Лауэ сделал смелое
заявление о том, что из всех политических партий в
России в 1917 г. «только большевики пошли в русле
революционного потока», выдвинув лозунги мира, земли и
социальной справедливости 16. Это заявление он развертывает
в упомянутой статье. Только Ленин, пишет он, поверил в
то, что массы могут справиться с «монументальными
задачами государственного управления и модернизации,
стоявшими перед Россией», «или, точнее, в этот век
массовой политики и массовой мобилизации массы
необходимо заставить справиться с этими задачами» 17.
Уточнение Лауэ в последней фразе очень существенно
для понимания его взглядов. Если бы не оно, то могло
создаться впечатление, что автор едва ли не с
марксистских позиций рассматривает взаимоотношения
большевистской партии и трудящихся России накануне Октября.
Во всяком случае признание им веры Ленина в
инициативу и творческие способности масс многозначительно18.
Но это только одна сторона тезиса о «массовой политике»
большевиков. Другая напрочь опрокидывает предполо-
16 Th. Н. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 127.
17 Th. H. von Laue. Westernization, Revolution and the Search
for a Basis of Authority: Russia in 1917.— «Soviet Studies», October
1967, p. 176.
18 Взгляды Лауэ, как и многих других буржуазных авторов,
крайне противоречивы. Признавая веру вождя большевистской
партии в инициативу масс, он одновременно пишет о «недоверии»
В. И. Ленина к массам (об этом будет сказано далее).
131

жение о возможном объективизме Лауэ. Сделав шаг за
рамки догм своего круга, Лауэ делает несколько шагов
назад.
Да, пишет Лауэ, «что бы большевики ни делали ради
своего блага или блага России, они это делали с
помощью масс и ни в коем случае не вопреки массам. Но в то
же время они внутренне оставались вне масс в качестве
манипуляторов волей народа, а не ее агентов» 19.
Изображение большевиков «манипуляторами» по отношению к
рабочим, крестьянам, солдатам России и есть вторая
сторона лауэвских конструкций. На страницах книги
Лауэ, носящей претенциозный подзаголовок «Переоценка
русской революции», в сжатом виде дана его концепция
взаимоотношений большевистской партии и российских
трудящихся в период подготовки и свершения
Октябрьской революции: «Путем пропаганды и тысяч других
форм руководства революционным недовольством,
включая иррациональные средства манипуляции массами,
революционеры должны были формировать «сознание»
масс, — поясняет Лауэ. — Ленин быстро распознал
выгоду приспособления лозунгов и других доходчивых
призывов к эмоциям, а не к разуму рядовых людей. Так
большевики постигли технику современной массовой
политики в фронтовых условиях революционной войны.
Ленин учил, что ни в коем случае нельзя терять связь с
массами. В этом крылась их (большевиков. — Ю. И.)
сила... Все же в конечном счете это отождествление так
и не стало полным. При всем своем искусстве
манипуляции большевики так и не смогли довести массы до
нужного уровня сознания. Между стихийностью и
сознательностью оставалась пропасть — круг не замыкался.
Большевики, таким образом, разделили участь царей. В
отличие от других оппозиционных партий, которые как в
теории, так и на практике склонялись перед волей народа,
они не могли допустить участия населения в процессе
принятия политических решений, что является сутью
демократии» 20.
Таким образом, тезис о «массовой политике»
большевиков, выдвинутый Лауэ, создавая видимость более
объективного, более широкого в теоретическом плане подхо-
19 Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 127.
20 Ibid., p. 109—110,
132

да автора, на деле оборачивается антибольшевизмом
самого худшего толка. Не удивительно, что Лауэ,
стремясь преодолеть односторонность подхода, присущую
многим его коллегам, вступает (как, впрочем, и в
освещении причин Октября) в противоречие с самим собой:
если большевики «ни в коем случае» ничего не делали
«вопреки массам», то каким образом именно они
оказались единственной (!) в России партией, не выполнявшей
волю народа? Что вообще означают «иррациональные
средства манипуляции массами»? Очевидно, Лауэ и в
освещении событий 1917 г. подходит к русскому народу
с позиций своих более ранних работ, где фактически
отрицает всякую его способность к активной
сознательной целенаправленной деятельности21, — но такие
позиции иначе как ярым шовинизмом не назовешь.
Представления Лауэ о взаимоотношениях
большевиков с массами в 1917 г. стоило бы разобрать специально.
Однако это оставило бы за бортом целый ряд работ, в
которых есть положения, тождественные лауэвским22.
Поэтому те или иные компоненты взглядов Лауэ будут
критически рассмотрены вместе со взглядами других
американских и английских буржуазных историков.
В общем объеме литературы об Октябрьской
революции целесообразно выделить ряд ключевых вопросов,
тенденциозное, а то и заведомо ложное освещение
которых и создает впечатление, будто «тоталитарный»
Октябрь перечеркнул все возможности развития России по
«демократическому» пути. Какие это вопросы? Прежде
всего отношение большевиков к трудящимся массам.
Здесь анализ политики большевистской партии тесно
переплетается с анализом ленинизма как теории, причем
в особую тему выделяется отношение большевистской
партии к Советам. Как правило, в работах буржуазных
историков обосновывается тезис о том, что В. И. Ленин
и большевистская партия не выражали интересов народа
и были даже «против» масс и «против» Советов. Второй
21 Th. И. von Laue. Einige politische Folgen der Wirtschaftspla-
nung um 1900. — «Forschungen zur Ost-Europaischen Geschichte»,
Bd. I. 1954, S. 230—232.
22 Samuel H. Baron. Plekhanov. The Father of Russian Marxism.
Stanford, 1963, p. 340; Hugh Seton-Watson. From Lenin to Khrushchev:
The History of World Communism. New York, 1961, p. 29; D. W, Tread-
gold. Twentieth Century Russia. Chicago, 1959, p. 134,
133

вопрос — отношение масс к программе и политике
большевистской партии в 1917 г. Утверждается, что массы
если и не были пассивными, то слепо, не предвидя
последствий, шли за большевиками. Наконец, важное место
в работах западных советологов последних лет занимают
взаимоотношения Ленина и его соратников. Ныне
читатель на Западе все чаще сталкивается с
противопоставлением Ленина, «экстремиста» и «волюнтариста», его
собственным соратникам как более «умеренным» и
осторожным. Тем самым вводится в бой тезис «Ленин против
партии».
Эти положения современной буржуазной
историографии мы и подвергнем критическому разбору.
Отрицание единства
интересов и целей
большевистской партии и масс
Антикоммунизм имеет свою логику. По этой логике
пропагандистский огонь (не только на публицистическом, но
и на «академическом» уровне) ведется наиболее
интенсивно по «ближним целям», т. е. в связи с событиями и
явлениями в коммунистическом движении, вызванными
объективными трудностями его развития, недостатком
опыта и ошибками компартий и их отдельных деятелей.
Вместе с тем по мере преодоления трудностей и
ликвидации негативных моментов в развитии социалистических
стран, когда возможности спекуляции на них
исчерпывались, антикоммунизм неизменно сосредоточивал огонь на
«дальних целях» — ранних годах существования
советского общества, Октябрьской революции, возникновении
и развитии партии Ленина, ленинизме как учении.
С расширением и укреплением рядов мирового
коммунистического движения для антикоммунизма
становилась все более настоятельной задача дискредитации
именно истоков и самой сути ленинизма.
Мостом, который соединяет тезис о
«недемократичности» Октября с освещением более ранней истории партии
в работах буржуазных советологов, служит концепция
волюнтаристского характера ленинизма. Это, пожалуй,
самая субъективистская из всех концепций буржуазной
советологии; более того, она сама может служить
примером беззастенчивого волюнтаристского акта, ибо пред-
134

стапляет насилие над историческими фактами в угоду
антикоммунистической схеме. Если Лауэ и ряд других
буржуазных авторов «объясняют» мнимый «советский
тоталитаризм» необходимостью быстрого
индустриального развития в интересах страны в целом23, то, согласно
данной схеме, «тоталитарные черты» советского
общества— однопартийная система, диктатура пролетариата
(выдаваемая за диктатуру партии) —имеют в основном
волюнтаристское происхождение. Собственно, давно уже
ленинизм именуется на Западе волюнтаризмом и
противопоставляется детерминизму Маркса24. Но если ранее
концепция волюнтаризма служила в основном для
доказательства нетипичности, исключительности
социалистической революции в России, якобы происшедшей не «по
Марксу», и не связывалась непосредственно с концепцией
«тоталитаризма», то теперь обе эти концепции
фактически сливаются воедино25.
По существу качественного различия между этими
концепциями нет. В обоих случаях движущей силой
общественного развития, способной вызывать радикальные
23 Например, этот тезис изложен в работах известного
английского историка-экономиста А. Ноува: Alexander Nove. Economic
Rationality or Was Stalin Really Necessary? New York, 1964; его же.
The Soviet Economy. An Introduction. New York, 1965 (3rd ed. — 1969);
его же. An Economic History of the USSR. London, 1969.
24 Мы помним из первой главы, что еще в начале 20-х годов
М. Фарбмен безапелляционно заявлял о сполной непригодности»
России для распространения там марксистского учения и называл
Октябрьскую революцию «экспериментом Ленина, заставившего Россию
прыгнуть из феодализма в коммунизм» (Michael S. Farbman.
Bolshevism in Retreat. London, 1923, p. 55).
25 Как справедливо отмечает Ю. А. Красин в статье «Ленинская
теория социалистической революции и буржуазные критики»
(«Против буржуазных фальсификаторов истории и политики КПСС». М.,
1970, стр. 48), «логическим продолжением обвинения в волюнтаризме
является один из самых излюбленных ярлыков, наклеиваемых
идеологами буржуазии на ленинскую теорию революции, — это ярлык
идеологии «тоталитаризма»». Мы помним из первой главы, что
А. Мейер объявлял В. И. Ленина «пионером тоталитаризма нашего
иска» (A. G. Meyer. Leninism. Cambridge (Mass.), 1957, p. 19).
Б. Вольф одну из глав своей последней книги, посвященной
историческому значению Октября, специально назвал «Ленин, создатель
тоталитаризма XX в.» (Bertram D. Wolfe. An Ideology in Power.
Reflections on the Russian Revolution. New York, 1969, p. 164). Критику
домыслов Вольфа о «тоталитарном» характере ленинизма см.:
С. Л. Титаренко. Оруженосец антикоммунизма. — «Вопросы истории
КПСС», 1972, № 9, стр. 89—92.
135

перемены в форме государственной власти и социальной
структуре и экономике, объявляется целенаправленная
политика группы лиц, а то и одного лица; базисные
изменения в расчет не берутся, а народ и классы
изображаются либо пассивным объектом приложения этой
политики, либо — в лучшем случае — стихийно
поддерживающими эту политику.
Но сращиванием волюнтаристской и тоталитарной
теорий достигается, по мысли тех, кто этим занимается,
большой политический эффект. Подчеркивая, что
«тоталитаризм означает систему, при которой ни закон, ни
обычаи не ограничивают действия власть предержащих»,
и что «ключевой чертой тоталитарного режима является
институт, известный как партия», Дэниэлс объявляет:
«Тоталитарная партия — изобретение русских
большевиков. .. именно партия как институт развила
потенциальные возможности тоталитаризма, заложенные в русской
революционной ситуации»26.
Если «тоталитаризм» является «системой»,
«режимом», то каким образом большевистская партия могла
быть «тоталитарной» до октября 1917 г., ведь она не
только не была у власти, но подвергалась суровым
преследованиям царского и Временного правительств? Дэниэлс
не объясняет этого. Он и его единомышленники
используют старый набор версий о «сугубо интеллигентском»,
«сектантском», «элитистском» характере партии. Эти
версии, как справедливо отмечено в советской
историографии, «повисли бы в воздухе»27, если бы в буржуазной
историографии не бытовала концепция о неразвитости
капитализма, рабочего класса и буржуазии в России, о
которой речь шла в предыдущей главе. Как авторы типа
Б. Вольфа и А. Мейера, специализирующиеся на
вопросах возникновения и становления большевизма, берут эту
концепцию «в готовом виде» у своих коллег,
занимающихся социально-экономическими сюжетами, так и
буржуазные историки, пишущие о революциях 1917 г.,
автоматически заимствуют версии о «недемократическом»
характере большевистской партии у Вольфа и Мейера.
Первый излагал эти версии еще в 1948 г.28, а затем неод-
26 R. V. Daniels. Russia. Englewood Cliffs (New Jersey), 1964,
p. 8, 9.
27 «История СССР», 1970, № 2, стр. 227.
28 В. D. Wolfe. Three Who Made a Revolution. New York, 1948.
136

нократно повторял их. Если верить Вольфу, «для Ленина
стихийность и сознательность были несовместимыми
противоположностями»; рабочий класс являлся воплощением
стихийности в революционном движении, большевистская
же партия была носителем сознательности. Это априорно
обусловливало «элитистский» характер партии, которая
должна была включать в основном интеллигентов29.
Вслед за Мейером и Вольфом об интеллигентском
составе и сектантском характере большевистской партии
пишут Г. Шукман, Т. Андерсон, С. Бэрон, Т. фон Лауэ и
другие американские и английские историки. Согласно
Лауэ, ленинская теория привнесения извне
сознательности в стихийное рабочее движение увеличивала «старый
разрыв между образованными классами и русскими
массами»30. «Марксистские кружки в России, — пишет
Шукман,— потерпели неудачу в установлении связи с
массами посредством нескольких избранных и специально
обученных рабочих. Вместо моста возник барьер, и рабочая
элита откололась от рабочего класса»31. Т. Андерсон,
признавая, что «Ленин понимал значимость крестьянства
больше всех других вождей», заявляет о противоречии
ленинизма целям крестьянского движения32.
Версии об интеллигентском, «элитистском» характере
партии, ее отрыве от рабочих и крестьянства России в
период, предшествовавший революциям 1917 г., были
критически разобраны в целом ряде работ советских
историков33. Для нас важно подчеркнуть, что эти версии без
существенных изменений перекочевывают в книги, статьи,
разделы книг западных авторов, посвященных Октябрю,
причем иной раз они принимают явно абсурдный
характер. «В 1917 г., как и во все предыдущие годы,
большевики были не более чем частью лишенной корней и де-
29 В. D. Wolfe. A Party of a New Type.—«The Comintern.
Historical Highlights. Essays. Recollections. Documents». New York,
1966, p. 39—40.
30 Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 107—108.
31 H. Shukman. Op. cit., p. 24, 32.
32 Thornton Anderson. Masters of Russian Marxism. New York,
1963, p. 50.
33 В. И. Салов. Как искажаются исторические факты (Создание
большевистской партии в кривом зеркале западногерманской
буржуазной историографии). —«Вопросы истории КПСС», 1960, № 5;
Г. С. Жуйков, В. А. Шишкин. Некоторые вопросы создания РСДРП
в освещении- буржуазных фальсификаторов. — «Вопросы истории
137

классированной интеллигенции», — пишет Кармайкл34,
которому, очевидно, совершенно неизвестны партийные
документы, ибо из них явствует, что накануне
Октябрьской революции 60% членов партии, насчитывавшей
около 350 тыс. человек, составляли рабочие35.
Сам факт наличия в рядах большевиков к моменту
вооруженного восстания более трети миллиона человек36,
среди которых было большинство рабочих, а также
крестьяне37 и интеллигенция, должен навести непредвзятого
исследователя на мысль о широкой массовой базе
партии. Однако в буржуазной историографии до сих пор
можно встретить клеветнические утверждения о том, что
большевики были «заговорщиками» в отличие рт
«партий массового движения в Западной Европе»38.
КПСС», 1963, № 1; Р. А. Казакевич, Ф. М. Суслова. Мистер Пайпс
фальсифицирует историю. О книге Р. Пайпса «Социал-демократия и
рабочее движение в С.-Петербурге. 1885—1897». Л., 1966; А. Ф.
Костин. История образования РСДРП в кривом зеркале буржуазных
фальсификаторов. — сПротив буржуазных фальсификаторов истории
и политики КПСС», стр. 77—89; Н. Е. Беспалов. Ленин и становление
большевизма в освещении современной англо-американской
историографии. — сИстория СССР», 1970, № 2, стр. 225—240; В. П.
Филатов. Критика фальсификации истории КПСС. М., 1970; С. Л. Тита-
ренко. О некоторых направлениях фальсификации истории и политики
КПСС в современной буржуазной историографии. — «Вопросы
истории КПСС», 1971, № 9, стр. 46—47; В. А. Орехов. Ленинская «Искра»
в освещении современной англо-американской буржуазной
историографии. — «История СССР», 1972, № 1, стр. 202—213; А. Ф. Костин.
Ленинская концепция истории создания РСДРП и ее буржуазные
критики. М., 1973 (брошюра).
34 /. Carmichael. Op. cit., p. 218.
35 «История Коммунистической партии Советского Союза», т. 3,
кн. 1. М., 1967, стр. 243.
36 Буржуазные историки, как правило, не сообщают своим
читателям данных о численности большевистской партии в 1917 г.,
порой они занижают эти данные. Так, Л. Кочен утверждает, что
в начале года численность партии равнялась 20 тыс., в конце
апреля — 80 тыс., а в конце июля — 200 тыс. В действительности на этих
этапах партия насчитывала соответственно 24 тыс., 100 тыс. и 240 тыс.
членов.
37 Крестьяне (в том числе солдаты и матросы) составляли 7б
партии («История Коммунистической партии Советского Союза», т. 3,
кн. 1, стр. 245).
38 R. W. Seton-Watson. The Decline of Imperial Russia. London,
1952, p. 230; R. Browder, A. Kerensky. The Russian Provisional
Government, 1917. Documents, vol. I. Stanford, 1962, p. IX; W. J. Miller,
H. L. Roberts, M. D. Shulman. The Meaning of Communism. New York,
1963, p. 8—11; Nicholas Fr.-Chirovsky. An Introduction to Russian
History. New York, 1967, p. 162—163.
138

Одним из средств «отлучения» большевиков от народи
служит концепция «анархического» характера действия
масс в 1917 г. Эта концепция, как было показано в
первой главе, утвердилась в американской и английской
буржуазной литературе еще в первые послеоктябрьские
годы. Туда же она попала, подобно многим другим
наиболее ходовым мифам антикоммунизма, из самой России,
точнее, из ее буржуазной среды. Российские
капиталисты, кадеты и Временное правительство без устали
пугали народ угрозой «полной дезорганизации» хозяйства
ввиду «анархии» и «смуты», под которыми имелась в виду
революционная инициатива того же народа. Жалобы на
«отсутствие основ дисциплины, власти на местах и
личной безопасности» сочетались у российских буржуа с
требованиями «прекратить дальнейшее развращение и
разложение рабочего класса»39.
Несмотря на столь явно реакционную родословную
концепции «разгула анархии» в России, буржуазная
историография не отказалась от нее и поныне: она в той или
иной степени используется Дэниэлсом, Кармайклом, Шук-
маном, Лауэ и другими американскими и английскими
историками. Об анархии как решающем факторе в
событиях 1917 г. пишут Вольф, Чемберлин и другие авторы40.
Согласно Неттлу, весной 1917 г. в русском
революционном движении царил разброд и «каждый социалист был
своей собственной крохотной партией»41. А. Улам
называет Октябрь «самой анархической из всех революций»42.
На первый взгляд может показаться, что эти авторы
выступают против концепции узковерхушечного,
«недемократического» переворота, организованного
большевиками в своих партийных целях, отрицая сознательную
подготовку Октябрьской революции, признают ее
народный характер. Однако это не так. Напротив, утверждение
о разгуле «анархии» в России в 1917 г. служит
подкреплением тезиса о «недемократизме» Октября. Во-первых,
39 «Экономическое положение России накануне Великой
Октябрьской социалистической революции». Сборник документов и
материалов, ч. I. М.—Л., 1957, стр. 176, 192.
40 cRevolutionary Russia», p. 97, 129; «Problems of Communism»,
November — December 1967, p. 75; W. H. Chamberlin. The First Russian
Revolution. — «The Russian Review», January 1967, p. 12.
41 /. Nettle. The Soviet Achievement. London, 1967, p. 43.
42 Adam B. Ulam. Lenin and the Bolsheviks. London, 1966, p. 314.
139

оно подразумевает, что русские трудящиеся мало
интересовались программами политических партий;
во-вторых, облегчает «доказательство» того, что большевики
пришли к власти из-за определенного политического
вакуума в стране, отсутствия сколько-нибудь сильных
«конкурентов» в борьбе за власть.
Наиболее усовершенствованный вариант концепции
анархизма предлагает Улам, который считает, что не
только в массах царили сугубо анархические настроения,
но и большевистская партия руководствовалась в своей
деятельности анархистскими доктринами. Вопреки
сложившейся в буржуазной историографии традиции он
ищет следы анархизма в «Апрельских тезисах», внося
тем самым «разнообразие» в фальсификацию этого
ленинского труда на Западе43. Лозунг «Вся власть Советам!»
он объявляет призывом к анархии, к «практическому
разложению политической власти, к ситуации, в которой
решительное меньшинство может захватить власть».
«Как можно трезво поверить, — пишет он далее, — что
Петроградский Совет, орган с 2000—3000 непостоянных
членов, мог сколько-нибудь эффективно править
Россией?» 44
В этих словах — ключ к исходным позициям Улама.
Негодуя по поводу того, что большевистская партия
ратовала за советскую, а не буржуазно-парламентарную
демократию западноевропейского образца, он готов
объявить анархическими все выступления против
буржуазного режима. Но если мы вспомним, что традиционным
требованием анархистов во все времена и во всех
странах (при наличии частных различий) была ликвидация
всякой государственной власти, то станет ясно, что
Улам допускает разительную передержку. Всегда, на
всех этапах борьбы партии против эксплуататорских
классов марксисты, в том числе и русские марксисты,
ставили своей целью установление диктатуры
пролетариата. Насколько «трезвой» была вера Ленина и
большевиков в Советы как государственную форму этой
диктатуры, доказывает хотя бы тот факт, что в октябре
1917 г. социалистическая революция привела к
установлению такой прочной власти Советов, что не только во-
43 Ibid., p. 331.
44 Ibid., p. 333.
140

оружейным бандам анархистов Махно, но и соединенным
белогвардейско-интервенционистским силам не удалось
ее свергнуть.
Понимая уязвимость своих позиций, Улам
конструирует следующую схему: «В революции, в борьбе за власть
марксизм поддается и уступает анархистским
инстинктам»45; зато «марксизм у власти — прямая
противоположность марксизма в революции, и первейшей задачей
победившей коммунистической партии является
изживание революционной демократии и анархизма в
собственных рядах»4G. Тем самым Улам окончательно впрягает
в упряжку своей концепции и «волюнтаризм», и
«анархизм», и «тоталитаризм».
Первая часть схемы Улама (относящаяся к периоду
с февраля по октябрь 1917 г.) включает в себя два
основных момента: «анархизм большевиков» и «анархизм
масс». Стремясь связать их воедино, Улам не всегда
логичен даже с точки зрения собственной концепции: в
одном месте он пишет, что большевики «помогали
создать» анархию, в другом — что их «уносила волна
анархии»47. Ему требуется доказать главное, а именно- что
Октябрьская революция была якобы «самой
анархической из всех революций», и он всюду, где только может,
видит анархизм. Вероятно, его надо понимать в том
смысле, что анархистские настроения российских трудящихся
подстегивали мнимый анархизм Ленина и его
последователей и одновременно использовались теми с выгодой
для себя; где здесь причина, а где следствие, автор
предоставляет разбираться самому читателю. «Массы были
возбуждены демагогическими лозунгами и обвинениями
в адрес Временного правительства и
социалистов-небольшевиков. .. — пишет Улам. — В конце концов они
(массы.— Ю. И.) были настоящими анархистами, которые с
самого начала революции призывали к свержению
всякой власти — Временного правительства, Советов,
центральных комитетов» 48.
Разберемся в этом детальнее. Неверие Улама в то, что
Петросовет смог бы «сколько-нибудь эффективно пра-
45 Ibid., p. 354.
46 А. В. Ulam. The Unfinished Revolution. New York, 1960, p. 105.
47 A. B. Ulam. Lenin and the Bolsheviks, p. 314, 344.
48 Ibid., p. 344.
141

вить Россией», — это отголосок скептицизма меньшевиков,
считавших, что «Советы не выдерживают ни малейшей
критики как постоянные учреждения» в отличие от
парламентских органов власти49. Но ведь вплоть до июльских
дней именно Советы обладали реальной властью в стране
и именно они были инициаторами первых важных
буржуазно-демократических преобразований в послефев-
ральской России (достаточно вспомнить Приказ № 1).
Это понимают многие современные буржуазные авторы.
Советы «стали инструментом классовой борьбы в ее
самой безжалостной форме», — пишет Т. фон Лауэ; это,
продолжает он, вызывало неприязнь меньшевиков и
эсеров, но «действительная сила Советов крылась в их связи
с местными общинами»50. О. Анвайлер,
специализирующийся на истории Советов и изучавший, в частности,
деятельность Петросовета, пишет, что последний был
«политическим органом общенационального значения»51. Лишь
соглашательская политика эсеро-меньшевистской
верхушки Советов привела к утере Советами фактической
власти и превращению их в «подсобного рабочего»
Временного правительства, но кульминация этого процесса
наступила почти через три месяца после провозглашения
Лениным «Апрельских тезисов».
Если уж говорить о возникновении анархистских
настроений и «чувства мести» в массах (в разжигании
которых буржуазные авторы обвиняют большевиков52), то
этому объективно способствовала политика самого
Временного правительства, не удовлетворившего основных
требований трудящихся. Как было указано выше, это
признают и некоторые западные историки. Но главное в
том, что анархизм отнюдь не характеризовал устремления
российских масс в 1917 г. Утверждать, как это делает
Улам, что они выступали против всякой власти, в том
числе и против Советов, может лишь тот, кто полностью
пренебрегает действительными фактами истории.
Американский историк путает с анархизмом широкое проявление
инициативы масс в условиях большей, чем ранее,
политической свободы; эта инициатива в целом носила не
49 «Рабочая газета», 11 апреля 1917 г.
50 Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 121.
51 «Revolutionary Russia», p. 115.
52 //. Shukman. Op. cit., p. 182, 185.
142

нигилистический, разрушительный, а конструктивный
характер, направленный на защиту классовых интересов
трудящихся.
Нелишне напомнить А. Уламу, что даже настоящие
анархисты, коих была горстка в России в 1917 г.,
выступая аа свержение Временного правительства и внутренне
не приемля какую бы то ни было власть, не осмелились,
опасаясь полной изоляции, открыто выступить против
Советов и выдвинули видоизмененный лозунг — «За
Советы» 53.
Улам обрушивается на советскую историографию за
то, что она якобы создала представление о русском
рабочем классе как едином монолите, всегда послушно
действовавшем в соответствии с планами большевиков.
«Дисциплинированные ряды возглавляемых большевиками
красногвардейцев существуют в основном в воображении
большевистских историков»54, — пишет он, например.
Зачем же воевать с ветряными мельницами? Красная
гвардия основательно изучена в советской историографии, и
ей вовсе не придается роль регулярных войск,
подчиняющихся армейской дисциплине. Но фактом остается,
что к концу июня 1917 г. — ко времени, о котором говорит
Улам, — в Красной гвардии насчитывалось 5—6 тыс.
человек, готовых взять в руки оружие, чтобы выступить
под большевистским лозунгом «Вся власть Советам!».
После июльских дней, когда началось преследование
большевиков правительством, Красная гвардия не
распалась (что произошло бы, если бы в ней не было
никакой дисциплины) и не начала авантюрных
партизанских боев с правительством (что произошло бы, если бы
в ней господствовало влияние анархистов). В
труднейший месяц разгула реакции Красная гвардия
существовала нелегально, отказавшись сдать оружие властям и
продолжая, пусть и не так регулярно, как ранее, военное
обучение; попытки анархистов протащить свои лозунги
(«надо начать бить буржуазию») не имели успеха55.
53 «Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в
Петрограде», кн. 1. На путях социалистической революции. Двоевластие.
Л., 1967, стр. 324.
64 А. В. Ulam. Lenin and the Bolsheviks, p. 344.
56 В. И. Старцев. Очерки по истории петроградской Красной
гвардии и рабочей милиции (март 1917—апрель 1918 г). М— Л ,
1965, стр. 134—145.
143

Резюмируем: тезис Улама о том, что русские
трудящиеся были «настоящими анархистами», выступающими
против всякой власти, в том числе и против власти
Советов, не выдерживает критики. Можно, таким образом,
убрать первый опорный элемент его схемы: «анархизм
масс». Остается «анархизм Ленина и большевиков».
Вслед за «Апрельскими тезисами» Улам переносит
критический огонь на труд Ленина «Государство и
революция», называя его «почти прямой проповедью
анархизма»56. Здесь мы, однако, отвлечемся от книги Улама,
чтобы сказать несколько слов о том, какое место
занимает извращение сути данного труда Ленина в
буржуазной историографии вообще.
Ленинский анализ показал, что государство,
порожденное буржуазно-демократическими революциями,
невзирая на все его демократические атрибуты, является
диктатурой буржуазии; оно должно быть разрушено и
заменено — в первой фазе коммунистического
общества — государством диктатуры пролетариата. Естественно,
любая оценка современными буржуазными авторами
этого анализа вытекает из их собственного отношения к
принципам демократии буржуазной и пролетарской. Не
приходится удивляться тому, что идея разрушения
буржуазной государственной машины представляет мишень,
по которой они ведут критический огонь в первую
очередь. Но не в состоянии опровергнуть
марксистско-ленинский вывод о том, что буржуазное государство является
орудием угнетения и подавления трудящихся масс,
буржуазные историки решают задачу компрометации
Ленина знакомыми старыми методами «отлучения» его от
марксизма и «приобщения» к анархизму.
Любопытно, что при этом «забывается» или
упускается из виду искажение взглядов Маркса и Энгельса
на государство оппортунистическими теоретиками начала
XX в. «.. .Соль обычной подделки марксизма под
оппортунизм»,—писал В. И. Ленин в книге «Государство и
революция», состоит в буржуазно-реформистском
толковании фразы Энгельса о том, что «государство не
«отменяется», оно отмирает». Ленин кратко и ясно показал
суть этой «подделки»: «слова об отмирании относятся
к остаткам пролетарской государственности после со-
А. В. Ulam. Lenin and the Bolsheviks, p. 353.
144

циалистической революции. Буржуазное государство не
«отмирает», по Энгельсу, а «уничтожается»
пролетариатом в революции. Отмирает после этой революции
пролетарское государство...»57.
О выраженном здесь полном согласии Ленина с
Энгельсом буржуазные авторы не говорят ни слова.
Принимается за аксиому оппортунистическое толкование
марксизма, как будто вышеприведенной полемики Ленина
с оппортунистами вовсе не было, а Ленин объявляется
нигилистом — разрушителем государства вообще.
Улам, протаскивающий свою формулу «ленинизм до
взятия власти=анархизм; ленинизм после взятия вла-
сти=тоталитаризм», уверяет, что в 1918 г. Ленин
«предпочел бы забыть и заставить других забыть, что он
когда-либо писал «Государство и революция»»58. Л.
Фишер, «критикующий» ленинизм с позиций, средних
между позициями умеренно буржуазными и
правосоциалистическими, позволяет себе патетически воскликнуть:
«Жизнь убила прекрасную теорию. Умерло не
государство; умер труд «Государство и революция»»59.
Дальше всех идет, пожалуй, Р. Пейн. «Многое в
«Государстве и революции» читается как трактат,
написанный Нечаевым или Бакуниным», — пишет он, а в другом
месте уже оставляет в стороне Бакунина и от Ленина
тянет нить только к Нечаеву 60.
Эта фальшивая параллель давно появилась в
буржуазной историографии и уже была предметом
критического разбора в историографии марксистской61; мы не
будем рассматривать ее в целом, а остановимся лишь на
аргументации Пейна. Как и его предшественники, Пейн
заявляет, что вслед за Нечаевым Ленин выдвинул
лозунг: «все должно быть разрушено, а потом пусть будет
как будет». И далее: у Ленина не было «никакого
представления о сложном механизме нового правительства,
которое заменит старое»62.
57 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 33, стр. 16—18.
68 А. В. Ulam. Lenin and the Bolsheviks, p. 353.
69 Louis Fisher. The Life of Lenin. New York, 1964, p. 123.
60 R. Payne. The Life and Death of Lenin. New York, 1964, p. 349—
353.
61 Ю. Ф. Карякин, Е. Г. Плимак. Нечаевщина и ее современные
буржуазные «исследователи». — «История СССР», 1960, № 6,
стр. 172—193.
62 R. Payne. Op. cit, p. 349—350.
145

Перед нами типичная подтасовка антикоммунистов,
мало в чем изменившаяся с тех пор, как к ней прибегали
политические противники Ленина в 1917 г.: тезис о
разрушении буржуазного государства выдается за призыв к
разрушению всего и вся. А ведь хорошо известно (читать
труд «Государство и революция» и не видеть этого просто
нельзя), что Ленин резко протестовал против
отождествления марксизма с анархизмом и неоднократно
подчеркивал марксистскую мысль о необходимости замены
диктатуры буржуазии диктатурой пролетариата, дабы
оградить себя от подобной «критики». «Развитие вперед, т. е.
к коммунизму, идет через диктатуру пролетариата и
иначе идти не может, ибо сломить сопротивление
эксплуататоров-капиталистов больше некому и иным путем
нельзя,— писал В. И. Ленин. — А диктатура пролетариата,
т. е. организация авангарда угнетенных в
господствующий класс для подавления угнетателей, не может дать
просто только расширения демократии. Вместе с
громадным расширением демократизма, впервые
становящегося демократизмом для бедных, демократизмом для
народа, а не демократизмом для богатеньких, диктатура
пролетариата дает ряд изъятий из свободы по
отношению к угнетателям, эксплуататорам, капиталистам...
Только в коммунистическом обществе, когда
сопротивление капиталистов уже окончательно сломлено, когда
капиталисты исчезли, когда нет классов... — только
тогда «исчезает государство и можно говорить о свободе».
Только тогда возможна и будет осуществлена
демократия действительно полная...»63.
Второй трюк Р. Пейна состоит, как мы видели, в
отрицании какой бы то ни было разработки идеи диктатуры
пролетариата в труде «Государство и революция».
«Пусть будет как будет», философски изрекает сей автор
«за» Ленина. И снова он дезинформировал читателя
относительно ленинских взглядов.
Ленин не ставил целью выяснение того, каким
конкретным образом произойдет трансформация
социализма в коммунизм: «Какими этапами, путем каких
практических мероприятий пойдет человечество к этой высшей
цели, мы не знаем и знать не можем». Он уточнял, что
именно невозможно предсказать: темпы развития произ-
В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 88—89.
146

водительных сил общества, сроки уничтожения различия
между физическим и умственным трудом, превращения
труда в «первую жизненную потребность»64. Однако
Ленин конкретно и ясно видел, каким должно быть
социалистическое государство после свержения власти
буржуазии. Он исходил из того, что на этом этапе еще не
будет экономических предпосылок отмирания
государства и потребность в нем сохранится, дабы оно, «охраняя
общую собственность на средства производства, охраняло
равенство труда и равенство дележа продукта»65. Ленин
обрисовал не только главные политические (подавление
сопротивления буржуазии), но и экономические,
хозяйственно-организационные функции пролетарского
государства: контроль над производством и распределением
продуктов. Он также, хотя этого упорно не хочет видеть
Пейн, указал, посредством какого «механизма» эти
функции должны осуществляться. Споря с анархистскими
теориями, звавшими только к разрушению старой
государственной машины и не анализировавшими, «чем и как
заменять разрушаемое», В. И. Ленин называл эти
теории «тактикой отчаяния» и противопоставил им свое,
марксистское понимание вопроса: «Рабочие, завоевав
политическую власть, разобьют старый бюрократический
аппарат, сломают его до основания, не оставят от него
камня на камне, заменят его новым, состоящим из тех
же самых рабочих и служащих, против превращения
коих в бюрократов будут приняты тотчас меры, подробно
разобранные Марксом и Энгельсом: 1) не только
выборность, но и сменяемость в любое время; 2) плата не
выше платы рабочего; 3) переход немедленный к тому,
чтобы все исполняли функции контроля и надзора, чтобы
все на время становились «бюрократами» и чтобы
поэтому никто не мог стать «бюрократом»»66.
Основа такого государственного аппарата уже
существовала в то время, когда Ленин писал эти строки,—
Советы рабочих и солдатских депутатов. В труде
«Государство и революция» Ленин лишь походя говорит о
Советах, но отнюдь не из-за «анархистских» настроений:
известно, что он намечал продолжить этот труд седьмой
04 Там же, стр. 96, 99.
с5 Там же, стр. 95.
06 Там же, стр. 109, 117.
147

главой — «Опыт русских революций 1905 и 1917 годов»,
но не смог, ибо на повестку дня неодолимо встарал вопрос
об организации вооруженного восстания; по его
собственным словам, «приятнее и полезнее «опыт
революции» проделывать, чем о нем писать»67. Большевики
борются «за демократическую республику типа Коммуны
или республику Советов рабочих и солдатских
депутатов»— так завершается «Государство и революция»68.
Если рассматривать этот труд в общем контексте
политической и теоретической деятельности Ленина в 1917 г.—
а только так должен поступать всякий серьезный
исследователь,— то станет ясно, что вождь большевиков не имел
ни малейших сомнений и касательно того, каким будет
«механизм» социалистического государства. «Нет
аппарата?— возражал он пессимистам, не верившим в
способность победившего пролетариата организовать
государственное управление, в статье «Большевики должны
взять власть». — Аппарат есть: Советы и
демократические организации» 69.
Улам, Пейн и другие антикоммунисты вольны внушать
читателям, что Ленин был «анархистом», «нечаевцем»
и т. д., но делать это они могут, только обходя суть
ленинских работ и рассчитывая на незнание их своей
аудиторией.
Концепции как «узковерхушечного», так и
«анархистского» характера Октября совершенно искаженно
рассматривают факторы стихийности и сознательности в
революционном движении. Прежде всего это выражается в
освещении деятельности массовых организаций в
России — Советов, профсоюзов, фабзавкомов. Сколько-
нибудь конкретно эта деятельность не показывается70:
на раннем этапе — весной 1917 г. — она (как и само
возникновение массовых организаций) изображается
сугубо стихийной, аполитичной и посему якобы
анархистской; на позднем — осенью 1917 г. — истолковывается
как «пробольшевистская» ввиду некоего «ослепления»
народа привлекательными большевистскими лозунгами.
67 Там же, стр. 120.
68 Там же, стр. 118.
69 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 241.
70 Исключение составляет статья П. Аврнча: P. Avrich. Russian
Factory Committees in 1917. — «Jahrbucher fur Geschichte Osteuro-
pas», 1963, Hf. 2.
148

