РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Институт лингвистических исследований
Е. А. Реферовская
ФИЛОСОФИЯ ЛИНГВИСТИКИ
ГЮСТАВА ГИЙОМА
Курс лекций по языкознанию
Гуманитарное агентство
«Академический проект»
Санкт-Петербург
1997
ББК 81
Р 451
ISBN 5-7331-0101-6
© Е. А. Реферовская, 1997
© Гуманитарное агентство
«Академический проект», 1997
Предисловие
Настоящая книга представляет собой изложение курса лекций,
который мог бы читаться в студенческой аудитории для предвари-
тельного ознакомления будущих специалистов-лингвистов, интере-
сующихся теоретическими положениями науки, с блестящей фило-
софски обоснованной и в настоящее время принятой широким кругом
ученых теорией психосистематики языка крупнейшего лингвиста XX
века Г.Гийома. Выдвинутая им теория рисует работу механизмов ин-
теллектуальной деятельности человека, приведшую к образованию
языка как способа оформления этапов человеческой мысли, кото-
рая, благодаря своей способности к обобщению воспринимаемого,
создает находящуюся в сознании человека понятийную картину мира.
К большому сожалению, наша молодежь (да и не только моло-
дежь) далеко не всегда знакома с лингво-философской теорией
языка — психосистематикой — Г.Гийома в силу недостаточного рас-
пространения иностранной научной литературы, да и известной труд-
ности усвоения предмета в изложении самого автора. Гийом не без
успеха попытался подняться от речи через язык до уровня работы
мысли, представить себе, как создавшая язык мысль оформляет пе-
редачу своего собственного движения.
Огромна заслуга Г.Гийома в стремлении к познанию человека и
его внутренней духовной жизни.
3
Введение
Французская лингвистика XIX века, как правило, не обраща-
лась к проблемам философии языка, а если некоторые филологи и
касались их иной раз в своих работах, то скорее для того, чтобы
отдать дань уважения своим предшественникам, для которых эти
проблемы стояли на первом плане. В центре интересов лингвистов
XIX века находились вопросы исторического развития языков, а
материалом, служившим французским филологам для исследова-
ния, естественным образом оказывались прежде всего романские
языки. Эта группа европейских языков имела много преимуществ:
1) возможность изучать тексты того латинского языка, который
традиционно считался непосредственным источником романских
языков, так называемой «вульгарной» (народной или раннесредне-
вековой) латыни позволяла говорить о «мосте», перекинутом от
«классической» (литературной) латыни Древнего Рима ко всей груп-
пе романских языков; 2) значительное количество памятников ро-
манских языков, имевших много общего, но и различающихся
друг от друга, что объяснялось различными историческими усло-
виями их существования, позволяло прослеживать происходившие
в них изменения в разных аспектах — в фонетике, грамматическом
строе, лексике, семантике; 3) установлению пути постепенного
формирования романских языков более позднего периода способст-
вовало изучение их диалектов, которые, в силу своего консерва-
тизма, свидетельствовали о тех изменениях, которые совершались
на протяжении долгих веков их жизни. Словом, в течение всего
XIX века подавляющее большинство лингвистов-исследователей было
занято решением вопросов развития и изменения языков от древ-
нейшего состояния до современности.
Господствовал сравнительно-исторический метод. Он дал мно-
го, поставив в центре идею развития, которая должна была занять
подобающее ей место в исследованиях также и французских лингвис-
4
тов, хотя, разумеется, им и раньше было известно, что романские
языки связаны с латынью, что они родственны между собой, но
собственно процесс развития, условия его осуществления требовали
еще своего изучения.
Что же касается проблем философии языка, то они затрагивались
лишь эпизодически. Такие вопросы, как соотношение языка и мыш-
ления, разграничение понятий языка и речи как двух взаимосвязан-
ных, взаимозависимых, но не идентичных сторон речевой деятель-
ности и многие другие оказались вновь объектом исследований
лингвистов-теоретиков лишь в XX веке. Разбуженные идеями Фер-
динанда де Соссюра, кратко изложенными в издании его лекций,
читанных в Женевском университете в 1907-1911 годах (опублико-
ванных по конспектам слушателей)* и требующими дальнейшего рас-
крытия, проблемы философии языка стали занимать многих. В этом
отношении особое место среди ученых-лингвистов XX века принад-
лежит несомненно Гюставу Гийому, который не только развил уче-
ние женевского филолога, но прошел еще значительно дальше по
пути, им намеченному, и создал общую «менталистскую» теорию
речевой деятельности человека (языка и речи), которая, получив в
настоящее время широкое распространение в Западной Европе и на
Американском материке, заслужила своему создателю известность
среди крупнейших лингвистов эпохи**.
Приведу некоторые данные биографии Гюстава Гийома, которые
удалось почерпнуть из очерка жизни и деятельности ученого, напи-
санного одним из его ближайших учеников и последователей вид-
ным французским филологом, нашим современником, г-ном Ро-
ком Ваденом***.
Гюстав Гийом по образованию не был филологом. В возрасте
двадцати шести лет он познакомился и подружился с Антуаном Мейе
и Луи Авэ, известными французскими филологами. Частые встречи
и беседы с ними положили начало новым научным интересам и прак-
тической деятельности молодого человека. Он стал все больше ин-
тересоваться вопросами лингвистики, возникавшими в разговорах с
его новыми друзьями. Впрочем, они занимали его и раньше, ибо с
работой банковского служащего Г. Гийом сочетал преподавание фран-
цузского языка. А так как среди его учеников было немало русских,
то такие трудности, как например, усвоение употребления артикля
русскими, в языке которых нет такой единицы, неизбежно застав-
* F. de Saussure. Cours de linguistique generale, pub. par Ch. Bally et A.Sechehaye
avec la collab. de A.Riedlinger, 3 ed. Paris. 1931. В русском переводе: Фердинанд де
Соссюр. Труды по языкознанию, пер. под ред. А.А.Холодовича. Курс общей лин-
гвистики, стр. 31-285. Москва, 1977.
** Moignet G. Gustave Guillaume et la science du langage. Travaux de linguistique et
litterature II, I. Strasbourg 1964, p. 7-16.
*** Centenaire d’une naissance. Gustave Guillaume (1883-1960). Historiographia
Linguistica XII 1/2 85 — 104 (1985) Amsterdam.
5
ляли их учителя задумываться над возможностью формулирования
принципиальных положений, определяющих расхождения в грамма-
тической структуре разных языков.
С 1914 года Г.Гийом начал слушать лекции А.Мейе в Париже, в
Ecole Pratique des Hautes Etudes, где впоследствии и сам читал лек-
ции в течение ряда лет. В 1917 году Г.Гийом был избран, по реко-
мендации А.Мейе и А.Авэ, членом Парижского лингвистического
общества. В 1931 году он стал Вице-президентом этого Общества, а
в 1934 — Президентом. С 1938 года Г.Гийом стал читать лекции в
которых излагал свою лингвистическую концепцию, в Ecole Pratique
des Hautes Etudes, и закончил их чтение в год своей кончины, в 1960
году.
В настоящее время г-н Рок Вален возглавляет работу по изданию
научного наследия своего учителя. Она состоит в систематизации,
подготовке к изданию и печатании 60 000 страниц письменного
текста, оставленного Г.Гийомом, и осуществляется группой его на-
учных последователей в специально организованном для этой цели
Отделении Канадского университета Лаваля в Квебеке, носящем на-
звание: «Фонд Гюстава Гийома». Уже переиздан ряд ранее публико-
вавшихся книг Гийома, а также выпущена серия томов, содержащих
лекции, читанные Гийомом в Париже в Ecole Pratique des Hautes
Etudes за 1938-1960 годы.
В основе лингвистической теории Г.Гийома лежит представление
о языке как о форме существования в сознании человека мира поня-
тий (конкретных и абстрактных), рожденных в результате общения с
окружающим его реальным миром, существующим вне человека и
независимо от него. Г.Гийом называет это отношением «Человек/
Вселенная». Второе назначение языка — осуществление в речи язы-
ковых единиц, представляющих понятия и отношения между ними,
которые являются содержанием человеческой мысли; язык служит
для передачи этой мысли от человека человеку, что Г.Гийом обозна-
чает как отношение «Человек/Человек». Гийом писал*: «... если язык
есть явление социальное в отношениях между людьми, то он — не-
что иное в глубинах человеческой мысли, которая его создает и соз-
дается сама в нем и через него. Реалистическая лингвистика — мы
понимаем реализм как способность видеть (констатируя и постигая)
реальность вещей — действительно реалистическая лингвистика, не
смешивая реализм с позитивизмом, должна опираться на два исход-
ные положения: 1) общественное отношение — Человек/Человек и
2) отношение другого порядка: Вселенная/Человек».
Согласно идеям Г.Гийома, язык, пребывающий в сознании каж-
дого человека, говорящего на этом языке, относится к понятийной
сфере, представляя собой комплекс языковых обозначений понятий
* G.Guillaume. Langage et Science du largage. Observation et Explication. Paris-Quebec.
1969. p. 45.
6
в сознании человека. Речь же является реализацией (устной или пись-
менной) языковых единиц, выступающих как бы представителями
передаваемых от человека к человеку мыслей, и относится к сфере
конкретного общения.
Непосредственному восприятию человека доступна только речь,
только реализация — звуковая или графическая — языковых единиц,
которые представляют картину мира в сознании человека во всем
многообразии и разнообразии его явлений.
Традиционная нормативная лингвистика довольствуется наблю-
дением и изучением внешнего проявления мысли в речи, мысли,
облеченной в языковые формы, мысли, претворенной в речь. Ка-
ковы же те механизмы, каковы те мыслительные операции, кото-
рые осуществляют это превращение мысли в речь, столь привычное
человеку, что оно как будто даже и не требует особого объяснения,
настолько оно представляется естественным, само собою разумею-
щимся. Но эта простота — лишь кажущаяся простота. Начать хотя
бы с того, что не все языковые единицы служат выражению мысли-
тельных образов конкретных, чувственно воспринимаемых реально-
стей мира, что многочисленнейшие языковые единицы служат вы-
ражению представлений и отвлеченных понятий, существующих в
сознании людей, являющихся плодом работы сознания и не отвеча-
ют конкретным реалиям, хотя и называют нечто существующее, не-
что постигнутое человеком. Проще говоря, в мире существует два
вида реалий: реалии конкретные, воспринимаемые органами чувств,
и реалии, выведенные из них работой человеческой мысли, абст-
ракции, не имеющие конкретного бытия, но тем не менее сущест-
вующие в мире и постигаемые человеком. Внешне они выражаются
языком, но как объяснить их, как проникнуть в их внутреннюю сущ-
ность? Не случайно этот вопрос занимал умы многих античных и
средневековых мыслителей.
* * *
Всякое изучение языка, полагал Г.Гийом*, должно начинаться с
фактов, требующих внимательного к себе отношения. Он писал: «...
моя рекомендация неизменна: видеть факты, держаться видимых фак-
тов. Видимы те факты, которые мы умеем видеть. Факт, который
мы не сумели увидеть, тем не менее есть факт».
И несколько дальше**: «Человек живет в мире, он видит мир гла-
зами своего тела, но он видит его по-человечески, так, как его дол-
жен видеть человек, только в том случае, если он видит его в себе...
то есть, в своем сознании, если постигает его умом».
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume, publiees sous la direction de Roch
Valin, Walter Hirtle et Andre Joly. 1956-1957. Quebec-Lille, 1982, p. 225.
** Ibidem, p. 239.
7
Г.Гийом упрекал современных ему лингвистов в том, что они ста-
вили знак равенства между видением языковых фактов и постижени-
ем их природы. Он говорил так*: «Постоянная ошибка лингвистики
состоит в недостаточном внимании к разнице, существующей между
“видением” констатации и “видением” понимания. Первое достига-
ется непосредственным восприятием видимых явлений, вещей, пред-
метов и т.д. Это видение дает человеку представление о поверхност-
ной картине мира, но ничего не говорит о глубокой реальности,
которую постигнуть можно лишь через ее “понимание”...»
Утверждая принципы своей теории, Г.Гийом жаловался** на час-
то встречаемое непонимание, скорее даже нежелание понимать его
идеи со стороны своих собратьев лингвистов. «Теории вообще часто
вызывают недоверие, — писал он. — В них многие лингвисты видят
порицаемое ими обращение к абстракциям, уход от столь любимой
многими и столь успокоительной конкретности, откуда изгнано вся-
кое научное беспокойство. Они упускают из виду, что конкретное
видимо, но может оставаться непонятым. Чтобы понять, необходи-
мо размышление и рассуждение. Было бы справедливо сказать, что
нет видения совершенно лишенного понимания, но истинное, пол-
ное видение рождается из полного понимания. Постоянная задача
лингвиста состоит в постоянном поиске видения, присущего полно-
му пониманию.» «Для меня, — добавляет Г.Гийом, — теоретизировать,
это значит понимать в самой высокой степени и на самой большой
глубине»***. «Предлагаемый мною метод лингвистического иссле-
дования, — писал Г.Гийом****, — состоит во внимательном и тонком
наблюдении “конкретного”, наблюдении, которое становится мак-
симально результативным, если опирается на глубокое размышле-
ние. Я полагаю, что объединение наблюдения и размышления —
этих двух способностей человеческого ума — могут дать человеку ис-
тинное познание Вселенной, с которой мы находимся в постоянном
контакте, но обладаем бесконечно драгоценной способностью абст-
рагироваться от нее»*****.
Борясь против позитивизма, Г.Гийом утверждал, что для «пони-
мания» недостаточно одного физического «видения», что «объясне-
ние» возможно только при условии глубокого и полного понимания.
Такое понимание есть результат наблюдения, наблюдения тонкого и
исчерпывающего. В науке о языке, на которой, по мнению Г.Гий-
* Ibidem, р. 2-3.
** Ibidem, р. 3.
*** G.Guillaume. Langage et Science du Langage. Paris — Quebec, 1969, p. 2; p.
25 et suiv.
**** G.Guillaume. Principes de linguistique theorique. Recueil de textes inedits. Quebec-
Paris. 1972, p. 38.
***** F.Guillaume. L.S.L. p. 26-45; p. 272-286.
8
ома, покоятся все остальные науки, наблюдение для достижения
полноты понимания должно простираться от мыслительных опера-
ций, предшествующих созданию языковых единиц, и через них, до
речевых единиц, осуществляющих речь. Графически этот процесс
изображен автором так:
мыслит, операции —
предпосылка созда-
ния языка
мысленно
построенная
система языка
реализация языко-
вых единиц (письм.
или устная) в речи
1	С	11
Слева — возможность построения языка и речи, представленная
мыслительными операциями; справа — результат построения речи.
Для своего осуществления каждый этап требует некоего «оператив-
ного времени». Г.Гийом считал, что лингвисты позитивистского толка
(в основном, начала нашего века), не учитывая необходимости за-
траты «оперативного времени», как бы кратко оно ни было, полага-
ли совпадающими момент рождения мысли и момент ее претворения
в речь, как бы игнорируя язык, из которого речь строится, и тем
самым нарушая последовательность процесса и нормальную связь ме-
жду мыслью, языком и речью.
До сих пор, писал Г.Гийом*, от лингвистов ускользало (за неко-
торым исключением выдающихся ученых-мыслителей), что если «ви-
дение» ведет к «пониманию» порядка видения, т.е. свойственного
видению физическому (le comprendre de constatation), то «понима-
ние» ведет к «видению» порядка понимания, т.е. свойственного по-
ниманию (видение не-физическими глазами разума — le voir de
comprehension) и что для того, чтобы по-настоящему «видеть», что-
бы «видеть» на этом высшем уровне, надо предварительно понять
(pour vraiment blen voir, il faut avoir compris).