Налицо две крайности, которые, разумеется, плохо
согласуются друг с другом, но обе одинаково далеки от
истины.
Отождествляя анархию и стихийность, анархию и
анархизм, буржуазные авторы совершают элементарную
ошибку. Совершенно ясно, что, поскольку анархизм в
России, как и в Западной Европе, представлял вполне
сложившееся идейное и политическое течение,
убежденные его сторонники делали свой выбор столь же
сознательно, как и сторонники других партий. Стихийность
же в той или иной степени присуща всем широким
выступлениям масс, и природа ее связана не с
приверженностью анархистским доктринам, а с отсутствием
политической организации. Наконец, анархия означает
отсутствие единого и прочного управления в обществе или
какой-либо его сфере и, таким образом, в отличие от
анархизма является фактором объективным, а не
субъективным.
Особенно важно подчеркнуть, что стихийность и
сознательность в революционном движении являются не
взаимоисключающими, а взаимодополняющими
факторами. Это тем более верно в отношении революционного
движения эпохи империализма, когда его гегемоном
становится пролетариат, руководимый марксистскими
партиями. Вряд ли кто-нибудь из буржуазных историков
будет отрицать, что в антифеодальных революциях в одном
направлении со стихийными восстаниями крестьян и
ремесленников действовали и буржуазные партии, довольно
отчетливо понимавшие свои цели. Но в таком случае
логично ли отказывать в сознательности рабочим в век,
употребляя выражение Лауэ, «массовой политики
мобилизации»? Появление и распространение научной теории
общественного развития должны были обусловить и
обусловили более высокую ступень сознания классов и
партий, выступающих против существующего строя.
Понимание непосредственных целей революции
дополнилось у революционных сил осознанием ее объективной
необходимости.
Очевидно, рамки буржуазного мышления, классовая
предвзятость мешают западным историкам допустить,
что пролетариат способен не только на стихийный,
экономический, но и на сознательный, политический протест.
Иначе трудно понять, почему Лауэ, придающий такое
149

большое значение «массовой политике», заявлю о
«пропасти» между стихийностью масс и революционным
сознанием большевистской партии.
Тезис Лауэ о том, что «круг» между стихийностью и
сознательностью «не замыкался», разумеется, ложен,
поэтому Лауэ никак и не обосновывает его. Но, конечно,
было бы неверным и утверждать, что весь российский
пролетариат, не говоря уже о крестьянстве, осознавал цели
революции и собственные интересы по-большевистски
четко. В действительности элемент классовой
сознательности, присутствуя в выступлениях рабочих с конца XIX в.
(а если говорить о революционных событиях 1917 г., с
первых дней Февральского переворота), постоянно
развивался «вширь» и «вглубь»: все большее число рабочих
по ходу событий начинало понимать необходимость
социалистической революции.
Нет фактов, которые могли бы опровергнуть эту логику.
Но может быть, ей можно противопоставить логику
иную? Вернуться к утверждениям о «темноте» русского
рабочего, о его стремлении добиваться только
непосредственной материальной выгоды? О, том, что после
свержения самодержавия в России наступил «классовый
мир»? Или, впадая в другую крайность, объявить, что в
соответствии с давними «бунтарскими» традициями
российский пролетариат и тем более крестьянство не
устраивала никакая власть? (Кстати, ни российская, ни
современная буржуазная историография никогда не могла
объяснить, почему она изображает русских трудящихся
«забитыми», «задавленными» и «мятежными»,
«буйными» одновременно.)
В предыдущей главе уже говорилось о том, что в
России имелось ядро кадровых, потомственных
промышленных рабочих. Об их облике и психологии лучше всего
судить по их действиям в 1917 г.
В трудах советских историков убедительно показано,
что самодержавие рухнуло именно под натиском масс71.
Показана несостоятельность буржуазных версий о
самопроизвольном «падении» царизма, о полном единстве
целей различных классов и слоев народа в Февральской
71 И. И. Минц. История Великого Октября, т. 1. Свержение
самодержавия. М., 1967; Э. Н. Бурджалов. Вторая русская революция
М., 1967.
150

революции72. Даже буржуазные историки вынуждены
норой признавать решающую роль народа в свержении
самодержавия73. В таком случае логично поставить
вопрос: довольствовались ли русские рабочие, крестьяне,
солдаты Февралем? Была ли ликвидация монархии их
конечной целью? Надо сказать, что именно те
буржуазные историки, которые изображают российских рабочих
аполитичными, заботящимися лишь об удовлетворении
своих материальных нужд, должны были бы ответить
отрицательно на этот вопрос: ведь сама по себе замена
монархии республикой, а царя президентом еще никак не
гарантирует улучшения условий труда и увеличения
заработка трудящихся. Во Франции 8-часовой рабочий
день начал утверждаться через полвека после свержения
последней императорской власти.
Но с другой стороны, если оперировать примерами
той же Франции, через полгода после провозглашения
Третьей республики там началась Парижская коммуна.
Параллель истории Франции 1871 г. и России 1917 г.
важна именно для определения уровня революционности
масс. И там и здесь развитие революции продолжалось
под знаком выступления пролетариата уже против
буржуазных порядков.
Русский пролетариат опроверг миф о своей
политической незрелости еще в революции 1905 г., когда он
создал Советы. В 1917 г. он сознательно, целенаправленно
использовал этот опыт. 600 Советов насчитывалось в
России уже в первый месяц после свержения царизма74.
При всей нищете, при всем бедственном положении
рабочего класса Советы отнюдь не ставили своей
единственной целью улучшение материального положения
трудящихся; формулируя свои задачи, они выдвигали на
передний план именно политические вопросы. Характерно
выражение целей Совета рабочих и солдатских депутатов
в Иваново-Вознесенске: объединение рабочих и рабочих
организаций для защиты завоеванных прав,
освобождения России от остатков прежнего строя, создания демо-
72 Г. 3. Иоффе. Февральская революция 1917 г. в
англо-американской буржуазной историографии, стр. 94—164 (главы третья и
четвертая: «Падение или свержение самодержавия», «Единодушная
революция»).
73 L. Kochan. Op. cit., p. 185.
74 И. И. Мцнц. Указ. соч., т. 1, стр. 913.
151

кратической республики75. Важно и то, что это были
организации не аморфные, но имеющие определенную, как
правило, однотипную структуру (общие собрания,
исполком, секции), нормы представительства. Иными словами,
российский пролетариат доказал и свою способность
организовываться.
Профсоюзы, которые стали расти после Февраля как
грибы после дождя, и фабзавкомы, впервые возникшие в
России в это время, — еще одно тому доказательство. Не
случайно фабзавкомы некоторых предприятий Москвы,
Петрограда и ряда других городов именовали себя
«Советами рабочих депутатов»76. Хотя задачи фабзавкомов
были, естественно, уже задач Советов, в них проявлялась
та же кипучая рабочая инициатива, направленная на
борьбу не только за экономические права, но и за
установление рабочего управления. Причем борьба эта
велась отнюдь не всегда в рамках буржуазного права: там,
где хозяева были особенно неуступчивы, рабочие не
стеснялись применить силу. На 42 заводах Урала,
например, с марта по июль 1917 г. было изгнано 145
представителей администрации, в том числе 14 управляющих
и 3 директора 77.
Конечно, было бы неверным умалять масштабы
борьбы рабочих за улучшение своего материального
положения. Собственно, большинство комиссий фабзавкомов
(создание этих комиссий, как и структура Советов,
показывает приспособление рабочих организаций к нуждам и
целям рабочего класса) занималось вопросами
экономическими: улаживанием конфликтов, расценкой и
распределением работ, соблюдением условий труда, финансовым
контролем, продовольственным вопросом и т. д.78 8-часо-
76 Ю. С. Токарев. Народное правотворчество накануне Великой
Октябрьской социалистической революции (март —октябрь 1917 г.).
Л., 1966, стр. 28—29 (табл. 1).
76 А. Г. Егорова. Партия и профсоюзы в Октябрьской революции.
М., 1970, стр. 64.
77 «Установление Советской власти на местах в 1917—1918 гг.».
Сборник документов и материалов. М, 1963, стр. 251.
78 Создавались и культурно-просветительные комиссии — это в
«темной» и «забитой» среде! Немалую роль в идейно-политическом
воспитании народа играли организованные профсоюзами и фабзав-
комами рабочие клубы. На промышленных предприятиях Петрограда
возникали учебные курсы, рабочие библиотеки, киоски марксистской
152

noii рабочий день в России был введен явочным порядком
самими рабочими; уже в первые дни Февральской
революции он существовал на 300 предприятиях
Петрограда79, а 10 марта было заключено узаконивающее его
соглашение между Петросоветом и Петроградским
обществом фабрикантов и заводчиков, которому ничего не
оставалось, как признать это завоевание рабочего
класса. Затем 8-часовой рабочий день был оформлен в
аналогичных соглашениях и соответствующих актах Советов
в Москве, Екатеринославе, Екатеринодаре, Киеве,
Ярославле и других городах (в марте), повсеместно на
Украине, Урале, в Донбассе, Белоруссии (в середине
апреля)80.
Но обстоятельством первостепенной важности
является то, что даже в экономической борьбе рабочего класса,
в борьбе за 8-часовой рабочий день, политические
последствия были более значительными, чем чисто
экономические. Рабочий класс уверовал в свои силы, в
действенность революционных методов борьбы, а также получил
хороший опыт участия в решении вопросов
промышленной организации труда8|.
Вера в свои силы и опыт очень пригодились
пролетариату в дальнейшем. Хотя главные победы на
экономическом фронте были одержаны весной 1917 г., летом —
осенью организация рабочих продолжала идти по
нарастающей в сторону расширения и объединения. В июне
был принят устав фабзавкомов Петрограда, обобщающий
опыт правотворчества промышленных предприятий
столицы82, в сентябре — октябре были созданы
общероссийские профсоюзы, объединяющие рабочих ряда отраслей
индустрии (текстильщиков, писчебумажников),
намечалось объединение пролетариев других отраслей
(металлистов, пищевиков) 83. Об огромной политической
активности рабочего класса России свидетельствуют два
литературы (3. В. Степанов. Рабочие Петрограда в период
подготовки и проведения Октябрьского вооруженного восстания. Л., 1965,
стр. 198—200).
79 «Торгово-промышленная газета», 16 марта 1917 г.
80 Ю. С. Токарев. Указ. соч., стр. 87—89.
81 П. В. Волобуев. Пролетариат и буржуазия в 1917 году. М.,
1964, стр. 121—123.
82 Ю. С. Токарев. Указ. соч., стр. 51.
83 Это было «замечательное завоевание рабочих России,
профсоюзы которых не пошли по пути раздробленности, цеховой замкну-
153

Всероссийских съезда Советов рабочих и солдатских
депутатов на протяжении шести месяцев одного года.
Буржуазные историки проходят мимо фактов острого
столкновения рабочих с Временным правительством и
предпринимателями вокруг экономических вопросов,
тесно связанных с политической борьбой. Согласно С.
Барону, добившись 8-часового рабочего дня и других
экономических уступок от капиталистов, российский пролетариат
«успокоился» и не проявлял интереса к политическим
вопросам84. Однако в 1917 г. мало было завоевать права,
надо было и защитить их от посягательств буржуазии.
Дамоклов меч корниловщины грозил роспуском всех
рабочих организаций и потерей всех завоеваний; даже
меньшевистское «социалистическое» министерство труда
защищало интересы буржуазии и при первой открывшейся
возможности (после июльских дней) начало поход
против профсоюзов и особенно фабзавкомов85. Поэтому
после окончания периода двоевластия рабочие особенно
бдительно стояли на защите своих прав. «Мы должны
сплотиться вокруг наших организаций и дать отпор
буржуазии, которая уже посягает на завоеванные рабочими
права», — говорилось в резолюции совместного заседания
Центрального совета фабзавкомов и правлений
профсоюзов Петрограда86.
Таким образом, рабочее движение в России в 1917 г.
не было ни «анархическим», ни «экономистским», ни
«пассивным». Стихийность выступлений рабочих в одних
случаях не исключала, а скорее предполагала
сознательность их действий в других; если бы это было не так,
Россия не стала бы свидетельницей целеустремленного твор-
тости, характерных для профессионального движения большинства
европейских стран, где это обстоятельство стало одной из причин
постепенного сползания профсоюзов к тред-юнионизму и
синдикализму, их подчинения рабочей буржуазии» (3. В. Степанов. Укал,
соч., стр. 203—204).
84 S. Baron. Op. cit., p. 339.
85 Один из циркуляров министра труда М. И. Скобелева
запрещал собрания комитетов в рабочее время и разрешал
администрации штрафовать комитетчиков. Тем самым он, как отмечалось на
заседании Московского Совета профсоюзов, «дал мужество
фабрикантам начать решительный поход против фабрично-заводских
комитетов» (П. В. Волобуев. Указ. соч., стр. 271—274).
86 JI. С. Гапоненко. Рабочий класс России в 1917 году. М., 1970,
стр. 406.
154

чества Советов и фабзавкомов — органов диктатуры
пролетариата и рабочего самоуправления на
производстве.
Разумеется, сознательность российского рабочего
класса была самым тесным и самым непосредственным
образом связана с деятельностью в его рядах
большевистской партии. Однако вопрос о привнесении
революционного сознания в пролетарскую среду в 1917 г. стоял
не совсем так, как в начале века. Во-первых, число
«разносчиков» марксистского революционного духа, имеющих
пролетарское происхождение, неизмеримо возросло и
в абсолютном и в процентном отношении. Во-вторых,
обстановка 1917 г. была такой, что массам было гораздо
легче, чем когда бы то ни было, самим найти путь к
большевикам, стать «стихийными ленинцами». Об этом
образно, хотя и несколько утрированно, написал Л. Кочен, в
книге которого наряду с предвзятыми положениями есть
и верные: «По сути большевикам не было нужды
выходить на улицы. «Улицы» начали приходить к
большевикам»87.
Этому процессу способствовали глубина классовых
противоречий в стране, а в сфере субъективных
факторов— политика Временного правительства и
соглашательских партий. Значительная часть рабочих в момент
свержения самодержавия и некоторое время после
находилась под определенным влиянием меньшевиков и
эсеров. Но обстановка 1917 г. потребовала резкого скачка
в уровне классового сознания пролетариата. Ранее
основным источником роста этого сознания была
политическая борьба против самодержавия, теперь им стала
политическая борьба против буржуазного правительства. Не
удивительно, что в первое время после того, как
«скинули Романовых», когда ликование по этому поводу на
какой-то момент размыло контуры линий классового
фронта, часть рабочих осталась на позициях
меньшевиков и эсеров. Однако по мере того, как политика
соглашательских партий становилась все более и более
контрреволюционной, сознание их приверженцев среди рабочих
все более прояснялось. Это понимают и некоторые
буржуазные авторы. «За фасадами двоевластия, за
бесконечными спорами политиков развертывалась решающая
87 L. Kochan. Op. cit., p. 251.
155

борьба, — пишет Р. Голдстон о периоде двоевластия. —
Все рабочие, крестьяне, солдаты заявляли: «Дайте нам
мир, дайте нам реформу, дайте нам землю». Русский
народ все время оставался более левым, чем его
политическое руководство. Его терпение имело пределы» 88.
Автор этих строк (несмотря на многочисленные
ошибочные положения по ряду других вопросов) подошел
ближе к истине, чем Дэниэлс, Улам, Лауэ и прочие
«столпы» современной англо-американской
историографии Октябрьской революции, искусственно разделяющие
большевистскую партию и народные массы. «Народ не
настроен был ждать долго, — резюмирует Голдстон.—
Ему нужно было обрести выразителя своих чаяний,
вождя и программу. 16 апреля 1917 г. Ленин вернулся в
Петроград и дал ход тем событиям, в результате
которых этот город в конце концов был переименован в
Ленинград»89. Популярность и неточность изложения не
затеняют главной мысли автора о соответствии
программы большевиков коренным интересам русских
трудящихся 90.
Искусственность рассуждений буржуазных
историков о «пропасти» между сознанием масс и большевиков,
о едва ли не имманентно анархическом мышлении первых
становится наглядной, если рассматривать действия тех
и других в совокупности, а не изолированно. Было
показано, что создание пролетарских организаций отражало
целеустремленную борьбу рабочих за свои права.
Фактом является и то, что на эту борьбу их поднимала и
организовывала большевистская партия. Именно
большевики первыми открыто призвали трудящихся
Петрограда создавать Советы9I и выступили с аналогичной
инициативой в ряде других городов92. Петербургский
комитет РСДРП (б) 6 марта принял решение о восстановлении
88 R. Golds Ion. Op. cit., p. 123, 132.
89 Ibid., p. 123.
90 Голдстон изменяет этому — в целом непредвзятому — подходу
к характеру и сущности Октябрьской революции, когда начинает
описывать роспуск Учредительного собрания и фактически
присоединяется к версии о «недемократичности» социалистического строя в
СССР, объявляя, что истоки нарушения демократизма кроются в
«отсталости» России и попытке большевиков «обойти» марксизм (там же,
стр. 191—193).
91 //. И. Минц. Указ. соч., т. 1, стр. 536.
92 /О. С. Токарев. Указ. соч., стр. 20—21.
156

прежних и организации новых профсоюзов93; ЦК
принадлежит заслуга в создании ряда профсоюзов,
прежде всего в такой ключевой отрасли промышленности,
как металлическая. Московский комитет партии еще
1 марта бросил клич рабочим формировать фабзав-
комы94.
Общность интересов большевистской партии и
пролетариата ярко проявилась в организации милиции и
Красной гвардии. 27 февраля Исполком Петроградского
Совета рабочих депутатов принял решение об организации
рабочей милиции95, а 3 марта ПК организовал военно-
милиционную комиссию, поручив ей разработать проект
организации кадров милиции96. Когда затем эсеро-мень-
шевистское руководство Совета попыталось включить
рабочую милицию в так называемую народную милицию,
где преобладали бы непролетарские элементы,
большевики, отстаивая независимость вооруженных отрядов
пролетариата, выступили против этих планов. Позиции
большевиков разделялись передовыми рабочими,
понимавшими, что эти отряды нужны не только как охрана
общественного порядка, но и как революционная сила для
свержения власти буржуазии97. В дальнейшем этой
силой стала Красная гвардия, которая в апреле 1917 г.
возникла в 7в всех промышленных центров страны, а в
октябре — во всех без исключения98.
Таким образом, с самого начала революционных
событий 1917 г. большевистскую партию и рабочий класс
объединяла общность интересов; единство становилось
все более прочным по мере того, как новые и новые слои
рабочих осознавали эту общность.
93 «Первый легальный ПК большевиков в 1917 году». М.—Л.,
1927, стр. 21.
94 «Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве».
Документы и материалы. М., 1957, стр. 11.
95 «Известия Петроградского Совета рабочих депутатов», 28
февраля 1917 г.
96 «Первый легальный ПК большевиков в 1917 году», стр. 10.
97 А. Г. Егорова. Рабочий класс — авангард политической армии
пролетарской революции. — «Борьба большевистской партии за со
здание политической армии социалистической революции». М., 1967
стр. 85.
98 И. И Минц. История Великого Октября, т. 2. Свержение
Временного правительства. Установление диктатуры пролетариата. М.,
1968, стр. 987,
157

Революционное сознание крестьян и солдат, которые
в массе были теми же крестьянами, одетыми в шинели,
в целом отставало от сознания рабочих. Но и оно
подвергалось не менее интенсивному воздействию
обстановки, важнейшим фактором которой было нежелание
Временного правительства заключить мир и провести
аграрную реформу. Какими бы стихийными ни были многие
выступления крестьян против помещиков, как ярко ни
горели помещичьи усадьбы, поджигавшиеся озлобленной
беднотой, наряду с этим крестьянство вело борьбу и
организованно. Дух слепого бунтарства, объяснявшийся
безысходностью и безнадежностью положения крестьян
в крепостной России, отошел в прошлое, сменившись
настойчивой и цепкой борьбой за землю, в которой после
свержения царизма крестьяне уже начали видеть
реальные шансы на успех. Как писал в своих воспоминаниях
смоленский крестьянин А. Т. Котов, «громадный взрыв
300 лет удерживаемого народного негодования
всколыхнул все деревни, увлек, закрутил в своем стремительном
потоке людей, проник в самые темные, дальние уголки
деревни и вдруг с силой вылился в огромные волны
крестьянского забастовочного движения против
помещика»99. По примеру рабочих крестьяне стали создавать
собственные Советы и комитеты 10°. Последние
устанавливали таксу за работу у помещиков, сроки полевых
работ и отбирали у помещиков землю при невыполнении
теми крестьянских условий. Здесь напрашивается
сравнение с функциями фабзавкомов, обеспечивавших
нормальные условия труда рабочих и в случае
необходимости бравших управление производством в свои руки.
Организованность и революционная решимость
крестьян проявлялись при обсуждении положения в
деревне на уездных и губернских съездах крестьянства,
которые уже весной 1917 г. далеко не всегда следовали на-
99 «1917 год в деревне (Воспоминания крестьян)». Сост. И. В. Иг-
рицкий. М., 1967, стр. 103 (подчеркнуто мною. — Ю. И).
100 Если волостные комитеты не удовлетворяли требования
крестьян, они переизбирались. Вообще инициатива масс, в том числе
и крестьянских, порождала разнообразные, новые, нестандартные
формы организации. Так, в Гжатском и Рубцовском уездах Тверской
губернии «крестьяне шли огромной организованной силон,
возглавляемой ими же выбранной тройкой из бывших солдат-фронтовиков»
(там же, стр, 165, 103).
158

ставлениям эсеров «не спешить» с самочинным захватом
земли. Так, в мае губернский съезд крестьян Казанской
губернии постановил: «Впредь до решения земельного
вопроса в Учредительном собрании все пахотные земли,
луга помещиков, казенные, удельные, монастырские и
кабинетные земли передать в распоряжение волостных
комитетов. .. Весь инвентарь, скот и хозяйство помещиков
по описи переходит волостным комитетам» 101.
Большевики безоговорочно одобряли эти действия крестьян. В
открытом письме к делегатам I Всероссийского съезда
крестьянских депутатов В. И. Ленин писал: «Наша
партия думает, что следует, и советует крестьянам на местах
тотчас брать всю землю, делая это как можно более
организованно. .. Большинство крестьян на местах вполне
сумеет организованно распорядиться землей, запахать и
засеять всю землю. Это необходимо, чтобы улучшить
питание солдат на фронте. Поэтому ждать Учредительного
собрания недопустимо» 102.
Глубоко ложными поэтому являются утверждения
Т. Андерсона и других буржуазных авторов о том, что
ленинизм и крестьянское движение не имели точек,
соприкосновения и большевики получили поддержку
крестьян, лишь якобы переняв земельную программу
эсеров 103. Несостоятельность подобных утверждений уже
была показана в нашей исторической литературе104.
Более подробно о росте авторитета большевистской партии
и утере эсерами влияния в крестьянской среде будет
сказано в следующей главе; здесь же следует подчеркнуть,
что позиция партии Ленина в аграрном вопросе была
четко изложена еще в «Аграрной программе
социал-демократии в первой русской революции 1905—1907 годов»,
где выдвигалось требование конфискации помещичьих
101 П. И. Соболев. Привлечение беднейшего крестьянства на
сторону социалистической революции. — «Борьба большевистской
партии за создание политической армии социалистической революции»,
пр. 157.
102 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32, стр. 43—44.
103 Th. Anderson. Russian Political Thought. New York, 1967, p. 50;
D. W. Treadgold. Op. cit., p. 150.
104 Г. В. Шарапов. Критика антикоммунизма по аграрному
вопросу. М., 1966; о критике аграрной программы эсеров американским
историком О. Рэдки см.: В. В. Гармиза, Л. С. Жумаева. Партия
эсеров в современной буржуазной историографии. — «История СССР>.
1968, №2, стр. 192-193.
159

земель и национализации всей земли вместо
меньшевистского лозунга «муниципализации» и близкого ему по
духу эсеровского принципа «социализации» земли105.
Поскольку и вторая буржуазно-демократическая
революция в России не осуществила национализации земли,
т. е. не завершила буржуазно-демократических
преобразований в деревне, большевики выступили за
организованный, не усугубляющий продовольственного кризиса
захват помещичьих угодий крестьянами. Это в тысячу
раз более отвечало интересам тружеников села, чем
откладывание решения аграрного вопроса до созыва
Учредительного собрания (который в свою очередь
откладывался Временным правительством) под предлогом
мнимой угрозы «дезорганизации» сельскохозяйственного
производства 106.
Донесение большевистской правды до крестьянства
облегчалось тем, что пропаганду в деревне вели, как
правило, солдаты, возвращавшиеся с фронта, и рабочие,
сохранившие связь с землей. Слушая рассказы
фронтовиков о «настоящих большевиках», крестьяне «ждали
большевика Ленина с землей, свободой, властью» 107.
Своеобразным «котлом», где происходило совместное брожение
умов рабочих и крестьян, были землячества,
объединявшие рабочих и солдат одной губернии. Разумеется,
эту возможность в полной мере использовали и эсеры, и
во многих селах им удалось затуманить сознание
крестьян, посеять иллюзии относительно исключительной
правомочности Учредительного собрания, породить
ложные представления о программе и целях большевиков. Но
тем не менее по ходу 1917 г. большевики налаживали все
более тесные контакты с деревней. Так, под влиянием
105 См. В. //. Ленин. Поли. собр. соч., т. 16, стр. 384—385, 401 —
402, 406-408.
106 Отметим, что не псе буржуазные авторы разделяют миф о
несоответствии интересов большевистской партии и крестьянства.
М. Флоринскин, например, пишет, что «Ленин признавал роль
крестьянства в революции» и это было «одним из его важнейших вкладов
в победу большевизма». Читатель найдет у Флоринского строки
о том, что осенью 1917 г. в России «в полном разгаре была аграрная
революция», ведущую роль в которой играли «сельские собрания и
поселковые Советы» (Michael Т. Florinsky. Russia. A Short History.
New York — London, 1964, p. 426).
107 Воспоминания крестьянина Новгородской губернии И. А.
Григорьева. — «1917 год в деревне», стр. 187.
160

большевиков и левых эсеров находились петроградские
землячества, объединявшие 30 тыс. человек. Сильным
было большевистское влияние и в Петроградском
гарнизонном совете крестьянских депутатов, пославшем в
1917 г. в деревню 1395 агитаторов108. Пропаганда
большевиков была простой и доходчивой, она обращала
внимание на ключевые моменты ситуации. Вот донесение
одного из агитаторов, посланных в Курскую губернию:
«Я говорил крестьянам, что эсеры изменили крестьянам
и поэтому крестьяне не получили до настоящего времени
земли. Теперь крестьяне убедились, что их вводили в
заблуждение. Они переходят целиком на нашу сторону
и просили еще приходить и разъяснять» 109. Большевики
вели пропаганду и в земствах. В период выборов в
земства (июль — сентябрь 1917 г.) только Московское
областное бюро РСДРП (б) выпустило более 100 тыс.
брошюр и 26 тыс. листовок по.
Мотивы и цели большевистской пропаганды в
массах, как правило, получают крайне искаженное
истолкование в буржуазной историографии. Особым нападкам
подвергается пропаганда партии среди солдат. Так,
Г. Шукман изображает ее безответственной «шумихой»,
которая была направлена против здравых призывов к
дисциплине со стороны Временного правительства,
опасавшегося, что «гражданская анархия» поставит под
угрозу «демократическое будущее» России; сила влияния
большевистских лозунгов о мире, хлебе и земле, по
мнению Шукмана, объяснялась тем, что они произносились
с «монотонностью» и оказывали «гипнотическое
действие» на массы111. На схожих позициях стоят А. Улам,
108 П. И. Соболев. Указ. ст. — «Борьба большевистской партии
лл создание политической армии социалистической революции»,
стр. 176; его же. Беднейшее крестьянство — союзник пролетариата
в Октябрьской революции. М, 1958, стр. 187. Необходимо пояснить,
что к октябрьским дням левые эсеры составляли большинство в
эсеровской партии («История Коммунистической партии Советского
Союза», т. 3, кн. 1, стр. 283).
109 П. Н. Соболев. Указ. ст. — «Борьба большевистской партии за
создание политической армии социалистической революции», стр. 175.
110 В. И. Рочев. Тактика партии большевиков в борьбе за массы
в земской кампании. — «Ленинская партия — организатор
Октябрьской революции. Вопросы теории и практики в период подготовки
Великого Октября». М., 1965, стр. 223.
111 И. Shukman. Op. cit., p. 182.
6 Ю. П. Пгрицкнй
161

уверяющий, что солдаты шли за большевиками потому,
что не хотели воевать, Н. Чировский, называющий
мирные призывы большевиков «подрывными действиями», и
Д. Кармайкл, заявляющий, как мы уже видели, об
«определенном разложении армии»112. Разумеется, все эти
утверждения призваны подкрепить создаваемое
буржуазной историографией представление о России как о
стране, всецело охваченной анархией.
Однако в действительности дело обстояло совсем не
так. Ложно как выискивание анархистских,
инстинктивно-бунтарских мотивов в поведении крестьян, так и
изображение солдат дезертирами, которые пеклись только
о сохранности собственной шкуры и не интересовались
положением дел в стране. Дезертирство было следствием
именно включения солдатских масс в российскую
политическую жизнь после февраля 1917 г.; в их сознании
произошел качественный скачок, выразившийся в
понимании тщетности надежд на решение вопросов о мире и
земле Временным правительством и вызвавший
«голосование ногами», в ходе которого к середине сентября из
армии дезертировало 2 млн. человек, т. е. примерно треть
всего состава фронтовых войск пз.
Армия революционизировалась как стихийным
порядком, своей кровью и потом добывая большевистскую
правду, так и вследствие хорошо организованной
доступной пропаганды партии Ленина114. Шукман волен
считать большевистскую пропаганду монотонной, но он
бессилен объяснить, каким образом пропаганда программы,
не отвечающей интересам народа, может оказать
«гипнотическое действие» на солдат и рабочих. Секрет
«гипноза» ленинизма крылся как раз в том, что (как уже
было частично показано) ленинские лозунги как нельзя
более соответствовали чаяниям масс. Об одной из речей
Ленина «Солдатская правда» 18 апреля 1917 г. писала,
что она «была сказана с такой силой, дышала такой
правдой, что собрание после ее окончания долго не могло
1.2 А. В. Ulam. Lenin and the Bolsheviks, p. 182; N. Chirovsky.
Op. cit., p. 162; /. Carmichael. Op. cit., p. 122.
1.3 И. И. Минц. Указ. соч., т. 2, стр. 857, 861.
114 Действенность пропаганды партии Ленина признается и
некоторыми буржуазными историками (например, A. Rabinovitch.
Prelude to Revolution. The Petrograd Bolsheviks and the July 1917
Uprising. Bloomington, 1968, p. 52).
162

успокоиться и солдаты подняли тов. Ленина на руки».
Солдаты 43-го Охотского полка, расквартированного па
Украине, заявляли: «Мы чувствуем, что правда на
стороне большевиков» 115.
Противоречат фактам утверждения буржуазных
авторов о том, что за большевиками шли проштрафившиеся
и разложившиеся части. В донесении начальника
Главного военно-судного управления командующему
войсками Петроградского военного округа по поводу
выступления гвардейского Московского полка 3—5 июля
говорилось, что солдаты этого полка «не представляют собой
темной массы непросвещенных людей, которых можно
легко увлечь за собой по любой дороге, а производят
впечатление твердого организованного целого, настроенного
активно на борьбу с Временным правительством». В
одном из донесений с Юго-Западного фронта сообщалось,
что едва в гвардейском полку егерей появились «два
большевистских агитатора», как весь полк вышел из
повиновения П6. Этому можно поверить. Но наивно думать,
что два человека могли вывести из строя целый полк
с помощью «гипноза» или агитации, если для
этой.агитации не была давно готова почва. Очень образно сказал
о пропаганде большевиков известный Рэймонд Робине,
который находился в России во время Октябрьской
революции и гражданской войны: она сливалась с
собственными думами масс наподобие «дыхания человека,
который дует в ту же сторону, что и стихийно
поднявшийся ураган»117. В современной буржуазной историографии
можно встретить признания того, что антивоенные
настроения солдат были направлены в определенное
политическое русло благодаря «динамизму» большевистских
идей 118.
Фактом является, что накануне Октябрьской
революции почти половина армии (а это немало, если учесть, что
армия традиционно являлась и является самой консерва-
115 В. И. Казанцев. Завоевание большевистской партией
солдатских и матросских масс на сторону революции. — «Борьба
большевистской партии за создание политической армии социалистической
революции», стр. 217.
1,6 Там же, стр.216, 229.
117 «Raymond Robins' Own Story As Told by William Hard». New
York, 1920, p. 29.
1,8 L. Koc/ian. Op. cit., p. 232.
*
163

тивной силой в обществах, основанных на угнетении
большинства меньшинством) шла за большевиками.
Осенью из армии в ЦК поступали сообщения:
«Громадное большинство войск... на нашей стороне»;
«Большинство армии доверяет только большевикам»119. По далеко
не полным данным Временного правительства,
обобщенным И. И. Минцем, солдатское движение резко пошло
вверх в октябре 1917 г. Так, если в августе — сентябре
было зафиксировано 3 вооруженных выступления в
армии, то в октябре — уже 7; случаи отказов выполнять
боевые приказы удвоились за тот же период120.
От создания армейских комитетов до прямых
восстаний, от требований мира до призывов к свержению
Временного правительства — вот, таким образом, путь,
пройденный солдатскими массами между второй и третьей
русскими революциями. На вопрос: «Есть ли у вас
большевики?» — в октябре во многих частях целые роты
отвечали: «Мы все большевики» 121.
Все вышеприведенные факты единения рабочих,
солдат, крестьян с большевиками были характерными для
1917 г. Их число легко умножить. Но в этом нет
надобности по той причине, что лучшим доказательством
типичности факта служит вытекающее из него следствие. Как
следствие осознания массами общности своих интересов
с программой партии Ленина было завоевание
большевиками прочного большинства во всех организациях трудя-
119 «История Коммунистической партии Советского Союза», т. 3,
кн. 1, стр. 272. «Просим вас свергнуть буржуазное Временное
правительство и взять всю власть в Совет рабочих, солдатских и
крестьянских депутатов... Долой кадетов и эсеров! Да здравствуют
большевики из партии социал-демократии!» — говорилось в письме 160
солдат-фронтовиков во ВЦИК первого созыва (Н. А. Кравчук. Массовое
крестьянское движение в России накануне Октября. Март — октябрь
1917 г. По материалам великорусских губерний Европейской России.
М., 1971, стр. 199).
120 И. И. Минц. Указ. соч., т. 2, стр. 860.
121 Сообщение с Юго-Западного фронта в ЦК. — «Переписка
Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными партийными организациями
(март — октябрь 1917 г.)». Сборник документов. М., 1957, стр. 37.
Накануне Октябрьского вооруженного восстания представители
воинских частей Петроградского гарнизона приняли резолюцию:
«Власть Советам... Надейтесь на нас, полномочные представители
солдат, рабочих, крестьян. Мы все на своих местах, готовые победить
или умереть» (В. И. Казанцев. Указ. ст. — «Борьба большевистской
партии за создание политической армии социалистической
революции», стр. 243.
164

щихся в течение августа — октября 1917 г., когда в этих
организациях шли перевыборы. Прежде всего это Советы
всех крупных городов и промышленных центров (а
Советы осенью 1917 г. объединяли более 20 млн. человек) 122.
Далее, это фабзавкомы. В Петроградском Совете фаб-
завкомов большевики после перевыборов составили
90% 123. За большевиками пошли профсоюзы,
насчитывавшие около 3 млн. членов 124.
В земствах Московской губернии большевики
получили осенью 1917 г. в среднем 40—60% мест, на Урале —
56% 125. Даже на выборах в думы, где среди избирателей
была значительная контрреволюционная прослойка,
большевики получили 33% мест в Петрограде (против
20% в мае) и 51% в Москве (против 11% в мае) 126.
С другой стороны, катастрофически быстро и
бесповоротно теряли влияние в народе меньшевики и эсеры.
С августа по ноябрь 1917 г. меньшевистская партия
сократилась почти на 50 тыс. членов, превратившись, по
выражению эсеровской газеты «Дело народа», в «штаб без
армии» ,27. Поредели и ряды самих эсеров; с мест
сообщали, что в рабочей среде эсеры «вымирают»,, как
«осенью мухи» 128.
Таким образом, концепции «узковерхушечного» и
«анархистского» характера Октябрьской революции на
проверку фактами оказываются совершенно
беспочвенными. Массы осенью 1917 г. сознательно шли за
большевиками. В. И. Ленин с полным основанием выделил «три
условия победы большевизма: 1) подавляющее большин-
122 Л. С. Гапоненко. Указ. соч., стр. 467.
123 А. Г. Егорова. Партия и профсоюзы в Октябрьской
революции, стр. 323.
124 Л. С. Гапоненко. Указ. соч., стр. 442.
125 В. И. Рочев. Указ. ст. — «Ленинская партия — организатор
Октябрьской революции», стр. 231, 234. Л. Кочен вынужден признать
революционизацию масс по мере приближения октябрьских дней,
называя ее «народным большевизмом в действии»; он также
признает, что именно объединение масс вокруг большевистской партии
в Советах и фабзавкомах было важнейшим из «множества
свидетельств растущей популярности большевиков» (L. Kochan. Op. cit.,
p. 267, 269).
126 И. И. Минц. Указ. соч., т. 2, стр. 653; Н. И. Востриков.
Борьба за массы. Городские средние слои накануне Октября. М., 1970,
стр. 188.
127 См. «История Коммунистической партии Советского Союза»,
т. 3, кн. 1, стр. 281.
128 Там же, стр. 282.
165