В противоположность экспериментальным наукам, теоретиче-
ская лингвистика не всегда может опираться на эксперимент, ко-
торый свидетельствовал бы о достижении истины. В основном
лингвистические выводы основываются на наблюдении, осуществ-
ляемом человеческой мыслью над самой собой в двух направлени-
ях: от речи к мысли и от мысли к речи. Лингвист имеет дело с
триномом: 1) мысль как первопричина, вызывающая создание язы-
ка, 2) язык, состоящий из комплекса элементов, 3) речь как
реализация элементов языка. Бином Ф. де Соссюра «язык/речь»
Г.Гийом считал недостаточным. Изобретенные человеком языко-
вые знаки служат для экстериоризации мысли. Означаемое, выра-
женное знаком, приобретает физическую видимость (слышимость),
которой оно не имело до того. Чтобы иметь возможность получить
*Там же, с. 26.
9
такую физическую видимость (слышимость), означаемое должно
получить предварительную а-физическую видимость, видимость
исключительно ментальную в сознании человека. Видимость
ментальная — призыв. Видимость физическая — ответ.
Без перехода от внешней констатации, внешней, физической ви-
димости к видимости а-физической, нет науки о языке. Задача
лингвистики — найти метод проникновения от физического видения
к а-физическому (от речи к мысли). Для осуществления этой задачи
Г.Гийом предлагает метод психосистематики. А-физическая види-
мость изображается в нем в виде схем, передающих то, что в ней
может быть представлено в виде движения, форм движений, суб-
станций и величин. Эти схемы представляют механический процесс
созидания языка. Мысль созидает язык, который сам формирует
мысль, получающую от него сообщение о том, что в ней самой про-
исходит, и является залогом ее сохранения и развития.
Как правило, считает Г.Гийом*, лингвистика интересуется дву-
мя этапами речевой деятельности — данными языка и реализацией
их в речи, согласно формуле Ф. де Соссюра. Первый этап, обес-
печивающий этот процесс, этап ментальный, невидим глазами,
но видим умом, «глазами ума» (les yeux d’esprit, les yeux mentaux).
Согласно такому пониманию, первый этап — ментальный — приво-
дит 1) к формированию языка в мысли и 2) к закреплению его
знаками языка.
Графически это может быть представлено так:
ментальный	формирование языка	речевая
период	в мысли	в знаках реализация
---------> --------------> ---------------> ------------>
Создать языковую единицу в мысли не значит обязательно создать
для нее новый знак. Путь от мысли к знаку может быть поиском
среди уже существующих знаков того, что могло бы служить знаком
новому означаемому, которое предварительно создала мысль. При
этом употребление языка в виде речи предполагает ее конкретную
физическую природу. Это — требование отношения Человек/Чело-
век. На первом, ментальном этапе, когда язык еще не получил в
речи физического выражения, он отражает отношение Вселенная/
Человек, т.е. отношение общее/частное. Последнее является цен-
тром, принципом «интуициональной механики» построения языка,
универсальным оператором языкотворческой архитектуры**. Мысль,
родившая язык, расчленяет его на серию составных элементов, на
части его общего объема, осуществляет операцию сужения; речь,
* Там же, с. 32.
**Там же, с. 33.
10
исходя из этих фрагментарных элементов, образует из них множест-
во различных единиц. Это —движение расширения, приводящее к
вееру разнообразных речевых значений.
Ошибкой традиционной лингвистики, полагал Г.Гийом, было соз-
дание ложного представления лингвистической реальности, из ко-
торой исключался первый отправный момент — мыслительная опе-
рация. Это мешало придти к познанию истинной природы языка*.
Источник этой ошибки нетрудно найти. Лингвисты, будучи во вла-
сти идей позитивизма, противника истинного реализма в науке о
языке, где невозможен эксперимент, ограничили понятие реально-
сти тем, что доступно непосредственному наблюдению, что доступ-
но физическому зрению. В век триумфа экспериментирования ин-
теллектуальная «видимость», «видимость» понимания не принималась
в расчет. Между чистой, простой констатацией, лишенной элемен-
та «понимания» (обобщения), к которому она не стремится, и кон-
статацией, отягощенной связанным с нею пониманием, существует
скрытый антагонизм. Элементы понимания, скрытые в наблюде-
нии, представляют собой источник рождения понимания, стремя-
щегося выйти за пределы констатации. Этим знаменуется переход от
экспериментальной науки к теоретической.
Формулу Соссюра «речевая деятельность = язык + речь» Г.Гийом
заменяет, как об этом упоминалось выше, иной формулой, имею-
щей вид тринома: Речевая деятельность = causation obverse — cause
construit — causation deverse, которую можно расшифровать следую-
щим образом: I-ый ментальный этап представления, предшествую-
щий языку, — II этап — язык и III этап — реализация языка в речи.
Первый этап — мыслительная операция, порождающая язык;
второй — порожденный язык; третий — реализация языка. Только учет
этих трех этапов может помочь познанию природы языка и языковой
деятельности. Ошибка лингвистов-позитивистов состояла в отсече-
нии первого этапа, мыслительного, а следовательно невидимого и
сосредоточении внимания лишь на «видимом».
В отличие от экспериментальных наук, изучающих некие внеш-
ние объекты, объектом лингвистики является, прежде всего, сама
человеческая мысль, ибо она стоит за языком, созданным ею для
своего собственного выражения. Эксперимент помогает науке, по-
скольку он создает исследуемый объект. В лингвистике мысль изу-
чает самое себя через язык, являясь, одновременно, наблюдаемым
и наблюдающим.
Означаемое, через знак, доступно физическому видению. Не об-
леченное знаком, само по себе, оно в мысли доступно лишь предва-
рительному ментальному, мысленному видению.
Наблюдение над языковой деятельностью должно приводить к ви-
дению ментальной основы языка. Только таким путем, утверждал
* G.Guillaume L.S.L. р. 25 et suiv.
11
Г.Гийом, исследователь может придти к действительно научному по-
ниманию сущности языка. Современная лингвистика должна указать
пути к достижению такого научного познания, и Гийом считал, что
помочь сделать это может предлагаемая им теория Психосистематики.
Ментальная картина языковой структуры представлена в ней в
виде наглядных схем. Эти схемы изображают мыслительный меха-
низм конструирования языка. Это механизм, представляющий со-
бой мысль, созидающую язык, являющийся в то же время средст-
вом формирования самой мысли. Через язык человек может
приблизиться к тому, чтобы узнать, как происходит работа мысли.
Как полагал Гийом, первый, ментальный этап всякой речевой дея-
тельности невидим для человека. Для того, чтобы представить его се-
бе, необходимо изобретение способа изображения того, что человек
может увидеть только «глазами ума», «ментальным зрением».
Является ли язык системой?
Метод Психосистематики языка предполагает изучение того, что
является некой невидимой мыслительной реальностью и представля-
ет собой систему языка. Способы обозначения знаками того, что
создано мыслью в самой себе, относятся к семиологии. Это не зна-
чит, что семиология сама по себе не система, но ее системность есть
лишь отражение системности результатов того психического процес-
са, который совершается в мысли.
Образование психической (ментальной) языковой системы под-
чинено строгому закону когерентности частей целого. Образование
семиологической системы подчиняется другому закону, закону дос-
таточности выражения. Формулу Ф. Де Соссюра «langage = langue +
parole» на более высоком уровне обобщения можно представить как:
«langage = psychisme + semiologie» (речевая деятельность = менталь-
ная деятельность + семиология), ибо речь служит лишь для того,
чтобы обозначать созданное мыслью в результате ее деятельности в
себе самой для своего собственного выражения. Лингвистическое
изучение речи принадлежит семиологии, а семиология, предпола-
гающая изучение означающего, обязательно должна отсылать к мен-
тальности означаемого*.
Идея, высказанная А.Мейе и повторенная Ф. де Соссюром, что
язык представляет собой систему, знаменовала новый подход к изу-
чению языка, отказ от самодовлеющей констатации фактов, осно-
ванной на их непосредственном наблюдении.
Непосредственному же наблюдению, естественно, могут быть под-
вергнуты лишь те факты, которые участвуют в осуществлении про-
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949. Psycho-systematique du
langage. Principes, methodes et applications 1-2. 2 Quebec 1971, p. 17.
13
цесса речи. В этом состояла познавательная слабость науки о язы-
ке, довольствовавшейся поверхностным наблюдением того, что ви-
димо. Такая позиция лингвистов или, скорее, филологов XIX века
диктовалась философскими положениями позитивизма, господство-
вавшего в это время, во всяком случае, во Франции. Ключевым
словом, определяющим характер научного исследования, было сло-
во «реальность», причем имелась в виду некая видимая реальность.
Но является ли реальностью, достойной изучения, только та ре-
альность, которая доступна непосредственному наблюдению? Для
наблюдателя, не подвластного неубедительному, хотя и широко рас-
пространенному мнению, «реальное» существует в двух ипостасях:
реальное, воспринимаемое органами чувств, и реальное, находя-
щееся за пределами такого восприятия и постигаемое разумом.
Философское направление мыслей Г.Гийома приводило его к утвер-
ждению, что реальность простирается гораздо дальше чувственно вос-
принимаемого, находится позади него, под прикрытием реальности
видимой, слышимой, непосредственно наблюдаемой, и познается
она в результате исследования и интерпретирования данных наблю-
дения, в результате напряженной работы мысли. Такая реальность
является как бы скрытой, секретной, но тем не менее системной,
существующей реальностью.
Лингвистика становится настоящей теоретической наукой с того
момента, когда она соглашается видеть в реальности больше того,
что свидетельствует непосредственное чувственное восприятие и со-
здается она не только в результате наблюдения конкретных фактов,
а в результате обязательного их обобщения и абстрактного осмысле-
ния, то есть, в результате созидающей работы мысли.
Введение в понятие науки о языке слова «система» свидетельству-
ет именно о такой позиции. Понятие системы языка в целом и под-
систем составляющих язык ингредиентов. Но эта система, как и ее
подсистемы, должна быть построена в результате анализа и обобще-
ния непосредственно наблюдаемых фактов речи. Система — поня-
тие абстрактное, покоящееся на отношениях, увиденных за чувст-
венным восприятием и понятых исследователем. Непосредственное
наблюдение фактов не раскрывает их системы, не показывает суще-
ствующие между ними отношения и требует дальнейшего, особого
их осмысления.
Для того, чтобы понять систему языка надо спекулятивно пред-
ставить себе его структуру, суметь ее мысленно реконструировать.
Г.Гийом считал, что в языке не все системно. Но даже элементы,
не образующие особой подсистемы, охвачены общей системой язы-
ка, входят в нее. Например, разнородность существительных не об-
разует системы, но общая система имени включает все имена, ос-
тавляя разнообразию имен свободу существования. Имена могут
множиться, распределяться по группам, но ничто не помешает пред-
ставлению о наличии в языке особой категории имени.
14
Г.Гийом ограничивал задачу Психосистематики изучением того,
что порождается работой мысли, операции которой могут быть
представлены в виде последовательных срезов, символизирующих
ход движения мысли. В Психосистематику входит лишь система-
тика означаемого, систематика же означающего относится к Семи-
ологии и строится с опорой на систему означаемого, давая обозна-
чения отдельным позициям элементов психической системы, то
есть, системы означаемого. В речи вся система языка целиком не
находит своего выражения, в речи может появляться лишь какая-то
часть системы, какой-либо ее элемент. Поэтому в языке полная
система выступает как означаемое, не имеющее означающего. Для
того, чтобы говорить о полной системе, надо представить себе всю
совокупность частных подсистем, учитывая, что каждое означаю-
щее относится лишь к какой-нибудь одной части системы.
Г. Гийом отмечал*, что иногда представление о том, что реаль-
ность может быть познана не только восприятием ее органами чувств,
а может быть постигнута в результате познавательной работы мысли,
встречает возражения. В ряде случаев не находит признания и тот
факт, что наблюдаемое явление прежде чем подвергнуться изуче-
нию, должно быть воссоздано в уме исследователя и несмотря на это
воссоздание оно, и в этой ипостаси, представляет собой реальность,
но реальность не непосредственно наблюдаемую, а лишь абстрактно
понимаемую.
Цель Психосистематики доказать, что язык является системой,
показать тот скрытый порядок, который лежит в основе кажущегося
беспорядка в совокупности речевых единиц, их видимой противоре-
чивости. Достигнуть этой цели можно лишь начав с непосредствен-
ного наблюдения видимых фактов, каковыми являются факты речи,
затем, через их обобщение придти к лежащим за ними, позади них,
мыслительным структурам, представляющим собой реальность не-
видимую, ненаблюдаемую, а лишь реконструируемую человеческим
разумом, реальность ментальную, то, что обычно именуют абст-
рактным понятием.
Это тот путь, которым шел человеческий разум, установивший,
например, что за непосредственно наблюдаемым падением всякого
обладающего весом тела на землю скрывается явление Всемирного
тяготения. Этим путем шла человеческая мысль, заставившая чело-
вечество признать шарообразное строение Земли, наблюдая посте-
пенно скрывающиеся за горизонтом мачты кораблей, как будто по-
гружающихся в море.
Способность проникнуть через конкретные факты в скрытые за
ними невидимые реально существующие силы позволяет объяснить
действием этих сил и те конкретные явления, те факты, которые
* Ук. соч., стр. 15.
75
даны в непосредственном чувственном восприятии, как результат их
воздействия.
Именно такое отношение существует между языком и речью, ибо
лишь через конкретную, чувственную сферу речи, силою своего ума
человек может проникнуть в ментальную систему языка, представ-
ляющую в упорядоченном виде результаты восприятия и осмысле-
ния человеком окружающего его реального мира и отразившую сози-
дательную работу человеческой мысли, создавшей язык для своего
собственного выражения через речь.
В согласии с теоретическими положениями, выдвинутыми Ан-
туаном Мейе и Фердинандом де Соссюром, Гюстав Гийом говорит о
необходимости исходить в лингвистике, как науке о языке и речи, из
двух представлений. Первое — непосредственное и иррациональное —
получаемое из прямого наблюдения изучаемого объекта, и второе,
получаемое в результате мыслительной обработки, являющееся про-
дуктом конструктивного воображения, необходимого в науке. Толь-
ко будучи понятой, «скрытая» и обобщенная реальность языка может
в конце концов служить объяснением непосредственно, «открыто» на-
блюдаемых фактов речи.
Как говорил Г.Гийом, реальность распространяется во все сторо-
ны, далеко за пределы своих внешних проявлений, своей поверхно-
стной видимости и именно в таком представлении реальность явля-
ется объектом науки*.
В сущности, подобные рассуждения Г.Гийома подводят читате-
ля к утверждению, что система языка и есть та скрытая «реаль-
ность», та понятийная структура, которая находится в сознании
человека, владеющего данным языком. При этом язык следует
признать упорядоченной системой, ибо только порядок в бесчис-
ленном количестве объектов, являющихся языковыми единицами,
может обеспечить быстрое и безошибочное манипулирование ими в
процессе построения речи. Впрочем, этот порядок не следует счи-
тать чем-то незыблемым, чем-то раз и навсегда неизменным. Вхо-
ждение какой-либо языковой единицы в определенную подсистему
не является навсегда закрепленным и не свидетельствует о невоз-
можности для нее изменить свой системный статус. Система язы-
ка, вместе с составляющими ее подсистемами, способна к измене-
ниям в результате передвижки языковых единиц, которая состоит в
переходе их из одной категории в другую в силу изменений в
представлениях и, соответственно, в функциональных сдвигах в
речи. Этому может быть подвержена любая языковая единица и в
этом сказывается влияние речи на язык, но, разумеется, процессы
такого рода протекают крайне медленно и для одного синхронного
среза система может быть принята как стабилизированная, хотя и
* G. Guillaume. Langage et Science du Langage. Paris-Quebec 1969, p. 222.
16
обнаруживающая некоторые определенные тенденции. Примером
перемещения языковых единиц из одной подсистемы, из одной
категории в другую могут служить [для романских языков, в част-
ности, для французского] превращение числительного «один» |unus]
в артикль, обозначающий уже не количество объектов, названных
существительными, а объем понятия, или вхождение предикатив-
ного сочетания глагола «быть» с причастием в глагольную систему
и качестве формы пассива.
Человеческая мысль может сконструировать несметное число пред-
ставлений о наблюдаемых и ненаблюдаемых реальностях мира, кото-
рые подвергаются абстрагирующей классификации и распределяют-
ся в сознании человека по типам, получающим определенные
наименования. Для романских и других европейских языков это —
части речи. Как правило, для определенного синхронного отрезка
жизни языка число их конечно, хотя исторически изменчиво. Каж-
дая часть речи, фиксируя тот или иной комплекс явлений, распола-
гает некоторым количеством форм, отражающих отношения, кото-
рые существуют между явлениями мира. Однако, число идей,
представленных в сознании человека, не является конечным, оно
может умножаться в результате развития и углубления познания че-
ловеком окружающего мира и самого себя, в результате изменений в
условиях жизни людей.
Всякое новое понятие получает свое языковое обозначение и вхо-
дит в ряд имеющихся представлений, но может, не войдя еще в ряд
определенным образом оформленных языковых единиц, занимаю-
щих свое место в системе языка, оказаться вне системы или образо-
вать новую подсистему.
Понятийное содержание слова, выражающего определенную
идею, сопровождается соответствующей формальной структурой. Для
существительных европейских языков в структуру входят обозначе-
ния грамматического рода, числа, типа склонения [ежели таковое
языку свойственно], режим инциденции, то есть, все то, что харак-
теризует слова данной части речи. Структурные элементы существи-
тельных не зависят от понятийного содержания слова. Они лишь
характеризуют в системе языка категорию части речи, к которой от-
носятся слова, обладающие перечисленными выше формальными
чертами. Европейские языки относятся и тому типу языков, в кото-
рых за понятийным содержанием, выраженным основой слова, сле-
довало становление формы, каждый из элементов которой образует
особую подсистему. Формальная структура слова — категориальна,
понятийная — индивидуальна.
Исходя из характера движения мысли, совершающей пробег ме-
жду двумя крайними точками от одного пограничного понятия к дру-
гому, от общего к единичному и от единичного к общему, можно
графически представить процесс образования языковых категорий и
их подсистем.
/7
В качестве примера приведем процесс образования понятия чис-
ла. При формировании понятия числа и его языкового оформле-
ния мысль движется между понятиями единичности и множествен-
ности*.
10 — Предельная точка абсолютной единичности психологически
непредставима ввиду отсутствия пространственного ее измерения.
Понятие единичности представляется в виде приближения к абсо-
лютной точке или удаления от нее. Позиция I, [отвечающая двойст-
венному числу] практически ушла почти из всех европейских язы-
ков, оставив лишь некоторые следы [русский язык: мн. число — часы,
но: 2, 3, 4 часа и 5, 6, 7 часов; мн. число: стороны, но 2, 3, 4
стороны и 5, 6, 7 сторон.]
21 — последний момент внутренней множественности
2 — первый момент внешней множественности
Рождение единичности из множественности, как результат дви-
жения мысли между двумя крайними точками [противоположными
понятиями], представляет собой серию множеств, постепенно «су-
жающихся» и неизбежно приводящих к понятие противоположен-
ному множественности, то есть, к единичности, причем утрачи-
вается представление о первоначальной множественности. По
достижении точки абсолютной единичности дальнейшее движение
от множественности к единичности оказывается невозможным: пред-
ставление о множественности исчерпано. Последний этап внутрен-
ней множественности — понятие двойственности. По достижении
* Ук. соч. стр. 225-227.
18
абсолютной единичности мысль может только отправиться в обрат-
ный путь от единичности к множественности. Первый этап этого
движения — превращение 1, в Iji внутренняя множественность ис-
чезает, появляется внешняя множественность, начинающаяся с
понятия «два».
Сохранение в языке форм двойственности, даже частичное, от-
ражает сопротивление представления о множественности при пере-
мещении в направлении к единичности. Когда это сопротивление
оказывается преодоленным, формы двойственного числа из языка
исчезают. При движении мысли от единичности к множественности
появляется число «2».
«Язык» и «Речь»
При изучении языковых явлений Г.Гийом придавал огромное зна-
чение четкому разграничению понятий «язык» и «речь», обнимае-
мых общим представлением о речевой деятельности. «Язык» пони-
мается им как комплекс виртуальных языковых единиц, находящихся
постоянно в распоряжении говорящего. По мере надобности гово-
рящий пользуется языковыми единицами для передачи сообщений,
для выражения своих мыслей, переводя их в речь. Единицами, по-
лучаемыми при реализации языковых единиц, т.е. единицами речи
являются предложения (phrases). Иначе: «потенциальные единицы
языка» и «реализованные единицы речи». Отсюда возможно построе-
ние схемы речевой деятельности:
I
замысел сообще-
ния, мысль, еще не
осуществленная,
находящаяся в
сознании менталь-
ная структура
II
языковое, знаковое
речевое оформление
задуманного сооб-
щения, еще не
выраженное, пре-
бывающее пока еще
в сознании
III
речевое оформление
сообщения, переда-
ча его в виде речи
(письменной или
устной)
II позиция распадается на две части: 1) содержательное оформление
сообщения в мыслях; 2) знаковое оформление сообщения в мыслях.
Каждый этап процесса речевой деятельности требует определен-
ного «оперативного времени». Рождение сообщения делится на две
части: первая часть «криптологическая», скрытая, когда сообщение
постепенно формируется в сознании, затем ищет, пока еще в нем
же, языковые [знаковые] средства для своего воплощения, и вто-
рая часть — «акриптологическая», когда сообщение находит в речи
свое «физическое» выражение. Второй этап доступен физическому
видению [слышанию], первый — ментальному пониманию. По мне-
нию Г.Гийома, традиционная — для его времени — позитивистская —
20
лингвистика останавливалась на втором этапе и только из внешнего
наблюдения делала свои выводы — отсюда слабость теории. Все
внимание было устремлено на внешнюю сторону деталей, на функ-
ционирование языка в речи, отсутствовало стремление к углублен-
ному проникновению в природу языка, в его отношение с мыслью.
Отсюда отсутствие подлинного понимания и возможности объясне-
ния действия языковых механизмов, обеспечивающих важную со-
циальную функцию языка. Г.Гийом постоянно подчеркивает соци-
альную природу языка: «Язык — социальное явление. В этом
невозможно сомневаться. Это — очевидный факт» («Le langage est
un fait social. On n’en saurait douter: c’est evident»)*.
Отсюда вытекает задача лингвистики — найти то, что находится
позади внешнего, физически воспринимаемого формального рече-
вого выражения, то, что является ментально видимым, ментально
постигаемым, постигаемым в мысли и предшествующим языку и
речи. Проникнуть же в глубину человеческой мысли лингвист может
или во всяком случае должен стремиться только через речь, которая
единственно доступна непосредственному наблюдению. Но при на-
блюдении никак не следует подменять понятие качества понятием
количества**. Наблюдение не требует обязательно большого числа
наблюдений одного и того же объекта. Можно ограничиться сравни-
тельно небольшим количеством наблюдений, если объекты их дос-
таточно красноречивы***.
Для Г.Гийома язык не есть статическое отображение статической
системы понятий, представляющих статическую картину мира.
Мир — динамичен, и язык — динамическая система абстрактных схем
мыслительных операций, необходимых для воспроизведения того или
иного фрагмента реального мира. При переходе от языка к речи про-
является двунаправленность движения мысли от частного к общему и
от общего к частному. Этот механизм движения отвечает понима-
нию человеком реалий окружающего мира как единичных конкрет-
ных явлений и как обобщенных абстрактных понятий.
* * *
Всякий лингвист, писал Г.Гийом****, должен ясно отдавать себе
отчет, в чем состоит разница между понятиями «языка» и «речи».
Ничто в науке языкознания не может быть ни истинным, ни ясным,
если не исходить из этого различия. «Язык» следует понимать как
* G.Guillaume. Prlncipes de linguistique theorique. Paris, 1973, p. 265.
** Roch Valin. Petite introduction a la Psychomecanique du langage. Quebec, Canada,
1955, p. 8.
*** Того же мнения придерживается Ж.Вандриес: «Acquisition de la Science», P.
Chap. VI, p. 166: «Les faits qui'font le mieux voir ne sont pas necessairement ceux qui se
voient le plus», цит. no R.Valin, op. cit. p. 8.
**** G. Guillaume. Obs. et Expl. L.S.L. p. 275, remarque 6.
21
комплекс виртуальных языковых единиц, постоянно находящихся в
распоряжении человека, в сознании которого они неизменно нахо-
дятся. Человек пользуется ими от времени до времени для создания
единиц речи — явления непостоянного, преходящего. Виртуальны-
ми единицами языка [unites de puissance] являются слова [в языках
морфогенетических] и графические знаки [caracteres в языках амор-
фогенетических]. Единицы речи это фразы [предложения]. Истори-
чески, глоссогенезис, видимо, начался с минимального различия
между единицами языка [вокабулами] и единицами речи, т.е. между
виртуальными единицами языка и конкретными единицами речи.
Возможность единовременного появления в речи всего языка в
целом, а не отдельных его элементов (единиц) исключается.
Единственный способ представить себе с достаточной отчетливо-
стью, что такое система языка и каков план ее построения, это про-
никнуть через речь в глубины сознания человека, в понятийную сфе-
ру, где мысль находит свое языковое воплощение. Язык рождается
из опыта реальной жизни, от которого мысль отходит и обращается
к представлениям и понятиям, которые человек познает мысленным
взором. Человек — это наблюдатель, который видит реальный мир
глазами тела и глазами ума.
Подтверждая идею Ф. де Соссюра о знаковом характере языка, о
его социальной природе, о необходимости разграничения понятий
языка и речи, Г.Гийом внес в толкование последних двух компонен-
тов речевой деятельности свое понимание. Так, в «Курсе Общей
Лингвистики» Ф. де Соссюра читаем: «Язык есть система знаков,
выражающих понятия...» (с.54). «Язык это не деятельность говоря-
щего. Язык — это готовый продукт пассивно регистрируемый гово-
рящим ... сознательно в нем проводится лишь классифицирующая
деятельность...» (с.52); «...В то время как речевая деятельность в це-
лом имеет характер разнородный, язык, как он нами определен,
есть явление по своей природе однородное — это система знаков, в
которой единственно существенным является соединение смысла и
акустического образа, причем оба эти компонента знака в равной
мере психичны» (с.53); «...Но что такое язык? По нашему мнению,
понятие языка не совпадает с понятием речевой деятельности вооб-
ще; язык — только определенная часть — правда, важнейшая часть —
речевой деятельности. Он является социальным продуктом, сово-
купностью необходимых условностей, принятых коллективом, что-
бы обеспечить реализацию, функционирование способности к рече-
вой деятельности, существующей у каждого носителя языка. Взятая
в целом, речевая деятельность многообразна и разнородна: протекая
одновременно в ряде областей, будучи одновременно физической,
физиологической и психической, она помимо того относится и к
сфере индивидуального, и к сфере социального...». И, наконец: «...ес-
тественной для человека является способность создавать язык, то есть
22
систему дифференцированных знаков, соответствующих дифферен-
цированным понятиям»*.
Если взгляды Г.Гийома на природу языка было бы напрасным
стремиться противопоставить взглядам Ф. де Соссюра, то в отноше-
нии определения собственно речи и соотношения языка и речи взгля-
ды ученых расходятся. Ф. де Соссюр говорит об индивидуальном
характере речи и о ее роли в изменениях происходящих в системе
языка. Г.Гийом придает гораздо большее значение вопросу соотно-
шения языка и мышления, считая, что именно выяснение этого
отношения является конечной целью работы лингвиста. Для Гийома
лингвист это в то же время и философ. В этом он напоминает образ
мыслей и характер работы «грамматистов» XVIII века, для которых
основными научными вопросами в изучении языка были проблемы
философии языка. Гийом полагал и стремился показать правомоч-
ность своего предположения о возможности проникнуть через изуче-
ние речи, которая одна только доступна непосредственному воспри-
ятию человека, в существо мыслительного процесса, движения
мысли, облекаемой в языковую форму.
Г.Гийом не одобрял исследовательских методов лингвистов нача-
ла XX века, видя в них отражение философских идей позитивизма,
и настаивал на задачах лингвистики, обращенных к ментализму, к
воспроизведению абстрактной, понятийной сущности языка как зна-
кового отображения мира понятий в сознании человека. Ф. де Сос-
сюр, не восставая против позитивизма, с большим вниманием от-
носился к собственно речи, которую рассматривал как способ
выражения восприятия мира индивидуумом. Отсюда и различная
оценка языковых изменений, которые Соссюр ищет в индивидуаль-
ной речи, а Гийом — в сдвигах, происходящих в сознании людей.
Таким образом, для Г. Гийома искомым в теоретической лин-
гвистике является ментальная языковая система, воспроизведение
которой должно стать возможным для исследователя через наблюде-
ние речи.
Задачей лингвиста является: 1) вскрыть мыслительное содержа-
ние, исходя из внешнего, знакового его выражения; 2) там, где
речь идет о структуре или системе, представить себе мыслительную
структуру или систему, к которой отсылает внешняя, видимая струк-
тура или система** речи.
Для Г.Гийома характерно утверждение, что только сочетание на-
блюдения над фактами языка и глубокого размышления над этими
фактами могут привести лингвиста к выдвижению научной гипоте-
зы, которая могла бы быть положена в основу построения лингвис-
тической теории.
* Фердинанд де Соссюр. Труды по языкознанию. М., 1977, стр. 47-48.
** Lemons de linguistique de Gustave Guillaume. 1948-1949. Structure semiologique et
structure psychique de la langue fran^aise I. Serie A. Quebec, 1971.
23
С этих позиций исследование не представляет особых трудностей,
когда речь идет о значениях слов. При произнесении слова — факта
семиологии — оно представляет вместе с тем связанную с ним мысль
(идею, понятие): это то, что оно сообщает, т.е. «психический» (мыс-
лительный) факт. Дело обстоит иначе и представляет собой боль-
шие трудности, когда мы имеем дело не со значением самого слова,
но со значением, сообщаемым этому слову его грамматической фор-
мой. Это можно иллюстрировать спряжением любого глагола, на-
пример, глагола aller в форме имперфекта*. Трудность здесь заклю-
чается не в том, чтобы определить характер движения, передаваемого
этим глаголом в формах, напр., j’allais, tu allais, il allait и т.д., а в
том, чтобы распознать, каково значение самой формы имперфекта,
значение, которое будет ему свойственно при всех других глаголах,
значение формы как понятийной языковой категории, разрешаю-
щее все ее конкретные речевые значения. Эта трудность, значитель-
ная сама по себе, увеличивается тем, что форма имперфекта появ-
ляется в речи в нескольких столь различных значениях, что зачастую
они кажутся даже противоречивыми. Так, например, глагол в фор-
ме имперфекта может обозначать продолжительную длительность в
прошлом: Pierre chantait, а также действие, минимальной длитель-
ности, мгновенное: A 1’instant meme, Pierre entrait. Формой импер-
фекта выражается действие реальное: Pierre travaillait и нереальное,
гипотетическое: Si Pierre travaillait... Эта же форма может передавать
как действия прошлые, так и предстоящие: Pierre chantait — Si Pierre
se decidait, il reussirait. В отношении прошедшего времени импер-
фект может выражать законченное действие, но делает это не так,
как претерит, ср. le lendemain Pierre arrivait и le lendemain Pierre
arriva. Наконец, имперфект способен выразить в соответствии с кон-
текстом, с установкой речи, действие осуществившееся или не осу-
ществившееся, которого удалось избежать: ср. Un instant apres, la
bombe eclatait (= eclata) и Un instant de plus, la bombe eclatait (= aurait
eclate) (Через мгновение бомба взорвалась; еще мгновение, и бомба
взорвалась бы; она не взорвалась, взрыва не произошло).