ство среди пролетариата; 2) почти половина в армии;
3) подавляющий перевес сил в решающий момент в
решающих пунктах, именно: в столицах и на фронтах
армии, близких к центру» 129. Политическая армия
Октябрьской революции, состоявшая из рабочих, солдат и
беднейшего крестьянства, отнюдь не с закрытыми глазами
поддерживала большевистский лозунг «Вся власть
Советам!», а, восстав с оружием в руках против Временного
правительства, она руководствовалась не слепой жаждой
мести и не инстинктом разрушения. Буржуазия, кадеты
кричали об анархии, о развязывании «темных сил»
русского общества, но это была сознательная клевета на
трудящихся, диктуемая классовыми интересами.
Примечательно, что некоторые далекие от большевиков
представители русской интеллигенции уже в 1917 г. выступили
против изображения инициативы масс как анархии и
произвола 13°. «Изъятие земель у помещиков, аресты врагов
революции, принудительные меры по отношению к
капиталистам-саботажникам, установление 8-часового
рабочего дня проходили под действием норм революционного
права», — отмечает советский исследователь Ю. С.
Токарев 131. В ходе осуществления правотворчества широкие
массы трудящихся города и деревни убеждались в своей
способности творить право; они осознавали политические
и правовые идеи большевистской партии как свои
собственные.
Факты, документы, исследования советских историков
убедительно доказывают, что российские массы во время
Октября были отнюдь не «темными», пассивными,
анархистски настроенными и легко поддающимися
«манипуляции». Ведь не смогли же «манипулировать» ими, как
хотели, кадеты, меньшевики и эсеры, в распоряжении
которых были и аппарат принуждения, и официальная
пропаганда с гораздо лучшей, чем у большевиков,
материальной базой. Если все это не убеждает Лауэ, Улама, Дэ-
ниэлса, Ситон-Уотсона, Фейнсода и других западных
авторов, придерживающихся аналогичных взглядов на
взаимоотношения большевистской партии и народа, то
можно отослать их к такому маститому советологу, как
129 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 40, стр. 10.
130 /О. С. Токарев. Указ. соч., стр. 11—13.
131 Там же, стр. 170.
166

М. Дейчер, чьи работы пользуются немалым авторитетом
среди буржуазных историков. «Марксисты ожидали,—
пишет Дейчер, — что промышленные рабочие станут
самой динамической силой капиталистического общества,
главным фактором социалистической революции. Русские
рабочие более чем оправдали эти ожидания. Ни один
класс в русском обществе и ни один рабочий класс в
какой бы то ни было стране мира никогда не действовал
с такой энергией, политической зрелостью, умением
организовываться и героизмом, как русские рабочие в 1917 г.
и потом в гражданской войне» 132.
Буржуазные историки о Советах в 1917 г.
О предвзятости подхода буржуазных историков США и
Англии к вопросу о связях большевистской партии с
массами свидетельствует их уход от подробного анализа
деятельности самой массовой организации в России
1917 г. — Советов рабочих, солдатских и крестьянских
депутатов. Логическое завершение схемы
«использования» партией народного недовольства «в своих целях»,
о которой говорилось выше, предполагает, что Ленин и
его сподвижники, «манипулируя» массами, в первую
очередь по необходимости должны были «манипулировать»
Советами. Именно так или примерно так и формулируют
свои выводы многие современные советологи США и
Великобритании.
Вместе с тем им приходится считаться с теми
непреложными фактами, что, во-первых, Советы были не
только самой многочисленной, но и самой мощной массовой
организацией, в течение четырех месяцев 1917 г.
обладавшей не меньшей фактической властью, чем
правительство, а, во-вторых, по ходу событий от Февраля к
Октябрю они все активнее поддерживали политику
большевиков. «Действительная сила Советов была заложена в
их связи с местными общинами», — отмечает Лауэ133.
О том, что «отчужденные от политической жизни при
старом режиме» массы «впервые приняли участие в
политической жизни при помощи Советов», пишет Ситон-
132 Isaac Deutscher. The Unfinished Revolution. Russia 1919—1967.
London — New York — Toronto, 1967, p. 24.
133 Th. H. von Lane. Why Lenin? Why Stalin? p. 121.
167

Уотсон 134. «Во многих местных Советах в результате
выборов, проведенных в сентябре и октябре, большинство
впервые перешло к большевикам. Более того, во многих
провинциальных центрах вследствие слабости местных
органов провинциального управления вся власть
фактически перешла в руки Советов, где доминировали
большевики», — констатирует Л. Шапиро135.
Итак, с одной стороны, Советы обладали реальной
силой и властью и шли за большевиками; с другой стороны,
большевики использовали их в своих узкопартийных
целях. Нетрудно заметить, что эти постулаты мало
согласуются друг с другом. Не удивительны поэтому
противоречия буржуазных авторов, противоречия,
пронизывающие все их труды и зачастую обнаруживающиеся рядом.
Так, Э. Крэнкшоу признает, что «Советы... начали
повторять большевистские требования мира, хлеба и
земли», и тут же утверждает, что Октябрьская революция
«не была народной революцией, она была быстрым
государственным переворотом», после которого появилось
«первое тоталитарное государство в современной
истории» 136.
Почему же Октябрьская революция не была
народной, если Советы (т. е. представители народа, им самим
избранные и выражавшие его волю) поддерживали
большевиков? Буржуазная историография не дает ответа на
этот вопрос и всячески старается уйти от самой
постановки его137. Это не случайно. Ведь совершенно очевидно,
что объективный вывод о демократичности и широте
социальной базы государственной власти, утвердившейся
в результате революции, может быть сделан лишь с
помощью анализа взаимоотношений между этой властью и
массами, а также классового состава нового
государственного аппарата. А такой анализ приводит к выводам,
134 Hugh Seton-Waison. From Lenin to Khrushchev: The History
of World Communism, p. 29.
135 Leonard Schapiro. The Communist Party of the Soviet Union.
London, 1970 (2 nd ed), p. 170.
136 Edward Crankshaw. The Coup That Changed the World. —
«The New York Times Magazine», 19 February 1967, p. 100.
137 Специальные работы о Советах на Западе крайне редки. Нам
известна только одна монография на эту тему — книга
западногерманского историка О. Анвайлера пятнадцатилетней давности (О. Ап-
weiler. Die Ratebewegung in Russland, 1905—1921. Leiden —Koln,
1958).
168

прямо противоположным тем, которые являются
характерными для современной буржуазной историографии.
В американской и английской литературе, в той или
иной степени освещающей роль Советов в революциях
1917 г.138, можно выделить две концепции. Согласно
первой, наиболее выпукло вырисовывающейся в работах
Л. Шапиро и Р. Абрамовича и повторяющей
меньшевистские идеи и лозунги, в организации Советов ведущую
роль играли меньшевики. В соответствии со второй
концепцией (ее придерживаются многие современные
буржуазные историки) Советы рассматриваются
исключительно как выражение стихийной инициативы масс,
которую различные оторванные от народа политические
партии пытались вопреки его воле использовать в своих
целях.
Обе эти концепции не подкрепляются фактами
истории. Меньшевики, конечно, не только не стояли у
колыбели Советов, но, напротив, всегда стремились принизить
их революционную роль, сделать каким-то посредником
между рабочим классом и капиталистами. Так было и
в первой русской революции 139, и во второй, и в третьей.
В 1905 г. меньшевики надеялись, что Советы станут
органами не вооруженной борьбы с самодержавием и
капиталом, а местного самоуправления 140. Декабрьское
вооруженное восстание в Москве привело их в ужас
радикализмом доведенного до крайности пролетариата и
укрепило их негативное отношение к Советам как к
революционной организации. Это было неудивительно, ибо
меньшевики от начала и до конца оставались партией
реформистской, лишь на словах будучи антибуржуазной
и революционной. «Меньшевистский марксизм, — писал
В. И. Ленин, — есть марксизм, перекраиваемый на мерку
буржуазного либерализма» 141.
138 Подробнее об этой литературе см.: И. Н. Демочкин, Ю. И. Иг-
рицкий. Советы 1917 г. в современной буржуазной историографии.--
«Вопросы истории КПСС», 1968, № 8. В данном разделе частично
использованы материалы этой статьи.
139 Об использовании в современной буржуазной историографии
меньшевистских версий о возникновении и деятельности Советов
в первой русской революции см.: Н. И. Демочкин. Под флагом
меньшевистских идей. Заметки о современной буржуазной историографии
Советов 1905 г. — «История СССР», 1966, № 5, стр. 164—182.
140 «Общественное движение в России в начале XX в.» (под ред.
Л. Мартова, П. Маслова, А. Потресова), т. 2. СПб., 1906, стр 62—63
141 В. //. Ленин. Поли. собр. соч., т. 15, стр. 378.
169

Тем не менее весной 1917 г. после свержения
монархии меньшевики вместе с эсерами оказались в
руководстве вторично родившихся Советов. Это была злая (но
объективно обусловленная) шутка истории, сослужившая
плохую службу российским трудящимся, а в конечном
счете и самим меньшевикам, вынужденным сделать
решающий выбор — и не на словах, а на деле — между
буржуазией и рабочим классом. Главной причиной такой
парадоксальной ситуации были неискушенность
миллионных масс в политике, усиление мелкобуржуазной
стихии в стране. Растеряв свое влияние среди рабочих
в годы первой мировой войны, в дни Февральской
революции меньшевики и эсеры волной мелкобуржуазной
стихии были подняты на поверхность политической жизни.
Потерпев в 1917—1918 гг. политический и идейный
крах, превратившись из партии в группу заговорщиков
против Советской власти и пособников интервентов,
будучи растаскиваемы по всем углам страны гражданской
войной, а затем очутившись в эмиграции, меньшевики
вынуждены были как-то оправдать свое фиаско. Те из них,
кто смог заняться эпистолярным трудом, предпочли
«забыть» о своих страхах перед «разгулом стихии» и
«гидрой радикализма». Извратив вкривь и вкось историю
революционного движения в России, они главной чертой
масс объявили аполитичность и склонность к чисто
экономической борьбе. Большевикам в этой концепции
отводилось место ловких политиканов и искусных практиков,
сумевших «взвинтить» массы, а затем, захватив власть,
поставить себя «над» ними.
Такая точка зрения и отстаивается в книгах
английского профессора Л. Шапиро и Р. Абрамовича, который
ни на йоту не изменился с тех пор, когда он был одним
из лидеров меньшевизма. Отметим, что взгляды Шапиро
проделали определенную «эволюцию» в сторону
сближения с меньшевистской идеологией за какие-то четыре-
пять лет — между 1956-м (год выхода его первой книги
«Происхождение коммунистической автократии»,
написанной с эклектически антисоветских позиций) ,42 и
142 L. Schapiro. The Origin of the Communist Autocracy. London,
1956. P. Шлезингер, занимавший пост главного редактора журнала
«Soviet Studies», назвал эту книгу «агломератом» различных точек
зрения политических противников большевиков («Science and
Society», Winler 1961, p. 13—14).
170

1960 г., когда появилась его широко разрекламированная
«история» КПСС, в которой даже западные рецензенты
усмотрели меньшевистский дух143. Если в 1956 г.
Шапиро писал, что Советы в период Февральской революции
были «импровизированными органами самовыражения»
и возникли «как плод специфического русского тяготения
к стихийной организации» 144, то в I960 г. эта трактовка
у него получила заметную меньшевистскую окраску. Во-
первых, Шапиро категорически заявил, что большевики
не имели никакого влияния среди рабочих; во-вторых, он
выдвинул на первый план «рабочую группу» в
петербургском Военно-промышленном комитете, где преобладали
меньшевики. «По иронии истории, — писал Шапиро,—
«ликвидаторам» выпало сыграть более значительную
роль в свержении монархии, чем любой другой фракции
внутри социал-демократической партии. Верные
меньшевистским традициям (?!), они предприняли немедленные
меры для того, чтобы организовать Совет» 145.
Буржуазные историки, придерживающиеся взгляда
на Советы как на безликую силу, далекую от любых
политических партий, не склонны преувеличивать влияния
меньшевиков в массах. В Февральской революции, пишет,
например, Д. Кларксон, рабочие и солдаты «действовали
без предварительных раздумий» и «руководства»; они
просто «вспомнили дни 1905 года» и начали «сугубо
стихийные выборы в Совет». Что же касается
меньшевиков, то лишь через три дня «члены рабочей группы
Военно-промышленного комитета, освобожденные из-под
ареста, встретились в Таврическом дворце с
социалистами — членами Думы и организовали Временный
исполнительный комитет Совета рабочих депутатов».
Кларксон не утверждает, что меньшевики были якобы
единственными выразителями воли трудящихся России.
Однако отсюда не следует, что Кларксон объективно оце-
143 L. Schapiro. The Communist Party of the Soviet Union.
144 L. Schapiro. The Origin of the Communist Autocracy, p. 21.
145 L. Schapiro. The Communist Party of the Soviet Union, p. 157.
Одним из последних примеров повторения меньшевистской точки
зрения на образование Петроградского Совета в феврале 1917 г.
может служить книга Г Каткова «Россия в 1917 г. Февральская
революция», вышедшая в 1967 г. и явно сприуроченная» к 50-летию
Советской власти (G. Katkov. Russia 1917. The February Revolution.
London, 1967, p. 357).
171

Ийвает роль большевиков: он и их «отлучает» of Масс,
фактически противопоставляя Советам 146.
Аргументация западных советологов в значительной
степени сводится к спекулятивному обыгрыванию того
факта, что у меньшевиков было больше возможностей
вести в годы войны пропагандистскую деятельность среди
рабочих, чем у большевиков. Из этого делается вывод о
популярности меньшевиков и отрыве большевиков от масс.
Действительно, у меньшевиков, занимавших
оборонческие, шовинистические позиции по вопросу о войне, до
свержения царизма было больше, чем у большевиков,
легальных возможностей пропагандировать свои взгляды
в рабочей среде. Но отсюда отнюдь не следует, что они
имели успех. Именно оппортунизм и социал-шовинизм
партии меньшевиков, раздираемой внутренними
противоречиями, привели к потере ею авторитета в рабочей
среде. Современные буржуазные авторы, симпатизирующие
меньшевикам и вольно или невольно сближающие их
взгляды со взглядами западноевропейских реформистов,
забывают, что в России рабочая аристократия, в среде
которой, по определению В. И. Ленина, могли
произрастать как «циничный» оппортунизм гайндмановского и
вандервельдовского типа, так и маскировавшееся под
марксизм каутскианство, была значительно слабее, чем
на Западе. Что же касается рабочих низов, «настоящих
масс», то влияние меньшевиков среди них было
небольшим 147. Даже Н. Суханов вынужден был признать, что
в то время, как большевики в дни Февральской
революции руководили борьбой масс, в меньшевистских и
эсеровских верхах царили разброд и растерянность148.
Верно, что меньшевики призывали рабочих выбирать
депутатов в Петроградский Совет. Вместе с эсерами они
даже создали Временный исполнительный комитет
Совета рабочих депутатов. Но важно подчеркнуть: это
случилось лишь 27 февраля, через три дня после того, как
рабочие начали выбирать своих депутатов в Совет, и,
кроме того, Временный исполком был создан без ведома и
участия рабочих.
146 /. Clarkson. A History of Russia, p. 438—439, 484.
147 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 30, стр. 138, 139, 178.
148 И. Суханов. Записки о революции, кн. I. Пг., 191#, стр. 27,
45—46.
172

Советы в Февральской революции возникли по
инициативе самих масс. Массы создали Советы даже раньше,
чем какая-нибудь партия успела провозгласить этот
лозунг, подчеркивал В. И. Ленин. «Само глубокое народное
творчество, прошедшее через горький опыт 1905 года,
умудренное им, — вот кто создал эту форму пролетарской
власти» 149. Первые выборы в Петроградский Совет
рабочих депутатов состоялись на фабриках и заводах 24 и
25 февраля.
Петроградские большевики призвали население
столицы создать Совет рабочих депутатов также 27
февраля. Но роль их в создании Совета качественно
отличается от роли меньшевиков (об этом умалчивают
представители «второй» точки зрения буржуазной историографии
Советов 1917 г.). Противоречит фактам посылка о
неорганизованности большевиков и потере ими контактов
с массами накануне Февраля 150. Известно, что в конце
1916 — начале 1917 г. большевики, несмотря на
репрессии, восстановили свою организацию во всероссийском
масштабе при наличии единого центра в лице Русского
бюро ЦК ,51. Обвинение в невозможности руководить
революционной борьбой в России из-за рубежа В. И. Ленин
убедительно опроверг еще в декабре 1916 г. в открытом
письме Б. Суварину152. Большевики внутри России,
поддерживающие связь с Лениным, своей, в отличие от
меньшевистской, действительно революционной
пропагандой укрепляли в рабочей среде сознание необходимости
вооруженного выступления против царизма и тем самым
готовили февральские события. С лета 1914 г. по конец
февраля 1917 г. большевистские организации выпустили
свыше 600 листовок, призывавших к открытой борьбе
против самодержавия и империалистической войны,
образованию революционного правительства трудящих-
149 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 36, стр. 6.
150 Опровержение утверждений буржуазных историков об
отсутствии у большевиков связей с массами, об изолированности
В. И. Ленина от России в предфевральский период см.: Г. 3. Иоффе.
Как буржуазные фальсификаторы «отлучают> В. И. Ленина и
большевиков от Февральской революции. — сПротив буржуазных
фальсификаторов истории и политики КПСС», стр. 102—113.
151 И. А. Алуф. О некоторых вопросах Февральской революции. —
«Вопросы истории КПСС», 1967, № 1, стр. 17—31.
152 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 30, стр. 269—270.
173

ся ,53. Эти листовки издавались почти в 80 городах
России; кроме того, большевики выпускали 18 нелегальных
газет на русском, литовском, латышском и эстонском
языках154. В середине февраля Петербургский комитет
РСДРП (б) распространил среди рабочих листовку, в
которой содержались такие призывы: «Настало время
открытой борьбы», «Долой самодержавие!», «Да
здравствует социализм!» 155. 23 февраля рабочие вышли на
улицу с большевистскими лозунгами мира, хлеба и свободы.
Вечером в тот же день на заседании Выборгского
райкома партии с представителями от ПК и Русского бюро ЦК
было решено расширить начавшуюся забастовку и
вооружаться 156. Уже 25 февраля на заседании Бюро ЦК было
принято решение о создании Совета рабочих депутатов.
Листовка Бюро ЦК призывала: «Надвинулось время
открытой борьбы... Впереди борьба, но нас ждет
победа» 157. Именно в неустанной пропагандистской работе,
содействовавшей росту революционного сознания
рабочих и солдат, укреплению их веры в осуществимость
пролетарской революции, сохранению боевых традиций
вооруженной борьбы 1905 г., заключался главный вклад
большевиков в создание Советов в феврале 1917 г.
Тем не менее участие большевиков в выборах в Совет
было сопряжено с большими трудностями. Достаточно
сказать, что в начале марта, когда РСДРП (б) вышла из
подполья, в Петрограде насчитывалось всего несколько
тысяч большевиков 158. И все же даже в эти первые после
153 И. М. Дажина. О нелегальной большевистской печати в годы
первой мировой войны. — «Вопросы истории КПСС», 1961, № 2,
стр. 118.
154 «История Коммунистической партии Советского Союза», т. 2.
М., 1966, стр. 551—552.
155 «Листовки петербургских большевиков», т. 2. М., 1939, стр. 249.
156 «Петроградская правда», 14 марта 1923 г.
157 «Листовки петербургских большевиков», т. 2, стр. 150, 128.
Не все западные авторы склонны преуменьшать роль большевиков
в Февральской революции. Так, Шейла Джонс в учебнике,
рассчитанном на студентов технических колледжей, пишет, что большевики
стремились «организовать» недовольство масс в «нечто более
серьезное, чем стихийный взрыв, и призывали народ: Все на улицы!
Наступил час открытого боя» (Sheila Jones. A Student's History of
Russia. London, 1966, p. 151).
158 По одной оценке, численность петроградских большевиков в
февральские дни составляла 2 тыс. («Вопросы истории КПСС», 1958,
№ 2, стр. 134). И. И. Минц полагает, что ближе к истине цифра
5 тыс. (//. //. Минц. Указ. соч., т. 2, стр. 12).
174

свержения самодержавия дни среди депутатов,
избранных в Петроградский Совет от различных предприятий,
не всегда преобладали представители соглашательских
партий 159. Рабочие с каждым часом легальной
деятельности социал-демократических партий все яснее
осознавали различие их программ.
Большевики всемерно поддерживали в рабочей среде
саму идею Советов. Получив известие о свержении
самодержавия, посетовав на то, что «сведения, имеющиеся
в данный момент... в Цюрихе из России так скудны», и
понимая, что «судить о положении дела можно лишь с
большой осторожностью», В. И. Ленин, тем не менее
посылает 4 марта А. М. Коллонтай «Набросок тезисов», где
в качестве одной из основных задач партии называет
организацию масс для подготовки завоевания власти
Советами рабочих депутатов. А через неделю Ленин пишет
третье из своих знаменитых «Писем из далека», где четко
формулирует свое отношение к Советам: «Создание
подобных организаций во всех без исключения местностях
России, для всех без исключения профессий и слоев
пролетарского и полупролетарского населения, т. е. всех
трудящихся и эксплуатируемых... — такова задача
первейшей, иеотложнейшей важности» 160.
Если большевики видели в Советах созданную
Февралем полноправную власть, то позиция меньшевиков
была совершенно иной. Она сводилась к полной
поддержке Временного правительства, а это исключало
поддержку Советов как органов пролетарской революции. Сами
лидеры меньшевиков достаточно откровенно
высказывались на этот счет. «Это клевета, будто Совет рабочих и
солдатских депутатов хочет принять участие в
осуществлении государственной власти», — заявлял Ф. Дан на
Всероссийском совещании Советов 1 апреля 1917 г. 161
Меньшевистская «Рабочая газета» так определила роль
Советов в послефевральской России: «Советы не
выдерживают ни малейшей критики как постоянные
учреждения»; будущее «за городскими думами, земствами, за де-
159 Так, рабочие Сестрорецкого оружейного завода избрали в
Петроградский Совет трех большевиков, одного меньшевика и одного
эсера («Большевики Петрограда в 1917 году». Л., 1957, стр. 17).
160 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 31, стр. 1, 5, 38.
161 «Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских
депутатов». Стенографический отчет. М.—Л., 1928, стр. 188.
175

мократией парламентарной» 162. Подобная позиция была
логическим следствием поклонения соглашателей
буржуазии как руководящей силе в обществе. «Присутствие
в правительстве буржуазии вносило успокоение в
настроение буржуазных слоев населения и напоминало
социалистическим массам о значении буржуазии для общей
экономики страны», — писал впоследствии И.
Церетели 163.
Буржуазные историки не хотят вникать в суть различий
между отношением большевиков и меньшевиков к
Советам, как не ставят они и вопроса о том, какая
политическая система — буржуазно-парламентская или
рабоче-крестьянских Советов — в большей степени отвечала
интересам народов России. Этот вопрос, который был
одним из стержневых в борьбе большевистской и
соглашательских партий в 1917 г., увел бы их в сторону от темы,
которую можно смело назвать излюбленной для
современной англо-американской советологии, — темы
«использования» большевиками Советов в своих узкопартийных
целях. Противопоставив большевиков Советам, Л.
Шапиро следует до конца «логике» антикоммунистической
историографии и делает вывод о недемократичности
избрания Советского правительства, а также о том, что
большевики пренебрегли волей II Всероссийского съезда
Советов: «25 октября 1917 г. они избрали себя в
правительство от имени II Всероссийского съезда Советов, на
котором у них было незначительное большинство,
предварительно прочно захватив власть в столице с помощью
оружия» ,64. Еще категоричнее высказывается Р.
Абрамович. Подогреваемый стародавней ненавистью к партии
Ленина, он называет лозунг «Вся власть Советам!»
«обманчивым» и патетически восклицает о «смертельной
агонии Советов» после «удара», нанесенного им
большевиками на II съезде Советов; «демократическая
революция», клевещет сей автор, была «растерзана
большевистским переворотом» 165.
Странная логика! Советы шли за большевиками, а
162 «Рабочая газета», 11 апреля 1917 г.
163 И. Г. Церетели. Воспоминания о Февральской революции
Кн. вторая. Париж, 1963, стр. 416.
164 L. Schapiro. The Communist Party of the Soviet Union, p. 162.
165 R. Abramovitch. The Soviet Revolution, 1917—1939. New York,
1962, p. 100—101.
176

«демократическая революция» оказалась «растерзанной»
Октябрем; в Советах доминировали большевики, а на
II съезде Советов они будто бы не имели прочных
позиций. Мы видели, как слаба аргументация буржуазных
авторов, подкрепляющая тезис «большевики против
Советов». Еще более показательно то, что,
констатируя факт большевизации Советов, они, как правило,
умалчивают о ее причинах. Таким образом, аргументы,
выдвигаемые сторонниками тезиса о недемократичности
Октябрьской революции, сводятся к двум утверждениям:
большевики не имели решающего большинства на II
Всероссийском съезде Советов; они авторитарно отстранили
от власти представителей других «социалистических»
партий в Советах. Рассмотрим эти утверждения по порядку.
Первое из них наиболее пространно аргументировано
Д. Кларксоном, который пытается доказать, что
российский рабочий класс вовсе не стремился совершать
Октябрьскую революцию. Ссылаясь на заседание
Петербургского комитета РСДРП (б) 15 октября, где ряд
докладчиков — представителей районов столицы —
сообщил об отсутствии в массах «боевого настроения»166,
Кларксон делает вывод о том, что «большевики не
пользовались активной поддержкой пролетариата» 167.
Американский историк в данном случае возвращается
к вопросу, который стоял перед большевистской партией
50 лет назад и тогда же был решен. Запоздалые
сомнения Кларксона в революционности русских трудящихся
похожи на сомнения некоторых большевиков, на которые
в «Письме к товарищам» ответил В. И. Ленин.
Показательно, что Кларксон «забывает» сообщить читателю
аргументы Ленина, приведенные в этом «Письме». Как
важнейшие моменты внутриполитической обстановки
В. И. Ленин отмечал следующие: настроение в массах
«сосредоточенное и выжидательное», «по призыву
Советов и для защиты Советов рабочие выступят, как один
человек» 168. Эти аргументы прямо относятся к тем
сообщениям с мест на заседании ПК, которые, как считает
Кларксон, и позволяют говорить об отсутствии
революционного духа у российских рабочих.
«Красная летопись», 1922, № 2—3, стр. 316—332.
/. Clarkson. A History of Russia, p, 474.
В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 412.
177

Какие же это сообщения? Противопоставляя
большевиков Советам, Кларксон ссылается на выступление
представителя Московского района Петрограда: «Массы
выйдут по призыву Совета, по призыву нашей партии
выйдут мало». Следует отметить, что, во-первых, такое
разграничение содержалось лишь в этом единственном
выступлении и, напротив, в ряде докладов ясно
указывалось, что рабочие пойдут за большевиками. Во-вторых,
если даже в условиях, когда на большевиков со всех
сторон непрерывно (особенно после июля 1917 г.)
выливались потоки клеветы, рабочие все же поддерживали
большевистский лозунг «Вся власть Советам!», то это
являлось, несомненно, победой партии.
Известно, что какая-то часть народа всегда
политически «дозревает» в ходе самой революции и сразу после
нее. Так было и в России в девять дней, оставшихся до
вооруженного восстания после заседания ПК,
непосредственно в Октябрьские дни и в первые недели новой
власти, когда большевики открыто, ясно и полно
обнародовали свою программу мира и коренных преобразований
всех общественных отношений.
Говоря о II Всероссийском съезде Советов, Кларксон
делает упор на невозможность ныне установить точное
количество делегатов съезда и их партийную
принадлежность, а стало быть, и «выяснить действительное
положение вещей». Конечно, в бурной обстановке октябрьских
дней, когда состав съезда менялся чуть ли не ежечасно
вследствие прибытия новых делегатов, причем уже в
Смольном они переходили из одних партий и фракций в
другие, внести абсолютную ясность в этот вопрос было
трудно, а из-за неполноты сохранившихся документов,
видимо, невозможно и сейчас. Но это не значит, что
соотношение сил на съезде было неясным и действительное
положение вещей остается загадкой истории.
Обратимся к фактам. Если на I Всероссийском съезде
Советов рабочих и солдатских депутатов, открывшемся
3 июня 1917 г. в Петрограде, из 777 делегатов, заявивших
о своей партийной принадлежности, большевиков было
105, меньшевиков — 248 и эсеров — 285169, то на II
съезде—390 большевиков, 160 эсеров (из них 98 левых) и
169 «Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских
депутатов». Стенографический отчет, т. 1. М— Л., 1930, стр. XXVII.
178

72 меньшевика (остальные распределялись по мелким
фракциям) 17°. Известен подлинный поименный список
всех 390 большевиков — делегатов съезда171. К этому
следует добавить, что после демонстративного ухода
меньшевиков и правых эсеров со съезда часть последних
осталась, примкнув к левым эсерам, которые, хотя во
многом и расходились с большевиками, поддержали
передачу власти Советам. К концу работы на съезде было
179 левых эсеров 172, и вместе с большевиками они
составили бы подавляющее большинство, даже если бы
соглашатели не ушли со съезда. Об умонастроениях
делегатов съезда можно судить по многочисленным
резолюциям и наказам, вручавшимся им на местах; эти наказы
требовали установления власти Советов и
образования правительства на основе Советов, без участия
капиталистов, т. е. повторяли главный пункт большевистской
программы 173.
Кларксон в конце концов побивает себя, делая выбор
между академическим скептицизмом и антисоветизмом:
он фактически становится на позиции Шапиро, приходя,
как и последний, к выводу о том, что на II съезде
Советов «большевики, хотя и получили больше мест, чем
другие партии, все же были в меньшинстве» 174.
Несуразности и противоречия в освещении
деятельности Советов 1917 г. современными буржуазными
историками, их приверженность догмам, выдвигавшимся
российскими оппортунистами более полувека назад, говорят
170 «Второй Всероссийский съезд Советов. Первые шаги
Советского правительства». Кронштадт, 1917, стр. 26—27; «Второй
Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов». Сборник
документов. М., 1957, стр. 418.
171 Е. А. Султанова. Об участии В. И. Ленина в работе
большевистской фракции II Всероссийского съезда Советов. — «Вопросы
истории КПСС», 1966, № 8, стр. 47—54.
172 Точного списка всех делегатов съезда нет. Комиссия но
проверке полномочии съезда проводила, как известно, три подсчета
количества делегатов и их партийной принадлежности: по
предварительным сводкам анкет, по «точным данным бюро всех фракций»,
а также после ухода со съезда меньшевиков и правых эсеров.
Естественно, что второй подсчет дает более точные сведения по
сравнению с первым; данные его о присутствии 390 большевиков на съезде
подтверждаются третьим («Правда», 29 октября 1917 г.).
173 «Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских
депутатов». Сборник документов. М., 1957, стр. 149, 175, 186.
174 /. Clarkson. A History of Russia, p. 471.
179

сами за себя. Аргументы, с помощью которых Шапиро,
Кларксон, Абрамович и их коллеги пытаются
противопоставить Советы и большевистскую партию, изобразить
последнюю «манипулятором» волей масс, в том числе и
Советов, не выдерживают проверки фактами.
Можно отметить, что подобные концепции не
поддерживаются и некоторыми современными западными
авторами, далекими от коммунизма, по сохранившими
трезвость мышления. Так, известный английский историк
социал-демократического движения Дж. Коул следующим
образом характеризует Советы: «В ситуации,
сложившейся в России в 1917 г., Советы были воистину
великолепным революционным инструментом. В каждом районе
они возникали прямо из рабочих групп,
подвергавшихся жестоким репрессиям со стороны самодержавия,
а ныне жадно учившихся действовать самостоятельно.
Более того, это был совершенно гибкий инструмент,
менявшийся изо дня в день в ответ на каждую перемену
в настроении и взглядах рабочих и внушавший доверие,
ибо ни один член его не смог бы сохранить за собой свое
место, если бы он оказался неспособен выразить чувства
и желания тех, кто его делегировал» 175.
Именно эту силу и возможности «великолепного
революционного инструмента» в Советах первым увидел и
правильно оценил В. И. Ленин, развивший свои взгляды
в стройное учение о Советской республике.
Ленин и Октябрьское вооруженное восстание:
домыслы и действительность
Чем ближе хронологически буржуазные авторы подходят
к освещению непосредственно Октябрьского переворота,
тем более настойчиво стремятся они «разобщить»
В. И. Ленина, большевистскую партию и массы. Здесь
выискивание во взглядах В. И. Ленина следов анархизма,
чем, как мы видели, занимались Улам и Пейн, отходит
на второй план. Акцент делается на «волюнтаризме»,
«авторитарности», якобы присущих мышлению вождя
большевиков. В одной из статей, анализирующей
историографию Октября и призванной подвергнуть сомнению не
175 G. D. H. Cole. Communism and Social Democracy, 1914—1931.
Part I. London, 1958, p. 73.
180

только марксистскую, но и некоторые буржуазные его
интерпретации, Р. Дэниэлс в качестве единственного
«правильного» подхода к освещению причин и характера
социалистической революции предлагает «теорию
волевого наложения власти большевиков на пассивные
массы» и затем заявляет, что революцию «сделал» один
Ленин176. При этом, естественно, подразумевается, что
интересы большевистской партии и трудящихся масс
располагались на противоположных полюсах.
Конечно, не приходится удивляться тому, что
буржуазные историки руководствуются методологической
установкой, которая отметает необходимость изучения
социально-экономического развития, предшествующего
революции в той или иной стране, пренебрегает анализом
положения и настроений масс, предписывает искать
причины исторических процессов в действиях отдельных
лиц. Естественно и то, что при такой установке
становление социалистического строя в России и других странах
объясняется «коммунистическим заговором», «волевыми
решениями» вождей компартий. Однако, не
довольствуясь этим и пренебрегая элементарными этическими
нормами, апологеты реакции стремятся вызвать
антипатии к коммунистам, приписывая им самые дикие,
немыслимые взгляды.
Преднамеренное очернение идеологами реакции
образа В. И. Ленина вылилось в целую кампанию в канун
50-летия Октября. Едва ли не рекорд по этой части
ставит Д. Кларксон, договариваясь до того, что Ленин не
верил в инициативу масс и даже «презирал» народ177.
С. Томпкинс бьет в ту же точку, призывая читателя
усомниться в том, что в 1903—1907 гг. Ленин настаивал на
строгой дисциплине большевистской партии и
соблюдении правил конспирации, так как опасался полицейских
репрессий, — это, оказывается, было «лишь предлогом»,
скрывавшим его истинную цель: создание узкой касты
сообщников178. Оба автора как будто не знают, что
именно усилиями В. И. Ленина и его единомышленни-
176 R. V. Daniels. The Bolshevik Gamble. — «The Russian Review»,
October 1967, p. 337—338.
177 J. D. Clarkson. Russia and the Future. —«The Russian Review»,
October 1967, p. 331.
178 S. R. Tompkins. The Triumph of Bolshevism: Revolution or
Reaction? Norman (Oklahoma), 1967,
181

кой произошло слияние социал-демократического и
Пролетарского движений в России, без которого были бы
невозможны российские революции XX в. Разве,
«презирая» народ и стремясь от него отгородиться, Ленин стал
бы руководить «рабочими кружками» 1890-х годов да
еще настаивать на переходе от пропаганды к более
массовой революционной агитации? Разве «презрением» к
русскому народу объясняется ленинская стратегия,
выработанная еще в период первой русской
революции,— стратегия союза пролетариата с крестьянством,
а не с буржуазией, к чему призывали меньшевики?
Разве, не веря в инициативу масс, Ленин мог
провозгласить лозунг «Вся власть Советам!» в апреле
1917 г., когда тогдашние руководители Советов —
меньшевики и эсеры — ориентировались на буржуазное
правительство?
Т. фон Лауэ, вопреки собственному тезису о
стремлении Ленина «манипулировать» массами, заявляет:
«Физически и духовно Ленин (как и Маркс) держался в
стороне от рабочих. Нет свидетельств, что он когда-либо бывал
на фабриках и заводах» 179.
Нет свидетельств? Напротив, их сколько угодно.
Если говорить о 1917 г., то Ленин выступал на Путилов-
ском, Обуховском, Трубочном, вагоноремонтном,
судостроительном и других заводах Петрограда, разъясняя
непосредственно рабочим ситуацию в стране и программу
большевиков. Речь Ленина на митинге рабочих Путилов-
ского завода 12 мая 1917 г. приводится в собрании его
сочинений; еще живы те, кто слушал Владимира Ильича,
и с их воспоминаниями американский историк, надо
полагать, мог и может легко ознакомиться в библиотеках
США 180.
Если вышеприведенное замечание Лауэ можно
отнести за счет небрежности или незнания
(поразительного!), то его утверждение, что мышлению Ленина был
присущ «бессознательный дуализм», по-видимому, является
своеобразным коррективом к рассуждениям о «массовой
179 Th. H. von Lane. Why Lenin? Why Stalin? p. 291.
180 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32, стр. 67;
«Воспоминания о В. И. Ленине», т. I, M., 1956, стр. 497—500, 574—575; «Ленин
в Октябре». М., 1957, стр. 63—65, 149—150; «О Владимире Ильиче
Ленине. Воспоминания. 1900—1922 годы». М., 1963, стр. 231; «Ленин
в 1917 году. Воспоминания». М., 1967, стр. 58—60; «Об Ильиче.
Воспоминания питерцев». Л., 1970, стр. 297—309.
182