Перечисленные значения, различные вплоть до противоречиво-
сти, являются всем известными употреблениями имперфекта. Они
интересны с точки зрения тех нюансов мысли, которые ими переда-
ются. Но одно наблюдение фактов речи не позволяет объяснить,
почему** именно имперфект в отличие от других форм может иметь в
речи все эти множественные и столь различные конкретные значе-
ния. Очевидно, простого перечисления различных употреблений им-
перфекта недостаточно для того, чтобы понять, от чего зависит его
речевая многозначность. Но поскольку речь служит реализацией язы-
ковых единиц, очевидно надо обращаться к языку, чтобы объяснять
*Там же, с. 77-79.
** «Почему» — вопрос теории. «Как» — вопрос практики.
24
речь. И в нашем случае, очевидно, необходимо обращение к язы-
ковому, понятийному значению формы, разрешающему все ее пе-
речисленные речевые значения*.
Языковая форма имеет в языке (не в речи), в системе языка,
фундаментальное единое понятийное значение, характер которого
позволяет множество различных значений при употреблении фор-
мы, т.е. в речи; эти значения, сколь бы различными они ни каза-
лись, не противоречат фундаментальному, системному значению
формы.
Таким образом, для объяснения множественных речевых значе-
ний той или другой формы надо обратиться к понятию «системы» и
выяснить, каково системное значение формы, т.е. ее понятийное,
обобщенное значение, которое представляет собой «позицию» дан-
ной формы в системе. Отдельно взятая форма входит в систему в
качестве обозначающего как часть этой системы, и если лингвист
хочет «увидеть» всю систему в целом, он может это сделать лишь
представив себе мысленно, каково то построение, находящееся в
сознании человека, которое отражается семиологической (речевой),
т.е. видимой системой форм, употребляемых в речи и рассматривае-
мой в качестве означающего.
Из всего этого следует, что Г.Гийом ни в коем случае не отрицает
полисемии грамматических форм (так же как и омонимии), но огра-
ничивает ее речью.
Для Г.Гийома язык — это прежде всего способ познания мира, и
он смотрит на язык как на «зеркало» этого мира. Его теория харак-
терна обращением к мыслительным подсистемам, входящим в об-
щую систему языка, которая создана человеком в его стремлении к
познанию мира. Г.Гийом полагал, что это стремление предшество-
вало потребности человека в языке как средстве общения с себе по-
добными, ибо предметом сообщения может быть только то, что из-
вестно, хоть в какой-то степени «познано», во всяком случае,
воспринято из общения с природой, с миром**.
Г.Гийом продолжил и углубил положение Ф. де Соссюра, ранее
выдвигавшееся Антуаном Мейе о том, что язык есть система систем,
или точнее, подсистем. В центре стоит проблема организации этих
подсистем, в частности, грамматических категорий, образующих в
конечном счете когерентную ментальную грамматическую систему
языка, ибо когерентность является основным принципом строения
всякой системы.
* Не надо забывать, что если имперфект является элементом глагольной систе-
мы, то как всякий элемент системы, он может занимать в ней лишь одно место.
Место элемента языковой системы — это его значение, следовательно, значение эле-
мента языка в системе — одно. Это его единое, понятийное, системное значение.
** G. Moignet. Presentation de la Psychomechanique du Langage. Le Francais
Moderne, 1974, №4, p. 304—308.
25
Частные подсистемы языка могут либо достигать полной закон-
ченности, либо оставаться незавершенными. Примером такой неза-
вершенности может служить во французском языке, например, форма
претерита, располагающая для употребления в речи тремя различ-
ными формами — на -ai, на -is и на -us.
Г.Гийом очень высоко ставил лигвистический талант Ф. де Сос-
сюра, считая его выдающимся языковедом-теоретиком своего вре-
мени, учение которого вдохновляло его самого на углубленные ис-
следования. Это не мешало ему, однако, принимать не все идеи
Соссюра или принимать их не в полной мере и полагать необходи-
мым внесение в них некоторых коррективов и уточнений. Так, на-
пример, Гийома не удовлетворяла известная формула Соссюра langage
= langue + parole, (языковая деятельность = язык + речь), которая
казалась ему сликом лаконичной и требующей истолкования входя-
щих в нее понятий.
Гийом писал эту формулу так:
acte de ( discours (= parole d’effect)
langage | langue (= parole de puissance, idee de parole)
речевая	I речь (= реальная речь)
деятельность | язык (= виртуальная речь, = идея речи)
Рассуждения Гийома строились следующим образом*: прежде все-
го надо установить в чем различие понятий «язык» и «языковая или
речевая деятельность» (langue и langage). Следует признать, что язык
постоянно присутствует в сознании человека, тогда как под речевой
деятельностью понимается использование единиц языка в речи в тех
случаях, когда человек хочет сформулировать свои мысли [для само-
го себя или для передачи этих мыслей собеседнику]. Речевая дея-
тельность базируется на языке, она начинается с обращения к языку
и завершается в речи, выражающей мысль. To-есть, речевая дея-
тельность (langage) представляет собой переход от языка к речи, при-
чем язык — это явление постоянное, а речь — явление преходящее.
Возможность осуществления речевой деятельности предполагает
два момента: 1) наличйе языка в виде понятийной структуры, со-
стоящей из виртуальных единиц, получающих языковое знаковое
оформление, и находящейся в сознании человека и 2) переход от
понятийных обобщающих представлений к конкретным объектам речи
с оформлением знаками речи в соответствии с задачами высказыва-
ния. Виртуальные единицы языка [в европейских языках — слова и
грамматические формы] образуют основу речевой деятельности, обес-
* Letona de linguistique de Gustave Guillaume, 1948-1949. Serie C. Grammaire
particuliere du fran^ais et grammaire generale (IV) 3 Quebec — Paris, 1973.
26
печивают построение предложения [фразы] — единицы речи, — вы-
полняющего цели высказывания.
Слово в языке и слово в речи — это не одно и то же: в языке слово
виртуально [может обозначать как общее, так и частное понятие], в
речи — реально, служит непосредственно образованию предложения,
называя определенный объект речи. Наличие языка, предваритель-
но сформированного из слов, служит непременным условием рож-
дения речи.
Свои рассуждения Г.Гийом заключает положением* о том, что
как предложение, являющееся единицей речи, так и слова, служа-
щие единицами языка, создаются способностью к речевой деятель-
ности, понимаемой в широком смысле слова, как акт, обеспечи-
вающий выражение мысли, акт двухфазовый, причем каждая фаза
подводит к законченной единице (слова и предложения). Речь — это
результат работы мысли, идущей от общих представлений (понятий)
в языке к выражению определенного конкретного содержания пере-
даваемого реальной речевой системой знаков.
Структура слова так же, как структура предложения, представля-
ет собой системное образование, определяющее тип языка. Задача
лингвиста состоит в том, чтобы проследить построение предложения
из слов и создание этих слов в глубине человеческой мысли, в язы-
ке, создание, предшествующее речевой деятельности. Мыслитель-
ные операции, порождающие слово (единицу языка) и предложе-
ние (единицу речи) не идентичны. Конструирование речи базируется
на предварительно сконструированных словах. Содержание мысли и
соответствующее ему слово в речи так тесно между собой связаны,
что кажутся неразрывными. Иногда, впрочем, говорящему прихо-
дится «искать» через общее понятие в языке то слово речевой систе-
мы, которое может послужить обозначению конкретного объекта мыс-
ли в речи. Чаще всего это бывает, когда человек говорит на
иностранном языке, которым владеет не полностью.
Процесс речевой деятельности начинается с языка, пребываю-
щего в сознании человека как некая унаследованная [или очень хо-
рошо усвоенная] законченная конструкция, и развивается дальше,
вплоть до образования речи, которая и является ее результатом. Мыс-
лительные операции протекают в двух планах: 1) «поздний» план, в
котором совершается одномоментное образование речи и 2) «ран-
ний», в котором пребывает предварительно созданный и постоянно
находящийся в сознании человека язык.
Речь длится ровно столько, сколько нужно для ее произнесения и
восприятия, язык постоянно присутствует в сознании и находится в
распоряжении говорящего для конструирования речи. Формирова-
нию предложений — реальных единиц речи — предшествует выбор
* Ук. соч. стр. 20.
27
слов и форм — виртуальных единиц языка. Рассматриваемая с этих
позиций речевая деятельность оказывается двухфазовой.
Речь не есть язык: она служит лишь механизмом для физического
[акустического, графического] воспроизведения содержания мысли
при помощи материала языка. Передача мысли может осуществляться
различными семиотическими средствами, в том числе словами и жес-
тами. Возможности артикулированной речи гораздо богаче, чем языка
жестов, хотя и в ней могут присутствовать элементы, родственные
жестам в виде интонации, эмотивной акцентуации, наконец, жес-
тикуляции.
Необходимо различать две ипостаси слова, ибо слово виртуаль-
ное, служащее обозначению понятия в языке, предшествует слову
актуальному, называющему объект речи. Оно оказывается последо-
вательно элементом понятийного плана и средством физического
оформления мысли в речи.
Язык характеризуется относительным постоянством, речь — одно-
моментностью. Язык (отражая реальный мир) представляет собой ре-
зультат расчленения комплексных восприятий на отдельные представ-
ления, которые могут служить объектами речи. В ней используются
ранее полученные и оформленные языковыми знаками представле-
ния для моментного обозначения речевыми знаками частной и четко
очерченной мысли. Речь направлена в сторону от общего к частному,
одномоментному и определенному содержанию мысли.
Подытоживая сделанные наблюдения, Г.Гийом так формулирует
свою идею*: «Язык направлен в сторону постоянного, не-моментно-
го, в сторону виртуального, не имеющего границ, то есть в сторону
универсального. Хорошо организованный язык может выразить все
постижимое для человека. Что касается речи, то она направлена в
сторону моментного, в сторону преходящего, осуществляющего мо-
ментальное воздействие, для чего она и существует, в сторону еди-
ничного, в сторону частной мысли».
Лингвистическая система, утверждал Г.Гийом**, представляет со-
бой механизм. Механизм работающий, находящийся в движении,
то есть обладающий кинетизмом, который определяется движением
мысли. Изучение языка, который является сложной системой, со-
стоящей из множества подсистем, предполагает, прежде всего, изу-
чение этих последних. Речь находится в полной зависимости от язы-
ка, от его возможностей. И изучение самого языка возможно только
через речь — способ его непосредственного выражения.
Точка зрения Г. Гийома на соотношение языка и речи отчетливо
выражена в словах***: «Кто говорит “речь”, говорит “язык”. Речь —
* Ук. соч. стр. 23
** Там же, стр. 18.
***Там же, стр. 19.
28
это конструкция, построенная моментно из данных языка, структу-
ры, сформированной предварительно, полученной как наследство,
и время образования которой неуловимо».
Отличительной чертой гийомовской теории является признание
«динамического» характера языка*. Так, господствующие в струк-
туре языка оппозиции рассматриваются как отражение не статиче-
ских отношений, а отношений динамических, включающих два
последовательных момента и представляющих собой противо-
поставление предшествующего последующему по отношению к не-
кой границе, некоему порогу. Так, язык предшествует речи;
виртуальное предшествует актуальному; чувственное и ментальное
восприятия — словесному выражению и т.д. В грамматической
системе имя предшествует глаголу, существительное — прила-
гательному, прилагательное — наречию, субъюнктив — индикативу
и т. д.
При образовании оппозиций мысль, находящаяся в постоянном
движении, совершает это движение между двумя крайними точками,
имеющими диаметрально противоположные позиции, а следователь-
но, в языке — прямо противоположные обозначения: высокий — низ-
кий, сильный— слабый, добро — зло, быстро — медленно, общее —
частное, всё — ничего и т.д.. На пути от одного понятия к другому,
ему противоположному, мысль может сделать сколько угодно оста-
новок, всякий раз обозначая эти промежуточные моменты языковы-
ми единицами, образующими как бы семантические вехи, знаме-
нующие весь путь перехода от одной крайней точки к другой. Дело в
том, поясняет Г.Гийом, что все оппозиции, все противопоставле-
ния, вместе с разделяющими их границами и крайними точками,
дальше которых мысли идти некуда, и она вынуждена повернуться и
идти обратно, не выдуманы людьми, а находятся в природе, они
«естественны». А все существующее в мире и замеченное человеком
ищет своего языкового выражения и, найдя его, обогащает тем са-
мым языковую систему.
Соответственно задаче построения системы языка и перехода язы-
ковых единиц в речь, Г.Гийом делил лингвистику на три раздела: 1)
психосистематику, 2) психомеханику и 3) психосемиологию. При-
ставка «психо-» сигнализирует ментальный характер теории, исхо-
дящей из представления об абстрактной языковой системе как отра-
жения в сознании человека мира понятий, отражающих, в свою
очередь, реалии окружающей его действительности. Не следует по-
лагать, будто Г.Гийом относился к психолингвистам. Приставка «пси-
хо-» относится к человеческой психике, а не к психологии, как ино-
гда ошибочно хотят думать. Г.Гийом не только не принадлежал к
психологическому направлению в лингвистике своего времени, но
* G. Moignet. Presentation de la Psychomecanique du langage. Le fran^ais modeme,
1974, n. 4, p. 304-308.
29
неоднократно высказывал резкие критические соображения против
лингвистического психологизма всех оттенков. Гийом — убежденный
менталист. Он ищет пути к выяснению связи между мыслительным
процессом, происходящим в уме человека, стремящегося познать
окружающий мир, строящего в своем сознании отвлеченную карти-
ну этого мира, анализируя ее мысленно и давая составляющим ее
элементам языковые обозначения. При переходе к речи, эти
обобщенные понятийные комплексы «рассыпаются» на множество
конкретных обозначений тех частных представлений, из речевой пе-
редачи которых слагается человеческая речь. Таким образом, систе-
ма языка содержит языковые обозначения обобщенных понятий, а
система речи включает все те частные значения, которые покры-
ваются этими общими — языковыми, понятийными — значениями
и используются в речи для обозначения частных ее объектов (ре-
ферентов).
1)	Итак, «Психосистематика» предполагает воспроизведение сис-
темы языка как выражения обобщенной и систематизированной со-
вокупности понятий, хранящейся в языковой памяти и являющейся
отражением реальной действительности. Положение Ф. де Соссюра
о системности языка, считал Г.Гийом, остается бесплодным, если
не воссоздать эту систему для последующего ее изучения. Поэтому
воспроизведение системы языка и есть первая задача систематики.
Она основывает свои построения на двух понятиях: Пространства и
Времени. Имена — образ Пространства, глаголы — образ Времени.
Системные отношения языковых элементов изображаются Гийомом
в виде векторных схем, ибо графическое представление движения вре-
мени, не имеющего собственного выражения, может быть передано
только в терминах пространства. Простейшее изображение движения
времени в виде стрелки уже носит пространственный характер.
Как писала Л.М.Скрелина*: «Под психосистематикой следует по-
нимать общее обозначение теории Г.Гийома как теории, раскрываю-
щей систему языка и системы в языке; это — описание позиции каж-
дого элемента в системе ... В языковой системе позицией языковой
единицы является ее понятийное значение, обобщающее все воз-
можные ее реализации».