политике» большевиков, призванным устранить
малейшие сомнения читателя относительно того, что он, Лауэ,
отрицает внутреннее единство интересов и целей
большевистской партии и народа. «Дуализм» американский
историк видит в том, что Ленин одновременно и доверял, и
«не доверял» массам, опасаясь разгула
мелкобуржуазных и анархистских устремлений. Какие же
доказательства он приводит? «Даже призывая к революционному
энтузиазму, Ленин подчеркивал необходимость строгой
организации и товарищеской дисциплины», — пишет Лауэ,
обращая внимание читателя на речь Ленина на I
Всероссийском съезде крестьянских депутатов в мае 1917 г.
В этой речи Лауэ выделяет слова о необходимости
всеобщей трудовой повинности при социализме, о том, что
социалистические преобразования потребуют
«напряжения, решимости и энергии каждого отдельного
крестьянина и рабочего у себя на месте в том деле, которое он
знает, в том производстве, которое он десятки лет
ведет» ,81. Лауэ называет эти слова призывом к
специализации, якобы противоречащим взглядам, высказанным
Лениным в «Государстве и революции». Свидетельством
«дуализма» Ленина Лауэ также считает тот факт, что
Советская власть прибегла к услугам буржуазных
специалистов. Венчает его рассуждения вывод, абсолютно
из них не вытекающий, но близкий к тезисам историков-
субъективистов: Ленин не считал Советы целиком
приемлемым и надежным органом государственной власти 182.
Пусть останется на совести Т. фон Лауэ противоречие,
в которое он впадает со всей логикой своей статьи. Но как
можно строить столь важные выводы на общих и
бездоказательных фразах?
Конечно, в стране с преобладанием крестьянского
населения, какой была Россия, мелкобуржуазная стихия
весьма заметно проявлялась не только после
Февральской революции, но и в первые годы войны, и именно эта
стихия обусловила первоначальное эсеро-меньшевистское
влияние в Советах. Вождь большевиков лучше, чем кто-
либо, видел, какие опасности таят разгул шаткой,
неустойчивой мелкобуржуазной стихии и «вывороченный
181 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32, стр. 188.
182 Th. H. von Laue. Westernization, Revolution and the Search
for a Basis of Authority: Russia in 1917.—«Soviet Studies», Octoher
1967, p. 178.
183

наизнанку буржуазный индивидуализм» — анархизм для
развития революции 183. Однако ленинская теория
социалистической революции основывалась на убеждении, что
рабочий класс и его наиболее сознательный авангард
поведут за собой большинство трудящихся как на
свержение буржуазного правительства, так и на строительство
нового общества. Только вставши сам на анархистские
позиции, историк может объяснить недоверием к массам
призывы Ленина к дисциплине и организованности в
работе. Разве неясно, что стране, которая была доведена до
грани хозяйственной разрухи и первейшей задачей
которой, как пишет сам Лауэ, было «обеспечение
продовольствия и стабилизации экономики» 184, требовался
сознательный, добросовестный, вдохновенный труд рабочих и
крестьян прежде всего именно «на своих местах», т. е. на
производстве? Здесь нет никакого противоречия с
содержанием труда «Государство и революция», где одной из
предпосылок осуществления пролетарской демократии
названы ««обучение и дисциплинирование» миллионов
рабочих крупным, сложным, обобществленным аппаратом
почты, железных дорог, крупных фабрик, крупной
торговли, банкового дела и т. д. и т. п.» 185.
Целям противопоставления Ленина массам и партии
в большой степени служит ложное толкование ситуации
в стране, сложившейся осенью 1917 г. Пожалуй, никто
из западных историков не рискует ныне оспаривать тот
факт, что уже в конце лета и особенно после корнилов-
ского мятежа влияние большевиков в массах резко
возросло. «В августе, сентябре и октябре многочисленные
признаки указывали на растущую популярность
большевиков», — пишет Л. Кочен, образно называя процесс рево-
183 См., например, ст. «Из какого классового источника приходят
и «придут» Кавеньяки?» (В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 32,
стр. 343—346; см. также т. 41, стр. 14—17; т. б, стр. 377).
184 Th. И. von Laue. Westernization, Revolution and the Search
for a Basis of Authority: Russia in 1917. — «Soviet Studies», October
1967, p. 161.
185 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 33, стр. 100. Ленин писал
далее, словно предвидя подобные ложные истолкования политики
Советской власти в отношении «спецов»: «Не надо смешивать
вопрос о контроле и учете с вопросом о научно образованном персонале
инженеров, агрономов и пр.: эти господа работают сегодня,
подчиняясь капиталистам, будут работать еще лучше завтра, подчиняясь
вооруженным рабочим» (стр. 101).
184

люционизацйи масс «народным большевизмом б
действии» ,86. Даже столь ярый антикоммунист, как Р.
Абрамович, вынужден признать, что осенью 1917 г. «широкие
массы неудержимо влекло к большевизму» 187. Однако
этот факт, доказывающий закономерный и истинно
народный характер Октябрьской революции, и Кочен, и
Абрамович стараются обратить на пользу стародавней
меньшевистской идейке, суть которой сводилась к тому,
что в вооруженном восстании против Временного
правительства не было необходимости. По их «логике», Россия
и без того двигалась в сторону некоего
«демократического» режима, который был бы установлен то ли
съездом Советов, то ли Учредительным собранием. При этом
Кочен полагает, что этот режим скорее всего возглавила
бы коалиция всех социалистических партий во главе с
большевиками 188, а меньшевик Абрамович вопреки
собственным признаниям влияния большевиков в массах
надеется, что в условиях сохранения власти Временного
правительства большинство делегатов съезда не пошло
бы за партией Ленина.
Наряду с этой точкой зрения существует другая,
широко распространенная в современной буржуазной
историографии и гласящая, что буржуазно-демократическая
форма правления не имела реальных шансов «выжить»
с России в условиях, сложившихся летом 1917 г., и вопрос
состоял лишь в том, какая сила покончит с буржуазной
демократией. Мы помним заявление Лауэ о том, что
«после июльских дней единственным вопросом русской
внутренней политики был вопрос о том, какой диктатор —
правого или левого крыла — станет наследником само-
186 L. Kochan. Op. cit., p. 267, 269.
187 R. Abramovitch. Op. cit., p. 74.
188 Предпочтительной альтернативой Октябрьской революции
Кочен считает легальное установление «демократической диктатуры
рабочих и крестьян». Если исходить не из абстрактно понимаемого
демократизма, а из демократизма реального, конкретного,
предусматривающего заботу об интересах масс (а Кочен сам признал, что
большевики выражали эти интересы; известно ему и то, что
большевиков поддержали левые эсеры, обладавшие немалым влиянием в
крестьянской среде), то отказ взять власть с помощью оружия, пока
это было возможно, явился бы преступлением перед народом.
Альтернативой Октября было бы усугубление экономического кризиса,
стихийные вооруженные выступления масс, чьи требования остались
бы невыполненными, сплочение сил реакции и в итоге угроза
поражения революции.
185

державия». Обосновывая далее тезис о неизбежности
краха Временного правительства, Лауэ пишет, что этот
крах «был не исключительно делом рук большевиков», а
«результатом стихийного освободительного потока,
хлынувшего после марта» 189.
По логике вещей признание реальной опасности
захвата власти реакцией осенью 1917 г. в России должно
вести Лауэ к выводу об обострении классовой борьбы и
неизбежности вооруженного столкновения. Однако тут
Лауэ «отступает» и смыкается с позицией Кочена и
Абрамовича, заявляя: было «заранее ясно», что на II съезде
Советов большевики получат большинство, и посему
вовсе не надо было свергать правительство 190.
Таким образом, при наличии разногласий в оценке
шансов на сохранение в России
буржуазно-демократического режима в современной англо-американской
историографии существует единое мнение, отрицающее
необходимость и правомерность Октябрьского вооруженного
восстания. Да и было бы воистину удивительным, если бы
буржуазные историки рассуждали иначе.
Устойчивый стереотип представляет и концепция
верхушечного характера Октября. Но время от времени в
этот стереотип вносятся модификации, порой доходящие
до абсурда. «Большевики не завоевывали власть в
революционный год, — читаем в одной из книг последних
лет. — Они подобрали ее. Сначала самодержавие, а затем
и демократия капитулировали перед силами анархии.
Любая группа решительных людей могла сделать то,
что совершили большевики в Петрограде в октябре
1917 г.»191. После ознакомления с концепцией
«анархизма» Ленина и большевиков в предыдущем разделе не
приходится удивляться тому, что эти строки
принадлежат А. Уламу.
С одной стороны, в данном утверждении Улама
нетрудно распознать нечто далеко не новое — отзвуки
тезиса о «вакууме власти» в России, выдвинутого У. Чем-
берлином еще 40 лет назад 192. Развивая этот тезис,
профессор социологии Университета штата Кентукки (США)
189 Th. И. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 126, 135.
190 Ibid., p. 133.
191 A. B. Ulam. Lenin and the Bolsheviks, p. 314.
192 W. H. Chamberlin. The Russian Revolution, 1917—1921, vol. I,
p. 97.
186

Гарри Бест писал перед второй мировой войной
буквально то же самое, что ныне пишет Улам: «Советская партия
или большевики не захватывали власть. Такое действие
было излишним. Власть созрела, и им или любой другой
организованной группе стоило только протянуть к ней
руку» 193. Но, с другой стороны, в отличие от Беста и Ула-
ма У. Чемберлин, говоря о «вакууме власти», хотел
прежде всего подчеркнуть слабость русской буржуазии и все
же видел огромный революционный потенциал масс; ему
не приходило в голову отрицать факт вооруженного
восстания против Временного правительства.
Призванное произвести сенсацию, возрождение Ула-
мом «идеи» Беста вызвало у его коллег некоторое
замешательство (авторитет Улама весьма высок среди
англоамериканских советоведов), но все же попало под
критический обстрел профессора Тюбингенского
университета (ФРГ) Дитриха Гейера. «Смена власти в октябре была
результатом восстания, насильственного свержения
Временного правительства (действия, зависевшего от
поддержки вооруженных сил Петроградского гарнизона,
Балтийского флота и рабочего класса), организованного
и руководимого большевистской партией», — возражая
Уламу, заявил Гейер на конференции, посвященной
50-летию революций 1917 г. и состоявшейся в апреле 1967 г.
в Кембридже (штат Массачусетс, США), где находится
известный Гарвардский университет194.
Один из парадоксов буржуазного советоведения
состоит, однако, в том, что попытки отойти от устоявшихся
канонов в сторону как большего субъективизма, так и
большего объективизма страдают обычно
половинчатостью и непоследовательностью, приводящими к возврату
«новаторов» на прежние позиции и взаимному смешению
точек зрения. Так, на упомянутой конференции Улам
предпочел говорить об Октябрьской революции как о
«перевороте» и «захвате власти большевиками», о «штурме»
Зимнего дворца и Кремля солдатами и моряками195,
а Гейер, завершая свой доклад, скатился на позиции
Улама, назвав свержение Временного правительства
«простой полицейской акцией» 196.
193 Harry Best. The Soviet Experiment. New York, 1941, p. 19.
194 «Revolutionary Bussia», p. 164.
195 Ibid., p. 238—339.
196 Ibid., p. J78.
187

Путаница и противоречия, царящие в работах
буржуазных авторов, не случайны, — это следствие
невозможности увязать субъективистские концепции с
фактами. В событиях 1917 г. главным фактом,
перечеркивающим все попытки противопоставить Ленина и его партию
народу, изобразить Октябрь верхушечным переворотом,
является преобладающее влияние большевиков в массах,
которое, как уже говорилось, отрицать буржуазные
историки не смеют.
В этих условиях Уламу, Гейеру и их
единомышленникам остается попытаться убедить читателей, что,
солидаризируясь с политической программой большевиков,
российские трудящиеся не хотели вооруженного
восстания против Временного правительства. Акцент в антитезе
«большевики — народ» сделан на пассивности масс,
противопоставляемой «ненужной» воинственности В. И.
Ленина.
Улам объявляет «неубедительными» работы Ленина,
написанные в сентябре — октябре 1917 г. и призывающие
партию взять власть в свои руки, не дожидаясь II съезда
Советов. Аргументация его предельно проста: не
затрудняя себя поиском каких-либо новых доказательств, он
повторяет то, что в свое время твердили Зиновьев и
Каменев,— у большевиков нет достаточной поддержки в
массах, не существует и реальной угрозы
контрреволюционного переворота. Второй тезис мало вяжется с
утверждением самого Улама, что в России «любая
группа решительных людей» могла бы прийти к власти так
же легко, как и большевики; но на нем мы
остановимся позднее.
Что бы ни диктовало пораженческую позицию
Каменева и Зиновьева и их штрейкбрехерское поведение —
искренние, но от этого не менее вредные парламентские
иллюзии, желание повести партию за собой вопреки
Ленину или и то и другое, вместе взятое, они
располагали данными о положении в стране не более полными,
чем другие члены ЦК, и во всяком случае отнюдь не
подтверждающими их правоту. На те же данные приходится
опираться и Уламу, который произвольно отсеивает из
них то, что ему «не подходит», вводя в заблуждение
неосведомленного читателя.
Улам обращается к протоколам исторического
заседания ЦК РСДРП (б) 16 октября. Приведем его трак-
188

товку хода этого заседания: «Даже самые отважные из
большевистских вождей не могли понять, почему Ленин
настаивал на восстании сейчас. На заседании 16 октября
ему пришлось выслушать пессимистическую оценку
шансов большевиков в случае открытого столкновения: в
одном районе рабочие настроены апатично, в другом идут
за анархистами, в третьем, может быть, еще и
объединятся вокруг большевиков» 197.
Достаточно обратиться к протоколу заседания ЦК,
чтобы увидеть, насколько произвольно обошелся с ним
г-н Улам. Следуя его «методу», можно было бы
«доказать», что на этом заседании вообще не высказывалось
сомнений относительно целесообразности
непосредственной подготовки восстания. Можно было бы сообщить
только о том, что в одном районе «готовятся к восстанию»
(Васильевский остров), в другом «настроение
бесшабашное» (Московский район), в третьем настроение
«улучшилось» в пользу большевиков (Пороховский район), в
четвертом «круто повернулось» в пользу большевиков
(Невский район), в пятом оно «боевое» (Сестрорецк, Колпино)
и т. д.198 Однако история первой в мире социалистической
революции не нуждается в таком розовом камуфляже.
Объективная оценка донесений с мест 16 октября
приводит к выводу о том, что в ряде районов рабочие
действительно были настроены выжидательно и не были
готовы к вооруженному выступлению. В большей же
части районов положение было таким, что в случае
начала военных действий красногвардейцы и
революционные солдаты и матросы выступили бы против
правительственных войск под руководством большевиков и под
большевистским лозунгом «Вся власть Советам!».
Характерным было сообщение Н. А. Скрыпника о
настроениях, царивших в фабзавкомах Петрограда: «..
.повсюду замечается тяга к практическим результатам;
резолюции уже не устраивают» 199. Это была та самая
ищущая выхода созидательная революционная энергия
российских масс, которая снесла самодержавие и которой
197 А. В. Ulam. Lenin and the Bolsheviks, p. 365. Как мы видели
ранее, точно такую же манипуляцию с протоколом заседания
Петербургского комитета партии от 15 октября проделал Д. Кларксон.
198 «Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август
1917 —февраль 1918». М., 1958, стр. 95—96.
199 Там же,.стр. 96,
189

очень скоро стали тесны рамки урезанной буржуазной
демократии Временного правительства. Разумеется, вал
народного недовольства, наподобие морских волн, не
представлял абсолютно ровной линии по фронту (в
соответствии с законами всех революций и в соответствии
с картиной, составленной донесениями с мест на
заседании ЦК), где-то он отставал от организационной
подготовки восстания партией, где-то опережал ее. Но общее
совпадение моментов революционных сил народа и
большевистской партии было налицо, и в поразительно точном
определении времени этого совпадения проявился
великий революционный гений Ленина. Призывая
большевиков относиться к восстанию по-марксистски — как к
искусству, он сжато охарактеризовал обстановку, в которой
революция может рассчитывать на успех: восстание
должно опираться на «передовой класс», на
«революционный подъем народа», на «такой переломный пункт в
истории нарастающей революции, когда активность
передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильнее
колебания в рядах врагов и в рядах слабых
половинчатых нерешительных друзей революции» 20°.
Как видим, ленинский анализ не исключал, а,
наоборот, предполагал наличие нерешительности известной
части народа, по отношению к которой тактика марксистов
должна быть предельно ясной: увлечь за собой, дать
политически «дозреть» в ходе восстания.
Этого не могли понять Каменев и Зиновьев, как не
желают сейчас принимать во внимание А. Улам и
некоторые его коллеги. Что ж, вряд ли можно рассчитывать на
то, чтобы буржуазные авторы согласились с
марксистской теорией революции. Но ведь есть факты более
осязаемые, которые невозможно игнорировать, — факты
революционного подъема народа, активности его передних
рядов. В одной Красной гвардии Петрограда к середине
октября насчитывалось около 12 тыс. человек (вдвое
больше, чем в июле 1917 г.)201. О настроениях
красногвардейцев говорит свидетельство начальника Красной
гвардии на Трубочном заводе П. А. Голубева,
перекликающееся с донесением Скрыпника: «С 15 октября все
200 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 242—243.
201 Е. Пинежский. Красная гвардия. М., 1933, стр. 62; В. //.
Старцев. Указ. соч., стр. 271.
190

были наготове й ждали минуту»йой. Отметим дату: 15
октября, за день до заседания ЦК, на котором была
принята ленинская резолюция, подтвердившая предыдущее
мнение ЦК (в резолюции от 10 октября),'что восстание
«вполне назрело», и призвавшая «все организации и всех
рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей
подготовке вооруженного восстания»203. Если присовокупить
к рядам Красной гвардии контингента революционных
солдат и матросов, то ясно, что уже в середине октября,
когда шло обсуждение вопроса о восстании в ЦК, в ряде
ключевых районов соотношение сил между Временным
правительством и большевиками было в пользу
последних204. Например, на Выборгской стороне большевики
могли рассчитывать на 10 тыс. красногвардейцев и солдат
Московского полка против 2300 солдат верных
правительству войск205.
Такое соотношение сил и рост революционных
настроений наблюдались не только в столице. О положении
дел в Петроградской губернии свидетельствует секретарь
окружного исполкома Совета рабочих и солдатских
депутатов Ю. Н. Флаксерман, приезжавший в первой
половине октября в Петергоф, Гатчину, Красное Село,
Кингисепп: все пригородные и уездные Советы «полевели»,
«почти везде резолюции о вооруженном восстании и
установлении Советской власти принимались единодушно»206.
В Москве численность Красной гвардии была меньше, чем
в Петрограде, но также достигала внушительной
цифры— 6 тыс. человек207. Г. И. Ломов (Оппоков), еще
3 октября докладывавший ЦК о настроениях трудящихся
202 сОктябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в
Петрограде», кн. 2. Вооруженное восстание. Победа социалистической
революции. Л., 1967, стр. 263. Дата, указанная П. А. Голубевым,
объясняется тем, что в этот день состоялось заседание ПК РСДРП (б).
203 «Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август
1917 —февраль 1918», стр. 86, 104.
204 По мнению ряда советских исследователей, с учетом фактора
внезапности вооруженное восстание могло победить еще 10—12
октября («Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в
Петрограде», кн. 2, стр. 251).
205 «Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в
Петрограде», кн. 2, стр. 262.
206 А. М. Андреев. Советы рабочих и солдатских депутатов
накануне Октября. М., 1967, стр. 344.
207 Г. А. Цыпкин. Красная гвардия в борьбе за власть Советов.
М., 1967, стр. 105.
191

Московской области, отмечал: «Выдвигается массами
требование о каких-либо конкретных мероприятиях»208.
Кларксон, Дэниэлс, Гейер и другие авторы
подчеркивают, что если массы и поднялись бы на вооруженную
борьбу, то по призыву Советов, а не большевистской
партии. Однако они сами не отрицают интенсивной
большевизации Советов. Действительно, еще с лета среди
рядового состава влияние большевиков стало расти.
Л после перевыборов в сентябре — октябре 1917 г.
большевики получили больше мест, чем другие партии, в
исполкомах Советов Петрограда, Москвы, Киева, Минска и
других крупных городов209.
Таким образом, идея вооруженного восстания отнюдь
не была «изобретением» Ленина, не соответствовавшим
желаниям масс, а, наоборот, активно поддерживалась
передовыми рабочими, солдатами и матросами.
Объективно она полностью соответствовала интересам всего
трудящегося народа России.
Здесь мы подходим к тезису буржуазных авторов об
отсутствии реальной опасности контрреволюционного
переворота в России. Д. Гейер, который, как отмечалось,
в конце концов фактически встал на точку зрения Ула-
ма, приписывает Ленину «задачу спровоцировать врага,
с тем чтобы дать ход процессу взятия власти»210.
«Керенский оставался необъяснимо пассивным», — читаем у
Лауэ211. Так ли это? Осенью 1917 г. боязнь дальнейшего,
«большевистского» развития революции диктовала
правящим кругам России необходимость принятия
контрреволюционных мер и политического, и военного, и
экономического характера. Капиталисты вынашивали план
всероссийского локаута, надеясь лишить рабочих
материальной базы существования (так и случилось в Донбассе,
где администрация покидала заводы и занималась
вредительством) 212. Реакция рассчитывала сосредоточить
под своим началом около 300 тыс. солдат213, и во второй
половине октября Керенский уже вел активные перегово-
208 «Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август
1917 —февраль 1918», стр. 74.
209 А. М. Андреев. Указ. соч., стр. 350.
210 «Revolutionary Russia», p. 176.
2,1 Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? p. 133.
212 И. И. Минц. Указ. соч., т. 2, стр. 783—784.
213 Там же, стр. 793.
192

ры с генералитетом 2U. Почему бы наконец современным
западным историкам, склонным доверять кадетским,
эсеровским и меньшевистским версиям, не прислушаться
к голосу Ф. Дана, который писал о расчетах русской
буржуазии осенью 1917 г.: «Правые, несомненно, мечтали
(и не скрывали этого) о «сильной власти» в кор-
ниловском духе, но добиться этой власти они думали не
тем, что свергнут Временное правительство руками
большевиков, а тем, что «спасут» его силами военщины и уже
затем, как победители мятежа, продиктуют ему свою
волю и преобразуют в своем духе»215.
Как видим, Ленин имел все основания писать, что
«корниловцы второго призыва научились кое-чему» и
партия «не вправе ждать, пока буржуазия задушит
революцию»216.
Противопоставление буржуазными историками
Ленина его собственной партии столь же неправомерно, сколь
и рассмотренное выше противопоставление Ленина и
партии трудящимся массам России. Большевистское влияние
было преобладающим в фабзавкомах, Советах многих
армейских частей, и, поскольку о революционных
настроениях в массах уже говорилось, нет нужды доказывать,
что рядовые члены партии в огромном большинстве
поддерживали линию Ленина на организацию вооруженного
восстания. Когда Ленин, выступая против ошибочной
позиции ЦК по вопросу об участии большевиков в
Демократическом совещании, заявил, что он оставляет за
собой «свободу агитации в низах партии»217, он учитывал
как раз то, что в ходе революции порой складываются
ситуации, когда рядовая масса настроена более
решительно, чем некоторые ее вожди. Укажем, что декларация
фракции большевиков, провозглашенная ею после того,
как партия поддержала призыв Ленина бойкотировать
Предпарламент, содержала ленинские лозунги:
«Петроград в опасности! Революция в опасности! Народ в
опасности! .. Вся власть Советам!»218
Собственно, буржуазные авторы предпочитают про-
2,4 Там же, стр. 1031 — 1032.
215 ф дан j^ истории последних дней Временного
правительства.— «Летопись революций», кн. 1. Берлин, 1923, стр. 170.
216 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 404, 406.
217 Там же, стр. 282.
2,8 «Рабочий путь», 21 (8) октября 1917 г.
7 Ю. И. Игрицкий
193

водить «демаркационную линию» не столько между
Лениным и рядовыми большевиками, сколько между Лениным
и руководством партии. Существовали ли полярные,
непреодолимые расхождения во мнениях о путях свершения
социалистической революции между Лениным и его
соратниками? Ответ на этот вопрос один: нет. Если
придерживаться не произвольного, а строго исторического
подхода к партийным документам, то следует исходить
прежде всего из того, что резолюции заседании ЦК от
10 и 16 октября 1917 г., подтвердив курс партии на
вооруженное восстание, принятый еще на VI съезде РСДРП (б),
призывали к всесторонней и усиленной подготовке
восстания. На первом заседании ленинская резолюция была
принята 10 голосами против двух; на втором — 19
против двух при четырех воздержавшихся219 (в обоих
случаях «против» голосовали Каменев и Зиновьев). Вот
факты, доказывающие, что Центральный Комитет шел за
Лениным.
Дэниэлс, предлагающий более
«рационалистическую», нежели Лауэ, интерпретацию дискуссии в ЦК
РСДРП (б) 16 октября, откровенно расписывается в
бездоказательности собственных выводов. «Документы или
скорее отсутствие документов, — пишет он, —
показывают, что большинство большевистских руководителей,
включая Троцкого и Сталина, боялись пойти на риск
восстания. Хотя они не хотели открыто возражать Ленину,
они со всей очевидностью соглашались ждать Второго
съезда Советов»220. Выходит, протокол заседания ЦК
РСДРП (б) уже не является для американского историка
документом? Тогда на чем основывается он сам? Откуда
взялась его «очевидность»? А дело просто-напросто в том,
что Дэниэлс произвольно, как надобно его концепции,
истолковал выступления на заседании ЦК. В
действительности эти выступления отнюдь не говорят о всеобщей
готовности ждать съезда Советов. Вот некоторые выдержки
из них: «соотношение сил в нашу пользу» (Я. М.
Свердлов); «массы хватаются за оружие» (М. И. Лацис);
«массы сознательно готовятся к восстанию... наступления
контрреволюции ждать не приходится, ибо оно уже есть»
219 «Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август
1917 —февраль 1918», стр. 86, 104.
220 R. V. Daniels. Russia, p. 79.
194

(И. А. Рахья); «ждать нападения не следует, побеждает
тот, кто нападает первым» (М. И. Калинин); «надо
действовать» (Н. А. Скрыпник); «более благоприятного
соотношения сил ожидать нельзя» (Г. Я. Сокольников).
В выступлении И. В. Сталина отнюдь не звучала боязнь
пойти на риск восстания; смысл его вопреки Дэниэлсу
сводился к тому, что ждать нападения
правительственных войск нельзя, надо начинать самим, выбрав наиболее
подходящий момент221.
Конечно, было бы наивным и ошибочным полагать,
что в невероятно сложных условиях, сложившихся в
стране и Петрограде в середине октября, всем членам ЦК
была абсолютно ясна обстановка. Естественно,
существовали известные разногласия в оценке дальнейшего
развития событий, возможного складывания соотношения
сил, сроков подготовки восстания и выступления. Но в
основном — принятии решения наступать или не
наступать— Центральный Комитет пошел за Лениным, а не
за Каменевым и Зиновьевым222. История доказала
правоту Ленина. Его величие сказалось в умении наиболее
прозорливо, по-научному точно оценить ситуацию и
.будущий ход событий. Однако противопоставлять
вследствие этого Ленина его единомышленникам, изображая
их приверженцами капитулянтской тактики Каменева и
Зиновьева, — значит давать волю самой необузданной
фантазии.
Подытоживая вышесказанное, необходимо еще раз
подчеркнуть тесную взаимосвязь буржуазных концепций
незакономерности и недемократичности Великой
Октябрьской социалистической революции. Из рассуждений
о незакономерности и случайности Октября буржуазные
авторы делают вывод о «волюнтаристском» характере
программы и деятельности В. И. Ленина и
большевистской партии; попытки доказать, что большевики не
возглавляли массы в революции, а совершали верхушечный
переворот, призваны подкрепить эти рассуждения.
221 сПротоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август
1917 —февраль 1918», стр. 98—103.
222 По мнению авторов коллективной монографии «Октябрь-
ское вооруженное восстание. Семнадцатый год в Петрограде», из
21 выступившего в прениях на этом заседании ЦК РСДРП (б)
13 «безоговорочно» высказались за вооруженное восстание (кн. 2,
стр. 260).
*
195

Обе концепции являются в одинаковой степени
произвольными. Противопоставление интересов российских
трудящихся и большевистской партии не только не
подтверждается фактами, но прямо противоречит им.
Наиболее неуклюжими выглядят усилия американских и
английских буржуазных историков изобразить большевиков
как кастовую организацию, якобы подчинившую себе
Советы. Работы этих авторов дают искаженное
представление не только о целях партии Ленина, но также об
устремлениях и классово-политическом характере борьбы
рабочих и крестьян России.

Глава IV
У ИСТОКОВ МИФА
О «ДИКТАТУРЕ ПАРТИИ»
В какой бы ожесточенной борьбе ни проходили
революции, какой бы резонанс во всех классах и слоях они ни
имели, окончательное суждение об их характере и целях
выносится после свершения политических переворотов,
решающих вопрос о власти, в те месяцы или годы, когда
начинается революционное переустройство общества.
Отношение к замене старой политической, социальной и
экономической машины новой является оселком, на
котором проверяются истинные устремления партий и лиц,
втянутых в революционный катаклизм.
Первые декреты и постановления Советской власти,
передавшие землю в пользование крестьянам,
упрочившие рабочий контроль на фабриках и заводах,
национализировавшие банки и крупную промышленность,
объявившие о выходе России из империалистической войны,
вызвали ненависть и ожесточенное сопротивление
эксплуататорских классов, активную оппозицию со стороны
мелкобуржуазных партий, называвших себя
«социалистическими». В адрес большевиков посыпались
обвинения в «разрушении свободы и демократии», желании
«погубить Россию», увлечь ее в «пропасть хаоса и смуты».
Эти обвинения раздавались и раньше, но после прихода
большевиков к власти и их первых шагов в
осуществлении своей политической и социальной программы
антибольшевистский хор зазвучал с удесятеренной яростью.
В этом хоре слились голоса черносотенцев, кадетов,
эсеров, меньшевиков, представителей других буржуазных и
мелкобуржуазных партий, империалистической
буржуазии Европы и США.
197

Особые нападки контрреволюции вызвал роспуск
Учредительного собрания 6 января 1918 г. На этот орган
она возлагала надежды в борьбе с Советской властью
«мирными» средствами; после того как «Учредилка»
перестала существовать, перестала существовать и
альтернатива «смещать» или «свергать» Советское
правительство; осталась возможность вооруженной борьбы,
которая в течение последующих трех лет была использована
контрреволюцией в полной мере.
Историческая правомерность ликвидации
Учредительного собрания, отказа от буржуазно-парламентарной
формы правления и принятия в качестве механизма
государственной власти неизвестной доселе революционной
системы Советов осталась непонятой многими
представителями буржуазной и мелкобуржуазной интеллигенции
как в России, так и за ее пределами. Не поняли ее и
вожди II Интернационала, не верившие в способность
российского пролетариата взять на себя функции
государственного управления. Как уже говорилось во введении,
несостоятельность попыток К. Каутского изобразить эту
акцию Советской власти свидетельством отхода
большевиков от «принципов демократии» убедительно показал
В. И. Ленин.
Не останавливаясь вторично на «аргументах»
Каутского, обратим внимание на то, что именно в первые
послеоктябрьские месяцы и годы возникли как
реформистская, так и правобуржуазная традиции отрицания
народного характера Советского государства, в основу которых
прежде всего легли домыслы о «незаконном» разгоне
Учредительного собрания. Особенностью этих традиций
является, во-первых, то, что по своей антисоветской и
антикоммунистической направленности они практически
не отличаются друг от друга (разве что для
реформистской публицистики и историографии порой характерно
притворное сожаление по поводу «немарксистского»
поведения большевиков); во-вторых, то, что они
сохранились почти без изменений до наших дней. Весьма ярко
это видно на примере взглядов одного из вождей
меньшевиков, Р. Абрамовича, который и в 1918 г., и более
40 лет спустя твердил одно и то же: большевики «попрали
волю народа» *.
1 R. Abramoviich. The Soviet Revolution. 1917—1939. New York,
1962, p. 103, 124—125. Критику трактовки роспуска Учредительного
198

В литературе, вышедшей в США и Англии в первые
послеоктябрьские годы, будь то работы эмигрантов или
«своих» буржуазных авторов, роспуск Учредительного
собрания описывался в самых драматических тонах2.
«Противники большевиков указывали на роспуск
Учредительного собрания как яркий пример пренебрежения
к демократии со стороны большевиков, — резюмирует
американский историк К. Лэш. — Если какой-либо орган
мог быть расценен как представительный, утверждали
они, то это было собрание, избранное в ноябре 1917 г.
с помощью единственно свободных выборов, когда-либо
имевших место в современной России. Однако
большевики были вынуждены распустить его с угрозой
применения оружия, ибо не могли контролировать его»3.
Выражение «единственно свободные выборы в
современной России» не раз встретится нам на страницах
работ нынешних советологов. Увидим мы и заявления
о «насилии», примененном Советским правительством по
отношению к Учредительному собранию якобы потому,
что этот «представительный орган» стоял на пути
достижения узкопартийных целей большевиков.
Собственно Учредительному собранию в
англо-американской буржуазной историографии посвящена одна
единственная небольшая монография, написанная О. Рэд-
ки в 1950 г.4 Однако со своеобразной тризной по этому
«форуму свободы» сталкивается читатель большинства
работ, посвященных не только Октябрьской революции и
гражданской войне, но и истории нашей страны в целом.
По утверждению Л. Кочена, Учредительное собрание
было разогнано «жаждущими расправы
красногвардейцами», так как Совет Народных Комиссаров «не хотел,
собрания в буржуазной историографии см.: В. В. Гармиза, Л. С. Жу-
маева. Партия эсеров в современной буржуазной историографии. —
«История СССР», 1968, № 2, стр. 196—197; К. И. Зародов.
Исторический опыт Октября и банкротство его критиков. — «Вопросы истории
КПСС», 1973, № 2, стр. 62—66.
2 R. Wilton. Russia's Agony. New York, 1919; E. H. Wilcox.
Russia's Ruin. London, 1919; A. Tyrkova-Williams. From Liberty to Brest-
Litovsk. London, 1919; C. Malone. The Russian Republic. New York,
1920, etc.
3 Ch. Lasch. The American Liberals and the Russian Revolution.
New York, 1970 (2nd. ed.), p. 144.
4 О. Н. Radkey. The Elections to the Russian Constituent
Assembly of 1917. Cambridge (Mass.), 1950.
199

чтобы у него были соперники, претендующие на власть»5.
М. Фейнсод в переиздававшейся несколько раз и
переведенной на несколько языков работе «Как управляется
Россия» посвящает несколько страниц истории
Учредительного собрания, изображая его разгон как «конец
свободы» в России6. А в «биографии» В. И. Ленина,
написанной Д. Шубом, этому сюжету отводится глава с
характерным названием: «Ленин заставляет умолкнуть
Учредительное собрание»7.
Миф об Учредительном собрании как воплощении
идеалов истинной свободы и демократии, якобы
попранных большевиками, тесно связан с концепцией
«тоталитарного» характера Советской власти, о которой не раз
говорилось выше. В работах наиболее последовательных,
махровых антикоммунистов создается своеобразная цепь
фальсификации: В. И. Ленин объявляется «пионером
тоталитаризма» нашего века (Мейер, Вольф),
большевистская партия — первой «тоталитарной партией» (Мейер,
Дэниэлс), Октябрьская революция — «тоталитарной
революцией» (Дэниэлс), социальные и политические
мероприятия Советской власти — оформлением
«тоталитарной системы власти» (Фейнсод, Улам, Хук, Бжезинский и
многие другие). В этой цепи каждое предшествующее
звено «объясняет» последующее, а последующее
призвано подкрепить предшествующее, причем буржуазные
историки широко используют метод «передачи эстафеты»
друг другу: Дэниэлс, специализирующийся на периоде
Октябрьской революции, широко полагается на
интерпретацию раннего периода истории партии Мейером;
буржуазные историки, исследующие послеоктябрьский период,
продолжают концепции Дэниэлса.
Таким образом, затрагивая вопрос об Учредительном
собрании, буржуазная историография преследует цель
«доказать» не только «недемократичность» политики,
проводимой большевиками в роли правящей партии, но и
верхушечный характер Октября. Построения английских
и американских советологов, о которых пойдет речь в
данной главе, оказываются тесно переплетенными с концеп-
5 L. Kochan. The Making of Modern Russia. London, 1962, p. 242.
6 M. Fainsod. How Russia Is Ruled. Cambridge (Mass.), 1963,
p. 291—294. См. также: R. Hingley. A Concise History of Russia.
New York, 1972, p. 158.
7 David Shub. Lenin: A Biography. Rev. ed. London, 1969.
200

циями, разобранными выше. Помимо истории выборов и
бесславного конца Учредительного собрания буржуазные
авторы, пытающиеся представить большевистскую
партию и Советское правительство «узурпаторами» власти,
концентрируют внимание на политике большевиков по
отношению к буржуазным и так называемым
«социалистическим» партиям, а также на отношении к ним в
широких слоях народных масс.
Извращение политики Советской власти
по отношению к буржуазным
и мелкобуржуазным партиям
Второй Всероссийский съезд Советов безоговорочно
вручил власть партии большевиков. Как уже говорилось, на
нем было 390 большевиков, 98 левых эсеров, 62 правых
эсера и 72 меньшевика. Такого подавляющего перевеса
ни одна из партий, соперничающих с большевиками, не
имела ни ранее, на первых съездах Советов рабочих,
солдатских и крестьянских депутатов, ни позднее, в
Учредительном собрании. Именно поэтому, лишившись всякой
надежды повести за собой съезд, меньшевики и эсеры
ушли с него. Абрамович волен писать о «смертельной
агонии Советов» на этом съезде, но он не в силах
опровергнуть тот факт, что агонизировали тогда не Советы,
впервые в истории России ставшие единоличными
носителями власти, а соглашательские партии, своей
политикой поставившие себя вне Советов.
Буржуазная историография изображает уход
соглашателей со съездов Советов рабочих, солдатских и
крестьянских депутатов как бессильный протест против
«узурпаторских» действий большевиков. В чем, однако,
заключались эти «узурпаторские» действия, ни один
буржуазный историк никогда не мог доказательно
объяснить. Вместо конкретных доводов читателю всегда
предлагались выдумки о стремлении большевиков установить
«однопартийную диктатуру» в России. Так, в полном
соответствии с концепцией «изначального тоталитаризма»
Советской власти Д. Тредголд пишет, что на II
Всероссийском съезде Советов «большевики уже шли по пути
установления однопартийной диктатуры»8. Г. Шукман
8 D. W. Trtadgold. Twentieth Century Russia. Chicago, 1959,
p. 151.
201