Принцип изучения элементов языка с точки зрения занимаемой
ими позиции и соотношения между ними противостоит принципам
так называемой «оппозиционной» лингвистики, прокламирующей
обязательный поиск оппозиций, принцип, заимствованный у Сос-
сюра и основанный на идее различий и противостояния языковых
элементов внутри системы.
С точки зрения методологии, для теории психосистематики ха-
рактерно представление о взаимосвязи и взаимозависимости языка и
* Скрелина Л.М. Об одном направлении во французской лингвистике (школа
Гийома). Филологические науки, 1971, №2, с. 60.
30
мышления. Понимание языка как динамического явления, пред-
ставление о непрерывном движении человеческой мысли, представ-
ление о взаимосвязанности этих двух движений в процессе формиро-
вания понятий, их языкового воплощения и перемещения в речь.
Большое значение в построении теории для ее создателя имело
признание необходимости мыслительных операций, предваряющих
всякое образование речи, причем эти мыслительные операции тре-
буют для своего осуществления определенного «оперативного» вре-
мени, каким бы кратким оно ни было.
Психосистематика — менталистская теория, и предполагаемый ею
исследовательский метод — индуктивно-дедуктивный: исходный мо-
мент анализа — речевой факт. От него — индуктивный путь к теоре-
тическому обобщению, к воспроизведению ментальной системы язы-
ка, т.е. его мыслительной структуры, и возвращение обратно к факту
речи для проверки правильности теоретического построения и для
объяснения наблюдаемых в речи фактов. Психосистематика отрица-
ет возможность создания универсальной схемы изображения строе-
ния всех языковых систем. Система понятий в сознании людей мо-
жет быть единой — она определяется опытом и уровнем развития
человечества, — но ее языковое оформление у каждого языка свое.
К компетенции «Психосистематики» относится изучение дейст-
вия механизмов, которыми располагает мысль, чтобы улавливать по-
следовательные этапы на пути формирования понятия, которым от-
вечают соответствующие языковые обозначения. Эти языковые
обозначения, систематизированные и пребывающие в сознании че-
ловека, созданы мыслью для того, чтобы она в любой момент могла
перехватить свое собственное движение и дать соответствующее язы-
ковое обозначение этому моменту построения понятия*.
В лекции, прочитанной 16 июня 1949 года в Париже в Ecoie
Pratique des Hautes Etudes, Г.Гийом так представляет задачу создан-
ной им теории «Психосистематики»**:
«Психосистематика языка предполагает воссоздание и изучение
психической структуры языка и оставляет в стороне психологиче-
скую сферу, участвующую в образовании семиологических струк-
тур, то есть структур речевой системы.»
Гюстав Гийом строго отличает конститутивную роль психики в
создании языковой формы от роли семиологии, представляющей язык
в речи. Конечный объект Психосистематики — это операции, кото-
рые осуществляются наблюдающей за своей собственной деятельно-
стью мыслью и поэтапно фиксируются языком. Линия движения
созидающей мысли позволяет получать поперечные ее срезы, пред-
* G. Guillaume. L’Architectonique du temps dans les langues classlques. В кн.: «Temps
et Verbs». Paris, 1965, c. 18; и в Principes de linguistique theorique, Quebec — Paris,
1973, p. 95.
** Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949. Psycho-systematique du
langage. Principes, methodes et applications I. Quebec, 1971, p. 207-211.
31
ставляющие собой последовательные этапы этого движения, отра-
женные в языке в виде языковых знаков.
Движение мысли, начинаясь в определенной точке, доходит до
точки, ограничивающей ее движение. В языковом отражении эти
ограничивающие мыслительное движение точки представляют собой
противоположные понятия: общее — частное, много — мало, добро —
зло, узкое — широкое и т.д.
Очень важно не упускать из вида, что движение само по себе пред-
ставляет время, а время не имеет обратного хода и, следовательно
такое псевдо-маятниковое движение мысли происходит не «по кру-
гу», а имеет постоянный поступательный характер. Ответное «об-
ратное» движение не возвращается к исходной точке, и во времени,
пройденном при всякой мыслительной операции, имеет место не
регрессия, а прогрессия, исключающая возвращение к исходному
моменту. То, что достигнуто в начале движения, не аннулируется
«ответным» движением, которое является продолжением, а не унич-
тожением первого.
Общее------------------> частное-------------------общее
движение I	движение II
Суммируем это так: в создающемся языке происходят противопо-
ложные процессы (= движения), следующие друг за другом, но не
возвращающиеся к своей исходной точке.
Обязательность не возвращающегося к исходной точке, а посто-
янно поступательного движения действительна для языка во все ис-
торические моменты его существования, ибо все изменения проис-
ходят во времени, которое и есть движение, и которое необратимо.
Структура языка обусловлена тем, что внутренняя деятельность
мысли может быть, по мере ее продвижения по оси, перехвачена в
определенные моменты поперечными сечениями, которые разделят
ее на отдельные отрезки, отмеченные языковыми обозначениями.
Чтобы получить точную картину того, чем является Психосисте-
матика, — заключает Г.Гийом*, — надо представить себе, что такое
«внутренняя мыслительная деятельность», что служит ей неким не-
изменным «субстратом» при создании многообразных постоянно ме-
няющихся понятий. Этим «субстратом», этим постоянно действую-
щим принципом движения мысли является движение от понятия (I)
к противоположному ему понятию (II). Это — принципиальный ин-
вариант движения. Изменяющимся, варьирующимся, оказывается
не это и не обратное движения от понятия (II) к понятию (I), а лишь
созидающее качественное многообразие этих двух движений, т.е. ле-
жащие на их пути понятия.
*Там же, с. 211.
32
2)	Под «Психомеханикой» понимается другая сторона теории: «пси-
хомеханика раскрывает механизмы взаимодействия языка и речи,
описывая процессы оформления понятийных категорий в языковые
и реализации их в речевых употреблениях»*. Реализация в речи язы-
ковых единиц осуществляется в виде частных значений слов и грам-
матических форм, значения которых покрываются обобщенным по-
нятийным значением языковых единиц и которые образуют речевую
систему.
В разделе психомеханики Г.Гийом представляет морфологические
системы, интеграцию морфем в системы. Этот раздел богат схема-
ми, изображающими отношения между процессом формирования
понятий и образованием языковых единиц, отмечающих этапы этого
процесса. Здесь, в частности, представлено отношение между сис-
темой глагола и понятием времени, а также выражение в речи гла-
гольными формами понятия времени в двух аспектах: «внутреннего»
и «внешнего» времени. Этому посвящена книга «Temps et Verbe»**.
Картина отражения в сознании человека, в системе языка и в рече-
вой передаче движения мысли между двумя крайними точками «об-
щее/частное», которое выражается в речи артиклями, определяю-
щими объем понятия, обозначенного именем существительным,
представлена в книге «Le probleme de Particle et sa solution dans la
langue frangaise».***
3)	Изучение системы слов и грамматических форм (морфологиче-
ских), участвующих в построении речи, относится к третьему
разделу — «психосемиологии». Семиологическая система — система
речевая — не тождественна языковой, абстрактной системе. Как пра-
вило, она богаче, то есть, содержит большее число единиц, так как
служит выражению всех конкретно существующих в мире и в созна-
нии людей реалий, входящих в обобщенные понятия. При этом воз-
можна и известная избыточность способов речевых обозначений. На-
пример, французский претерит при одном системном
значении — «совершение действия в прошлом» в определенных вре-
менных рамках — располагает для выражения этого значения тремя
типами форм: на -ai, на -is, и на -us. С другой стороны, форма
имеет в системе языка одно понятийное значение, оно всегда одно,
ибо форма может занимать в системе языка только одно место. А
место грамматической формы в системе языка это и есть ее обобщен-
ное значение. Но она может служить для передачи в речи нескольких
функциональных, речевых значений, определяемых реальными ха-
рактеристиками обозначенного объекта. Но все эти функциональ-
ные речевые значения обязательно покрываются единым понятий-
ным, языковым, системным значением формы. Так, например,
* Скрелина Л. М. Там же, с. 60-61.
** G. Guillaume. Temps et Verbe, Paris, 1965 (1929).
*** G. Guillaume. Le probleme de Particle et sa solution dans la langue fran^aise.
Paris, 1919.
33
французский имперфект может обозначать в речи (т.е. имеет в рече-
вой системе), как об этом говорилось выше, целый ряд различных
частных значений: действие повторявшееся, действие мгновенное,
действие длительное, действие не ограниченное во времени, дейст-
вие несостоявшееся и др., но все эти его речевые значения подчине-
ны его обобщенному понятийному системному языковому значению:
«совершенность + совершение действия в прошлом».
Семиологическая система изменчива, как изменчива и система
понятийная. Изменения, происходящие в языке, Г.Гийом объяс-
няет исходя не из речевой системы, а из самой системы языка, отве-
чающей изменениям в системе понятий в сознании человека. Он
рассуждает так: система языка, отражая систему понятий в сознании
человека, зависит от диапазона обобщенного в ней опыта. Семи-
ологическая [речевая] система должна обеспечивать возможность вы-
разить в речи все то, что дано человеку в результате познания им
окружающего его реального мира, его конкретных и абстрактных со-
ставляющих. Какими именно средствами — это в сущности безраз-
лично, и каждый язык может делать это по-своему и отлично от
других языков. Но мир понятий, а следовательно и языковых еди-
ниц, призванных обозначать эти понятия, идентичен у человеческих
коллективов, стоящих на одинаковом уровне интеллектуального раз-
вития, хотя способы выражения этих понятий, формальные средст-
ва и в системе языка, и в речи могут быть различными. Так, напри-
мер, модальные значения в одних языках выражаются формами
глагольных наклонений, в других — модальными словами, в третьих —
и тем и другим. Речь зависит от языка, а язык — от мысли. Речь не
может содержать того, что не отвечает содержанию языка и чего нет
в системе понятий человека. Поэтому речь может изменяться сама
по себе лишь в смысле изменения [увеличения или уменьшения] ко-
личества единиц, выражающих конкретные значения, отвечающие
одному и тому же обобщенному понятию. Для того, чтобы про-
изошли кардинальные сдвиги в речевой системе, надо чтобы про-
изошли такие сдвиги в системе языка, а эти последние могут быть
лишь следствием сдвигов в системе понятий. Так Гийом объясняет
диахронические изменения. Например, во французском языке 14-
15 веков применялось несколько слов для обозначения понятия «раз-
говор»: parlotte, parlement, parler, parlure. Сейчас некоторые из них
неупотребительны, но это лишь количественное изменение речевой
системы. А вот когда к восприятию медиального характера действия
прибавилось представление о возможности появления внешней си-
лы, производящей это действие [агенс], соответствующие формы
древнегреческого, а затем и латинского языков стали обозначать пас-
сив.
К компетенции психосемиологии относится изучение системы язы-
ковых знаков, изобретенных человечеством для экстериоризации в
речи элементов системы языка, в соответствии с задачами коммуни-
зм
кации. Изобретение языковых знаков, естественно, следует за соз-
данием понятий, обозначать которые они призваны. Невозможно
представить себе, чтобы означающее возникло в языке, то есть в
сознании людей, раньше означаемого. Если нет означаемого или
оно утрачивается сознанием говорящего коллектива, исчезает и оз-
начающее. Но поскольку традиционная лингвистика всегда имела
предметом своего изучения речь, а не язык с его конструктивными
механизмами, последнее обстоятельство выпадало, в известной ме-
ре, из поля зрения лингвистов*.
Объяснения, даваемые Гийомом изменениям значений слов, сов-
падают с мнением Соссюра по этому вопросу. Соссюр объяснял из-
менения в знаке, то есть изменения значения слова возникновением
конфликта и появлением сдвига между понятием и значением сло-
ва**. В сущности, мысль Гийома идет в том же направлении, когда
он говорит, что только изменения в содержании понятия могут и долж-
ны вызывать изменения в значении знака, репрезентирующего это
понятие, и что первое предшествует второму и вызывает его.
Первое и обязательное свойство системы — это наличие опреде-
ленного порядка в распределении и функционировании ее элемен-
тов. Языковая система, представленная совокупностью подсистем
разных аспектов языка и отражающая систему понятий, не есть не-
что неподвижное, незыблемое, неизменное. Она меняется во вре-
мени вслед за изменениями, происходящими в системе понятий, но
эти изменения не исключают возможности описания структуры язы-
ковой системы для определенного, хронологически ограниченного
периода жизни языка. Но прежде чем говорить о системе языка в
целом, необходимо осуществить изучение подсистем его состав-
ляющих. Лишь этим путем можно оправдать предложенную Антуа-
ном Мейе формулу «Всякий язык представляет собой систему, в ко-
торой все связано и являет план чудесной стройности»***. (Chaque
langue forme un systeme ou tout se tient, et a un plan d’une merveilleuse
rigueur.)
Г.Гийом неоднократно повторял, что задача языкознания состоит
в том, чтобы продвинуть человечество дальше на пути к познанию
тех мыслительных процессов, которые происходят в «думающем» че-
ловеке, когда, согласно блестящей формуле французского филосо-
фа Анри Делакруа, мысль «творит язык, создаваясь языком» («1а репзёе
fait le langage en se faisant par le langage)****.
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1949-1950. Structure semiologique et
structure psychique de la langue fran^aise, II ed. par R.Valin, Serie A. Quebec-Paris
1974.
** Фердинанд де Соссюр. Труды по языкознанию, ред. Холодовича, М. 1977,
с. 108 сл.
*** Chr. Eich. «Gustave Guillaume. 1883-1960». Vox Romanica 1959, 18 Band,
№ 2, Bern, p. 388-395. Цит. no Chr. Eich, p. 393.
**** L.S.L. Obs. et Explic. p. 272.
35
Конечно, без наблюдения и изучения языка «в действии», т.е. в
речи, дающих возможность констатации, без выявления способов
построения этого «зримого» результата речевой деятельности, не-
возможно более глубокое проникновение в ее механизмы. Но имен-
но это проникновение является задачей теоретической науки о язы-
ке, ибо теоретическая наука призвана не только констатировать, но
и объяснять.
Грамматические формы представляют собой периболические фи-
гуры: число их не может быть увеличено произвольным желанием
говорящего. В определенный исторический момент число слов и
грамматических форм данного языка является закрытым. Но смы-
словое содержание этих слов и форм — ряд открытый, и в любой
момент, потребностью говорящего коллектива, он может быть уве-
личен. Он никогда, ни в какой момент жизни языка не должен счи-
таться законченным. Требуется новое слово для обозначения нового
понятия — оно создается; в существующие уже в языке слова и фор-
мы может вноситься новое содержание, им может придаваться но-
вое субстанциональное значение. Наука о языке строится на двух
основаниях: видение внешнего проявления и постижение внутрен-
него содержания.
Г.Гийом писал*: «Осуществление речевой деятельности включает
три последовательных момента: 1) первый момент — (causation
obverse) — обнимает период до наступления следующего момента,
когда появится язык (cause construit)»; 2) второй момент — появле-
ние языка (cause construit), но еще не его употребление, появление
лишь в мысли; 3) третий момент (causation deverse) — реализация
языка, т.е. речь. Таким образом, causation deverse — речь, cause
construit — язык, предшествующий речи; causation obverse — мен-
тальный период создания языка, т.е. «язык в мысли», но не имею-
щий еще знака, язык создан мысленно, но пока еще не физиче-
ски.
Человеческая мысль идет в своем движении от видения к пости-
жению. В этом движении, продолжает Г.Гийом**, мысль прохо-
дит через точку поворота (un centre d’inversion), которая разделяет
движение на два этапа — аналогичные, но противоположно направ-
ленные. Первый этап, в котором движение направлено от «видеть»
к «постигать» (voir -> concevoir), дает человеку знание, вытекаю-
щее из физического видения. Второй этап — движение мысли идет
от внешнего «знания» к внутреннему, ментальному «видению»
(concevoir2 -> voir2), доставляет человеку знание, вытекающее из
«постижения». Мысль располагает двумя механизмами, осуществ-
ляющими связь между «видением» и «постижением», и эти меха-
низмы лежат в основе архитектоники речевой деятельности.
* Ibidem, р. 275.
** Ibidem.
36
Схема построения речевой деятельности*
Y
этап мыслительный	ЯЗЫК		речь
	первый этап	второй этап	
мыслительное построение, не имеющее языкового обозначения		языковое построение в знаках языка	речевое построение в знаках речевой системы
	Языковое построение (I этап)	(II этап)		
V,
В первом этапе заканчивается чисто ментальный процесс; языко-
вые понятийные единицы еще не найдены, они еще не могут быть
словесно обозначены. Словесные обозначения будут найдены на вто-
ром этапе; этот поиск — задача психосемиологии, ее задача — пред-
ставить словесно, «физически» ментальное построение, которое от-
носится к психосистематике.
Соответствие физического, словесного, речевого выражения мен-
тализму содержания — закон психосемиологии. В случае соблюде-
ния этого соответствия психосемиология выступает как калька пси-
хосистематики, и говорящий получает возможность выражения своей
мысли; линия Y — Yj схемы разделяет процесс на два этапа: первый,
когда языковое обозначение создано только мысленно, второй, ко-
гда найдено физическое, словесное выражение.
Велики заслуги современной лингвистики в деле наблюдения и
изучения внешней, физической стороны языка, но, к сожалению,
внутренняя его сторона, а следовательно, его отношение к мышле-
нию, пользуется значительно меньшим вниманием, писал Г.Гий-
ом, тогда как именно эта внутренняя сторона языка ответственна за
построение внешнего выражения мысли, за передачу ее в речи. Впро-
чем, метод, предложенный Г.Гийомом, не был направлен против
традиционных приемов лингвистического исследования реальных язы-
ковых фактов. Автор считал его призванным дополнять их изучени-
ем ментального периода языкотворчества, созданием теории, осно-
ванной на тех же фактах**.
Рассмотрение изучаемого языкового факта возможно в двух пла-
нах: «скрытого» наблюдения и «открытого» наблюдения.
* Op. cit. р. 276.
** Op. cit. р. 285.
37
План скрытого наблюдения	План открытого наблюдения
отсутствие «физического» обозначения	«физическое» обозначение
наблюдение ментализма, не скрытого физическим обозначением	ментализм скрыт физическим обозначением
оперативное поле ментального видения = постижения	оперативное поле физического видения
механизм движения: видеть/постигать (ментальное видение)	механизм движения: постигать/видеть (физическое видение)
*	* *
В основе рассуждений Г.Гийома о мыслительных и языкотворче-
ских процессах лежит представление о том, что все они требуют рас-
хода некоего «оперативного времени» и происходят в определенной
последовательности. Так, опыт предшествует представлению об объ-
ектах, представление предшествует его языковому выражению, язык
предшествует речи. Второй посылкой является утверждение систем-
ного характера языка — формулы, часто повторявшейся, но, одна-
ко, требовавшей доказательств. Исследования Гийома и были пред-
приняты им в поисках способов воссоздания языковой системы,
представленных затем в виде векторных схем, построенных в терми-
нах пространства и иллюстрированных фактическими данными язы-
ка, из которых они в конечном счете и выведены. Так, распределе-
ние форм глагола иллюстрирует последовательность перенесения в
язык понятия «времени», начиная от «времени в потенции» (temps in
posse) — отношение ко времени инфинитива и причастий, которые
безразличны к выражению времени; «время в созидании» (temps in
fieri) — это формы субъюнктива, выражающие время как прошлое и
предстоящее, без уточнения временных планов настоящего, про-
шедшего или будущего; «время в действительности» (temps in esse) —
формы индикатива, уточняющие время протекания действия.
Эта схема передает не исторический процесс возникновения и
развития системы глагола, а теоретически понимаемое отношение
между понятием «времени» и выражением его формами глагола.
Исторический процесс, очевидно, шел в противоположном на-
правлении: от конкретного восприятия действия в определенном вре-
менном плане к абстрактному представлению о действии, обозна-
чаемом формой инфинитива.
В акте речи, полагал Г.Гийом, мысль пробегает путь от «времени
в потенции» до «времени в действительности», делая остановки в
38
определенные моменты, фиксированные формами глагола. Пробег
мысли в этом диапазоне Гийом называл «хроногенезом».
Ответ на вопрос о том, как создавался язык, может дать только
сам язык, представляющий собой систему входящих в него множест-
венных подсистем, элементы которых могут иметь в речи одно или
несколько способов выражения. К.Айх* ставит в заслугу Гийому при-
знание того факта, что прежде чем выполнять свою социальную
функцию — осуществлять общение между людьми, язык служит по-
знанию человеком окружающего мира, ибо для того, чтобы что-то
сообщить, человек должен «знать» (знание предшествует сообще-
нию).
К. Айх уверен**, что работы Гийома открывают обширнейшие
перспективы дальнейших исследований в области философии язы-
ка, которые не могут пройти незамеченными и для других гумани-
тарных наук. Ибо механизмы языка суть не что иное, как отражение
механизмов самого мыслительного процесса, и через структуры язы-
ка человек может приблизиться к воссозданию структуры человече-
ского мышления.
*	* *
Выдвигая свою теорию, Г.Гийом не считал нужным отрицать все
достижения в науке о языке. Он был далек от того, чтобы противо-
поставлять себя своим предшественникам, его целью было создание
общей теории, в которой все достигнутое и познанное ранее нашло
бы свое место***. Свои исследования Гийом строит исходя из убеж-
дения, что для познания мира недостаточно одного наблюдения ви-
димого, ибо не всякая реальность, существующая в действительно-
сти, доступна такому непосредственному наблюдению. Человек
должен уметь «увидеть» мысленно ту реальность, которая представ-
ляет собой нечто невидимое физическим зрением, но доступное по-
стижению умом. Это положение Гийом выдвигал против позитиви-
стов в лингвистике, требовавших от исследователя накопления как
можно большего количества фактов, призванных обеспечить возмож-
ность тех или иных теоретических выводов, являющихся объяснени-
ем этих фактов. Гийом считал, что для построения теории сущест-
венно не столько количество накопленных и описанных фактов,
сколько глубокое осмысление их ученым, обладающим талантом ис-
следователя.
В свои исследования и формируемые на их основании выводы
Г.Гийом привнес математическую точность; занятиям математикой
он обязан, по всей вероятности, склонностью к наглядному выра-
жению в виде векторных схем изучаемых языковых процессов, тес-
* С. Eich, op. cit., р. 391.
** Там же, с. 393-394.
*** R. Valin. Petite introduction ... 1955, р. 3.
39
нейшим образом связанных с процессами мышления. Ближайшими
наставниками и друзьями Гийома, приобщившими его, математика
по образованию, к проблемам лингвистической науки, были Анту-
ан Мейе и Луи Авэ — крупнейшие французские филологи конца XIX —
начала XX века.
Еще в 1918 году в «Бюллетене Парижского Лингвистического Об-
щества»* А.Мейе так отзывался об идеях и теоретических построени-
ях Гийома: «На первый взгляд постановка лингвистических проблем
у Гийома может показаться произвольной. Такое же впечатление не-
редко создается у неспециалиста, когда он сталкивается с абстракт-
ной теорией математики. Но нам известно, насколько математиче-
ские теории, которые сперва удивляют нас своей абстрактностью,
оказываются затем превосходным средством практического позна-
ния сущности физических явлений.
Удивительные на первый взгляд теории Гийома оказываются оп-
равданными, когда, будучи приложены к лингвистическим фактам,
они дают самое верное и наглядное их объяснение».
Первая крупная теоретическая работа Гийома, посвященная изу-
чению роли артикля во французском языке, появилась в 1919 г.**
Впоследствии представления автора о природе артикля в языке и его
роли в речи были дополнены в многочисленных статьях, опублико-
ванных в периодических изданиях, главным образом, в журналах
«Revue de Psychologic» и «Le fran^ais moderne».
В рецензии на эту первую большую книгу Гийома Луи Авэ***
писал так: «Абстрактная сущность языка таинственна; и если есть
человек, способный проникнуть в ее глубины, то таким человеком
безусловно является Г.Гийом, который доказал это своей работой об
артикле». Второй работой, значительной по поставленной проблеме
и большой по объему, была книга «Время и Глагол», вышедшая в
1929 году**** и заслужившая крайне похвальный отзыв А.Мейе*****,
в котором, в частности, говорилось: «Все согласны с тем, что необ-
ходима некая “общая грамматика”. И если подобной теории сужде-
но состояться, мне кажется, создание ее невозможно, если не сле-
довать методу, предложенному Г.Гийомом... Эта книга, несомненно,
скорей всего поможет правильно понять, как Ф. де Соссюр пред-
ставлял себе язык».
За этой книгой, посвященной построению теории глагола, в ос-
новном, французского, но и других языков, как например, русско-
го, немецкого и др., последовала уже в 1945 году работа, рассмат-
* B.S.L.P. №93, 1918.
** G. Guillaume. Le Probleme de 1’article et sa solution dans la langue fran^aise.
Paris, 1919, Hachette.
*** Journal des Savants mai-juin 1919 № 5-6, p. 158.
**** G. Guillaume. «Temps et Verbe». Paris, Champolion, 1929.
***** Bulletin de la Societe linguistique de Paris, 1931, t. 31, fasc. 2.
40
ривавшая языковые системы античных языков (древнегреческого и
латинского) «Архитектоника времени в классических языках»*.
В промежутках публиковались многочисленные статьи по теоре-
тическим вопросам языкознания.
После смерти Г.Гийома, последовавшей в 1960 году, группа его
ближайших учеников во главе с господином Роком Валеном, про-
фессором Лавалевского университета в Квебеке (Канада), предпри-
няли большую серию издания лекций Г.Гийома, читанных им с 1948
до 1958 г. в Ecole Pratique des Hautes Etudes, в Париже.
* * *
Через царящие в языке кажущиеся нестройность и непоследова-
тельность Г.Гийом стремился найти принципы организации, поряд-
ка, единства. Он хотел доказать то, что Соссюром было заявлено в
качестве логически построенной гипотезы, показать три ступени про-
цесса речевой деятельности: языковая система — речевая система —
речь. Трудность состояла в том, что сама природа объекта — языка —
исключала возможность постановки эксперимента, как это делается
для доказательства положений экспериментальных, так наз. «точ-
ных» наук. Единственный способ проверки истинности теории в
лингвистике — это возможность объяснения с ее помощью всех явле-
ний языка в его реализации, т.е. в речи, единственно доступной
непосредственному наблюдению**.
В книге «Принципы теоретической лингвистики» читаем*** «Ре-
чевая деятельность это — социальное явление. В этом нет сомне-
ний, это очевидно ... язык позволяет людям сообщать друг другу
свои мысли и чувства. Но можно ли рассматривать эту деятельность,
полагающую наличие языка и речи, только с этой точки зрения?
Ответ на этот вопрос надо искать в том, что человеческий язык су-
ществует не только для того, чтобы передавать в виде речи отноше-
ние между индивидами, но также для выражения общего отношения
всего человечества в целом и каждого отдельного человека ко вселен-
ной, к миру, в котором человек живет. И это отношение включает
в себя и социальное отношение между людьми. Именно отношение
к реальному миру лежит в основе языка. Язык находится в сознании
человека не только тогда, когда он говорит, но и тогда, когда он
молча думает, ибо отношение человека ко вселенной никогда не пре-
кращается и не прерывается, и зеркалом его является язык. Человек
наблюдает реальный мир глазами тела и глазами ума, воспринимая
индивидуальные, частные явления и обладая способностью к их обоб-
* L’architectonique du temps dans les langues classiques. Copenhague, 1945.
** R. Valin. Petite introduction... p. 21, примеч. 4, co ссылкой на Г.Гийома в
Cahiers de linguistique structurale № 1, p. 3-6, 1952.
*** Principes de linguistique theorique Q.-P. 1973, p. 265-268.
41
щению, к образованию абстракций. Язык, отражающий мир, об-
разуется в результате превращения опыта, от которого отталкивается
человеческое сознание, в представления и отвлеченные понятия»*.
«В этот момент возникает язык, ибо мысль дает каждому представ-
лению (образу, понятию, отношению) свое языковое обозначение.
Можно сказать, что язык — это особая знаковая система представле-
ний и понятий, а речь — употребление этой системы в целях выра-
жения мыслей»**. Как пишет Р.Вален***, задача исследователя со-
стоит в том, чтобы мысленно представить себе (imaginer), исходя из
пристального наблюдения реальных языковых фактов, опираясь на
интуицию, те простые операции, из которых состоит искомая язы-
ковая система. При этом каждая исследуемая операция должна быть
соотнесена с «оперативным временем» ее осуществления, что по-
зволяет графическое ее изображение. Такие графические
изображения — схемы — придают некую видимую реальность абст-
рактным представлениям. Этот способ помогает исследователю как
бы наблюдать за движением мысли. Разумеется, невозможно соз-
дать точное и полное изображение этого движения, но отдельные
графические схемы его отрезков, его участков, представляют собой
как бы «механические модели» этого движения. «Именно такое схе-
матическое изображение, — говорит дальше Р.Вален, — мыслитель-
ных операций, осуществляющихся во всех актах языковой деятель-
ности, ... способствовало тому, что теория психосистематики пришла
к столь широкому и быстрому распространению».
Г.Гийом исходил из того положения, что при создании опреде-
ленного представления мысль пробегает путь между двумя крайними
точками, ограничивающими амплитуду ее движения. Эти крайние
точки символизируют пару субпонятий, очерчивающих возможный
объем понятия. Так, например, понятие количества ограничено суб-
понятиями «все» [полный объем] и «ничего» [отсутствие объема].
Движение мысли между этими двумя точками [за пределами которых
уже нет больше представления о количестве] проходит через целую
цепь значений постепенного перехода от «все» к «ничего», переме-
щаясь из положительного поля «все» к отрицательному полю «ниче-
го». Как эти крайние точки, так и промежуточные, которые имеют
свои обозначения в виде языковых значений, поступают в речь в
соответствии с задачами сообщения. Образуемая последними цепь
значений может быть представлена как графически в виде схемы,
так и перечнем словесных обозначений. Например, от «все» к «ни-
чего»: все — много — меньше — мало — очень мало — ничего; от «ни-
чего» к «все»: ничего — немного — больше — много — все. Иллюст-
рацией этого теоретического положения служит статья о наречиях
* Prircipes р. 23.
** L.S.L., р. 208.
*** R. Valin, op. cit., р. 24-25.
42
«мало» и «немного» К.Виммер*, показавшей приложение принци-
пов Г. Гийома к изучению лексики.
Одним из исходных положений Г.Гийома было утверждение, что
мысль не неподвижна, как некогда полагала рационалистическая фи-
лософия, но что она находится в постоянном движении. Он зада-
вался вопросом о том, в чем же выражается соотношение между этой
движущейся мыслью и созданным ею языком, служащим в конеч-
ном счете для ее же выражения. Каково участие языка не только во
внешнем выражении мысли, т.е. в построении речи, но в познава-
нии мысли, без которого невозможно ее выражение, наконец в фор-
мировании самой мысли? Частичным ответом на этот вопрос служит
гипотеза Гийома о возможности с помощью языка представить себе
мыслительную операцию, создающую понятия, о том, что мысль
может быть уловлена в ее движении, может быть познана «перехва-
том» ее в отдельных точках, отдельных моментах этого движения**.