утверждает, что В. И. Ленин «с самого начала» (когда
именно, он предпочитает не уточнять) намеревался
«разогнать» буржуазные и мелкобуржуазные партии, так как
всегда отвергал саму идею коалиции9. Д. Футмен
выражается еще безапелляционнее: «Ленин, конечно, не
имел намерения согласиться на свободную коалицию, он
хотел, чтобы Россией правила большевистская партия
под его собственным руководством» 10.
Трудно сказать, чего больше в подобных строках —
невежества, обусловленного слепой антипатией к
большевизму, или расчета на невежество читателей. Хорошо
известно, что однопартийная система в Советской России
сложилась не сразу после Октябрьской революции, а
летом— осенью 1918 г.11 В период, о котором пишут
цитировавшиеся выше авторы, в Совет Народных Комиссаров
входили представители не только большевиков, но и
левых эсеров. Шукман, правда, уверяет, что последние были
допущены в правительство лишь «для виду», так как
большевикам нужно было создать видимость коалиции12.
Сей автор исходит из практики поведения правящих
партий капиталистического мира, нуждающихся в
представительстве других партий, дабы обеспечить фасад
благопристойности буржуазно-парламентарной системе.
Но дело обстояло совсем не так в Советской России!
Правительство, не побоявшееся вызвать гнев Антанты
предложением немедленных переговоров о
демократическом мире без аннексий и контрибуций, гнев всей
международной буржуазии намерением отменить тайную
дипломатию и опубликовать все тайные договоры, гнев
российских правящих кругов национализацией всех средств
производства, — это правительство не нуждалось в какой-
либо ширме для прикрытия своей власти. Ни своих целей,
9 Н. Shukman. Lenin and the Russian Revolution. New York, 1967,
p. 199. Примерно на таких же позициях стоят И. Гетцлер и А. Улам
(Israel Getzler. Martov. A Political Biography of a Russian Social-
Democrat. Melbourne, 1967, p. 168; A. B. Ulam. Lenin and the
Bolsheviks. London, 1966, p. 376). А. Ашер утверждает, что «Ленин не был
заинтересован в переговорах с меньшевиками» (A. Ascher. Pavel
Axelrod and the Development of Menshevism. Cambridge (Mass.),
1972, p. 337).
10 D. Footman. The Russian Revolutions. London, 1962, p. 80.
11 См. об этом А. И. Малашко. К вопросу об оформлении
однопартийной системы в СССР. Минск, 1969.
12 Н. Shukman. Op. cit., p. 199. Эту же версию в еще более
грубой форме проводит Р. Абрамович (R. Abramovitch. Op. cit., p. 120).
202

ни своей тактики большевики никогда не скрывали. На
вопрос о готовности взять в свои руки бразды правления
страной они отвечали утвердительно как в июне 1917 г.
(знаменитая ленинская реплика «Есть такая партия!» на
I Всероссийском съезде Советов), так и после
Октябрьского восстания. Больше того, большевистская партия
совершенно открыто заявляла о возможности обойтись
без какой бы то ни было коалиции вообще. «.. .Без
измены лозунгу Советской власти, нельзя отказываться от
чисто большевистского правительства, если большинство
II Всероссийского съезда Советов, никого не исключая со
съезда, вручило власть этому правительству», — гласила
резолюция ЦК РСДРП(б) от 2(15) ноября 1917 г.13
Но из этого, разумеется, не следует, что большевики
хотели, как полагает Футмен, одни «править Россией» и
поэтому вели курс на недопущение других партий к
власти. Беспочвенны поиски мотивов действий большевиков
в сфере эгоцентрической и волюнтаристской психологии.
Политику Ленина и его соратников по отношению к
другим политическим партиям в период Октября прежде
всего определяло отношение самих этих партий к Советам
и Советской власти. Большевики были готовы войти в
правительственную коалицию со всеми партиями,
которые соглашались признать II съезд Советов источником
власти и саму власть Советов рабочих, солдатских и
крестьянских депутатов. «Центральный Комитет
подтверждает, что, не исключая никого со II Всероссийского
съезда Советов, он и сейчас вполне готов вернуть
ушедших и признать коалицию этих ушедших в пределах
Советов, что, следовательно, абсолютно ложны речи, будто
большевики ни с кем не хотят разделить власти», —
говорилось в цитировавшейся выше резолюции. Эту позицию
ЦК РСДРП (б) повторил в обращении к трудящимся
России 7(20) ноября 1917 г.: «...мы были согласны и
остаемся согласны разделить власть с меньшинством
Советов, при условии лояльного, честного обязательства
этого меньшинства подчиняться большинству и проводить
программу, одобренную всем Всероссийским Вторым
съездом Советов и состоящую в постепенных, но
твердых и неуклонных шагах к социализму» 14.
13 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 44—45.
14 Там же, стр. 76.
203

Следует сказать, что проблема политических союзов
ни для большевиков, ни для соглашательских партий (как
и вообще никогда в истории) не стояла абстрактно:
«коалиция ради коалиции». Коалиция с кем? на какой основе?
против кого? — вот вопросы, которыми задавалось
руководство каждой политической партии осенью 1917 г.
в России. Совершенно пустопорожними поэтому звучат
фразы Шукмана и Футмена о неприятии Лениным идеи
коалиции вообще. Можно напомнить буржуазным
историкам, что еще на III съезде партии в 1905 г. была
принята резолюция «О практических соглашениях с
социалистами-революционерами», заявлявшая, что такие
«временные боевые соглашения... в целях борьбы с
самодержавием могут быть в некоторых случаях полезными» 15.
Выполняя эту резолюцию, через два года на выборах в
Думу большевики пошли на блок с эсерами.
Политика Авксентьева, Маслова, Чернова, равно как
и политика Дана и Мартова, тоже не предусматривала
коалиции «вообще». Документы первых
послеоктябрьских недель ясно показывают, что, требуя сначала
создания правительства без большевиков, затем, перед лицом
изоляции и утери политических позиций, эсеры и
меньшевики «соглашались» на вхождение в правительство
большевиков «без Ленина», а потом и «с Лениным».
Особенно наглядно их маневры по вопросу о
правительственной коалиции показывает история так называемых
переговоров с Викжелем (Исполнительный комитет
профессионального союза железнодорожников).
Эти переговоры буржуазная историография, как
правило, старается представить свидетельством
«беспринципности» большевиков. В действительности же они
обнажали беспринципность руководства соглашателей. Но
предоставим сначала слово Р. Абрамовичу, который
тогда, во время переговоров, представлял меньшевиков,
а 50 лет спустя — американскую буржуазную
историографию.
Согласно Абрамовичу, под знамена Викжеля
собрались наиболее ревностные поборники демократических
свобод в России, и он сразу же после свержения
Временного правительства стал защитником широкой коалиции
16 сКПСС в резолюциях и решениях...», т. 1, изд. 8. М., 1970,
стр. 118.
204

всех «социалистических» партии от трудовиков до
большевиков. Отношение большевиков к Викжелю, пишет
Абрамович, было двойственным: Каменев, Сокольников,
Зиновьев, Рыков и ряд их единомышленников
соглашались на коалицию; Ленин же и другие члены ЦК были
против, но, «беспокоясь прежде всего о прояснении
военной ситуации, позволяли Каменеву и его друзьям
заигрывать с социалистами». Так продолжалось до 1 ноября,
когда «внутри большевистской партии произошел
переворот», который «сделал невозможным соглашение с
другими партиями». «Когда Керенский был разбит и
обращен в бегство, а Москва оказалась в цепких руках
красногвардейцев, нужда в «дипломатии» отпала, и Ленин
взял в руки дубину», осудив Каменева и предьявив
«ультиматум всем прочим партиям» ,6. В це^ом исход
переговоров при Викжеле, как и отпор последующим
попыткам контрреволюции помешать установлению и
упрочению Советской власти, Абрамович (в который раз!)
называет «установлением диктатуры большевистской
партии» 17.
Что можно сказать о такой интерпретации важных
событий первой недели Советской власти? Или следует
допустить, что Абрамович в момент написания книги
(тогда ему было более 80 лет) лишился памяти, или
придется признать, что он остался верен старой
меньшевистской традиции жонглирования фактами.
Прежде всего Викжель даже с большой натяжкой
нельзя назвать рупором народа. Избран он был 25
августа 1917 г. в обстановке, резко отличающейся от
октябрьских дней. Среди выбиравших его 600 человек
насчитывалось лишь 28 рабочих. Остальные представляли
различные социальные слои: полупролетариев, мелких
собственников (выходцев из зажиточных и кулацких семей,
работавших стрелочниками, обходчиками,
кондукторами), конторских служащих, техническую интеллигенцию.
Руководство Викжеля так характеризовало состав
профсоюза: «Наш союз включает в себя лиц самого
разнородного направления. Наши управления и старшие агенты
на линии примыкают преимущественно к правым
кадетским течениям; мастерские почти сплошь настроены
16 R. Abramoviich. Op. cit., p. 112—113.
47 Ibid, p. 115.
205

большевистски»18. Но эти мастерские практически не
были представлены в Викжеле, куда входили лишь три
избранных в августе большевика (против 14 эсеров и
6 меньшевиков).
Сразу после того, как известие о победе Октябрьского
вооруженного восстания в Петрограде пришло в Москву,
где располагался Викжель, последний заявил о своей
верности Временному правительству,9. На следующий
день, 26 октября, большинство членов Викжеля прибыли
из Москвы в Петроград и немедля организовали
пленарное заседание. От имени большевистской партии
А. С. Бубнов предложил Викжелю сотрудничать с
Советской властью, но это предложение было отклонено.
Напротив, Викжель разослал всем своим местным
организациям депешу, с декларацией непризнания
правомочности II съезда Советов 2°. Это было принятое на скорую
руку выражение политического кредо руководства
Викжеля, совпавшее с организацией контрреволюционного
Всероссийского комитета спасения родины и революции
(куда, кстати, вошли и представители Викжеля). 27
октября было образовано первое Советское правительство,
что, видимо, заставило викжелевцев призадуматься о
целесообразности дальнейшего саморазоблачения. 28
октября Викжель принял «мудрое» решение о нейтралитете
в борьбе между Советским правительством и
сторонниками старого, т. е., попросту говоря, занял
выжидательную позицию. А 29 октября он уже угрожал забастовкой
Совнаркому, требуя'создания «нового правительства»,
без большевиков21. Это не было случайностью: юнкера в
Москве захватили Кремль, а в Петрограде подняли
мятеж; войска Керенского—Краснова шли на столицу с юга.
Дан от имени «Комитета спасения» требовал, чтобы все
войска в Петрограде были переданы в распоряжение
городской думы, рабочие были разоружены и не оказывали
18 Цит. по: М. В. Спиридонов. Политический крах меньшевиков
н эсеров в профессиональном движении. Петрозаводск, 1965, стр. 22.
19 «Триумфальное шествие Советской власти». Документы и
материалы, ч. I. М., 1963, стр. 256.
20 «Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в
Петрограде», кн. 2. Л., 1967, стр. 373.
21 «Протоколы заседания Всероссийского Центрального
исполнительного комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских
депутатов второго созыва». М., 1918, стр. 9.
206

сопротивления мятежникам (этот «социалист»
договорился до заявления, что «сопротивление буржуазным
войскам немыслимо для пролетариата»)22. Прошли еще
сутки, и позиция Викжеля снова изменилась на 180°:
эсеры и меньшевики призвали к перемирию и согласились
на участие большевиков в правительстве. Причина?
Разгром Керенского и Краснова у Пулковских высот.
Таким образом, именно соглашательские партии в
Викжеле и при Викжеле демонстрировали в последние
октябрьские дни 1917 г. чудеса политической акробатики,
после которых в словаре тех дней появился новый
термин— «викжеляние». Для полноты картины следует
добавить, что, декларируя свой нейтралитет, Викжель не
соблюдал его; с одной стороны, он не выполнял
требований Военно-революционного комитета о предоставлении
поездов, а с другой — не только не препятствовал
переброске в Москву юнкерских частей, но даже отдавал
распоряжения о «зеленой улице» этим частям23.
Абрамович умалчивает о всех этих маневрах викже-
левцев, дабы сохранить, как того требует стародавняя
меньшевистская традиция, ореол великомучеников над
головами соглашателей, «пострадавших» от
большевистской «диктатуры». Но все его усилия разбиваются о
простой факт: трудящиеся массы поддерживали власть
ВЦИК и СНК, возникших из недр II съезда Советов, а не
всякие контрреволюционные «Комитеты спасения» и
«Народные Советы». Известно, что в ходе переговоров
при Викжеле в Петербургский комитет РСДРП (б)
поступали донесения о настроениях масс в различных районах
столицы. Во всех донесениях отмечалось, что рабочие и
солдаты целиком и полностью поддерживают
правительство, сформированное на II съезде Советов, и враждебно
относятся к меньшевикам и эсерам. Вот два примера. Из
Нарвского района сообщали: «На соглашение масса
смотрит с точки зрения завоеваний Октябрьской
революции. При малейшей возможности уступить что-либо
отношение резко отрицательное... Есть течение в самих
массах против всякого соглашения... К эсерам и
меньшевикам отношение враждебное, доходящее до ненависти».
22 сИстория гражданской войны в СССР», т. 2, изд. 2. М., 1967,
стр. 503.
23 М. В. Спиридонов. Указ. соч., стр. 23.
207

Из Рождественского района: «Конструкция власти: может
быть соглашение только с левыми партиями эсеров
и меньшевиков при признании власти Советов»24.
Резолюции, принятые Петроградским Советом рабочих и
солдатских депутатов, рабочими крупнейших заводов
Петрограда, выражали полную поддержку Советскому
правительству и решениям II съезда Советов, высказывались
против примирения с эсерами и меньшевиками25. Многие
рядовые железнодорожные организации возмущались
двурушнической контрреволюционной политикой Викже-
ля и протестовали против нее26. Всероссийский съезд
железнодорожных рабочих и мастеровых, состоявшийся
в декабре 1917 г., выразил недоверие Викжелю,
потребовал его роспуска. Упоминая об этом факте, английский
историк Р. Петибридж, специально изучавший вопрос
о роли средств сообщения в Октябрьской революции,
делает вывод, что Викжель «был не в состоянии навязывать
свои решения всем железнодорожным рабочим»27.
В этих условиях для Ленина и его партии не было
никакой необходимости «брать в руки дубину», о которой
вопиет Абрамович. В действительности Ленин выступал
против соглашений с Викжелем в начале ноября 1917 г.,
так как был убежден, что тот «будет свергнут
революционным путем, с низов»28 и революционные массы просто
не поймут, зачем большевики продолжают переговоры с
органом, столь явно обнажившим свою
контрреволюционную сущность.
Что касается «благодушного» отношения Ленина к
«заигрыванию» Каменева с социалистами, «переворота»
внутри большевистской партии 1 ноября и «ультиматума
всем прочим партиям» со стороны большевиков, то все
это представляет плод фантазии Абрамовича.
Л. Б. Каменев и Г. Я. Сокольников, делегированные
ЦК РСДРП (б) на совещание при Викжеле, согласились
обсуждать эсеро-меньшевистский проект создания «ново-
24 П. И. Соболева. Октябрьская революция и крах
социал-соглашателей. M.f 1968, стр. 155.
25 сОчерки истории Ленинграда», т. 4. М.—Л., 1964, стр. 116.
26 См., например, «Триумфальное шествие Советской власти»,
ч. 1,стр. 299, 319,381.
27 Roger Pethybridge. The Spread of the Russian Revolution.
Essays on 1917. London, 1972, p. 53.
28 B. //. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 50.
208

го правительства», что шло вразрез с линией ЦК. (Затем
оппозиционная группа во главе с Каменевым и
Зиновьевым нарушила резолюцию ЦК от 2(15) ноября,
согласившись той же ночью на заседании ВЦИК отдать половину
мест в правительстве соглашателям29.) В. И. Ленин
резко выступил против этой позиции — это известно по
протокольной записи заседания ЦК 1 (14) ноября30. Но
отсюда не следует, что, как уверяет Абрамович, ранее
Ленин «позволял Каменеву и его друзьям заигрывать с
социалистами». Автор умалчивает об источнике этого
утверждения, и это понятно, потому что никаких
свидетельств, подкрепляющих его домысел, нет.
Равным образом нелепо говорить р «перевороте» на
заседании ЦК 1 ноября. Это заседание выявило
разногласия в вопросе об отношении к соглашателям, но
«переворот» мог бы иметь место только в том случае, если
бы произошла смена основной линии партии. Такой
смены не произошло и не могло произойти, ибо позиция
Ленина всегда поддерживалась большинством ЦК, а
Каменев и его сторонники всегда были в меньшинстве. Все
осталось на своих местах, и Ленин имел все основания
провести логическую связь между поведением оппозиции
на этом заседании и исторических заседаниях ЦК 10 и
16 октября, принявших курс на вооруженное восстание31.
Наконец, не было никакого «ультиматума
большевиков всем прочим партиям». Документ, носивший
название «ультиматума», был принят большинством ЦК
РСДРП (б) по отношению к меньшинству в Центральном
же Комитете32.
Не могло быть такого ультиматума и по той причине,
что отношение большевиков к различным оппозиционным
партиям было неодинаковым. Если партия кадетов 28
ноября 1917 г. была объявлена «врагом народа», то
меньшевикам и правым эсерам была дана возможность
совершить выбор между поддержкой Советской власти и
окончательным переходом в стан контрреволюции; левых
же эсеров, как выразителей интересов большой части
29 На заседании ВЦИК, принявшем резолюцию Каменева и
Зиновьева, присутствовало всего 40 членов ВЦИК из общего числа 101
(«Протоколы заседания ВЦИК-.. второго созыва>, стр. 132).
30 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 43.
31 См. там же, стр. 74, 47.
32 См. там же, стр. 47—49.
209

крестьянства, большевики искренне старались привлечь
на свою сторону.
Что касается идеи смешанного социалистического
правительства, то принципиальное отношение
большевиков к ней не изменилось и после того, как они
столкнулись с тактикой «викжеляния». Вот резолюция об
условиях соглашения с социалистическими партиями,
выработанная ЦК РСДРП (б) после мнимого «переворота»
внутри него 1 ноября и внесенная большевистской
фракцией на рассмотрение ВЦИК (этой резолюции изменили
Каменев и Зиновьев): «Считая соглашение
социалистических партий желательным, ЦИК заявляет, что
соглашение может быть достигнуто только на следующих
условиях:
1) Признание программы Советского правительства,
как она выражена в декретах о земле, мире, в обоих
проектах о рабочем контроле.
2) Признание необходимости беспощадно бороться с
контрреволюцией (Керенский, Корнилов, Каледин).
3) Признание II Всероссийского съезда Советов
рабочих и солдатских депутатов, с участием крестьян,
единственным источником власти.
4) Правительство ответственно перед ЦИК.
5) Полное отклонение представительства в ЦИК
организаций, не входящих в состав Советов.
6) Дополнение ЦИК представителями от непредстав-
ляемых в нем Советов рабочих, солдатских и
крестьянских депутатов, всероссийских профессиональных
организаций, как-то: совета профессиональных союзов, советов
фабрично-заводских комитетов, Викжеля и почтово-теле-
графного союза, при условии и только после выборов
Всероссийского Совета крестьянских депутатов и тех
войсковых организаций, которые не переизбирались за
последние три месяца»33.
Очевидно, что не большевики были против коалиции
всех социалистических партий. Вышеизложенные
условия оказались неприемлемыми для правых эсеров и
меньшевиков, которые по-прежнему, как и месяц, три месяца,
полгода назад, выступали не за власть Советов рабочих,
солдатских и крестьянских депутатов, а за блок с
буржуазными партиями.
«Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 67.
210

Отношение к политической, социальной и
экономической программе Октябрьской революции и Советской
власти было определяющим моментом в судьбах всех
российских партий после Октября 1917 г. Партии,
полностью отвергшие эту программу, оказались отрезанными
от широких народных масс, и их борьба против нее,
идейная ли, вооруженная ли, была обречена на провал.
Партии, в принципе признавшие власть Советов, но в чем-то
существенно расходившиеся с программой большевиков,
(левые эсеры, а затем меньшевики-интернационалисты и
анархисты-коммунисты), по ходу событий должны были
решать, сближаться им с большевиками или с
контрреволюцией. В этих партиях, как, впрочем, и в открыто
контрреволюционных, все время углублялся раскол. Так,
левый эсер Колегаев уже после подавления июльского
мятежа 1918 г. порвал со своей партией и вступил в ряды
большевиков; эсер Карелин, напротив, возглавлял этот
мятеж и скрылся за границу; его однофамилец анархист
Карелин стал сотрудничать с Советской властью;
интернационалист Лозовский, бывший большевик,
вернулся в РКП (б); близкий ему новожизненец Суханов
оказался в конце концов на скамье подсудимых и т. д.
и т. п.
Пути отдельных представителей мелкобуржуазных
партий были несхожи, а то и прямо противоположны. Но
это не мешает оценить роль этих партий в целом. Когда
в декабре 1917 г. левый эсер, нарком юстиции И. Штейн-
берг выступил против осуждения всей кадетской партии
как враждебной народу и требовал разбора поступков
отдельных ее членов, В. И. Ленин справедливо возразил
ему, что дело не в «ловле стрелочников», а в
предъявлении «политического обвинения против штаба целого
класса»34.
Как же вели себя российские «социалистические»
партии после Октябрьской революции? Буржуазная
историография не в состоянии скрыть антисоветизм эсеров и
меньшевиков, но, как правило, степень его она
приуменьшает, а этот вопрос в целом отодвигает на задний план.
Зато идейная и политическая борьба большевиков
против соглашательства находится в фокусе внимания
буржуазных историков, и это не удивительно, если учесть,
В. II. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 137.
211

что эсеры и меньшевики выглядят на страницах их трудов
искренними поборниками социалистических идеалов.
Вряд ли будет правильным говорить о «симпатиях»
большинства буржуазных историков российским
мелкобуржуазным партиям: ведь, как мы видели во второй главе, они
прекрасно понимают, что эти партии были бессильны и в
идейном, и в политическом отношении35. Скорее эсеры и
меньшевики «нужны» буржуазной историографии для
того, чтобы их устами, их бесславной судьбой лишний
раз «обвинить» большевиков в «подавлении
демократии»30.
В наборе этих обвинений, помимо приписывания
большевикам стремления править единолично, фразы о
подавлении свободы печати, терроре по отношению к
оппозиции, курсе партии на развязывание гражданской
войны37. «Большевистские ретрограды открыто прибегли к
цензуре и террору», — повторяет И. Гетцлер
многочисленные филиппики Мартова, Абрамовича, Дана в адрес
большевиков38. Г. Шукман уверяет, что «подавление
мнения оппозиции», «терроризирование социал-демократов»,
«физическое преследование других партий» начались
сразу после Октябрьского переворота39. О «безжалост-
35 L. Kochan. Russia in Revolution 1890—1918. London, 1966,
p. 247, 249; Th. H. von Laue. Why Lenin? Why Stalin? A Reappraisal
of the Russian Revolution 1900—1930. Philadelphia — New York, 1964,
p. 127, etc.
36 Сказанное, разумеется, не относится к представителям
эмигрантского течения западной советологии типа Абрамовича и Шуба,
так и не изжившим иллюзий относительно осуществимости стретьего
пути» в революции.
37 М. Fainsod. Op. cit., p. 122; D. Shub. Op. cit., p. 313.
38 /. Getzler. Op. cit., p. 170. Абрамович твердил о «море крови»,
«осадном положении» социалистов, ему вторил Мартов («История
гражданской войны в СССР», т. 2, изд. 2, стр. 510—511). Эти
истерические вопли были приняты на веру и воспроизведены А. Уламом
(А. В. Ulam. Op. cit., p. 380). Отметим вместе с тем, что ряд
буржуазных историков не поддерживает версии о «терроре*
большевиков против оппозиции в первые месяцы Советской власти (/?. Ре-
thybridge. Op. cit., p. XI; /. P. Nettle. The Soviet Achievement.
London, 1967, p. 54; A. G. Meyer. Leninism» Cambridge (Mass.), 1957,
p. 193).
39 H. Shukman. Op. cit., p. 199. Л. Шапиро договаривается до
абсурднейшего утверждения, что «машина террора существовала в
рудиментарной форме еще до Октябрьской революции» в лице...
Военревкома («Fifty Years of Communism in Russia». Ed. by
M. M. Drachkovitch. The Pennsylvania University Press, 1968, p. 52).
212

ной тактике» В. И. Ленина по отношению к оппозиции
пишет И. Грей40.
Трудно вообразить, чтобы профессиональный историк
мог всерьез полагать, будто революции обходятся без
применения насилия. Поскольку ни один класс в истории
добровольно не отказывался от власти, любая революция
независимо от того, мирными или немирными средствами
она совершена, представляет определенное насилие по
отношению к отстраняемым от власти классам—лишает
их привилегий, выгод и т. д. Однако насилие не есть
террор, и революционный переворот сам по себе,
автоматически еще не влечет за собой применение террора. Это
вполне признано и буржуазной историографией.
Тогда возникает вопрос: что же имеют в виду Фейн-
сод, Гетцлер и Шукмай под «террором» и «физическим
преследованием других партий» в первые
послеоктябрьские месяцы? Казни? Их не было до конца июня 1918 г.
Аресты? Они имели место, но суть дела в том, были они
обоснованы или нет. Запрещение газет? Но, во-первых,
это еще не террор, а во-вторых, запрещались далеко не
все оппозиционные газеты.
Фактом является то, что в первые послеоктябрьские
месяцы Советская власть не прибегала ни к террору, ни
к «безжалостному» преследованию оппозиции. Наоборот,
она обходилась весьма мягко даже со своими заклятыми
врагами. Физические же, террористические методы
расправы с противником первой применила контрреволюция.
Посмотрим, как вели себя контрреволюционеры и какие
акции предпринимала против них Советская власть в
период, предшествовавший созыву и роспуску
Учредительного собрания.
Прежде по поводу так называемой свободы печати.
С тех или иных форм репрессий по отношению к
наиболее враждебной себе прессе начинает всякая революция.
Напомним, что Февральская революция закрыла
откровенно монархистские газеты, и никто из эсеров и
меньшевиков не встал тогда в позу защитника «свободы
печати».
Накануне Октября реакционная печать вела разнуз-
40 /. Grey. The First Fifty Years. Soviet Russia 1917—1967.
London, 1967, p. 119. См. также «Political Opposition in One-Party
States». Ed. by L. Schapiro. London, 1972, p. 3 (введение Л. Шапиро).
213

данную кампанию против большевиков, против всех
демократических свобод. Это вызывало известное
беспокойство и в рядах соглашательских партий. «Никогда еще
черносотенная пресса без всяких оговорок не была так
дерзка, как в последние дни. Она призывает к погромам,
к разгрому открыто и нагло», — говорил лидер
московских меньшевиков Исув на заседании Московского
Совета рабочих и солдатских депутатов 25 октября 1917 г.41
Сразу же после II съезда Советов и сформирования
Советского правительства вся антибольшевистская печать —
от кадетской до меньшевистской — начала поносить
новую власть. Как образно выразился Джон Рид, «настало
время борьбы печатных станков, ибо все остальное
оружие находилось в руках Советов»42.
В этих условиях запрещение контрреволюционной
прессы явилось необходимой формой защиты революции,
защиты интересов трудящихся масс. И как характерно
для Октября было то, что эти функции первыми взяли на
себя не судебные органы, а сам народ, творящий
историю! Уже 26 октября 1917 г. группа
рабочих-красногвардейцев закрыла прокорниловскую газету «Живое слово».
В этот же день Военно-революционный комитет
аналогичным образом поступил с кадетскими газетами «Речь»,
«День», «Биржевые ведомости», «Петроградский листок»,
призывавшими к саботажу и сопротивлению Советской
власти 43. Эта инициатива революционных рабочих
^солдат была узаконена принятым 27 октября Декретом
о печати, в котором указывалось, что клевета,
дезинформация, паника, сеявшиеся буржуазной прессой,
представляли не менее опасное для дела революции оружие, чем
«бомбы и пулеметы». Вместе с тем декрет подчеркивал,
что «даже в критические моменты» ограничения,
накладываемые на печать, допустимы «только в пределах
абсолютно необходимых», и обозначал эти пределы:
«закрытию подлежат лишь органы прессы: 1) призывающие
к открытому сопротивлению или неповиновению Рабоче-
41 «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 261.
42 Джон Рид. 10 дней, которые потрясли мир. М., 1957, стр. 108.
43 «Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде».
Документы и материалы. М., 1957, стр. 856—857. О борьбе с
контрреволюционной печатью в Петрограде см. А. Л, Фрайман. Форпост
социалистической революции. Петроград в первые месяцы Советской
власти. Л., 1969, стр. 166—174.
214

му и Крестьянскому правительству; 2) сеющие смуту
путем явно клеветнического извращения фактов; 3)
призывающие к деяниям явно преступного, т. е. уголовно
наказуемого, характера»44.
Обращают на себя внимание лимитирующие
квалификации незаконных действий: «открытое сопротивление»,
«явно клеветническое извращение», «явно преступные»
деяния. Они свидетельствовали именно о том, что,
подавляя кадетскую печать, Советское правительство
проводило более терпимую политику в отношении правоэсеров-
ских и меньшевистских газет. Между тем
мелкобуржуазная печать столь яростно атаковала политику и принципы
большевиков, что Советская власть имела бы полное
моральное право и историческое оправдание уже тогда
закрыть соглашательскую прессу. Однако такие шаги
стали предприниматься значительно позже и только в
отношении отдельных органов, как, например, газета
«Революционный набат», которая издавалась Церетели,
Черновым, Даном и другими эсеро-меньшевистскими
вождями и обнаглела до такой степени, что заявляла о «продаже
России Вильгельму»45. Были случаи ареста редакторов
контрреволюционных газет, но их быстро выпускали, а
дела прекращали46.
Таким образом, крики о конце «свободы печати» в
России как со стороны эсеров и меньшевиков тех дней,
так и со стороны эмигрантской и современной
буржуазной историографии сплошь пронизаны лицемерием.
Оплакивание участи контрреволюции началось задолго до
применения к ней репрессивных мер в широком масштабе.
А между тем сама контрреволюция начала активную
борьбу против Советской власти не только словом, но и
делом с первых же дней установления нового строя.
Этому так много свидетельств, что одно их
перечисление заняло бы не один десяток страниц. Возьмем хотя бы
саботаж47. Не только крупная буржуазия, но и соглаша-
44 «Декреты Советской власти», т. 1. М., 1957, стр. 24—25.
45 Там же, стр. 549.
46 Д. Л. Голинков. Крах вражеского подполья. М., 1971, стр. 48.
47 Буржуазные историки в общем не отрицают фактов саботажа
в стране. Для наиболее ярых антикоммунистов саботаж является
свидетельством того, что страна якобы шла против большевиков (G. Ver-
nadsky. A History of Russia. New York — Toronto — London, 1967,
p. 311). Некоторые буржуазные авторы предпринимают попытки
215

тели угрожали применить это оружие в борьбе с
«левым экстремизмом» еще до Октябрьского вооруженного
восстания. «Если бы им и удалось захватить власть,—
говорил министр внутренних дел меньшевик Никитин
20 октября 1917 г., имея в виду большевиков, — мы
не будем с ними работать. Они останутся
изолированными» 48.
А ведь саботаж — это дезорганизация производства,
безработица и в конечном счете усиление нищеты и
голода трудящихся, о чьих интересах на словах пеклись
меньшевики и эсеры. Только в Петрограде в декабре
1917 г. капиталисты закрыли 40 крупных предприятий.
В Московском промышленном районе к началу 1918 г.
было закрыто несколько десятков текстильных
предприятий и свыше 200 механических мастерских49. Много
заводов простаивало в других индустриальных районах, и
прежде всего на Урале и в Донбассе. К январю 1918 г.
безработица в России достигла полутора миллионов
человек 50.
В условиях 1917 г. саботаж, безусловно, был не
просто уголовным, но опасным политическим преступлением.
Организовавшийся высшими и средними слоями
чиновников, в основном кадетами, получавшими финансовую
поддержку крупнейших капиталистов и банков — фирмы
Сименс-Шуккерт, Московского народного банка, Русско-
Азиатского банка, Кавказского банка и др.,51 саботаж
представлял одну из форм борьбы контрреволюции
против власти Советов. Рабочие справедливо требовали
предавать саботажников военно-революционным судам52.
спалить вину за разруху и саботаж на большевиков и рабочих. Отпор
этим попыткам дан в статье: В. П. Мишаков. Ленинский план
приступа к построению социализма и буржуазная историография. —
«Вопросы истории», 1973, N° 4, стр. 21—22.
48 «История гражданской войны в СССР», т. 2, изд. 2, стр. 516.
49 И. А. Гладков. Очерки советской экономики. 1917—1929 гг.
М., 1956, стр. 47. О множестве актов саботажа давно известно по
документальным публикациям и исследованиям советских историков;
тем не менее в центральных и местных архивах постоянно
обнаруживаются новые (см., например, Г. А. Трукан. Октябрь в
Центральной России. М., 1967, стр. 181—186; Д. Л. Голинков. Указ. соч.,
стр. 37—46).
60 «Третий Всероссийский съезд профсоюзов. 6—13 апреля 1920 г.
Стенографический отчет». М., 1921, стр. 50.
51 «История гражданской войны в СССР», т. 2, нзд. 2, стр. 523.
52 «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 1, стр. 184.
216

В борьбе с новой властью контрреволюция прибегла и
к оружию. Та самая «демократия», против которой, по
утверждениям буржуазных историков, «с самого начала»
применили террор большевики, была замешана в тайные
заговоры с целью вооруженного свержения Советского
правительства, причем монархисты, кадеты, правые эсеры
и меньшевики нередко шли в одном ряду заговорщиков.
Яркий пример тому — уже упоминавшийся «Комитет
спасения родины и революции», в котором объединились
члены Петроградской городской думы, президиума
Предпарламента, викжелевцы, члены центральных комитетов
соглашательских партий.
Эти организации не просто кипели ненавистью к
революции. Они поднимали мятежи против нее. Военная
секция «Комитета спасения» готовила мятеж юнкеров в
Петрограде. «В течение нескольких дней были завязаны
связи с военными училищами и частями, согласившимися
быть верными правительству», — показывал позднее на
суде один из организаторов мятежа, эсер Краковецкий53.
Возглавлявшие комитет правые эсеры Авксентьев и Гоц
отдали приказ Павловскому и Владимирскому
юнкерским училищам о совместном выступлении против
Советской власти. Авксентьев и Чайковский ездили в казармы
казаков за помощью, но не добились ее54. Лидер эсеров
Чернов в это время шел вместе с войсками Краснова и
Керенского на Петроград. О его участии в мятеже
контрреволюционные газеты объявили как о пришествии
мессии; но только петроградским рабочим этот «мессия»
нес не свет и разум, а казацкие пули.
В Москве первые выстрелы у стен Кремля были
также сделаны юнкерами вечером 27 октября55. Этому
предшествовал ультиматум, предъявленный московскому ВРК
«Комитетом общественной безопасности»: сдать оружие
и самораспуститься. ВРК соглашался пополнить свой
состав эсерами и меньшевиками, но контрреволюционеры
ьз «Обвинительное заключение по делу ЦК и отдельных членов
иных организаций партии социалистов-революционеров по
обвинению их в вооруженной борьбе против Советской власти». М., 1922,
стр. 7.
54 «Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде», стр. 816.
55 «Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии. 1917—
1921 гг.». Сборник документов. М., 1958, стр. 40; сТриумфальное
шествие Советской власти», ч. 1, стр. 301—304.
217

отказались от выполнения условий ультиматума56.
Настолько искренне они хотели «коалиции социалистических
партий»!
Каждой из соглашательских партий революция могла
предъявить большой счет. Лидеры меньшевиков
неоднократно заявляли о необходимости вести вооруженную
борьбу против большевизма. Во второй половине дня
25 октября, когда вооруженное восстание в Петрограде
победило, ЦК меньшевистской партии объявил, что он «не
признает нового правительства, организованного
большевиками с помощью военного заговора, и организует
борьбу с ним»57. Бывший министр труда меньшевик
М. И. Скобелев через два дня заявил: «В той борьбе,
которую нам придется вести, нам необходимо опираться на
физическую силу»58. 29 октября, накануне совещания при
Викжеле, ЦК меньшевиков принял резолюцию, в которой
говорилось: «Впредь до полной ликвидации
большевистской авантюры всякое соглашение с партией большевиков
относительно совместной с ними организации власти
совершенно недопустимо»59.
Саморазоблачение меньшевиков продолжалось на
экстренном съезде их партии, состоявшемся в
Петрограде с 30 ноября по 7 декабря 1917 г. На этом съезде По-
тресов открыто потребовал насильственного свержения
большевистского правительства («задачи партии — это
резкая борьба с большевизмом вплоть до оружия в руках
и организация власти без большевиков»), мотивируя это
тем, что большевизм «можно сломить, но согнуть
нельзя»60. Либер демагогически восклицал: «Мы должны
признать за народом право восстания против
большевиков» — и тут же призывал к союзу с кадетами61.
Таким образом, ярый антибольшевизм, готовность
вести вооруженную борьбу против Советской власти были
56 «Октябрь в Москве». М., 1967, стр. 355—356.
67 Цит. по: Л. М. Спирин. Классы и партии в гражданской войне
в России. 1917—1920. М., 1968, стр. 85.
68 Цит. по: Н. В. Рубан. Октябрьская революция и крах
меньшевизма. М., 1968, стр. 328.
69 Цит. по: «Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый
год в Петрограде», кн. 2, стр. 405. С этой позицией меньшевиков на
заседании при Викжеле полностью солидаризировались эсеры Ген-
дельман и Брянский (там же).
60 Цит. по: Я. В. Рубан. Указ. соч., стр. 355.
61 Цит. по: Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 88—89.
218