Точкам, отмечающим этапы движения мысли, соответствуют язы-
ковые единицы. Они фиксируют отдельные моменты формирования
понятий в виде языковых значений, языковых единиц.
* Ch. Wimmer. Peu et un peu. Travaux de linguistique et de litterature de Strasbourg,
XII, I, 1974.
** G. Guillaume. L’Architectonique... p. 17, 3.
Означаемое и означающее
Будучи последователем лингвистических идей Соссюра, Г.Гийом
внес, однако, в некоторые положения соссюровской теории свое
понимание.
Так, — об этом однажды писал Р.Вален*, — Гийом толкует отно-
шения означаемого и означающего, несколько отступая от форму-
лы, предложенной Соссюром.
Согласно своему пониманию языка как комплекса языковых обо-
значений обобщенных понятий в сознании человека, Гийом подчер-
кивает наличие двух означаемых — в языке и в речи: означаемое в
языке — это обобщенное понятие; означаемое в речевой системе, а
следовательно и в речи — это образ денотата (или референта). Они
связаны между собой языковым знаком — словом.
Означаемое в языке — понятие — принадлежит к полю виртуаль-
ного, означаемое в речи — к полю актуального. При переходе от языка
к речи происходит сокращение объема понятия (понятие в системе
языка имеет свой полный объем, обнимающий все возможные част-
ные, т.е. речевые значения слова). Сокращение объема виртуального
означаемого, т.е. обобщенного понятия, включающего потенциаль-
но все возможные для него речевые реализации, приводит к появле-
нию в речи всегда одного частного значения, требуемого речевой си-
туацией. Так, речевое означаемое представляет собой некую часть
объема (а может быть в условиях соответствующей ситуации и полный
объем) языкового означаемого. При осуществлении речи, совершаю-
щийся мыслительный процесс представляет собой, по мнению Гий-
ома, переход от общего понятия к одному из включаемых в его пол-
ный объем частных понятий. Языковой процесс или, может быть,
лучше сказать речевой процесс состоит в замене языкового знака, пред-
ставляющего обобщенное понятие, которое присутствует в сознании
* Roch Valin, op. cit., p. 40-59.
44
человека при начале процесса, на речевой знак, имеющий то частное
значение, которое, входя в общее отвлеченное понятие, служит обо-
значению референта. В речи, в сознании ее участников происходит
непрерывное связывание частного значения с общим понятийным зна-
чением, с соответствующей переменой знаков обозначения. Эти
рассуждения подтверждают точку зрения Гийома, считавшего, что
между абстрактной системой языка и системой конкретных форм,
употребляемых в речи, нет знака равенства: система языка представ-
ляет знаковое обозначение системы понятий в сознании человека; сис-
тема конкретных форм и слов — система речи — служит обозначению
всех как частных, так и обобщенных явлений реальной жизни, кото-
рые могут служить объектами сообщения через речь. В речи никогда
не выступает вся система в целом, а лишь выбранный в связи с по-
требностью сообщения один из частных элементов системы. Язык, —
полагал Гийом, — есть законченная сумма представлений [понятий]
речь — бесконечное многообразие выражения частных явлений, «раз-
решенное» виртуальной системой понятий, в которые эти явления
входят*. Отсюда следует, что число понятий, имеющих свои обозна-
чения в системе языка, не определяет число возможных речевых обо-
значений частных явлений, из которых каждое, входя в общее поня-
тие, должно иметь свое собственное речевое обозначение.
Итак, мыслительный акт, осуществляемый на понятийном
уровне, предшествует семиологическому акту выбора конкретных ре-
чевых средств для высказывания. В момент перехода от языкового
знака к речевому кончается компетенция языка и начинается речь.
Выбор и комбинирование понятий для будущего высказывания и по-
следующее речевое его оформление требуют определенного «опера-
тивного» времени, которое может быть минимальным и протекать
незаметно для говорящего. Но то, что процесс этот — длительность
которого зависит от степени владения человека языком, на котором
он говорит, — протекает во времени, дает возможность его графиче-
ского изображения.
Двум означаемым — виртуальному [языковому абстрактному по-
нятию] и актуальному [образу конкретного референта] отвечают и
два «означающих»: виртуальное (signifiant de puissance) и актуальное
(signifiant d’effet).
Означающее представляет собой не что иное, как постоянное объ-
единение со знаком виртуального означаемого, которое в речи пре-
вращается в означаемое актуальное. Поэтому, пишет Рок Вален**,
«слова чужого языка, будучи “означающими” для тех, для кого этот
язык известен, оказываются для не знающих его знаками, ничего не
значащими, так как они не связаны ни с каким понятием (то есть,
ни с каким означаемым)».
* G. Guillaume. Structure semiologique... р. 105.
** Roch Valen, op. cit., p. 42.
45
Рок Вален приводит в качестве примера соотношения виртуаль-
ного и актуального означаемого слово «homme»: в языке, как обо-
значение понятия и до его употребления в речи, слово homme не
относится ни к какому индивиду, ни к какому коллективу людей,
ни к человечеству в целом. Но виртуально (потенциально) оно, об-
ладая полным объемом понятия, обладает возможностью сужения
этого объема и является означаемым языка. В речи, всякий раз как
появляется слово «homme», имеет место сужение объема понятия и
оно обязательно имеет в виду или одного определенного человека
(1’homme qui vient d’entrer) или относится к некоей группе людей
(1’homme de la rue) или ко всему человечеству в целом (1’homme est
mortel). Иначе говоря, в речи всегда выступает лишь одно из рече-
вых значений слова, отвечающее коммуникативному заданию сооб-
щения (все остальные отбрасываются). Это и есть означаемое речи.
Соотношение языковых и речевых означаемых и означающих можно
представить графически так:
ментальная картина мира
т
Речь
т
означающее в речи
понятие
т
виртуальное
означаемое
в языке
I____________
знак в речи
знак в языке
актуальное
означаемое
в речи
означающее в языке
язык
образ референта
референт
реальная действительность
На представленной схеме соотношения означаемого и означаю-
щего в языке и в речи под «знаком» в языке понимается толкование
понятия в сознании человека; под «знаком» в речи — конкретная сло-
воформа, представляющая собой речевую единицу.
Означаемое в языке — это обобщенное понятие, получающее в
языке свое истолкование, означаемое в речи — это образ референта.
Означающее в языке — это совокупность виртуального означае-
мого (т.е. понятия) и языкового знака; означающее в речи — это
совокупность актуального означаемого и речевого знака.
Ознакомившись с представлениями Г.Гийома о природе означае-
мого и означающего в языке и в речи, нельзя не заметить как его
связи в этом вопросе с Ф. де Соссюром, так и расхождения.
46
Ф. де Соссюр при определении «языкового знака» исходит из пред-
ставления о том, что «мы называем знаком соединение понятий и
акустического образа ... Мы предлагаем сохранить слово “знак” для
обозначения целого и заменить термины “понятие” и “акустический
образ” соответственно терминами “означаемое” и “означающее”». Тут
же Соссюр говорит о двух характерных чертах языкового знака — о его
произвольности и о линейном характере означающего. (Произволь-
ность языкового знака признавалась уже французскими грамматистами
XVIII века, линейный характер речи ими еще не принимался во внима-
ние). Для Соссюра языковой знак связывает понятие и акустический
образ, являющийся «отпечатком звучания, представлением, получае-
мым нами о нем посредством наших органов чувств,... акустический
образ имеет чувственную природу... и противопоставляется... второму
члену ассоциативной пары — понятию, в общем более абстрактному»*.
Как видно из приведенного выше понимания Г. Гийомом «озна-
чаемого» и «означающего», как участников мыслительного языково-
го процесса, протекающего в сознании человека, так и процесса
речи, оперирующей единицами речевой системы, его построение
передает скрытый от непосредственного наблюдения процесс созда-
ния цепочки мысленных представлений с последующим ее перехо-
дом в речь, призванную служить средством передачи сообщения.
Выбор речевой единицы для обозначения объекта речи Г.Гийом
представляет как результат движения мысли, которая совершает его
в границах «общее — частное»: общее значение находится в языковой
памяти как обозначение общего понятия в полном объеме, частное —
это то значение, речевое, которое требуется для сообщения в каж-
дом конкретном случае.
Движение мысли при выборе речевой единицы — слова — графи-
чески можно изобразить так**:
* Ф. де Соссюр. Труды по языкознанию. Ред. А.А.Холодовича. Москва, 1977,
Прогресс, с. 99.
** R. Valen, op. cit., р. 46.
47
Язык представляет собой некую абстрактную реальность, содер-
жащую не готовые представления, которые могли бы в таком, уже
готовом, виде быть использованы в речи, и которые, все вместе,
представляли бы всю картину мира, но совокупность абстрактных
схем мыслительных операций, которые должны осуществляться для
получения представления о том или ином фрагменте этого мира.
При речевом акте, по определению Г.Гийома, язык поставляет вир-
туальные означаемые [понятия], которые, в соединении со знака-
ми, образуют «единицы языка» — слова, с помощью которых стро-
ятся «единицы речи» — фразы [или: предложения]*.
В индоевропейских языках фразы [предложения] конструируются
из слов и грамматических форм, то есть из единиц языка, переве-
денных в речь и имеющих, каждая свое означаемое, свое означаю-
щее и свой знак. Предложение [фраза] является единицей сложной,
состоящей из слов [или означающих речи]. Но поскольку всякое
означающее представляет собой соединение (symphyse) знака с оз-
начаемым, можно сказать, что предложение есть не что иное, как
соединение означаемых**, именно соединение, но ни в коем случае
не сумму. При таком соединении каждый вступающий в него эле-
мент теряет свою самостоятельность, и предложение образует но-
вое, расширенное означаемое. Это означаемое, однако, не имеет
своего особого означающего, оно не пользуется никаким особым
знаком. Г.Гийом считал, что лишь «постоянные» единицы, «посто-
янные» означаемые могут иметь свои означающие, а предложение
является единицей преходящей, моментальной, не постоянной. Пе-
редав вложенную в нее мысль, фраза исчезает вместе с ситуацией
речи, ее породившей. Но входящие в предложение и составляющие
его единицы — слова — обладают постоянным означаемым, означаю-
щим и связывающим их материальным знаком. Знак может повто-
ряться в речи любое число раз, но это не значит, что он является
носителем одного и того же означаемого, то есть, значение слова в
предложении может быть каждый раз другим, но находится оно все-
гда в пределах языкового понятия.
* R. Valin, op. cit., р. 48.
** Там же, с. 60-62.
Ментальная и семиологическая
структуры языка
Языковая структура слагается из двух элементов*: структуры се-
миол огической, относящейся непосредственно к означающему, то
есть к знакам, и структуры психической, ментальной, соотнося-
щейся с означаемым, то есть с содержанием, облекаемым в форму
знаковой системы. Семиологическая система образует как бы обо-
лочку более глубокой структуры психической. Наблюдателю непо-
средственно доступна лишь структура семиологическая, через кото-
рую путем интроспекции, он может придти к ментальной структуре.
Конечное означающее является фактом речи, начальное означа-
емое — фактом мысли. Система языка стремится к установлению ме-
жду ними отношения равновесия, определенного соответствия. Но
даже при достижении максимального соответствия, максимального
согласия между семиологической и ментальной сторонами языка ос-
тается неизбежным то, что управляются они разными законами, бу-
дучи по природе своей принципиально различными.
В каждом языке семиологическая система в состоянии передавать
весь комплекс ментальной системы. Но закон, которому подчиня-
ется эта последняя, это закон наибольшей конструктивной когерент-
ности, взаимосвязанности и взаимозависимости, тогда как закон,
управляющий семиологической системой, это закон достаточности
выражения психического, мыслительного содержания.
Пример 1: формы лица настоящего времени французского глагола
j’aime, tu aime, il aime, ils aiment обозначают разные лица, но семи-
ологическая система акустически их не различает; она приходит себе
на помощь сопровождая эти формы личными местоимениями.
Пример 2: латинский язык располагал 6-ю формами падежей :
номинатив, аккузатив, генетив, датив, аблатив, вокатив. В семи-
* Lemons de linguistique de G. Guillaume 1948-1949. Structure semiologique et structure
psychique de la langue fran^aise 1. Serie A. Univ. Laval, Quebec, 1971 p. 69 et suiv.
49
ологической системе они не всегда имеют каждый свою особую фор-
му. В первом склонении женского рода совпадает форма датива и
генетива (rosae), в среднем роде совпадают формы номинатива и
аккузатива (bellum), во множественном числе совпадают формы да-
тива и аблатива (diebus). Во французском языке артикли, отвечаю-
щие в единственном числе роду существительных, во
множественном — имеют общую форму для существительных муж-
ского и женского рода.
Различие ментальной и семиологической систем отчетливо видно
в структуре французского глагола. Ментальная систем едина: гла-
гольные формы языка обозначают отношение действия (состояния)
ко времени, но семиология представляет несколько — (4) — типов
спряжения разные формы которых, однако, совершенно одинаково
отражают отношение действия ко времени. Семиологические разли-
чия не нарушают понятийного, ментального единства глагольной
системы языка.
Интересным примером может служить французский глагол alien,
образующий свои временные формы от разных глаголов — allare
(< ambulare), vadere, ire, что не влияет на их системное, понятий-
ное значение. Речевое значение этих форм диктуется их системным
значением в языке, которое отражает, как и для всех других глаго-
лов, соотношение названного действия со временем.
Задача лингвиста состоит в том, чтобы за структурой семиологи-
ческой, речевой, вскрывать систему психическую^ ментальную. В
отношении отдельного слова это довольно просто: произнося, слы-
ша или видя написанное слово знакомого ему языка, человек мгно-
венно постигает его значение, то есть переходит от семиологии к
мыслительной сфере. Несколько сложнее, когда дело не только в
исходном значении самого слова, но в том дополнительном значе-
нии, которое придано ему грамматической его формой (морфологи-
ческой или синтаксической), и которое входит в его семиологию.
Для некоторых форм французского глагола это суммарное семио-
логическое значение оказывается весьма разнообразным. Примером
могут служить разные значения формы имперфекта, который может
обозначать действия длительные, предполагаемые, мгновенные,
предстоящие, несостоявшиеся, одновременные другим действиям и
т.д. Такая многозначность может быть объяснена только обобщен-
ным мыслительным значением формы имперфекта, то есть его сис-
темным языковым значением, выражающим общее понятие, обни-
мающее ряд частных семиологических речевых значений. Это значение
является понятийным языковым содержанием формы имперфекта,
позволяющим ему принимать различные смысловые оттенки в ре-
чи*. Языковое, понятийное значение формы — это его позиция в
системе языка, разрешающая множественные употребления и
*Там же, стр. 78.
50
осмысления этой формы в речи, представляющие собой части семи-
ологической речевой системы, которую называют парадигмой фран-
цузского спряжения.
Чтобы охарактеризовать в самом общем виде язык, можно ска-
зать, что в нем мыслительные представления, то-есть ментальная
система служит означаемым, а семиология — это означающее, то
есть система знаков, созданная для передачи означаемого*. Система
языка это понятийная структура, являющаяся плодом работы чело-
веческой мысли, созданным в результате последовательной фикса-
ции этапов ее движения. Вместе с тем, результат этой работы, во-
площенный в речи, будучи конкретным явлением действительности,
представляет собой нечто отличное от языка, явления понятийного,
пребывающего в сознании человека. Ментальная система языка —
результат созидающей творческой работы человеческой мысли;
семиологическая — комплекс средств передачи мыслительного содер-
жания в виде непосредственно воспринимаемых знаков. Необходи-
мая связь между этими двумя системами очевидна, но не менее оче-
видна различная их природа. Очевидна также последовательность их
функционирования. Для того, чтобы облечь в речевые знаки некую
мысль, которая родилась в сознании, требуется некоторое «опера-
тивное» время, каким бы кратким оно ни было. Для человека, гово-
рящего на родном языке, это оперативное время настолько мало,
что кажется несуществующим. Для говорящего на иностранном язы-
ке, особенно не очень хорошо известном и не очень привычном,
оно может оказаться значительным.