характерны не для отдельных лиц «правого крыла»
меньшевистской партии (как стремится преподнести дело
Абрамович62), но определяли позиции меньшевистского
Центрального Комитета и партии в целом.
Еще больше контрреволюционных деяний было на
счету правых эсеров. Американский исследователь
истории этой партии О. Рэдки правильно называет ее
«главным контингентом консервативных сил». Далее он
пишет: «По всем разумным критериям народники правого
крыла должны были быть в одном лагере с кадетами»63.
Справедливая характеристика. Только почему «должны
были быть»? Были на стороне кадетов, против Советской
власти.
Рэдки приводит немало конкретных примеров,
свидетельствующих о крайней враждебности эсеров новому
строю, признает, что они собирали силы, чтобы с
оружием в руках выступить против Советского правительства
перед созывом Учредительного собрания. Но вместе с
тем он (как и Абрамович) склонен отрицать факт
организованной подрывной деятельности партии социалистов-
революционеров. «Угроза применения террора еще не
была делом, — утверждает он. — После трех лет
борьбы с большевизмом Центральный Комитет заявил, что
партия эсеров никогда не прибегала к этой крайности
и нет причин не верить этому»64. По мнению Рэдки,
только отдельные представители эсеровской партии («два
или три члена нового ЦК») поощряли тактику
террора.
Позиция Рэдки вполне согласуется с общим для
буржуазной историографии тезисом о «нерешительности»,
«пассивности» соглашательских партий в борьбе с
большевизмом, их неспособности применить «жесткие»
методы 65.
Однако мы уже видели, что в критические дни конца
октября 1917 г., когда готовили свою авантюру Краснов
62 R. Abramovitch. Op. cit., p. 108.
63 О. Hi Radkey. The Sickle under the Hammer. The Russian
Socialist Revolutionaries in the Early Months of Soviet Rule. New York —
London, 1963, p. 491.
M Ibid., p. 331.
65 H. Shukman. Op. cit., p. 195; Hugh Seton-Watson. From Lenin
to Khrushchev. The History of World Communism. New York, 1961,
p. 35.
219

и Керенский, возможность кровопролития не
останавливала эсеров, руководителей военной секции «Комитета
спасения». Вопрос стоял «кто кого», и, даже если какая-
то часть эсеров правого крыла искренне хотела избежать
кровопролития, она отлично понимала, что
предвкушавшие «страшную месть» кадеты и корниловцы используют
все возможности для беспощадной расправы с
революционными рабочими, солдатами и матросами. В ходе
дебатов в Петроградской городской думе в те дни, после
того как кадет Каневский выразил надежду на «законное
возмездие», которое должно было выразиться в том, что
красновцы «перебьют мятежников», эсер Дедусенко не
нашел ничего лучшего, как пожелать, чтобы
«кровопролитие, елико возможно, было более бескровным»66.
Бескровное кровопролитие — этот призыв поистине был
венцом соглашательского лицемерия!
Эсеры отрицали свое участие в организации
юнкерских мятежей, и, поскольку расследование этих дел было
прекращено 1 мая 1918 г. в соответствии с амнистией,
объявленной Совнаркомом Петроградской Коммуны67,
лишь судебный процесс над эсеровской партией в 1922 г.
полностью вскрыл всю фальшь их заявлений. Гоц,
Авксентьев и Синани доказывали, что они не имели
отношения к приказу «Комитета спасения» о вооруженном
выступлении юнкеров против Советского правительства и
аресте Военревкома: ведь этот приказ, говорили они, был
отпечатан в копии с факсимиле их подписей. Однако их
разоблачили соучастники и бывшие товарищи по партии.
Увертки эсеровских лидеров член Военной комиссии при
ЦК партии эсеров штабс-капитан Ракитин-Броун назвал
«ренегатством» и показал на суде, что «Гоц принимал
активное участие» в мятеже; «Авксентьев подписывал
боевые приказы», а «Синани фактически подписал»
подлинник приказа вместе с ним самим, Ракитиным-Броу-
ном68. Интересно, что сам Броун не опротестовывал
своей подписи, ибо, как он заявил, он «с чистым сердцем и
совестью шел на выступление». Вероятно, отсутствие
колебаний, слепое доверие вождям были характерны для
66 «Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в Пе
трограде», кн. 2, стр. 383.
*7 Д. А. Голинков. Указ. соч., стр. 32.
08 «Обвинительное заключение...», стр. 8.
220

многих «боевиков» эсеровской партии, а именно их
руками эта партия вершила свой террор как против царского
режима, так и против Советской власти.
Предложения применить террор против большевиков
вносились и на IV съезде партии эсеров, проходившем в
Петрограде с 26 ноября по 5 декабря 1917 г.69 Правые
эсеры готовили вооруженное контрреволюционное
выступление и в канун созыва Учредительного собрания,
о чем будет сказано позже. Впрочем, и без этого список
эсеровских преступлений против Советской власти
достаточно длинен.
В этом списке — резолюция 8-го совета партии эсеров
о свержении Советской власти как об «очередной и
необходимой задаче демократии»70. В этом списке — убийства
Володарского и Урицкого, покушение на Ленина. В этом
списке — сотрудничество с интервентами во всех районах
страны и участие во всех мятежах против Советской
власти в 1918—1920 гг. В этом списке — массовые расправы
с трудящимися, например убийство 300 человек в Самаре
в первые же дни правления самозваного «Комитета
членов Учредительного собрания»71. Этот список можно
было бы продолжить.
В свете этих и многих других подобных фактов
выглядит неуклюжей и неуместной попытка О. Рэдки частично
выгородить эсеров и оправдать их методы борьбы против
Советской власти в годы гражданской войны72. Его
заявлению, что идея террора выдвигалась всего двумя-
тремя лицами в руководстве партии
социалистов-революционеров и не поддерживалась остальными, противоречат
им же самим приводимые данные об образовании право-
эсеровского «Бюро» в декабре 1917 г. после IV съезда
партии: в этот орган вошли одобрявшие террор Аргунов,
Онипко, С. С. Маслов и не попал главный идеолог эсеров
Чернов. Через две недели, правда, Чернова «доизбрали»
в «Бюро», но, как верно пишет Рэдки, для правых
активно боровшихся против Советской власти эсеров этот акт
69 «Краткий отчет о работе IV съезда партии
социалистов-революционеров». Пг., 1917, стр. 47—48.
70 «Известия ВЦИК», 26 мая 1918 г.
71 В. В. Гармиза. Крушение эсеровских правительств. М., 1970,
стр. 49.
72 Критику позиций Рэдки см.: В. В. Гармиза, Л. С. Жумаева.
Указ. ст. — «История СССР», 1968, № 2, стр. 198—200.
221

был лишь «камуфляжем, прикрываясь которым, они
выступили с претензией на власть»73.
Таким образом, не вызывает никаких сомнений, что
эсеры были не пассивными наблюдателями событий, а
активными борцами против Советской власти, не
жертвами «красного террора», а инициаторами террора
белого.
Окончательную ясность в вопрос о «терроре
большевиков» по отношению к контрреволюционным партиям в
первые послеоктябрьские месяцы вносят факты,
показывающие, какие методы и меры пресечения и наказания
политических преступлений применяла в этот период
Советская власть. Уже говорилось, что вплоть до середины
лета 1918 г., до левоэсеровских и белогвардейских
мятежей, до массового белого террора, она не вынесла ни
одного смертного приговора. Более того, арестованных
быстро выпускали, полагаясь на их обещания не
выступать против Советов. Так дважды были отпущены
бывшие министры Временного правительства — в ноябре
1917 г. и январе 1918 г. Отпустили черносотенца Пуриш-
кевича, организовавшего заговор контрреволюционного
офицерства. Отпустили клеветника Алексинского,
травившего большевиков в июльские дни. Освободили под
честное слово мятежника Краснова. Юнкеров и их
командиров, включая генералов, освободили под подписку
следующего содержания: «Даю честное слово не выступать
вооруженной силой против Советского правительства и
не призывать к этому других»74. С московским
контрреволюционным «Комитетом общественной безопасности»,
в течение недели ведшим бои против красногвардейцев и
верных Октябрю войск, поступили согласно условиям
договора, заключенного между этим комитетом и ВРК:
«Комитет общественной безопасности прекращает свое
существование... Военно-революционный комитет
гарантирует всем свободу и неприкосновенность личности...
По подписании соглашения все пленные обеих сторон
немедленно освобождаются»75.
Мало того, что Советская власть обходилась со
своими противниками мягко — мягче, чем они того заслужи-
73 О. И. Radkey. The Sickle under the Hammer, p. 354.
74 Цит. по: Д. Л. Голинков. Указ. соч., стр. 32.
75 «Из истории ВЧК», стр. 28.
222

вали, мягче, чем какая-либо другая революционная
власть, — она еще и принимала меры к тому, чтобы
контрреволюционеры не подвергались насилию
(естественному во всякой революции) со стороны
революционного народа. Руководство Красной гвардии и ВРК
объявляло о недопустимости самочинных обысков и арестов.
Предотвращались самосуды над
мятежниками-юнкерами76.
Эти самосуды не всегда удавалось остановить в бур-
iю 1 i и сложной обстановке тех дней, когда только
создавались органы охраны революционного порядка.
Известно, что толпа матросов расправилась с лидерами кадетой
Шингаревым и Кокошкиным. Д. Шуб уверяет, что это
были «большевистские матросы»77. Однако это ни на чем
не основанная ложь, имеющая цель подкрепить домысел
о «красном терроре» и «деморализованной солдатне»,
якобы с помощью которой большевики совершили
Октябрьский переворот78. В действительности рядовые
солдаты, матросы, рабочие — члены большевистской партии,
понимая важность соблюдения законности в революции,
боролись с отрицающей какие-либо юридические нормы
анархистской моралью. Позиция большевиков в
отношении самочинных расправ была четко выражена еще в
воззвании ВРК 24 октября: «Гарнизон Петрограда не
допустит никаких насилий и бесчинств... При первой
попытке темных элементов вызвать на улицах Петрограда
смуту, грабежи, поножовщину или стрельбу —
преступники будут стерты с лица земли»79. Напротив, смута,
анархия, беспорядки вполне устраивали
контрреволюцию, ибо облегчали проведение саботажа и
способствовали развертыванию борьбы с Советской властью.
Известно, что пьяные погромы в конце 1917 г.
организовывались черносотенцами, кадетами и правыми эсерами,
намеревавшимися, по меткому выражению В. Д. Бонч-
Бруевича, «удушить в винных парах революцию»80.
76 Там же, стр. 31, 36; Д. Л. Голинков. Указ. соч., сто*. 31.
77 D. Shub. Op. cit., p. 328.
78 См., например, R. Abramovitch. Op. cit., p. 124.
79 E. H. Городецкий. Рождение Советского государства. М., 1966,
стр. 129.
80 сИзвестия ВЦИК», 8 декабря 1917 г. Скорее всего именно
бумерангом, ударившим по самой контрреволюции, был самосуд пьяных
матросов над арестованными кадетами, помещенными в госпиталь.
223

Рождение революционного суда проходило в борьбе
как с анархией и произволом, вызывавшимися
обстановкой того времени и действиями контрреволюционных сил,
так и со старой юридической системой. Е. Н. Городецкий
на многочисленных фактах показывает, как в процессе
образования революционных трибуналов формировались
и уточнялись правовые представления и нормы, идущие
«снизу», из глубин народных масс: ведь в этих
трибуналах заседали трудящиеся, в основном рабочие.
Приговоры трибуналов были крайне мягкими: за саботаж
«общественное порицание и презрение», за клевету на
революционных солдат, изобличенную самими солдатами,
500 рублей штрафа81. Эти приговоры свидетельствовали
о гуманизме нового строя и о сохранении иллюзий
относительно возможности мирно договориться с врагами
Советской власти.
Как отплатили за мягкость и великодушие Советской
власти помилованные ею враги? Краснов бежал на Дон
опять поднимать казаков против Советской власти, туда
же отправился Пуришкевич. Снова включились в борьбу
с большевизмом бывшие министры Керенского, юнкера
и офицеры. Краснобайствуя о свободе, они не оценили
предоставленной им свободы; то, что было проявлением
силы нового режима, приняли за его слабость.
Они же вместе с эсерами и меньшевиками, лицемерно
крича о большевистском «терроре», начали как
индивидуальные акты терроризма, так и массовый террор.
И только в ответ на этот белый террор Советская власть
применила осенью 1918 г. массовый красный террор. Для
сравнения их масштабов укажем, что если с июня по
ноябрь 1918 г. Советская власть казнила 3800 человек, то
только на Дону к осени 1918 г. белогвардейцы казнили
25 тыс. человек82. Сломив сопротивление буржуазии вну-
Как бы то пи было, Советское правительство осудило эту расправу
и приказало провести расследование (см. В. И. Ленин. Поли. собр.
соч., т. 50, стр. 26). Убийца Шингарева и Кокошкина —
матрос-анархист Прейс — был арестован, но бежал в Финляндию (В. Д. Бонч-
Бруевич. Об убийстве Шингарева и Кокошкина. — сКаторга и
ссылка», 1934, № 4, стр. 184—199).
81 Е. Н. Городецкий. Указ. соч., стр. 344—347.
82 «Правда», 30 октября 1918 г. По далеко не полным сведениям
Наркомата внутренних дел РСФСР, за последние семь месяцев 1918 г.
только в 13 губерниях белогвардейцы расстреляли около 23 тыс. чел.
(Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 211).
224

три страны, пролетарское государство резко сократило
репрессии против своих врагов83.
Буржуазная историография называет «инструментом
красного террора» Всероссийскую Чрезвычайную
Комиссию с самого начала ее существования84. Однако
вынесение приговоров никогда не входило в ее функции, она
была создана для проведения розыска и
предварительного расследования. Основные задачи Комиссии
определялись в постановлении СНК от 31 января 1918 г.
следующим образом (это постановление повторяло решение
о создании ВЧК 7 декабря 1917 г.): «1) пресекать и
ликвидировать все контрреволюционные и саботажные
попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они
ни исходили; 2) предание суду революционных
трибуналов всех саботажников и контрреволюционеров и
выработка мер борьбы с ними; 3) комиссия ведет только
предварительное расследование, поскольку это нужно для
пресечения»85. В первые месяцы Советской власти
аппарат ВЧК насчитывал всего 40 человек, включая шоферов
и курьеров. «Если же ВЧК осуществляла
сравнительно большую работу, то, главным образом,
благодаря-содействию населения. Почти все крупные заговоры были
раскрыты указанием населения», — писал М. Я.
Лацис 86.
Интересы, волеизъявление и инициатива
трудящихся— таков был фундамент, на котором основывались все
декреты и акции Советского правительства, в том числе
и политика по отношению к буржуазным и
мелкобуржуазным партиям. Кадетская партия была настолько
ненавистна народу, настолько явно замешана в
контрреволюционных акциях, что не вызывала сомнения
справедливость «Декрета об аресте вождей гражданской войны
против революции», объявлявшего кадетов «партией
врагов народа» и предписывавшего предание суду членов ее
«руководящих учреждений»87. Ни о каком соглашении
большевиков с кадетами, с крупной буржуазией,
разумеется, не могло быть и речи.
Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 216.
G. Vernadsky. Op. cit., p. 312.
«Из истории ВЧК», стр. 105.
Цит. по: Д. Л. Голинков. Указ. соч., стр. 23.
В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 126.
8 Ю. И. Игрицкнй

Другое дело — мелкобуржуазные партии. Наличие в
этих партиях правого и левого флангов, все
углублявшийся по ходу событий раскол и укрепление позиций
левого крыла давали надежду на соглашение, хотя бы
временно, с какой-то частью эсеров и меньшевиков. Такое
соглашение на базе признания Советской власти,
безусловно, укрепляло ее позиции в борьбе с открытой
контрреволюцией, способствовало предотвращению
гражданской войны, что — вопреки утверждениям
буржуазных историков — было одной из главных целей
большевиков. Союз большевиков с левыми эсерами, кроме того,
давал возможность быстрее и убедительнее объяснить
крестьянству программу Советской власти, расширить и
упрочить союз рабочего класса с ним.
Вместе с тем, как уже говорилось, большевистская
партия была достаточно сильна и пользовалась
достаточно широкой поддержкой народа, чтобы в
осуществлении функций власти обойтись без колеблющихся и
неустойчивых союзников. Эта сила позволяла ей поступать
великодушно с врагами Советской власти. «Нас
упрекают, что мы применяем террор, — говорил В. И. Ленин
в речи на заседании Петросовета 4 ноября 1917 г., — но
террор, какой применяли французские революционеры,
которые гильотинировали безоружных людей, мы не
применяем и, надеюсь, не будем применять. И, надеюсь, не
будем применять, так как за нами сила»88. А другие
ленинские слова можно с полным правом отнести тем,
кто, закрывая глаза на зверства белого террора,
лицемерно разглагольствовали и разглагольствуют сейчас о
«негуманности» и «деспотичности» Советской власти,
прибегнувшей к террору красному: «Английские буржуа
забыли свой 1649, французы свой 1793 год. Террор был
справедлив и законен, когда он применялся буржуазией
в ее пользу против феодалов. Террор стал чудовищен и
преступен, когда его дерзнули применять рабочие и
беднейшие крестьяне против буржуазии!»89 В
необоснованных обвинениях в терроре, адресуемых большевистской
партии буржуазными историками, в полной мере
проявляются их классовые антипатии, антикоммунизм и
антисоветизм.
88 Там же, стр. 63.
89 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 37, стр. 59.
226

Поиски «антагонизмов»
между крестьянством и большевиками
Помимо утверждений о «терроре», «подавлении свобод»
партией Ленина, нежелании ее разделить власть с
другими социалистическими партиями миф о
«недемократичности» Октябрьской революции и Советской власти
включает в себя тезис об отсутствии у большевиков поддержки
большинства населения. В предыдущих главах мы
видели, как буржуазные истории «отделяют»
большевистскую партию от трудящихся масс в предоктябрьский
период: с помощью противоречащих друг другу версий об
«апатии» и «анархических» склонностях русского народа,
а также концепции «двух» раздельно совершавшихся в
России революций «верхов» и «низов».
В связи с вопросом о созыве и разгоне
Учредительного собрания буржуазная историография вновь
возвращается к этим версиям, особое внимание уделяя позиции
крестьянства. По утверждению Д. Тредголда,
крестьянство было настроено явно антибольшевистски, что
проявилось на II съезде Советов крестьянских депутатов, а
затем в результатах выборов в Учредительное
собрание90. Другой американский историк, Р. Суни, полагает,
что эти выборы выявили «широкую оппозицию
большевикам и крестьянскую поддержку
социалистов-революционеров»91. О. Рэдки, рассматривающий российское
крестьянство в 1917 г. как объект «дуэли между
большевиками и эсерами», не согласен с Тредголдом в оценке
политического лица второго всероссийского
крестьянского форума в 1917 г.; напротив, пишет он, большевики
одержали на нем «крупную победу», но расценивает это
как «катастрофу» для крестьян, ибо «с помощью этого
съезда большевики прикрыли свою власть подобием
крестьянского одобрения»92.
Подобные рассуждения обусловливаются ошибочным
подходом буржуазной историографии к проблеме роли и
характера крестьянского движения в России как вообще,
так и в эпоху империализма, в особенности же в период
90 D. W. Treadgold. Op. cit., p. 150. См. также R. Hingley. Op.
cit., p. 157.
91 Ronald Grigor Suny. The Baku Commune 1917—1918. Class
and Nationality in the Russian Revolution. Princeton, 1972, p. XI.
92 О. Н. Radkey. The Sickle under the Hammer, p. 255, 257, 269.
*
227

Октября. Понимая двойственность природы крестьян
(хорошую иллюстрацию ее дала Великая французская
буржуазная революция), западные историки
преувеличивают мелкособственнический инстинкт и принижают
или изображают в искаженном свете революционность
российского крестьянства. Одним из клише буржуазной
историографии стала интерпретация крестьянских
выступлений против помещиков и Временного
правительства как «свирепой, примитивной, заразной крестьянской
войны» наподобие пугачевской93.
Механистический, примитивный подход буржуазных
авторов к истории российского крестьянства приводит к
тому, что цели, сознание, привычки крестьян они
представляют как раз и навсегда заданную неизменную
величину. Вряд ли это, однако, можно назвать чисто
«академической» слепотой; скорее всего здесь изрядная доля
политической предвзятости, следования заранее
вычерченной концепции — иначе просто непонятно, каким
образом историография, всемерно поднимающая на щит
столыпинскую аграрную реформу94, отказывается видеть
ее негативные последствия. Формирование и укрепление
кулацких хозяйств описывается в оптимистических тонах,
прогрессирующее обнищание сельской бедноты «не
замечается». В результате словно бы и не было классового
расслоения в российской деревне; в большинстве работ
буржуазных историков говорится о крестьянах вообще
как о едином целом.
Между тем очевиднейший для историка факт
заключается в том, что в 1917 г. крестьянское движение в
России развивалось в условиях, сильно отличающихся от
начала века и первой русской революции. Обострились
противоречия не только между основной массой деревни
и помещиками, но и между беднотой и кулаками. Давно
доказано и показано, что крестьянские выступления в
«год Октября», будучи прежде всего направлены против
помещиков, во многих случаях носили и антикулацкий
93 Lazar Volin. A Century of Russian Agriculture. From
Alexander II to Khrushchev. Cambridge (Mass.), 1970, p. 126.
94 «Imperial Russia after 1861. Peaceful Modernization or
Revolution?». Ed. by Arthur E. Adams. Boston, 1965, p. 73—75; A. Ger-
schenkron. Continuity in History and Other Essays. Cambridge (Mass.),
1968, p. 242—245; G. Tokmakoff. Stolypin's Land Reform. An
Appraisal.—«The Russian Review», April 1971, p. 132—133.
228

характер. Так, осенью 1917 г. в Казанской губернии
наблюдалось 187 выступлений против кулачества, в
Тамбовской— 81, в Воронежской — 4095. По подсчетам
С. М. Дубровского, около 9% всех выступлений крестьян
в 1917 г. были антикулацкими96. Для ситуации, когда
трещала по швам вся система помещичьего
землевладения-, когда на стороне крестьян была сила, когда,
наконец, вся обстановка опостылевшей народу войны,
продовольственного кризиса, социального и политического
брожения поощряла беззаконие, эта цифра, несмотря на ее
малую абсолютную величину, весьма красноречива.
Казалось бы, крестьянству, будь оно монолитным,
следовало бы бросить все силы против извечного врага —
помещика и сообща «добить» его. В действительности же
в деревне шли две, хотя и неравноценные по масштабам,
социальные войны.
С точки зрения вопроса об отношении крестьян к
программам и действиям политических партий в России в
1917 г. особенно важно, что эта «вторая» социальная
война стала мощным источником политического
прозрения крестьянства в дальнейшем выборе между эсерами
и большевиками. Некоторые эсеровские стратеги,
понимая, что классовое расслоение в деревне продолжается,
предпочли сделать ставку на кулака, этакого
«честолюбивого и энергичного» мужичка, в котором партия
эсеров могла бы найти «фактическую поддержку своей
деятельности»97 (заметим: и нашла во время гражданской
войны, в мятежах против Советской власти). Кулаки в
свою очередь, по выражению одного из крестьян,
«всецело пели под одну дудку с Керенским, с эсерами,
которые говорили забитому крестьянину, что зачем, мол, вам
трогать помещичьи гнезда, зачем вам отбирать земли, вы
и без того могли бы обойтись»98.
Фактическая общность интересов эсеровской партии
95 П. Н. Першин. Аграрная революция в России, кн. I. От
реформы к революции. М., 1966, стр. 417.
96 С. М. Дубровский. К вопросу об уровне развития капитализма
в сельском хозяйстве России и характере классовой борьбы в
деревне в период империализма. — «Особенности аграрного строя
России в период империализма». М., 1962, стр. 36.
97 В. Н. Мещеряков. Партия социалистов-революционеров. М.,
1922, стр. 79.
98 «1917 год в деревне (Воспоминания крестьян)». Сост. И. В. Иг-
рицкий. М., 1967, стр. 30.
229

и зажиточных слоев сельского населения в вопросе о
земле и отношении к Временному правительству
способствовала более четкому пониманию деревенской беднотой
расстановки политических сил, уяснению того, какая
партия в действительности ратовала за ее интересы. Но,
разумеется, главным фактором, толкавшим большинство
крестьян на сближение с большевиками, на поддержку
российского пролетариата в борьбе против Временного
правительства и буржуазии, была все же «первая»
социальная война в деревне, непримиримый классовый
конфликт между теми, кто фактически владел землей, и
теми, кто ее обрабатывал. Именно эта война вызывала
растущее прояснение и коренные перемены в сознании
крестьян по ходу событий от Февраля к Октябрю. Уже
говорилось, что захват крестьянами помещичьей земли с
весны 1917 г. нередко носил организованный характер и
имел целью не столько сведение счетов с помещиками,
сколько удовлетворение насущных экономических
потребностей крестьян, причем во многих случаях
крестьяне брались за восстановление запущенных помещиками
хозяйств (разумеется, ради своей, а не помещичьей
выгоды). Уездные и волостные земельные комитеты часто
передавали помещичью землю крестьянам вопреки
указаниям и постановлениям правительства, причем именно
они, а не помещики устанавливали и взимали арендную
плату". Это было свидетельством возросшего
самосознания крестьян как политической силы, распорядителей
экономики, а также носителей стихийного, но
справедливого правопорядка.
Однако и разгромные формы крестьянского
движения были не «примитивным» бунтом, напоминавшим
времена пугачевщины, как полагал бывший главный
«эксперт» в правительстве США по вопросам советского
сельского хозяйства эмигрант Л. Волин, а целенаправленным
движением, продуктом не слепой, а осознанной
ненависти. Если в восстаниях средних веков крестьяне боролись
за смену одной, казавшейся им несправедливой власти,
источник которой лежал вне их среды, другой властью,
казавшейся им более справедливой, но также берущей
99 П. Н. Першин. Указ. соч., кн. I, стр. 427—430; И. И. Минц,
История Великого Октября, т. 2. Свержение Временного
правительства. Установление диктатуры пролетариата. М., 1968, стр. 504—508.
230

начало извне по отношению к ним, то крестьяне России
в 1917 г. уже твердо знали, что власть должна быть
организована с той или иной степенью их участия. Их
уверенность в этом укрепила деятельность волостных и
уездных земельных комитетов, Советов рабочих, солдатских
и крестьянских депутатов, включая I Всероссийский
съезд Советов крестьянских депутатов в мае 1917 г. Если
для средневековых восстаний уничтожение феодальных
замков было актом мести, а земля, как правило,
оставалась во владении феодалов, то в России летом и осенью
перед Октябрем все действия крестьян были подчинены
главной практической цели — получить землю. Почему
же в этот период разгромные формы крестьянского
движения так широко пришли на смену ранее
преобладавшим мирным формам? Прежде всего потому, что
Временное правительство, на которое крестьяне надеялись как
на защитника своих интересов (не удивительно, ведь
министрами земледелия были эсеры Чернов и Маслов), не
только не пеклось о них, но подавляло их выступления
против помещиков. Только в семи губерниях
Центрального района Европейской России было организовано
18 карательных экспедиций, насчитывавших в целом
3 тыс. казаков, драгун и солдат 10°.
Крестьянство понимало, что и от нового,
«всенародного» правительства им ждать хорошего не приходится:
земли не дает, помещиков защищает, войну не
прекращает, Учредительное собрание не созывает, — и шире
развертывало насильственные антипомещичьи действия.
Удельный вес разгромной формы крестьянского
движения в общем количестве крестьянских выступлений
вырос с 5% в июне и 7,5% в июле до 20,7% в сентябре и
42,1 % в октябре 101. «Ежедневно подвергаются разгрому от
3 до 5 усадеб», — сообщал корреспондент газеты «День»
из Раненбургского уезда Рязанской губернии в октябре
1917 г.102 Крестьянское восстание охватило 26
губерний Европейской части России103; советские
исследователи справедливо сделали вывод, что «крестьянство
приступило к фактической ликвидации помещичьего
100 Г. А. Трукан, Указ. соч., сгр. 221.
101 И. В. Йгрицкий. Аграрный вопрос и крестьянское движение
в России. М„ 1962, стр. 12.
102 П. Н. Першин. Указ. соч., кн. I, стр. 423.
108 И. И. Минц. Указ. соч., т. 2, стр. 849.
231

аграрного строя» 104. Но вместе с тем с точки зрения
вопроса о степени сознательности крестьянского движения
очень важно подчеркнуть, что, как пишет П. Н. Першин,
«борьба крестьян с помещиками, которых защищало
Временное правительство, одновременно не могла не иметь
противоправительственного характера. Крестьянское
восстание происходило в борьбе со всеми местными
органами власти, которые были бессильны подавить движение
и теряли всякий авторитет в глазах населения» 105. Тем
самым крестьянская война смыкалась с подготовкой
пролетарской революции в крупнейших городах России.
Вообще в расписывании буржуазными историками
«темноты» и «забитости» русского крестьянина, очевидно,
по сей день сказываются представления о России как о
безнадежно отсталой стране. Верно, что многие
крестьяне еще в начале 1917 г. слабо разбирались или вовсе не
разбирались в политике основных классов и партий
российского общества. Но, с другой стороны, верно и то, что
многие крестьяне уже давно отчетливо представляли, кто
стоял на пути между ними и осуществлением их чаяний.
По свидетельству одного из крестьян Калужской
губернии, еще со времени первой русской революции
крестьянство питало глубокую ненависть «к самодержавию и
всему дому Романовых» 106. Главное же заключается в
том, что по ходу 1917 г. политическое сознание
крестьянства прояснялось с необычайной быстротой.
Буржуазные историки упускают из виду, что в
России в 1917 г. средства массовой коммуникации, и прежде
всего печать, находились на том же уровне, что и в
Европе в целом. Лишь один буржуазный историк, Р. Пети-
бридж, заинтересовался этим вопросом, придя к выводу,
что средства массовой коммуникации имели важнейшее
значение в Октябрьской революции, поскольку она
совершалась на территории гораздо большей, чем
территории, охваченные всеми предшествующими
революциями 107. Однако Петибридж уделяет основное внимание
путям сообщения, почте и телеграфу и мало пишет овоз-
104 И. А. Кравчук. Массовое крестьянское движение в России
накануне Октября (март — октябрь 1917 г. По материалам
великорусских губерний Европейской России). М., 1971, стр. 241.
105 /7. Н. Першин. Указ. соч., кн. I, стр. 433.
106 «1917 год в деревне», стр. 143.
107 R. Pethybridge. Op. cit., p. X.
232

действии печатного слова на массы. Между тем после
свержения самодержавия пресса самых различных
направлений расцвела в России столь пышным цветом, что
население страны было захлестнуто потоком
информации, причем самой разноречивой. Это, естественно,
будоражило умы, будило политическое сознание трудящихся
не только города, но и деревни. Неграмотные крестьяне
узнавали о переменах быстротекущей политической
жизни от грамотных, от сельской интеллигенции, от
приезжавших из города агитаторов.
Как отмечалось в третьей главе, понять программу
большевиков и определить свое отношение к основным
вопросам текущей политической борьбы крестьянам во
многом помогли солдаты, возвращающиеся с фронта.
Точно так же как промышленный пролетариат
крупнейших индустриальных центров страны, и в первую очередь
Петрограда, был революционным авангардом всего
российского рабочего класса, крестьяне, одетые в солдатские
шинели, представляли передовую часть огромной массы
тружеников земли. Их непосредственное участие в
политике началось в окопах, под градом немецкой шрапнели,
и они быстрее, чем крестьянство, оставшееся в деревнях,
поняли, что от правительства буржуазии и помещиков
нечего ждать ни мира, ни справедливого решения
земельного вопроса. С каждым месяцем 1917 г. армия все
больше левела и большевизировалась, что выражалось
в принятии солдатами программы большевиков, в
неповиновении командованию и выступлениях с
требованиями передачи власти Советам.
Посмотрим теперь, насколько отвечает истине
трактовка в буржуазной историографии соответствия
большевистской и эсеровской программ интересам крестьян.
Наибольшее внимание этому вопросу уделяет О. Рэдки.
Заметим сразу, что в ряде случаев американский историк
расходится с тенденциозными, субъективистскими, а
порой просто примитивно антикоммунистическими
версиями своих коллег. Однако приверженность канонам
буржуазной историографии не позволяет ему признать
объективное соответствие политики большевиков чаяниям
крестьян: такое признание слишком сблизило бы его
позиции с марксистскими. В результате в его работах
наблюдаются разительные противоречия между общими
положениями и конкретными наблюдениями. С одной
233

стороны, он вынужден указать, что российские рабочие,
как и трудящиеся массы вообще, шли за
большевиками 108; с другой стороны, как мы уже знаем, он видит в
победе большевиков «катастрофу» для крестьянства.
Для того чтобы залатать этот и другие прорывы в
своей логической цепи, Рэдки прибегает к традиционным
для буржуазной историографии штампам и раздувает
роль субъективных факторов в революции. Первое
выразилось прежде всего в приписывании большевикам
стремления использовать крестьянское движение в своих
корыстных целях. Наряду с признанием близости
большевистских лозунгов чаяниям крестьянства Рэдки не раз
внушает читателю мысль о том, что эти лозунги были
неискренними и обусловливались чисто тактическими
соображениями. По сути дела в этом он мало чем
отличается от Л. Волина, который, ничтоже сумняшеся,
заявляет о «демагогическом использовании Лениным
крестьянского движения в большевистских целях» 109.
Отодвигая на задний план социальные вопросы, внутренние
конфликты российского общества, в решении которых и
проявилось прежде всего соответствие интересов
крестьянства и большевиков, Рэдки использует другой штамп
буржуазной историографии — изображение вопроса о
войне и мире главным в политической борьбе в России.
«Вот где собака зарыта», — восклицает он, утверждая,
что именно этот вопрос разделил надвое партию эсеров.
Й в заключении: «Война была Немезидой русского
народничества» по. Наконец, преувеличение роли
субъективного фактора выразилось в том, что Рэдки с
резкостью, необычной для буржуазной историографии,
бичует эсеров за недееспособность, колебания, отсутствие
ясного понимания целей и задач своей борьбы, рисуя их
чуть ли не главными «виновниками» прихода
большевистской партии к власти. В адрес правых эсеров Рэдки
прямо бросает такое обвинение: «По всем разумным
критериям народники правого крыла должны были бы
<шть в одном лагере с кадетами... Они были главным
препятствием на пути аграрной революции, и никто не
сделал для победы большевизма больше, исключая са-
108 О. Н. Radkey. The Agrarian Foes of Bolshevism. New York,
1958, p. 34, 472.
1(* L. Volin. Op. cit., p. 123.
110 О. Н. Radkey. The Sickle under the Hammer, p. 256, 488.
234

мих большевиков» ш. Подчеркнем, однако, что в анализе
причин краха партии эсеров Рэдки гораздо меньше
внимания уделяет важнейшему вопросу об их аграрной
программе, чем различным тактическим ошибкам в
пропаганде, поведении в Советах, правительственных органах
и пр.
Это не случайно: при всей трезвости оценки
политического лица социалистов-революционеров Рэдки все же
считает их аграрную программу более отвечающей
интересам российского крестьянства, чем большевистскую.
Поэтому и исход борьбы этих двух партий за
крестьянство он предпочитает объяснять не объективными, а
субъективными причинами. Закономерная обусловленность
победы большевиков и провала эсеров остается им до
конца не понятой.
Разумеется, трудно рассчитывать на то, чтобы
буржуазному историку больше импонировало
социалистическое преобразование сельского хозяйства, нежели по
сути мелкобуржуазная эсеровская программа
социализации земли. Оставшись практически неизменной со
времени ее принятия перед первой русской революцией,, эта
программа в основу аграрной революции положила
принцип уравнительного землепользования. Будучи
безусловно демократическим, данный принцип, однако, не был
подлинно социалистическим; если он и содержал в себе
что-либо от социализма, то только утопического.
Главный порок эсеровской программы заключался в том, что
она намеревалась внедрить уравнительный социализм в
деревне при полном сохранении власти буржуазии и
капитализма в городе. Это означало, что, кроме земли, все
средства производства, в том числе сельскохозяйственная
техника, должны были остаться в
частнособственническом владении. Ясно, что в таких условиях «свободные»,
по мысли эсеров, крестьянские хозяйства очень быстро
попали бы в зависимость от тех, у кого было больше
инвентаря, скота, машин, т. е. в зависимость от кулаков,
были бы вынуждены расплачиваться за аренду средств
производства трудом, урожаем, а в конечном счете и
землей. Надеясь пробудить у крестьян социалистическое
сознание, эсеры своей аграрной программой* по сути
развивали их частнособственнический инстинкт.
111 Ibid., p. 491, 493.
235

Левые эсеры согласились осуществить социализацию
земли в условиях власти рабочего класса и
обобществления всех средств производства — это, кстати, и было
основным предметом разногласий между ними и правыми
эсерами, выступавшими за сохранение власти в руках
буржуазии. Но они не могли понять, что мелкое
единоличное хозяйство, поощряемое принципом
уравнительного землепользования, в корне противоречит самой идее
социализма как прогрессивного, экономически развитого
общественного строя, при котором переход к крупным
формам хозяйства и кооперативной обработке земли
является неизбежной объективной потребностью.
Значит ли это, что уравниловка была абсолютно
неприемлема для большевиков? Нет, конечно, иначе не
было бы Декрета о земле. Однако она никоим образом не
соответствовала марксистско-ленинской программе
социалистических преобразований. Действительно,
социалистическое преобразование аграрных отношений такого
варианта не предусматривало. Дело заключалось в том,
что в 1917 г. крестьянство еще не хотело
социалистической кооперации. В необходимости и выгоде
коллективной обработки земли большевикам еще предстояло
убедить крестьян. Тогда же российский крестьянин
надеялся прежде всего получить помещичьи земли и принцип
уравнительного разделения этих земель вполне его
устраивал. Кроме того, и такой способ ликвидации
феодальных пережитков в целом способствовал дальнейшему
развитию производительных сил в сельском хозяйстве.
Именно поэтому большевики пошли и на принятие
Основного закона о социализации земли в конце января 1918 г.,
и еще раньше на введение принципа уравнительного
землепользования Декретом о земле. Буржуазные
историки любят говорить об «обмане» крестьян
большевиками, использовании ими крестьянского движения в
«своих» целях. Декрет о земле и Закон о социализации
земли в корне опровергают эти домыслы, показывают,
что большевики шли навстречу чаяниям крестьян и
выполняли их требования, даже если они не совпадали с их
собственной программой социалистического
переустройства аграрных отношений.
В буржуазной историографии широкое хождение
имеет тезис о заимствовании большевиками аграрной
программы эсеров, выдвинутый самими эсерами еще в
236

1917 г.112 Разумеется, эту программу целиком
большевики никогда не принимали по причине ее
принципиальной несовместимости с их взглядами. Вряд ли будет
правильным вообще говорить о каких-либо
заимствованиях декретов Советской власти у эсеров. Во-первых,
Закон о социализации земли был принят ВЦИК с такими
существенными поправками по сравнению с левоэсеров-
ским проектом, что нарком сельского хозяйства левый
эсер А. Л. Колегаев пожаловался: «Получился закон не
о социализации, а о национализации земли»113.
Во-вторых,— об этом речь пойдет позже — эсеры в 1917 г.,
будучи у власти, пальцем о палец не ударили, чтобы
претворить собственную программу социализации в жизнь,
и всячески тормозили развитие аграрной революции114.
Точнее сказать, что в основу Декрета о земле и
Основного закона о социализации земли был положен
Крестьянский наказ о земле, который был составлен в
эсеровском духе на I Всероссийском съезде крестьянских
депутатов на основании 242 местных крестьянских
наказов.
В те дни сами большевики не спорили по вопросу о
происхождении Декрета о земле. Было важно не то, кто
первый сказал «а»; главное состояло в том, что наконец
становилась реальностью многовековая мечта крестьян
о земле. «Здесь раздаются голоса, что сам декрет и
наказ составлен социалистами-революционерами. Пусть
так, — говорил В. И. Ленин на II Всероссийском съезде
Советов. — Не все ли равно, кем он составлен, но, как
демократическое правительство, мы не можем обойти
постановление народных низов, хотя бы мы с ним были
несогласны... В духе ли нашем, в духе ли эсеровской
112 D. Mitrany. Marx against the Peasant. New York, 1951, p. 58;
A. G. Meyer. Leninism. Cambridge (Mass.), 1957, p. 137; L. Schapiro.
The Communist Party of the Soviet Union. New York, 1960, p. 219;
/. Grey. Op. cit., p. 58; О. Н. Radkey. The Sickle under the Hammer,
p. 148.
113 В. М. Селунская. Рабочий класс и Октябрь в деревне. М.,
1968, стр. 97. О принципиальных поправках большевиков к проекту
левых эсеров, руководивших Народным комиссариатом земледелия,
см.: сДекреты Советской власти», т. 1, стр. 409—410; «Аграрная
политика Советской власти. 1917—1918 гг.». Документы и материалы.
М., 1954, стр. 143.
114 В. В. Гармиза. Как эсеры изменили своей аграрной
программе. — «Вопросы истории», 1965, № 7.
237

программы, — не в этом суть. Суть в том, чтобы
крестьянство получило твердую уверенность в том, что
помещиков в деревне больше нет, что пусть сами крестьяне
решают все вопросы, пусть сами они устраивают свою
жизнь» П5.
Позднее, в период переговоров большевиков и левых
эсеров о правительственном союзе, представитель
последних задал В. И. Ленину вопрос, поддержат ли
большевики закон об уравнительном землепользовании
в Учредительном собрании, если буржуазия будет
препятствовать его принятию. Вопрос был в общем довольна
наивным, позиция большевиков не оставляла никаких
сомнений на этот счет, но в ответе Ленина проявилось
характерное для него стремление неустанно, предельно
ясно и четко объяснять программу своей партии:*.. .союз
рабочих с трудящимися и эксплуатируемыми
крестьянами обяжет партию пролетариата... голосовать за
крестьян против буржуазии. Большевики, по моему мнению,
вправе будут тогда при голосовании внести свое особое
заявление, оговорить свое несогласие и т. п., но
воздержаться в таком случае значило бы предать своих
союзников по борьбе за социализм из-за частного
разногласия с ними. Никогда большевики при таком
положении не предали бы крестьян. Никогда
уравнительное землепользование и т. п. меры не повредят
социализму, если власть в руках рабочего и крестьянского
правительства, если введен рабочий контроль, введена
национализация банков, создано рабочее и крестьянское
высшее экономическое учреждение, направляющее
(регулирующее) все народное хозяйство, и т. д.»116
Таким образом, утверждения буржуазных историков,
что, придя к власти, большевики поставили себя «над»
крестьянами и не помышляли об удовлетворении их
интересов, совершенно не соответствуют действительности.
Столь же несостоятельно и изображение эсеров в
качестве истинных поборников крестьянского дела.
Аграрная программа эсеров объективно не отвечала
дальним интересам крестьянства в контексте коренных
социалистических преобразований. Но это была скорее
не вина, а беда эсеров, которые называли себя револю-
115 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 27.
1,6 Там же, стр. 104.
238

ционерами-социалистами, не будучи ими на деле. Не
вина, а беда их была и в том, что они так и не смогли
внести ясность в понятие «социальной» (а не
социалистической!) революции, к которой призывали, и сколько-
нибудь четко определить содержание термина
«социализация» П7.
Вина же эсеров перед народом (если говорить об
аграрном вопросе) заключалась в том, что даже
программу социализации земли, которая не выходила за
рамки буржуазно-демократических преобразований
аграрного строя России, они не пытались осуществить, когда
в их распоряжении было министерство земледелия. Вина
их особенно заключалась в том, что они не
удовлетворяли поступавших в земельные комитеты и министерство
справедливых требований крестьян, составляли
антикрестьянские проекты сельскохозяйственных реформ,
препятствовали крестьянам самим распоряжаться
землей. Уже говорилось о том, что самочинный захват и
возделывание помещичьих земель крестьяне
организовывали вопреки увещеваниям и угрозам эсеров; если же и
находились в волостных и уездных земельных комитетах
эсеры, одобрявшие такие действия, то они шли наперекор
инструкциям руководства своей партии. Эсеровские
лидеры были против малейшего проявления революционной
инициативы масс, даже если это была не
разрушительная, а созидательная инициатива: они боялись, что
народ «зайдет слишком далеко». Один характерный
пример. Орловский губернский и Мценский уездный
земельные комитеты обратились в Главный земельный комитет
с прошением передать в ведение одного из волостных
комитетов три помещичьих имения ввиду разорения их
хищническим ведением хозяйства (был составлен акт, по
которому явствовало, что помещики сгноили в целях
117 Левые эсеры в Наркомате земледелия договорились до
абсурдного утверждения, что «земля не может быть
национализирована», ибо она представляет объект «интернационального (?!) права
пользования». При этом они ссылались на 4-ю ст. Основного закона
о социализации земли, устанавливавшую, что право пользования
землей не ограничивается национальной принадлежностью. Но
совершенно ясно, что национальное равенство граждан Советской
России в землепользовании ни в коей мере не означало превращения
советской земли в объект международного права (П. Н. Першин.
Аграрная революция в России, кн. II. Аграрные преобразования
Советской власти. М., 1966, стр. 50).
239

саботажа несколько тысяч пудов зерна). Волостной
комитет брался поднять эти имения, но С. Л. Маслов
собственноручно написал отказ 118.
Составленный тем же Масловым законопроект об
урегулировании земельных и сельскохозяйственных
отношений, по точному выражению В. И. Ленина, представлял
«тройной обман крестьян», так как, во-первых, в
предлагаемый по нему временный арендный фонд поступала не
вся помещичья земля; во-вторых, распоряжение землей
оставалось в руках земельных комитетов, созданных еще
кабинетом князя Львова; в-третьих, арендная плата по-
прежнему шла помещикам 119. Но даже такой куцый
проект показался слишком «левым» для Временного
правительства, которое сначала посчитало его «сырым
материалом» для будущего закона, затем пересмотрело и
обкарнало его, а в конце концов не приняло вообще 12°.
Не удивительно, что в народе так отзывались о подобных
маневрах эсеров: «Но из Зимнего дворца скажут: цыц! —
и боялись» 121. Законодательство Временного
правительства запрещало не только всякий самочинный передел
земли в деревне, но и принуждать помещиков повышать
оплату сельскохозяйственного труда.
Когда же земельные комитеты брали помещичьи
земли в свое распоряжение, министерство внутренних дел,
возглавлявшееся эсером Авксентьевым, арестовывало
их 122. Преемник Авксентьева на посту министра
меньшевик Никитин в специальной телеграмме приказывал
губернским комиссарам применять воинскую силу и
оружие для подавления «беспорядков» в деревне 123.
На том самом II Всероссийском съезде Советов
крестьянских депутатов, который, по мнению О. Рэдки,
завершился расколом партии эсеров из-за разногласий по
вопросу о мире (а в действительности из-за разногласий
по вопросам об источнике власти, земле и мире), левый
эсер А. Л. Колегаев имел все основания бросить в лицо
118 П. Н. Першин. Указ. соч., кн. II, стр. 436.
119 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 34, стр. 429.
120 И. И. Минц. Указ. соч., стр. 855—856.
121 «Известия Всероссийского крестьянского съезда* № 13, 5
декабря 1917 г.
122 «Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские
организации», т. 1,ч. I. M., 1929, стр. 238.
123 «Крестьянское движение в 1917 г.». М.—Л., 1927, стр. 427.
240

правым эсерам следующие слова: говорят, что «Ленин
заимствовал свой декрет. Но разве можно поставить ему
это в укор? Неужели так плохо исполнить то, о чем вы
только говорили? Вы не осмелились осуществить, а
Ленин провел» 124.
Вот главное различие политики эсеров и большевиков
в отношении крестьянства: эсеры заботились об
интересах последнего только на словах, а большевики наделе.
Это хорошо почувствовали делегаты II крестьянского
съезда, на котором из 790 человек было 350 левых эсеров,
305 правых, 91 большевик, 44 беспартийных.
Определение политической платформы съезда зависело прежде
всего от левых эсеров, которым предстояло решить
вопрос, с кем идти — с большевиками или с правыми
эсерами. Решение, как справедливо отмечается в советской
научной литературе, было подсказано крестьянскими
массами снизу ,25. Параллельно с заседаниями съезда
крестьянских депутатов и выборами в Учредительное
собрание проходили перевыборы в крестьянские Советы на
местах. II съезд Советов крестьянских депутатов
открылся 26 ноября (а за две недели до этого был созван
Чрезвычайный Всероссийский съезд Советов крестьянских
депутатов, целиком слившийся с ним); в период же с
25 октября по 7 декабря состоялись перевыборы в 35 из
40 крестьянских Советов Центральной России (состав
пяти Советов был обновлен ранее). В результате
перевыборов в 25 Советах большинство получили большевики,
в 10 — левые эсеры и лишь в четырех — правые126. Это
соотношение сил, как видим, сильно отличается от
первоначального соотношения сил на крестьянском съезде.
Процесс медленной, но неуклонной большевизации
низовых сельских Советов не мог не оказать влияния на
поведение левых эсеров. Другим важным фактором,
обусловившим их союз с большевиками, было слияние во
многих губерниях Советов рабочих, солдатских и
крестьянских депутатов, вносившее радикальные перемены в
сознание тружеников села. Не в условиях фронта и не
124 сИзвестия Всероссийского крестьянского съезда» № 13, 5
декабря 1917 г.
125 К. В. Гусев, X. А. Ерицян. От соглашательства к
контрреволюции (Очерки истории политического банкротства и гибели партии
социалистов-революционеров). М., 1968, стр. 187—189.
126 Г. А. Трукан. Указ. соч., стр. 199, 321.
9 Ю. И. Игрицки*
241

в эпицентрах политической борьбы, каковыми были
общероссийские съезды Советов, а на местах крестьяне
начали разбираться в позициях левого и правого крыла
партии, имевшей наиболее широкие связи с ними. В
результате принимались резолюции, подобные той, которую
вынесли крестьяне Пермской губернии: «Долой
провокационную партию правых эсеров, долой лгунов! Да
здравствует Российская Коммунистическая партия
большевиков! Да здравствует партия левых эсеров! Вот две наши
лучшие партии пролетариата и бедняков-Крестьян» 127.
Столь ярко выраженной волей низов левые эсеры не
могли пренебречь. Они пошли на блок с большевиками,
после чего II Всероссийский съезд Советов крестьянских
депутатов принял резолюцию, в которой осудил
деятельность руководителей эсеровской и меньшевистской партий
в качестве членов Исполкома Совета крестьянских
депутатов, признал власть Советов и II съезд Советов в
качестве ее источника ,28.
Историческая оправданность роспуска
Учредительного собрания и фальшь деклараций
о «подавлении демократии в России»
Все буржуазные историки, выносящие запоздалый
«вотум недоверия» II съезду Советов, возносят
Учредительное собрание как единственно законный источник власти
в России после свержения царизма. При этом, однако,
они не ставят под сомнение правомочность руководства
страной Временным правительством в течение восьми
месяцев 1917 г.; Учредительное собрание
противопоставляется только Советам. Алогичность поразительная, если
учесть, что Временное правительство и Советы
возникли одновременно в Февральской революции и вплоть до
июльских событий последние даже обладали большей
фактической силой. Впрочем, столь же алогично и то,
что буржуазная историография, не осмеливаясь вообще
оспаривать права Советов представлять российских
рабочих и крестьян, принижает значение только
большевистских Советов.
Аргументация буржуазных авторов, призванная до-
127 Л'. В. Гусев, X. А. Ерицян. Указ. соч., стр. 195.
128 «Известия Всероссийского крестьянского съезда» № 13, 5
декабря 1917 г.
242

казать исключительную правомочность Учредительного
собрания и незаконность его роспуска, включает в себя
три момента: все население России хотело, чтобы именно
Учредительное собрание решило вопрос о сущности и
форме государственного устройства; выборы в
Учредительное собрание показали, что страна не поддерживает
большевиков; большевики после Октября были «против»
Учредительного собрания и разогнали его грубой силой.
Рассмотрим эти утверждения по порядку.
Вера народа в то, что Учредительное собрание
способно и должно разрешить все острейшие вопросы
российской действительности, покоилась не только на
парламентских иллюзиях, вполне естественных для страны, где
по существу они ранее не могли ни проявиться в полной
мере, ни изжить себя. В 1917 г. после кратковременного
ликования по поводу свержения самодержавия
трудящиеся классы, пытаясь легально отстаивать свои
права, по ходу событий все больше обнаруживали, что
находятся в заколдованном кругу, своеобразном
«замкнутом пространстве». Правительство и правительственные
учреждения, куда кроме представителей крупной
буржуазии и помещиков входили и партии, призванные
заботиться об интересах народа, проводили антинародную
политику. Высшие органы Советов и профсоюзов, где не
было буржуазии, также не сделали ничего существенного
для улучшения положения масс. И те и другие постоянно
призывали народ терпеливо ждать, пока будет созвано
Учредительное собрание, которое все решит ко
всеобщему благополучию. Изображение Учредительного
собрания как панацеи от всех зол было настолько
настойчивым, что в сознании рабочих и беднейших крестьян, не
говоря уже о средних городских слоях и мелкой
буржуазии, стали возникать устойчивые ассоциативные связи
между надеждами на лучшее будущее и этим органом,
чей состав, не говоря уже о функциях, был еще
совершенно неясен.
Но в том-то и заключается специфика «семнадцатого
года» в России, что, будучи в силу неповторимой
насыщенности событиями и конфликтами способным столь
быстро порождать прочные и широкие иллюзии, он не
менее быстро их и развеивал.
Главным фактором, способствовавшим подрыву
веры во «всемогущество» Учредительного собрания, было
*
243

укрепление веры народа в свои силы, в свою собственную
способность решать насущные политические и
экономические вопросы. Это проявилось в деятельности низовых
Советов и профсоюзов, фабзавкомов, земельных
комитетов и других организаций, в которых принимали участие
трудящиеся. На усиление этого фактора огромное
влияние оказали тактика и пропаганда большевиков, которые,
не выступая против лозунга Учредительного собрания,
делали все для роста политического, революционного
самосознания масс. Борьба большевиков за Советы как
органы вооруженного восстания и революционной
власти, выдвижение ими лозунга «Вся власть Советам!»
показывали рабочим и крестьянам, что они могут решить
основные жизненные проблемы сами, не полагаясь на
Учредительное собрание.
Важными факторами дискредитации идеи
Учредительного собрания являлись также оттяжка выборов в
это собрание теми, кто на словах его возносил, и
растущая поддержка его к концу года кадетами, чью
антинародную политику трудящиеся полностью раскусили еще
во время корниловского мятежа. Кадеты понимали, что
на победу на выборах в Учредительное собрание им
рассчитывать не приходится, но в сложившейся ситуации их
устраивало и преобладание в нем правых эсеров.
Заметим, что смыкание с партией «народной свободы» ярко
обнаруживало контрреволюционную сущность
последних.
Несмотря на то что осенью 1917 г. трудящиеся массы
сильно охладели к идее Учредительного собрания,
представление о нем как о правомочном и необходимом
народном форуме продолжало жить. На этом факте
всячески спекулируют буржуазные авторы. Но добросовестный
историк, констатируя сохранение в народе связанных с
Учредилкой иллюзий, не может пройти мимо (а именно
так и поступают Грей, Шукман, Фейнсод, Кармайкл и
другие западные советологи) ежедневного, ежечасного
роста доверия рабочих и крестьян к новой, Советской
власти.
На II съезде Советов были разосланы 673 анкеты, где
ставился вопрос о наиболее приемлемой форме власти.
В 505 ответах было высказано пожелание о передаче
всей власти Советам, в 86 — всей власти «демократии»,
в 55 — коалиционной власти, в 21 —власти «демократии»
244

и цензовых элементов без Советов,29. Таким образом,
подавляющее большинство опрашиваемых считало
Советы достаточной основой государственной власти.
Крестьянство, которое буржуазная историография
особенно усердно пытается противопоставить
большевикам и Советской власти, на сходках и собраниях
выносило массовые резолюции, приветствовавшие II съезд
Советов и выражавшие полное доверие большевистской
партии как «верной защитнице трудового народа,
деревенской бедноты и городского пролетариата». Крестьяне
обещали «голосовать за большевиков», «стоять за
большевиков», «всеми силами поддерживать идеи и действия
большевиков» 130. Проанализировав эти резолюции,
принятые в первые два с половиной месяца Советской
власти, П. Н. Першин отмечает, что свыше 80% их
приходится на декабрь 1917 г., на время, когда выборы в
Учредительное собрание были закончены, и делает
справедливый вывод: «Очевидно, в этом месяце волны
пролетарской революции в основном докатились до
глубинных сел и деревень и подняли там на борьбу за власть
Советов массы крестьянства»131. Именно этого
распространения программы новой власти вширь и вглубь,
являющегося обязательным законом всякой революции,
упорно не хотят видеть буржуазные исследователи
Октябрьской революции.
Между тем, поддерживая Советскую власть,
крестьяне недвусмысленно высказывали свое отношение и к
Учредительному собранию. На II Всероссийском съезде
Советов крестьянских депутатов делегаты 12-й армии,
прибывшие с фронта, заявили коротко и ясно:
«Учредительное собрание должно все сделать для совместной
работы с Советами, ибо другой власти быть не может» 132.
Крестьяне одного из уездов Тверской губернии дали
следующий наказ своему депутату в Учредительное
собрание: «На вопрос, что мы хотим от Учредительного
собрания, делегат должен держаться следующей позиции:
129 «Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских
депутатов». Кронштадт, 1917, стр. 107.
130 «Борьба за установление и упрочение Советской власти.
Хроника событий. 26 октября 1917 г.— 10 января 1918 г.». М., 1962,
стр. 176, 186, 248, 387, 415, 545, 626 и др.
131 П. И. Першин. Указ. соч., кн. I, стр. 444.
132 «Известия Всероссийского крестьянского съезда» № 13, 5
декабря 1917 г.
245

Учредительное собрание должно провозгласить
немедленно Советскую республику. Оно должно подтвердить
все декреты Совета Народных Комиссаров... Только
такое Учредительное собрание может быть принято, как
добросовестный работник на благо народа, в противном
случае никакой поддержки оно не получит» 133. Накануне
созыва Учредительного собрания в СНК пришла
телеграмма от I Воронежского губернского крестьянского
съезда: «Если открываемое Учредительное собрание
осмелится пойти против интересов народа и не признает
завоеваний Октябрьской революции, то Совет Народных
Комиссаров не должен отдавать последнему кровью
завоеванную власть» 134. Даже казаки, которые в
буржуазной литературе изображаются надежной опорой эсеро-
кадетского блока в борьбе против Советской власти 135,
выступали за программу большевиков. «Мы горячо
приветствуем народное правительство, правительство
Советов рабочих, солдатских, казачьих и крестьянских
депутатов за принятые им шаги в борьбе с контрреволюцией
и со своей стороны обещаем полную поддержку; ни одной
уступки буржуазной контрреволюции, — говорилось в
резолюции общего собрания 4-го Донского казачьего полка
1 декабря 1917 г., на котором присутствовало 300
человек. — Учредительное собрание мы будем признавать
только тогда, когда оно будет идти навстречу трудовому
народу и будет укреплять завоевания Октябрьской
революции. Мы предлагаем Народному правительству
хорошенько проверить везде выборы, чтобы не могли
проникнуть в Учредительное собрание лжепредставители»136.
Наказ «хорошенько проверить выборы» был весьма
своевременным. Условия, в которых проходили выборы,
оказали существенное влияние на их исход. И об этом
обстоятельстве предпочитают умалчивать многие
буржуазные историки. Мы помним, что М. Фейнсод писал о вы-
133 Г. В. Шарапов. Критика антикоммунизма по аграрному
вопросу. М., 1966, стр. 73—74.
'34 «Триумфальное шествие Советской власти*, ч. 2. М., 1963,
стр. 335.
136 Например, D. Footman. Civil War in Russia. London, 1961,
p. 22; G. A. Brinkley. The Volunteer Army and Allied Intervention in
South Russia 1917—1921. Notre Dame, 1966, p. 12, 289; R. Luckett.
The White Generals. Edinburgh, 1971, p. 331.
136 «Известия Всероссийского крестьянского съезда» № 12, 3
декабря 1917 г.
246

борах в Учредительное собрание как о «последних
свободных выборах» в истории России. Г. Шукман назвал
Учредительное собрание «наиболее демократично
избранным и самым представительным учреждением,
когда-либо существовавшим в России» 137. Согласно Р.
Абрамовичу, выборы проходили свободно, «за исключением
нескольких районов, где новое большевистское
правительство оказывало давление», и результаты их
«показали, что не менее 75% населения голосовало против
большевиков» 138. Еще более широкий вывод делает Д. Шуб:
«В ходе первых свободных выборов в своей истории
русский народ проголосовал за умеренный демократический
социализм, против Ленина» 139.
Итак, при пустяковом разногласии, выражающемся
в том, что Фейнсод и Шуб никак не могут разобраться,
первыми или последними «свободными» выборами в
истории России были выборы в Учредительное собрание,
буржуазные историки сходятся в том, что эти выборы
отражали действительную расстановку сил в стране и
«доказали» неприемлемость для народа большевистской
программы и декретов Советской власти.
Выше мы видели, как в ходе выборов ставил вопрос
народ, по утверждению Шуба проголосовавший за
«умеренный демократический централизм, против Ленина»:
Учредительное собрание признается только в том случае,
если оно примет и будет развивать завоевания Октября.
Это совсем другая постановка вопроса, чем у эсеров,
меньшевиков и их современных эпигонов.
Опровергает построения буржуазной историографии
и ознакомление с тем, как проходили сами выборы в
Учредительное собрание.
Есть факт, который можно замолчать, упомянуть
туманно или вскользь, но от которого никуда не деться
буржуазным историкам: выборы в Учредительное
собрание проходили по партийным спискам, составленным еще
до Октябрьской революции. Этот факт имеет большое
значение, так как тогда левые эсеры еще не оформились
в самостоятельную партию; во время же выборов они
уже были союзниками большевиков. В итоге выборов по
137 И. Shukman. Op. cit., p. 199.
138 R. Abrcimovitch. Op. cit., p. 124.
139 D. Shub. Op. cit., p. 315.
247

65 округам (всего избирательных округов было 78, но по
11 нет данных, а в двух выборы вообще не состоялись)
большевики собрали 24% всех голосов, эсеры — 40,4,
меньшевики — 2,7, кадеты — 4,7%; остальные голоса
разделились между различными более мелкими
политическими партиями, в том числе националистическими 140.
Логика Абрамовича, по которой все не голосовавшие за
большевиков голосовали против них, не выдерживает
критики. Ясно, что если бы левые и правые эсеры
выступали на выборах отдельными списками, то в число
противников большевиков не удалось бы занести и половины
тех избирателей, которые подали голоса за сэсеров».
Вспомним, что на II Всероссийском съезде Советов
крестьянских депутатов правых эсеров было меньше, чем
левых; намного более слабым было влияние правых
эсеров в армии и уж совсем ничтожным в городах. Это
подтверждается итогами выборов там, где левые эсеры все же
смогли выставить свой отдельный от правых список. Так,
в Петрограде левые эсеры получили 16,2% голосов, а
правые только 0,6%; в Казанском избирательном округе
соотношение было 30,3% к 1,2%; на Балтийском
флоте— 26,9% к 9,8% 141. К этому следует добавить, что
украинские эсеры, которые иногда голосовали отдельно,
а иногда в блоке с русскими эсерами, а также некоторые
националистические мелкобуржуазные партии далеко не
во всех вопросах политики поддерживали правых эсеров.
Очень важные выводы позволяет сделать анализ
итогов выборов в географическом разрезе. За правыми
эсерами шли губернии, где крестьянское движение было
относительно слабо развито, где насчитывалось много
кулацких хозяйств (прежде всего Сибирь) 142. Наоборот, в
140 Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 58—59. Эти данные, которыми
пользовался также Е. Н. Городецкий (Указ. соч., стр. 43&—442),
более полны, чем те, которыми располагал В. И. Ленин при написании
работы «Выборы в Учредительное собрание и диктатура
пролетариата».
141 Л. М. Спирин. Указ. соч., таблица № 1. В Енисейском округе,
наоборот, левые эсеры получили всего 1% голосов из общих 65,4%,
приобретенных эсерами.
142 Но в городах и гарнизонах этих губерний перевес все равно
был на стороне большевиков и левых эсеров. Так, в Красноярске,
центре Енисейской губернии, где преобладали правые эсеры, большевики
собрали 58,2% голосов (Л. М. Спирин. Указ. соч., таблица № 2).
В Тобольском гарнизоне соотношение между правыми и левыми
эсерами было 0,97% к 56,2% (Е. If. Городецкий. Указ. соч., стр. 441).
248

губерниях с мощным крестьянским движением,
перераставшим в восстания, губерниях, расположенных близко
к крупнейшим промышленным центрам, больше
сторонников было у левых эсеров. В городах эсеры, несмотря
на то что они выступали общим списком, нередко
собирали меньше голосов, чем кадеты. Зато большевики там
имели относительное, а порой и абсолютное
большинство. Особенно важно, что за них голосовало 50,1%
населения Москвы и 45,3% населения Петрограда.
Большевики получили также абсолютное — а порой
подавляющее— большинство голосов почти во всех
гарнизонах. За ними шло 57,3% солдат и матросов, за
эсерами— 22, за кадетами — 7,7, за меньшевиками — 2,8% мз.
Таким образом, громкие утверждения Шуба и
Абрамовича на поверку оказываются ложью. Результаты
выборов в общем подтверждают перевес, который
большевистская партия имела в ходе Октябрьского переворота
в армии и основных промышленных центрах, и в ряде
случаев — там, где имеются соответствующие данные,—
свидетельствуют о росте числа их союзников в лице
левых эсеров.
Показательно, что единственный буржуазный
историк, детально проанализировавший итоги выборов в
Учредительное собрание, пришел к выводу,
противоположному утверждениям Абрамовича, Шуба, Шукмана, Грея
и других западных советологов. Это уже знакомый нам
О. Рэдки. «В точном смысле слова эсеры не имели
большинства в Учредительном собрании, — пишет он, — и не
получили бы его, даже если бы они восстановили
коалицию Керенского с меньшевиками и кадетами», так как
левые эсеры, украинские эсеры и эсеры-мусульмане не
поддерживали их, выступали против великорусского
шовинизма и кадетов, с которыми заигрывали правые
эсеры 144.
Раскол партии эсеров, не отразившийся в полной мере
в результатах голосования и распределении мест в
самом Учредительном собрании, — лишь один фактор,
который игнорируют буржуазные авторы. Второй фактор
143 Большевики собрали 79,2% голосов в Петрограде, 79,5% в
Москве, 82,4% в Ярославле, 77,5% в Нижнем Новгороде, 65,9% в
Архангельске, т. е. во всех концах страны (Л. М. Спирин. Указ. соч.,
таблица № 3).
44 О. //. Radkey. The Sickle under the Hammer, p. 282—283.
249

непосредственно связан с самими выборами. Они
действительно были свободными в том смысле, что
Советская власть не чинила им никаких препятствий, хотя
было ясно: правые эсеры и кадеты используют все свои
силы и возможности, дабы повернуть революцию вспять.
Бездоказательному утверждению Абрамовича о
«давлении» правительства в «нескольких районах» можно
противопоставить вывод Рэдки: «Нет ни малейших
свидетельств того, что государство собиралось подорвать
выборы или фальсифицировать его результаты.
Неограниченная свобода голосования в крупных городах
показывает, что режим Ленина не намеревался запугивать
избирателей там, где он располагал для этого
физическими средствами» 145.
Но если большевики, имея власть, не злоупотребляли
ею в ходе выборов, то этого нельзя сказать о правых
эсерах. В тех местах, где они контролировали проведение
выборов, устраивались злобные антибольшевистские
кампании с использованием самой гнусной клеветы и
запугивания, имело место мошенничество. Это, впрочем, не
было новым явлением в практике работы эсеров в
деревне, проникновению в крестьянство правды о большевиках
они мешали и раньше. «С начала мартовской революции
деревенский народ был осыпан разными брошюрами и
литературой социал-революционной партии... —
сообщалось в одном из писем с мест в большевистскую фракцию
Петросовета. — Большевистской программы, а также
литературы они, социалисты-революционеры, народу не
давали читать»146. Осенью 1917 г., во время предвыборной
кампании, эсеры обнаглели настолько, что повторяли
июльскую клевету Алексинского в адрес Ленина,
сопровождая ее кучей фантастических подробностей:
«Ленин— друг немецкого царя»; «Ленин проехал
Германию и привезен в Россию в бронированном поезде, где
один вагон занимал он, а остальные вагоны были
заняты золотом для работы по возмущению русского
народа» 147.
Показательно, что, чем неосведомленнее и неграмот-
145 О. Н. Radkey. The Elections to the Russian Constituent
Assembly of 1917, p. 46.
146 К. Гусев. Крах партии левых эсеров. М., 1963, стр. 77.
147 «1917 год в деревне», стр. 167.
250

нее было деревенское население, тем более дикие басни
о большевиках распространяли эсеры. В одном из сел
Черниговской губернии эсеры убеждали крестьян не
голосовать за большевиков, поскольку «большевики — это
партия сатаны, не признают бога и никакой религии, не
моют никогда своего лица, не стригут волоо 148.
Разумеется, далеко не все крестьяне верили
подобной злой и глупой лжи; нередко они даже прогоняли
агитаторов эсеровской партии 149. Но неверные
представления о взглядах большевиков и о позиции самих эсеров
все же укоренялись. В отношении последних
крестьянство сохраняло иллюзии, находившие выражение в
наказах депутатам в Учредительное собрание, которые
выходили далеко за рамки предвыборной программы эсеров:
вменяли им в обязанность бороться за землю,
национализировать банки и промышленные предприятия 150.
Обстановку, в которой проходило голосование, живо
рисует письмо рабочего Севастьянова во ВЦИК:
«Приходит избиратель, его спрашивают: «Ты за какой номер
голосуешь?» В редком случае избиратель называет
список. Большинство же голосовало по инициативе
избирательной комиссии, не зная сами, за кого подали голос.
Например, одной женщине предложили голосовать за
какой-нибудь из двух списков. Так как она неграмотная,
то член избирательной комиссии запечатал какой-то
список и опустил в урну. И это происходило с каждым
неграмотным избирателем. А выборами руководили торгаш
и местный староста. Один из них, вероятно, эсер, так как
подавляющее большинство голосов здесь получили
эсеры. О правильности и «законности» подобных выборов
говорить, конечно, не приходится» 151.
Еще один пример. В одной из волостей Тверской
губернии, где, как заявляли сами крестьяне, «народ желает
идти за большевистскую партию», пропала тысяча
голосов из-за махинации избирательной комиссии,
возглавлявшейся бывшим членом Государственной думы.
Подобных мошенничеств и злоупотреблений со стороны эсеров
148 Там же, стр. 136.
149 Там же, стр. 40, 71, 67—78.
150 «Первый легальный Петербургский комитет большевиков в
1917 г.». М.—Л., 1927, стр. 376.
151 «Триумфальное шествие Советской власти», ч. 2, стр. 308.
251

и кадетов на выборах в Учредительное собрание было
предостаточно 152.
В тех условиях большевики не без оснований
полагали, что при более благоприятной для них обстановке
выборов (если бы крестьянство было лучше осведомлено
об их программе и не происходило столь большого числа
злоупотреблений) они получили бы в Учредительном
собрании больше половины мест вместе в левыми
эсерами 153.
Наиболее вдумчивый из всех современных
буржуазных советологов США и Англии Э. Карр пишет:
«Пропорция между правыми и левыми эсерами в
Учредительном собрании — 370 к 40 — была случайной. Она резко
отличалась от соотношения сил между ними на съезде
крестьянских Советов и вовсе не обязательно
представляла взгляды избирателей по стоявшему перед ними
жизненно важному вопросу» 154.
Большевики понимали, что в сложившихся условиях
контрреволюционные партии могут приобрести прочные
позиции в Учредительном собрании, но тем не менее не
отступались от обещания созвать его. Не соответствует
действительности утверждение X. Ситон-Уотсона, что
Ленин и большевики «не уважали» волю избирателей и
вели «пропагандистскую кампанию» с целью оправдания
«подавления собрания» 155. Известно, что В. И. Ленин
всегда выступал за республику Советов как высший тип
государства по сравнению с буржуазно-парламентской
республикой. Однако, именно принимая во внимание
умонастроения тех, кто еще не изжил иллюзий о «всеспаси-
тельности» Учредительного собрания, Советское
правительство не препятствовало ни проведению выборов, ни
агитации оппозиционных партий в ходе выборов, ни
созыву самого собрания. Фактом является то, что, как
отмечает И. И. Минц, «только переход власти к Советам
152 Там же, стр. 309; см. также док. № 351, 352, 359,360.0. Рэдки
допускает, что в деревнях эсеры угрозами проваливали
большевистские списки, и делает вывод: «Голосование в деревне, бесспорно, было
ахиллесовой пятой на выборах» (О. Н. Radkey. The Elections to the
Russian Constituent Assembly of 1917, p. 70).
153 «Первый легальный Петербургский комитет большевиков в
1917 г.», стр. 376.
154 Е. И. Carr. The Bolshevik Revolution 1917—1923, vol. I. Neve
York, 1951, p. 111.
155 H. Seion-Wutson. Op. cit., p. 38.
252

обеспечил созыв Учредительного собрания» 1Вв.
Временное правительство не смогло, да и не спешило это
сделать.
Советская власть поставила оппозиции единственное
условие, которое являлось и является главным
ограничителем свободы слова и печати во всех странах мира: не
призывать к беспорядкам, неповиновению или борьбе
против существующего правительства.
Об отсутствии у большевиков стремления помешать
созыву Учредительного собрания свидетельствует
письмо ЦК РСДРП (б) к местным партийным организациям,
в котором говорилось: «Мы стояли и стоим за
Учредительное собрание, которое даст крестьянам землю, всему
народу хлеб, всей России мир, а рабочим контроль над
производством. Несомненно, таковым будет то
Учредительное собрание, которое признает власть Советов,
власть Совета Народных Комиссаров» 157. Если бы
руководство большевистской партии заранее готовило какие-
то акции против Учредительного собрания, то это,
безусловно, отразилось бы во внутрипартийной пропаганде.
По сути дела большевики дали возможность
трудящимся в ходе предвыборной борьбы сравнить лозунги и
политику контрреволюционных партий с мероприятиями
Советской власти. Обладая достаточной силой, чтобы
подавить оппозицию, Советское правительство тем не
менее дало ей возможность полностью проявить себя.
Одновременно это была дополнительная проверка
собственных резервов, выявившая, что все позиции, позволившие
большевистской партии прийти к власти в октябре, были
в течение последующих двух месяцев значительно
упрочены. Декреты Советской власти говорили сами за
себя— это была лучшая пропаганда в пользу
большевиков. Всюду, где народ имел достоверную и полную
информацию о событиях в стране, он голосовал за партию
Ленина.
Разумеется, в это же время и контрреволюция
делала все возможное, чтобы упрочить свои позиции. Но
удалось ей это лишь в организации подполья: массы не шли
!Бв И. И. Минц. История Великого Октября, т. 3. Триумфальное
шествие Советской власти. М., 1973, стр. 927.
157 сПереписка Секретариата ЦК РСДРП (б) с местными
партийными организациями (март — октябрь 1917 г.)». Сборник
документов, ч. II. М., 1957, стр. 71.
253

и не могли идти против власти, которая дала им мир и
землю. Кадеты, правые эсеры, правое крыло
меньшевиков взяли курс на вооруженную борьбу с Советской
властью, на развязывание гражданской войны. При этом
лозунг «Власть Учредительному собранию» стал своего
рода паролем всех контрреволюционных сил начиная от
«Союза защиты Учредительного собрания» во главе с
эсером Филипповским и кончая бывшими
министерскими и думскими деятелями. -~
Первая попытка перехватить власть у Советов,
скрываясь за ширмой Учредительного собрания, была
предпринята реакцией еще в конце ноября 1917 г. Об этом
событии лучше всего рассказать языком документа.
«Буржуазия, руководимая кадетской партией, подготовила к
моменту созыва Учредительного собрания все свои силы
для контрреволюционного переворота, — говорилось в
правительственном сообщении «Ко всем трудящимся и
эксплуатируемым». — На Урале и Дону Корнилов,
Каледин и Дутов подняли знамя гражданской войны против
Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов...
Эта работа, непосредственно угрожающая делу мира и
всем завоеваниям революции, ведется под прикрытием
защиты Учредительного собрания. Кадетская
центральная избирательная комиссия вела свою работу, прячась
от Советов и скрывая все данные о выборах, чтобы не
дать возможность обнаружиться провалу кадетов,
прежде чем заговор Милюкова, Каледина, Корнилова и
Дутова увенчается успехом. Совет Народных Комиссаров
постановил открыть Учредительное собрание, как только
соберется половина его членов, т. е. 400 из 800. В этом
постановлении заключалось лучшее опровержение
злобных клевет, будто Совет Народных Комиссаров,
опирающийся на все трудящиеся классы страны, не хочет
созвать Учредительное собрание. Но именно поэтому
буржуазия не могла дожидаться спокойно законного созыва
народного представительства. Несколько десятков лиц,
назвавших себя депутатами, не предъявляя своих
документов, ворвались вечером 28 ноября в сопровождении
вооруженных белогвардейцев, юнкеров и нескольких
тысяч буржуев и саботажников-чиновников в здание
Таврического дворца. Задача кадетской партии состояла в
том, чтобы создать «якобы» законное прикрытие для ка-
детско-калединского контрреволюционного восстания. Го-
254

лос нескольких десятков буржуазных депутатов они
хотели представить как голос Учредительного собрания» 158.
Эта попытка переворота была пресечена. Но к
открытию Учредительного собрания, назначенному ВЦИК на
5 января 1918 г., кадеты, эсеры и меньшевики
подготовили новую. Большинство буржуазных авторов о ней
(как и о предыдущей) не сообщает вообще. Умалчивают
о контрреволюционных заговорах Футмен, Фейнсод, Шук-
ман, Грей, Ситон-Уотсон, Мак-Нил, всячески
расписывающие «недемократические» методы борьбы
большевиков с оппозицией. Тредголд и Футмен утверждают, что
эсеры вообще не готовились к вооруженной борьбе с
большевиками и даже призывали народ не брать в руки
оружия159. Наивным и непоследовательным выглядит
описание настроений эсеров перед созывом
Учредительного собрания в книге О. Рэдки. Согласно Рэдки, эсеры
«знали, что собранию грозит смертельная (?!) опасность
(какая именно, автор не говорит), но как-то не могли
поверить, что удар будет действительно нанесен», поэтому
«только активисты правого крыла, сплотившиеся вокруг
Военной комиссии», были готовы к вооруженной борьбе.
Далее Рэдки подходит гораздо ближе к истине, сообщая,
что эсеры в течение нескольких недель готовились к
вооруженному восстанию с целью свержения Советской
власти, но опять-таки оговаривается, что намерение
свергнуть Советскую власть у них было лишь
«первоначальным», а затем «упор был сделан на массовую
демонстрацию с вооруженной поддержкой» 160.
Стремясь обелить контрреволюцию, буржуазные
историки единодушно упрекают Советскую власть и
большевиков в применении силы против Учредительного
собрания. Мы помним, как Кочен заявлял о разгоне его
«жаждущими расправы красногвардейцами»161. Даже
Голдстон, который, как отмечалось в предыдущей главе,
в освещении ряда вопросов истории Октябрьской
революции стоит на более объективных позициях, чем
многие американские и английские советологи, пишет об
158 «Известия ЦИК'и Петроградского Совета Р. и С. Д.» № 239,
29 ноября 1917 г.
159 D. Footman. The Russian Revolutions, p. 82; D. W. Treadgold.
Op. cit., p. 159.
160 О. И. Radkey. The Sickle under the Hammer, p. 366, 373—374.
161 L. Kocfian. Russia in Revolution 1890—1918, p. 242.

использовании большевиками «методов царизма для_
разгона избранной народом ассамблеи» 162. А Р. Абрамович
и Ф. Каплан договариваются до того, что милиция,
Красная гвардия и «большевистские войска»
«расстреливали рабочих», вышедших на демонстрацию в
поддержку Учредительного собрания 163.
Факты выглядят иначе. Во время судебного процесса
над эсерами в 1922 г. выяснились многие неизвестные
ранее подробности участия этой партии в
контрреволюционной деятельности вместе с самой крайней реакцией.
Военная комиссия эсеров, взявшаяся подготовить
«вооруженную ликвидацию большевистской власти»,
установила контакты с нелегальной организацией крупной
буржуазии и высшего духовенства, возглавлявшейся Фи-
лоненко. В целях камуфляжа этого постыдного для
«социалистов» союза эсеровский ЦК высказался против
«политического соглашения» с Филоненко, но (еще одно
яркое свидетельство лицемерия
социалистов-революционеров) вместе с тем решил «в военное сотрудничество
вступить и деньги брать», ибо «деньги не пахнут». И
взяли 40—50 тыс. рублей! Между тем Филоненко после
свержения Советской власти предполагал создать
правительство из крупных фабрикантов и помещиков (Карта-
шев, Пальчинский, Коновалов, Львов), где самым
«левым» был бы кадет Кишкин 164.
Эсеры были связаны даже с ярым монархистом
германофилом Ивановым, намеревавшимся «достигнуть
соглашения с немецким штабом, получить от него
несколько корпусов и двинуть на Петроград» 165. И это
«защитники отечества», распространявшие побасенки о
соглашении большевиков с кайзером!
Военная комиссия собирала силы для вооруженного
восстания в день открытия Учредительного собрания.
Говорилось о необходимости «защиты» собрания, но
готовился очередной антисоветский мятеж. Эсер Паевскин,
162 R. Goldston. The Russian Revolution. London, 1966, p. 191.
163 R. Abramovitch. Op. cit., p. 126; F. Kaplan. Bolshevik Ideology
and the Ethics of Soviet Labor 1917—1920: the Formative Years. New
York, 1968, p. 172.
164 «Обвинительное заключение...», стр. 9—10. О военной
подготовке эсеров к мятежу перед открытием Учредительного собрания
см. также Г. Семенов. Военная и боевая работа партии социалистов-
революционеров за 1917—1918 гг. М , 1922.
165 «Обвинительное заключение...», стр. 9.
25G

которому было поручено организовать «боевые рабочие
дружины», показал на следствии: «Собралось
приблизительно человек 60, из которых часть была вооружена
револьверами, часть — ручными гранатами.
Предполагалось, что по дороге мы захватим Семеновский полк и
броневики, потом Преображенский и т. д. и в таком виде
подойдем к Таврическому дворцу, где будем хозяевами
положения» 166. Такой эсеры видели основную ударную
силу мятежа. Вообще же в заговор им удалось включить
5 тыс. вооруженных людей; это признает и О. Рэдки ,б7.
Но Рэдки полагает, что эсеры вне Военной комиссии
были непричастны к подготовке мятежа. Опять-таки ни
логика, ни факты не на его стороне. Еще в конце ноября
1917 г. на заседании Петроградского комитета партии
социалистов-революционеров говорилось о
необходимости «мобилизации всех сил для защиты Учредительного
собрания, не останавливаясь перед гражданской
войной» ,68. Е. Н. Городецкий обнаружил в материалах
эсеровской фракции Учредительного собрания
красноречивый документ — датированную 25 декабря записку
депутата Л. Хрисаненкова с планом контрреволюционного
переворота в день открытия Учредительного собрания.
По этому плану в Петроград должны были прибыть
представители контрреволюционных сил и организаций со
всей страны, от Украины и Дона до Сибири.
Антисоветский вал мыслился таким мощным, что правые депутаты
должны были быть «внесены» в Таврический дворец «на
плечах толпы». После этого предполагался переход
части армии на сторону Учредительного собрания и
признание его власти белогвардейщиной на Дону и Кубани,
украинской Центральной радой и другими
националистическими организациями. Таким образом, заключает
Е. Н. Городецкий, план вооруженного выступления
против Советской власти и разжигания гражданской войны
был замыслом «не частного характера, а партии правых
эсеров» 169.
Особо подчеркнем, что, агитируя за «защиту»
Учредительного собрания, эсеры мало беспокоились о роли,
1вв Там же, стр. 12.
167 сПравда», 15 июня 1922 г.; О. Н. Radkey. The Sickle under
the Hammer, p. 373.
168 К В. Гусев, X. А. Ерицян. Указ. соч., стр. 239.
169 Е. И. Городецкий. Указ. соч., стр. 443—444.
257

влиянии и судьбе самого этого учреждения. Важно было
знамя для сплочения контрреволюции, а о том, что будет
с «всенародным представительством» после свержения
Советов, эсеры не задумывались. Это видно хотя бы из
их готовности вообще не допустить созыва
Учредительного собрания, если оно будет пробольшевистским.
«Учредительное собрание упрочит свою власть только в
порядке борьбы с «народными комиссарами...» —
говорилось в одном из эсеровских документов. — Открытие не
состоится 27—28 декабря за недостаточностью членов,
оно не должно состояться и 5 января, чтобы косвенно
авторитетом Учредительного собрания не
санкционировать распоряжение «народных комиссаров»» 17°.
В заговорах против Советского правительства,
приурочивавшихся к открытию Учредительного собрания,
участвовали и меньшевики, хотя по сравнению с эсерами
в меньших масштабах в силу своей малочисленности.
Надо сказать, что меньшевики быстрее, чем эсеры,
поняли, что народ отвернулся от них. «Мы оторваны от
широких масс», — признал Мартов на экстренном съезде
партии меньшевиков, проходившем в Петрограде с 30
ноября по 7 декабря 1917 г.171 Но большинство меньшевиков
не сделали из этого очевидного факта единственного
разумно напрашивавшегося вывода о пересмотре своих
позиций. Преодоление кризиса в отношениях своей партии
с рабочим классом правые меньшевики искали на путях
дальнейшей борьбы против Советского правительства.
Как мы помним, Потресов и Либер на том же съезде
призывали к свержению власти большевиков силой
оружия. Патриарх меньшевиков Церетели заявлял, что и в
Учредительном собрании совместная работа с
большевиками невозможна, поэтому надо готовиться к борьбе
внутри него «без всякого компромисса, до применения
силы» 172. Меньшевик Вольпе стоял во главе
антисоветского мятежа, подготавливавшегося 5 января в Новгороде;
благодаря бдительности красногвардейцев этот мятеж
был предотвращен 173.
170 Цит. по: К. В. Гусев, X. А. Ерицян. Указ. соч., стр. 245—246.
171 Цит. по: Л. М. Спирин. Указ. соч., стр. 88.
172 Цит. по: Н. В. Рубан. Указ. соч., стр. 372.
173 Е. Г. Гандкина. Разгром контрреволюционного выступления в
Новгороде п дни созыва и роспуска Учредительного собрания. —
«Новгородский исторический сборник», вып. 9. Новгород, 1959.
«й

Не улалось заговорщикам и войти триумфаторами в
Таврический дворец. Кадетско-эсеровский план
сорвался. Филоненко, Аргунов, Онипко, С. С. Маслов, Паевский
и другие рассчитывали, что хоть сколько-нибудь
значительная часть населения и гарнизона Петрограда
поддержит их и начнется «стихийное вооруженное
столкновение с большевиками», но их надежды рассыпались в
прах. Полковой комитет Семеновского полка наотрез
отказался отдать солдатам приказ принять участие в
контрреволюционной акции. Не поддержали мятежников
рабочие и другие воинские части. «Таким образом, мы
пошли одни... — показывал на суде Паевский. — Состав
шествия был следующий: немногочисленное количество
партийных, дружина, очень много учащихся барышень,
гимназистов, в особенности студентов, много чиновников
всех ведомств, организации кадетов со своими зелеными
и белыми флагами, Поалей Цион и т. д. при полном
отсутствии рабочих и солдат. Со стороны из толпы рабочих
раздавались насмешки над буржуазным составом
шествия» 174.
Не среди демонстрантов, а в стороне находились
рабочие Петрограда, они не поддерживали
контрреволюционное сборище, а смеялись над ним — вот правда
истории вопреки клевете Абрамовича и Каплана. Не было
«жаждущих расправы» красногвардейцев,
«большевистских пуль» и прочих кошмаров, рожденных фантазией
буржуазных авторов. «На улицах, где
контрреволюционные погромщики из среды бывших социалистов
готовились дать бой Советской власти, дело ограничилось
лишь небольшими стычками, где были раненые и убитые
с обеих сторон, — писала «Правда» о событиях 5 января
1918 г. — Никакого массового выступления не было. В
общей сложности пара тысяч буржуазных демонстрантов,
толпа саботажников при полном отсутствии рабочих и
солдат — таков итог «выступления» кадетов, правых
эсеров и так называемой интеллигенции вообще» 175.
Что же происходило в этот день внутри Таврического
дворца? С одной стороны, первое и последнее заседание
Учредительного собрания стало ареной острой борьбы по
основным политическим проблемам, и это лишний раз
174 «Обвинительное заключение...», стр. 13.
175 «Правда», 20 (7) января 1918 г.
259

свидетельствовало о том, что никакой заранее заданной
цели разогнать этот орган большевики не ставили. С
другой стороны, все депутатские прения были повторением
давно пройденного, искусственной миниатюрой
гигантской классовой борьбы, которая реально решила
основные наболевшие вопросы российской действительности.
На трибуне долгим и нудным словоблудием занимались
эсеры и меньшевики: ничего нового к своей программе,
к тому, что трудящимся хорошо было известно, они
добавить не могли. Эсер Пумпянский разглагольствовал о
мире и земле, ни словом не обмолвившись об уже
принятых декретах Советской власти, как если бы эти
вопросы еще предстояло решить как-то иначе176. «Проект
основного закона о земле», внесенный эсерами, хотя и
объявлял все земли «народным достоянием», но не
говорил о конфискации помещичьих земель, а осуществление
земельного права связывал в крайне туманно
сформулированном пункте с непринятой еще «федеральной
конституцией» и был не шагом вперед, а шагом назад по
сравнению с Декретом о земле.
Не удивительно, что собрание проходило под
несмолкаемый шум, выкрики с мест, смешки, свист — улица
врывалась в зал, напоминая депутатам
мелкобуржуазных партий о существовании большой, реальной жизни,
которая ушла далеко вперед по сравнению с их
«программой». «Точно история нечаянно или по ошибке
повернула часы свои назад, и перед нами вместо января
1918 года на день оказался май или июнь 1917 года!» —
писал В. И. Ленин177. Он присутствовал на заседании
Учредительного собрания и, как никто другой, остро
почувствовал, что «потерял понапрасну день», проведя его
среди «людей с того света».
Главным вопросом, который должно было решить
Учредительное собрание, будь оно действительно
революционным, демократическим, заботящимся о правах
народа органом, являлся не вопрос о мире или земле,
решенный еще два месяца назад, а вопрос о поддержке
Советской власти против собирающей силы
контрреволюции. «Либо победить Калединых и Рябушинских, либо
176 «Учредительное собрание. Стенографический отчет». Пг., 1918,
стр. 28.
177 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 35, стр. 229.
260

сдать революцию. Либо победа в гражданской войне
над эксплуататорами, либо гибель революции. Так стоял
вопрос во всех революциях, и в английской XVII века, и
во французской XVIII века, и в немецкой XIX века,—
подчеркивал В. И. Ленин. — Как же это мыслимо, чтобы
вопрос не стоял так в русской революции XX века? Как же
это волки станут агнцами?» 178
Но если вопрос стоял так остро о жизни и смерти
революции, то он не мог стоять менее остро в отношении
существования самого Учредительного собрания. «..
.Буржуазный республиканизм воплотился в жизни и
деятельности этого Учредительного собрания, которое в конце
концов не умерло и не было убито, а просто сгнило» 179.
Эти слова К. Маркса относятся к Учредительному
национальному собранию во Франции в 1848 г., но они вполне
подходят для характеристики сущности и судьбы
российского Учредительного собрания. Как в революции 1848 г.
французская буржуазия в который раз предала интересы
народа, пойдя на компромисс с роялистами, так и в
1917—1918 гг. в России мелкобуржуазные партии
попрали свои идеалы, пойдя на союз с крупной буржуазией.
Итог был один — политический крах.
Невозможность для Учредительного собрания и его
правых партий совместить участие в политической
жизни страны, не говоря уже о реальной защите интересов
народа, с антибольшевизмом и антисоветизмом понимает
Э. Карр. «Была ли завершена буржуазная революция
или нет, пришло ли время для пролетарской революции
или нет, и если нет, то каковы были реальные
последствия,— факт тот, что пролетарская революция
свершилась,— пишет он. — После Октября 1917 г. никто не мог
уничтожить то, что было сделано, и направить
революцию обратно в буржуазно-демократическое русло»,80.
К этим словам не мешало бы прислушаться тем
буржуазным историкам, кто занимается явно запоздалой
апологией эсеро-меньшевистской политики и
Учредительного собрания.
Э. Карр и О. Рэдки признают, что российские
трудящиеся отнеслись к роспуску Учредительного собрания
179 Там же, стр. 230.
179 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 35.
180 Е. Н. Carr. Op. cit., p. 122.
261

безо всякого сожаления. Действительно, были лишь
единичные случаи протестов против его роспуска 181. Многих
эта акция оставила безразличными, а сознательная часть
народа приветствовала ее. В анкетах делегатов III
Всероссийского съезда Советов выражалось полное
одобрение декретов Советской власти, высказывания в адрес
Учредительного собрания были сплошь нелестные: «На
Учредительное собрание не надеюсь»; «при Советской
власти Учредительное собрание будет лишь тормозом»;
этот орган «хотел жить грешно и умер* смешно»; «очень
сочувствую разогнанию Учредительного собрания и вся
власть должна быть Советам рабочих депутатов, а не
буржуазным элементам» и так далее в том же духе.
В анкетах III Всероссийского съезда Советов
крестьянских депутатов стоял вопрос об отношении к уходу
большевиков и левых эсеров из Учредительного собрания.
377 человек одобрили действия советских партий, 11
выразили неодобрение, 4 сочли уход преждевременным 182.
К. В. Гусев и X. А. Ерицян справедливо пишут, что
«крестьянство все-таки ставило на первое место Советскую
власть, а Учредительное собрание готово было
приветствовать постольку, поскольку оно выражает волю
трудового народа. Но когда крестьяне поняли, что надежды
их обмануты и им нечего ждать от Учредительного
собрания, они отвернулись от него» 183.
Крестьянство, на которое уповали эсеры, и после
бесславной кончины Учредительного собрания продолжало
идти навстречу рабочему классу. Процесс сближения
тружеников города и села ярко проявился в дальнейшем
слиянии Советов рабочих, солдатских и крестьянских
депутатов, усилившемся после того, как 13 января
объединились Всероссийские съезды Советов. После слияния
Советов большевистские фракции в них численно
возросли. При этом на сторону большевиков во все
возрастающей степени переходили сторонники не только
правых, но и левых эсеров. «Казалось, что партия левых
эсеров, завладев крестьянством, будет играть видней-
181 Н. Л. Рубинштейн. К истории Учредительного собрания. М.—
Л., 1931, стр. 118.
182 Там же, стр. 120—121. Об отношении трудящихся масс к
Учредительному собранию и его роспуску см. также Т. А. Сивохина. Крах
мелкобуржуазной оппозиции. М., 1973, стр. 101, 108.
183 К. В. Гусев, X. А. Ерицян. Указ. соч., стр. 204.
262

шую роль в дальнейшем развитии революции, — писал
левый эсер Рудаков. — Объективные предпосылки были
налицо: в руках партии был государственный аппарат,
который можно было использовать в интересах
крестьянства. Но политическая обстановка сложилась так, что
социальные силы крестьянства все больше и больше
перемещались на сторону большевиков, пока наконец
вопрос о мире окончательно не бросил крестьян к
последним» 184.
Если на II съезде Советов крестьянских депутатов
большевики составляли всего 11,5% общего числа
присутствовавших, а левые эсеры 44,3%, то на III
крестьянском съезде было уже 43,6% большевиков и 39,4%
левых эсеров. В марте 1918 г. на IV Всероссийском
съезде Советов большевистская партия имела абсолютное
большинство — 69,8% всех депутатов.
Логика истории неуклонно пробивалась сквозь
переплетение бурных событий, сложнейших ситуаций,
множества противоречивых факторов. Позже, в годы
гражданской войны, ее ход замедлится, но никогда не
обратится вспять. Полностью и окончательно проявятся как
объективная закономерность революции, так и ее
субъективная необходимость для российских трудящихся.
Буржуазная историография отрицает эту
необходимость, утверждая, что власть Советов явилась не
диктатурой пролетариата, а «диктатурой партии». Мы
побывали у истоков этого мифа и убедились, что он
рождается из пренебрежения историческими фактами и
повторения инсинуаций тех, кого революция смела или оставила
за бортом. Жизнь же показала, что не власть
буржуазии, прикрытая фасадом эсеро-меньшевистского
«социализма» и «демократии» Учредительного собрания, а
Октябрьская революция, Советы, социалистические
преобразования отвечали глубинным интересам рабочих и
крестьян России.
184 Цит. по: /С. В. Гусев, X. А. Ерицян. Указ. соч., стр. 218.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
История, роль и значение Великой Октябрьской
социалистической революции — тема огромная. С одной
стороны, она включает в себя вопросы внутрироссийской
истории, и прежде всего созревание объективных и
субъективных предпосылок и факторов революции, с другой —
анализ ее международного значения, влияния на
мировое рабочее и национально-освободительное движение.
В свою очередь эти вопросы имеют множество аспектов,
полный охват которых представляет задачу большой
сложности 1.
Ввиду этого понятно, почему в данной книге речь
могла идти только о тех проблемах, которые являются
ключевыми с точки зрения полемики с буржуазными
историками,— объективной обусловленности и народном
характере Октября, взаимосвязи между деятельностью
большевистской партии и действиями масс в революции,
соответствии программы большевиков интересам народа.
Вокруг этих проблем на протяжении более чем полувека
идет неослабевающая идейная борьба между
марксистскими и буржуазными социологами, философами,
историками.
Главный водораздел между
обществоведами-марксистами и буржуазными социологами пролегает по линии
оценки Октября как выражения универсальных
закономерностей истории. Многочисленные высказывания
американских и английских советологов об общемировом
1 Показательно, что И. И. Минц в предисловии к своему
трехтомному труду по истории Октября оговорился, что в нем не только
«не все вопросы исследованы с желательной полнотой», но и «не все
проблемы получили освещение» (И. И. Минц. История Великого
Октября, т. 1. Свержение самодержавия. М., 1967, стр. 12).
264

значении событий 1917 г. в России еще не являются
свидетельством признания ими ни объективной
обусловленности социалистической революции в России, ни тем
более отражения в этой революции законов развития
человеческого общества в целом. Так, крайний субъективист
Р. Дэниэлс относит Октябрь к разряду «великих соци*
альных революций» и пишет, что он, «безусловно, войдет
в историю как величайшее событие современности»2, но
это не мешает ему с маниакальной настойчивостью
утверждать, что «большевистская революция в
действительности была причудливой игрой случая»3.
Историк-объективист Э. Карр расценивает
Октябрьскую революцию как проявление общей тенденции
общества к прогрессу, как один из шагов его поступательного
движения вперед4. Но само понятие прогресса Карр,
буржуазный ученый, отнюдь не связывает с
марксистским учением о смене общественных формаций.
В целом буржуазные историки признают, что
Октябрьская революция имела огромные последствия для
мирового развития, но отрицают, что она сама явилась
следствием закономерного развития человеческого
общества. В их трактовке незакономерности Октября есть
известные различия. Если Дэниэлс объявляет Октябрь
«случайностью», то Т. фон Лауэ последовательно
проводит в своих работах концепцию «революций отсталых
стран», из которых самой мощной и радикальной он
считает Октябрьскую5.
Концепция Лауэ перекликается с распространенными
в буржуазной науке общесоциологическими теориями
«модернизации», «индустриального общества», «стадий
экономического роста», родившимиоя в последнее
двадцатилетие и предназначенными противопоставить
марксизму рационализированное буржуазное представление
о развитии общества. Признание У. Ростоу, Д. Гэлбрей-
том, Р. Ароном и их последователями известных законо-
2 R. V. Daniels. Russia. Englewood Cliffs, 1964, p. 56, 59.
3 Ibid., p. 82; его же. The Bolshevik Gamble. — «The Russian
Review», October 1967, p. 339.
4 E. H. Can. What Is History? London, 1961, p. 143.
5 Th. H. von Laue. Sergei Witte and the Industrialization of
Russia. New York —London, 1963; его же. Why Lenin? Why Stalin?
Л Reappraisal of the Russian Revolution 1900—1930. Philadelphia,
1964.
265

мерностей в этом развитии является своеобразной данью
правильности основных философских постулатов
марксизма, показателем того, что субъективистские идеи,
сводящие историю к игре случая, завели буржуазную
социологию в тупик. Но, анализируя поиски
буржуазными историками закономерностей общественного
развития, заставляющие их все шире заниматься изучением
социально-экономических вопросов (в частности, Лауэ
непосредственно снизывает воедино экономическое и
политическое развитие России в XX в.), исследователю-
марксисту важно отдавать себе отчет в том, что, как и
новейшие схемы буржуазной социологии, эти поиски не
просто далеки от марксизма, но прямо направлены
против него.
Важное место в аргументации западных историков,
стремящихся доказать незакономерность
социалистической революции в Pocciin, занимает тезис о фатальной
отсталости России, неразвитости в ней капитализма.
Авторы, исповедующие этот тезис, предельно узко подходят
к проблеме отсталости России, закрывая глаза не только
на быстрый рост общего объема производства в этой
стране, но и на проявление в полном объеме процессов,
сопутствующих зрелому капитализму в его последней
стадии и сближающих развитие России с развитием
крупнейших держав мира. На первый взгляд кажется
парадоксальным то обстоятельство, что критики
марксистского взгляда на Октябрьскую революцию как выражение
закономерностей общественного развития используют
в качестве аргумента марксистский же тезис о том, что
лишь зрелый капитализм создает предпосылки для
социалистической революции. Но это парадокс кажущийся,
разгадка его кроется в том, что современные
буржуазные историки широко берут на вооружение старые
реформистские, и прежде всего меньшевистские, теории,
призванные доказать, что Россия еще не созрела для
социализма.
Концепция незакономерности Октябрьской
революции тесно переплетается в трудах буржуазных историков
с концепцией ее недемократичности. Утверждая, что
Октябрьская революция не была объективно подготовлена
всей предшествующей историей российского
капитализма, многие западные советологи изображают ее
нарушением «естественного развития», случившимся благодаря
266

вмешательству субъективных сил. Так рождается миф
о «волюнтаризме» В. И. Ленина и большевистской
партии, якобы искусственно, благодаря счастливому
стечению обстоятельств (война, слабость буржуазных и
мелкобуржуазных партий) поведших страну по новому,
чуждому ей пути. Этот миф также берет истоки в
белоэмигрантской и ревизионистской литературе первых
послеоктябрьских лет.
Вообще к современной буржуазной историографии
событий 1917 г. в России вполне применим афоризм
одного из французских политиков прошлого века: «Чем
больше все изменяется, тем больше все остается
по-старому»— если, конечно, иметь в виду постоянство
основных методологических постулатов западного
россиеведения и советоведения. В самом деле, согласно Л. Лоутону,
У. Батселлу и другим буржуазным историкам и
публицистам 20-х годов, корни октябрьских дней лежат в
«особом» пути развития России, ее «отсталости» и
«варварстве»6. И ныне Д. Футмен уверяет, что Россия «всегда
чем-то отличалась от Европы»7, Д. Вествуд заявляет,что
большевики сражались не с буржуазией, а с «десятью
веками русской истории»8, М. Малиа называет Октябрь
«новой пугачевщиной»9. Около 40 лет назад М. Фарбмен
писал, что «ни к одной другой стране мира марксизм не
является менее применимым, чем к России» 10, и теперь
Р. Дэниэлс утверждает, что «реальное советское
государственное управление по всем пунктам противоречит
марксистской теории» п. Д. Мэйворв 1928 г. искусственно
расчленял Октябрьскую революцию на две, проходившие
параллельно, но не соединенно, в «низах» и «верхах» 12,
сейчас на тех же позициях стоит Д. Кармайкл 13. Б. Пейрс
объявлял Советскую власть «диктатурой кучки интелли-
6 /„. Lawlon. The Russian Revolution (1917—1926). London, 1927,
p. 15; W. Datsell. Soviet Rule in Russia. New York, 1929, p. 35.
7 D. Footman. The Russian Revolutions. London, 1962, p. 13.
8 /. N. Westwood. Russia 1917—1964. London, 1966, p. 5.
9 «The Russian Intelligentsia». Ed. by R. Pipes. New York, 1961,
p. 1.
10 M. S. Farbman. Bolshevism in Retreat. London, 1923, p. 21.
11 R. V. Daniels. Russia, p. 54.
12 /. Mavor. The Russian Revolution. London, 1928, p. 132.
13 У. Carmichael. A Short History of the Russian Revolution. New-
York, 1966, p. 142—147.
267

гентов» u, так же поступил 30 лет спустя А. Мурхед15.
Р. Лонг, П. Гревениц, А. Сак еще в 1918—1919 гг.
твердили о «разгуле анархии» в России как главной причине
Октябрьского переворота16; ныне Улам называет этот
переворот «самой анархической изо всех революций» 17.
Список подобных аналогий можно было бы продолжить.
Подчеркивая преемственность и постоянство
методологии буржуазных советологов, обусловливающие
сохранение многих родившихся около полувека назад
концепций, необходимо, однако, указать и на то, что по мере
развития буржуазной историографии внутри нее
рождаются, развиваются и отмирают концепции, порой
существенно отличающиеся друг от друга. Так, взгляды Т. фон
Лауэ о невозможности быстрого экономического
подъема России в условиях буржуазной демократии прямо
противоположны еще существующим кадетским
воззрениям, согласно которым Временное правительство
могло бы вывести Россию на путь социальной стабильности
и промышленного подъема, если бы не «пагубная»
деятельность «экстремистов» и «досадные случайности».
Для современного этапа развития
англо-американской буржуазной историографии особенно характерны
поиски более рационалистических, наукообразных
объяснений событий 1917 г. Так родилась, например, версия
о «массовой политике» большевистской партии. Однако
в основе этой версии лежит антикоммунистическая идея
о «манипулировании» партией массами в своих
корыстных целях.
Эклектизм буржуазных историков, их
подверженность идейному влиянию едва ли не всех политических
течений, противостоявших и противостоящих научному
коммунизму, приводят к очевидным противоречиям
внутри современной буржуазной историографии. С целью
гиперболизации национальных особенностей России как
«восточной страны» буржуазные авторы подчеркивают
14 В. Pares. A History of Russia. New York, 1926, p. 474, 477.
15 A. Moorehead. The Russian Revolution. New York, 1958, p. 11,
245.
16 R. C. Long. Russian Revolution Aspects. New York, 1919, p. 103;
P. Graevenitz. From Autocracy to Bolshevism. London, 1918, p. 126—
127; A. /. Sack. The Birth of Russian Democracy. New York, 1918,
p. 494.
17 A. B. Ulam. Lenin and the Bolsheviks. London, 1966, p. 314.
268

и преувеличивают ее отсталость, преуменьшают степень
развития капитализма в экономической и социальной
структуре российского общества. Но мировоззрение и
политические убеждения предписывают им, несмотря ни
на что, считать буржуазную демократию, капитализм
идеальным общественным устройством, возможным в
России и наиболее благостным для нее, и начинается
преувеличение тенденций развития буржуазной
демократии в России XX в., расписывание положительных
последствий внедрения капитализма, особенно в деревне
после столыпинских реформ.
Из тисков подобных концептуальных противоречий
буржуазная историография неспособна вырваться
вследствие своей методологической ограниченности. Однако
это не означает, что в идеологическом и политическом
отношениях она представляет однородную и неизменную
величину. Выше не раз подчеркивался факт ее
дифференциации, в своей сути отражающей борьбу крайне
антикоммунистического и умеренного направлений
буржуазной идеологии. Видимо, именно по пути углубления
этой дифференциации будет впредь идти эволюция
буржуазной историографии истории СССР в целом и
Октябрьской революции в частности.
Общий неослабевающий интерес буржуазных
историков к событиям Октября не подлежит сомнению. Нельзя
не согласиться с западными советологами в том, что
и «в будущем различные школы историков будут изучать
русскую революцию с тем же интересом и той же
страстью, с которыми последние 130 лет исследуются
события французской революции» 18. Но при этом для
исследователей-марксистов очень важно понимание того, что
в идеологической борьбе вокруг вопросов о причинах,
характере и значении Октябрьской революции
антикоммунизм будет всеми способами отстаивать свои позиции.
«Сравнение советской и некоммунистической точек
зрения обнажает столь фундаментальные различия в общем
подходе и оценках, что ни о каком согласии, даже по
частным вопросам, не может быть и речи, — читаем в
восьмитомном труде «Марксизм, коммунизм и западное
общество», недавно вышедшем в США. — Конфликт,
18 /. Deutscher. Heretics and Renegades and Other Essays.
London, 1969, p. 109—110.
269

усугубленный полемикой с обеих сторон, уходит корнями
в глубокое противоречие между подходами к теории
истории и всегда тесно связан с вопросом о роли революции
в современном мире» 19. Острота идеологической борьбы
диктует необходимость постоянной развернутой
критики буржуазных концепций первой в истории
социалистической революции.
Факты истории неопровержимо свидетельствуют, что
Октябрьская революция была подлинно
демократической, народной и закономерно обусловленной всем
предшествующим ходом общественного развития. «За
минувшие десятилетия дело Октябрьской революции прошло
всестороннюю историческую проверку, показало свою
неодолимую силу, непреходящее значение идей
марксизма-ленинизма как для нашей страны, так и для народов
всей планеты. Оно живет и торжествует в победе
социализма и достижениях коммунистического строительства
в СССР, развитии мировой системы социализма, в
могучем размахе рабочего движения, успехах национально-
освободительной борьбы. Марксизм-ленинизм стал
властителем дум сотен миллионов людей на земле,
коммунистическое движение превратилось в самую влиятельную
политическую силу современности. Все это—результат
исторического развития, началом которого явилась
Великая Октябрьская социалистическая революция»20.
19 «Marxism, Communism and Western Society. A Comparative
Encyclopedia», vol. 6. New York, 1973, p. 146.
20 «50 лет Великой Октябрьской социалистической революции.
Постановление Пленума ЦК КПСС. Тезисы ЦК КПСС». М., 1967,
стр. 4.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 3
Глава I. Генеалогия мифотворчества. Полвека развития
американской и английской буржуазной историографии
Октябрьской революции 20
Становление историографических традиций
(1917—конец 20-х годов) 26
Углубление дифференциации (30-е годы) 44
Рост интереса и симпатий к СССР (годы Великой
Отечественной войны) 53
«Холодная война» и широкая политизация советоведения
(конец 40-х — 50-е годы) 60
Глава II. Концепция незакономерности Октябрьской
революции .76
Трактовка буржуазной историографией вопроса об
исторической обусловленности Октября 80
Проблема отсталости России в интерпретации
буржуазных историков 96
Игнорирование революционной ситуации и
национального кризиса в России 103
Тезис о «роковых случайностях» и «ошибках» правящих
кругов как основной причине Октябрьской революции 114
Глава III. Концепция недемократичности Октябрьской
революции 126
Отрицание единства интересов и целей большевистской
партии и масс 134
Буржуазные историки о Советах в 1917 г 167
Ленин и Октябрьское вооруженное восстание: домыслы
и действительность 180
Глава IV. У истоков мифа о «диктатуре партии» 197
Извращение политики Советской власти по отношению
к буржуазным и мелкобуржуазным партиям 201
Поиски «антагонизмов» между крестьянством и
большевиками 227
Историческая оправданность роспуска Учредительного
собрания и фальшь декларации о «подавлении
демократии в России» 242
Заключение 264

Игрицкий, Юрий Иванович
МИФЫ БУРЖУАЗНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
И РЕАЛЬНОСТЬ ИСТОРИИ
Современная американская
и английская историография
Великой Октябрьской
социалистической революции
Редактор Ю. В. Мочалова
Младший редактор Т. В. Я г лова
Оформление художника А. Д. С у им а
Художественный редактор А. А. Брантман
Технический редактор С. Я. Лебедева
Корректор Ч. А. Скруль
Сдано в набор 27 июля 1973 г. Подписано в печаль 14 января
1974 г. Формат 84X108Vsa. бумага типограф. № 2. Усл. печатных
листов 14,28. Учетно-иэдательскнх листов 15,39. Тираж 7000 экз.
А 07904. Заказ N» 1010. Цена 1 р. 38 к.
Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский
проспект, 15.
Ордена Трудового Красного Знамени Ленинградская типография
№ 5 Союзполиграфпрома при Государственном комитете Совета
Министров СССР по делам издательств, полиграфии и книжной
торговли. Ленинград, Центр, Красная ул , 1/3.