* * *
Итак, означающее в речи может возникнуть только при условии
наличия означаемого в мысли, наличия, предшествующего его во-
площению в речь. Работа лингвиста требует понимания различия
между ментальной системой языка и служащей для выражения ее
элементов семиологической системой**. Речевая система языка по-
стоянно стремится к совершенствованию способов передачи мысли —
возникают йовые слова, новые конструкции, переосмысляются ста-
рые. То же имеет место в случаях возникновения новых понятой,
новых представлений, расширения или сужения понятий, уже су-
ществующих.
В синхронии всегда присутствуют новая семиология и элементы
старой, отвечавшие предшествующему состоянию понятийной сфе-
ры, еще не претерпевшей изменений во времени. Объяснение та-
ким сохраняющимся архаизмам следует искать в прошлом состоянии
ментальной картины мира носителей данного языка. Семиологиче-
ское развитие языка может отставать от ментального, и тогда речевая
*Там же, стр. 257-262.
**Там же, стр. 261.
51
система старается отбросить устаревающие и теряющие значение яв-
ления в языке. Примером таких семиологических пережитков, поте-
рявших свое понятийное значение, могут служить, напр., чередова-
ния гласных в спряжении английского и немецкого языков.
Психосистематика — это метод изучения ментальной структуры
языка через речевую структуру, от нее зависящую. Психология че-
ловека, участвующая в формировании семиологической структуры,
остается в стороне*.
Исследователь, через речевые слова и формы, которые единст-
венно доступны непосредственному наблюдению, как бы проникает
в скрытую ментальную сферу, где живет языковая система, и, исхо-
дя из определяемой ею речевой системы, воспроизводит ее.
Примером может служить встреча [инциденция] действия с мо-
ментом прошедшего времени, в которой полностью отсутствует мо-
мент декаденции, то есть представление об отрезке действия уже за-
вершенном. Это представление о действии передается в языках такими
формами как аорист, претерит. Они рисуют действие в его соверше-
нии в определенном отрезке времени в прошлом. Для представле-
ния действия в прошлом как в процессе его совершения, так и вклю-
чая момент завершенности служит в европейских, в частности, в
романских языках форма имперфекта.
В каждой грамматической форме глагола можно и нужно разли-
чать результат конституирующей работы обобщающей мысли, кото-
рая формирует понятие, и репрезентирующую семиологию, пред-
ставляющую действие в его конкретном протекании.
Изучение языка с позиций Психосистематики предполагает по-
этапное воспроизведение движения мысли, фиксирующее отрезки
пройденного ею пути в виде поперечных срезов, получающих опре-
деленные языковые обозначения. Мысль как бы изучает самое себя,
наблюдает свое собственное движение, строя в результате языковую
систему, элементами которой являются обозначения, данные мыс-
лью отдельным отрезкам своего пути.
Движение мысли, совершающееся в виде поступательного псев-
до-маятникового движения, относит понятие от общего к частному
и от частного к общему, и может прерываться поперечными среза-
ми, которые как бы вызывают остановку движения и могут быть
дефинированы в зависимости от своего удаления от границ движе-
ния, или приближения к ним, то есть в зависимости от представле-
ния об общем понятии или о его частном воплощении.
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949. Psychosystematique du langage.
Serie 2. Univ. Laval, Quebec, 1971.
Слово. Эндофрастия и Эгзофрастия
Рассуждению о соотношении содержания и формы «слова» Г.Гийом
предпосылает замечание о том, что строением слова обусловлива-
ется возможность для него тех или иных синтаксических структур*.
При этом типология языка определяется тем, образуется ли фор-
мальная (грамматическая) структура слова уже в сфере языка или в
сфере речи. Слова индоевропейских языков образуются содержательно
и формально на уровне языка, в отличие, например, от китайского
языка, слова которого получают свое окончательное оформление лишь
в момент речи: они имеют языковой знак для каждого понятия, но
окончательное значение слова возникает лишь в речи.
Всякий акт языковой деятельности предполагает два движения мыс-
ли: одно — восходящее, идущее от более «узкой» обобщенно-поня-
тийной сферы (основного формирующего элемента) по направле-
нию к речи, которая здесь представляет собой более «широкую»
сферу, и второе движение, идущее от «широкой» сферы речи по
направлению к «узкой» сфере основного формирующего понятия.
. Механизм слово- и фразотворчества основывается на отношении
между тремя представлениями в сознании человека:
1)	представлением о понятии на глубоком уровне мысли, возни-
кающем при нисходящем движении, аналитическом по определе-
нию, идущем к «узкому», понятийному, от «широкого», речевого.
Это движение заканчивается созданием понятия, как основного фор-
мирующего элемента,
2)	представлением о слове, возникающем на разных уровнях дви-
жения мысли; оно принадлежит движению восходящему, синтети-
ческому по определению, идущему от узкого к широкому.
3)	представлением о фразообразовании на уровне речи, дальней-
шем шаге по пути от образования слова к образованию фразы.
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949. Psychosystematique du langage.
Principes, methodes et application I. Quebec, 1971, p. 30-133.
53
Образование слова — это такой же мыслительный процесс, как к
образование любого понятия; мысль идет от формирующих элемен-
тов (понятий) по направлению к фразе. Для того же, чтобы познать
самое себя, она останавливается на пути своего движения, давая
начальным, конечным и промежуточным моментам определенные
языковые обозначения.
Теория создания слова может быть схематически сведена к дейст-
вию механизма, включающего три момента, три поперечных среза
на пути движения мысли, которое представляет собой акт речевой
деятельности. В конце восходящего движения образуется фраза; в
начале — отправной момент акта речевой деятельности — мысль. Ме-
жду этими двумя пунктами — вся речевая деятельность в целом. Тре-
тий момент этой деятельности представляет собой собственно дви-
жение мысли, на пути которого промежуточные точки определяют
степень оформленности слова.
Фраза — единица речи — «материально» (по выражению Г.Гийо-
ма) широкое образование, отвечающее цели определенного выска-
зывания, которое может повторяться или не повторяться. Этим она
отличается от всякой единицы языка, ориентированной к обобще-
нию и, следовательно, к выражению различных высказываний.
Конструирование слова в индоевропейских языках является опе-
рацией горизонтального линейного расположения составляющих его
элементов. Момент образования содержания слова, то есть, воз-
никновения в сознании понятия совпадает с моментом образова-
ния формы слова, так что слово, обозначающее понятие, и его
форма принадлежат языку. В семитических языках форма появля-
ется лишь на уровне речи, так что в этих языках слово полностью,
то есть содержание + форма, образуется «поздно», на пороге речи.
В индоевропейских языках — в момент начала речевой деятельно-
сти, то есть, еще в языке, как сочетание содержания (мысли) и
формы (слова).
Интересно отметить*, что в Словарях индоевропейских языков
слова представлены с их значением и формой, то есть, так, как они
употребляются в речи, а в Словарях семитических языков в виде кор-
ней; форма принимается ими в зависимости от задач речи.
Для индоевропейских языков, таким образом, характерно слия-
ние эгзофрастии (образование содержания) и эндофрастии (образо-
вание формы) слова. Эндофрастия наличествует там, где образова-
ние формы слова требует предварительного представления о будущей
фразе; эгзофрастия — там, где слово для получения своей оконча-
тельной формы не нуждается в опоре на фразу, а вырисовывается
полностью в сознании как абстракция, не связанная с предвосхище-
нием будущей речи, то есть оно находится в языковом сознании до
начала собственно речевой деятельности.
*Там же, с. 109.
54
С точки зрения философии языка, форма слова индоевропей-
ских языков вызывает прежде всего представление об абстрактном
понятии*.
Иными словами, в индоевропейских языках рождение формы спус-
кается с уровня речи, которая относится к эндофрастии, на уровень
языка, относящегося к эгзофрастии. Здесь и происходит полностью
создание слова. Впрочем, связь с собственно эндофрастией оконча-
тельно не прерывается — она проявляется, например, в чередовании
гласных, которое представляет собой семиологический пережиток эн-
дофрастии и не имеет отношения к психическим процессам. Эндо-
фрастия проявляется также в употреблении при существительных ар-
тиклей, как грамматический способ оформления объема понятия,
обозначенного в речи именем. Элементы эндофрастии можно видеть
в синтаксисе французского языка, а именно, в расположении слов в
предложении в соответствии с выполняемыми ими функциями. В
этом случае эндофрастия определяет не морфологическую форму сло-
ва, а его синтаксическую форму.
Г.Гийом считал, что высшей ступенью обобщения слова, пред-
ставляющего собой сочетание содержания и формы, является отне-
сение его к определенной части речи**. Грамматические значения,
выражаемые отдельными входящими в него элементами, такими,
как например, суффиксы (ср. maison — maisonnette) могут в речи
заменяться особыми грамматическими словами-предлогами, так же
относящимися к языку, как формы числа, лица, падежа, времени.
В речи они могут сообщать слову различные речевые значения (напр.,
формы глагола имперфект и претерит могут соответственно выра-
жать шесть и два значения; формы генетива могут обозначать субъект
и объект действия; единая форма существительного французского язы-
ка может выступать в речи как субъект и как объект и т.п.).
* Там же, с. 110.
**Там же, с. 128.
Инциденция и Декаденция
Инциденция [в терминологии Гийома] — это фиксируемый язы-
ком значимый момент «пересечения» двух понятий: действия и
времени — в глагольных формах, понятия и значения слова — в име-
ни.
Например, слово «homme» (человек), являясь существительным,
само по себе обозначает некую определенную субстанцию, его зна-
чение не выходит за пределы понятия «человек», и само слово имеет
свою определенную морфологическую форму. Механизм, в силу су-
ществования которого значение слова не выходит за пределы его фор-
мы и относится к заключенному в ней понятию Г.Гийом называл
«внутренней инциденцией»*, так как она находится в пределах по-
нятия, обозначенного словом. Иначе обстоит дело с прилагатель-
ным. Инциденция прилагательного выходит за пределы поля обо-
значенного им понятия, прилагательное может и даже должно
относиться к другому слову, его инциденция — «внешняя», его зна-
чение выходит за пределы поля обозначаемого им понятия и может
быть отнесено к любому другому понятию.
Разница между «beau», «1е beau», «1а beaute» с точки зрения тео-
рии психосистематики понимается так**: прилагательное «beau» об-
ладает внешней инциденцией, так как требует существительного, к
которому могло бы быть отнесено; движение мысли, идущее от по-
нятия внешней инциденции в сторону внутренней инциденции [мысль
выполняет псевдо-маятниковое движение] начинает освобождаться
от внешней инциденции и переходит в некую промежуточную точ-
ку, отмечаемую существительным «1е beau». Это значит, что слово
уже не требует обязательного присутствия при нем существительно-
* Lemons de linguistique de G.Guillaume 1948-1949. Psychosystematique du langage.
Principes, methodes et application 1, 2 Serie B. Quebec, 1971, p. 137.
** Там же, стр. 137-140.
56
го, но не дошло еще и до полной самостоятельности: le beau может
быть сказано о некой «прекрасной» субстанции, которая, хотя и не
будет фигурировать в речи, но предполагается в ней. Дальнейшее
движение мысли приводит слово beau к полному удалению от перво-
начального пункта, отвечающего внешней инциденции, и приходит
к полному освобождению понятия от присутствия посторонней суб-
станции (существительного), которая характеризовалась бы выражен-
ным в слове beau качеством. В условиях внутренней инциденции
существительное la beaute обозначает само это качество как абст-
рактное понятие. Оно тоже может служить в речи средством характе-
ризации существительного, но в других структурах, например, 1а
beaute de cette femme ...
Прилагательному и глаголу свойственна внешняя инциденция —
они относятся к другому слову, к другому понятию: происходит вы-
ход значения за пределы данного понятия и приложение его к друго-
му понятию, к другому слову. Существительному же свойственна
внутренняя инциденция — слово «человек» приложимо только к че-
ловеку (конечно, если не иметь в виду метафорическое употребле-
ние в речи слова «человек»).
В речи инциденция глагольных форм и прилагательных одинако-
ва. Первые относятся к лицу, вторые — к имени. В языке прилага-
тельное имеет ту же внешнюю инциденцию, выражая не абстрактное
понятие качества, а качество как характеристику существительного.
В языке глагол, обозначая общее понятие, находится в форме инфи-
нитива и в отсутствие действующего лица обозначает лишь само по-
нятие действия или состояния, сближается с существительным и имеет
инциденцию внутреннюю.
При употреблении прилагательного в качестве существительного
меняется его инциденцйя — из внешней становится внутренней, то-
есть исключает субстанцию, к которой было бы отнесено содержа-
ние прилагательного, и оно перестает быть таковым : le bon, le beau,
le vrai. И наоборот, употребление существительного в качестве при-
лагательного свидетельствует о переходе внутренней инциденции во
внешнюю, появляется необходимость наличия некой субстанции,
на которую было бы обращено содержание слова: une robe marron,
un costume sport.
* * *
В глагольных формах под инциденцией понимается момент пере-
сечения действия с потоком времени и рассечение последнего на
отрезки: действие, «падая» на поток времени, рассекает его формой
настоящего, отвечающей моменту пересечения, на отрезок прошед-
шего времени, предшествовавшего времени действия, и на отрезок
будущего, предстоящего. Но сам момент настоящего, передавае-
мый формой презенса, двусложен. Он состоит из момента прошло-
го и момента будущего. Это можно представить в виде схемы:
57
действие
действие
настоящее
действие
прошедшее
инциденция
декаденция
инциденция
декаденция
будущее
Форма презенса рассекает линию времени в точке пересечения
действия со временем, т. е. в точке инциденции, на прошедшее и
будущее, причем само действие, вместе со временем, уходит в про-
шлое, опускаясь в область декаденции.
Разделение линии времени моментом настоящего на прошедшее
и будущее признается практически всеми лингвистами и философа-
ми. Влияние же его вертикального разделения на области инциден-
ции и декаденции, как правило, не принимается во внимание*.
Именно эта особенность «настоящего» времени [содержание в нем
частицы будущего и частицы прошлого] объясняет, например, на-
личие во французском языке двух форм прошедшего времени и двух
форм будущего. Они отражают момент инциденции [момент «встре-
чи» действия со временем] и момент декаденции [«ухода» действия в
прошлое]:
настоящее
прошедшее инциденция	g	инциденция будущее
декаденция	q	декаденция
Ф	V
Верхний уровень (инциденция) отвечает моменту пересечения дей-
ствия со временем; действие представлено именно в этот момент фор-
мами претерита и футурума простого.
Нижний уровень (декаденция) отвечает моменту «ухода» действия
в прошлое; оно представлено в инциденции плюс декаденции, т. е.
в совершении и в частичной совершенности формами имперфекта и
Футурума гипотетического.
Схема может быть записана в лингвистических терминах:
претерит z	презенс	футурум категорический s
4 имперфект		футурум гипотетический
* Lemons de linguistique de G.Guillaume 1949-1950. Structure semiologique et structure
psychique de la langue fran^aise 11, 4 Quebec-Paris 1974 Serie A p. 72.
58
Разница в системной структуре временных форм отражается в
различии их речевых употреблений. Претерит обозначает процесс
совершения действия в прошлом в момент инциденции, образую-
щей как бы временную рамку действия. Действие не выходит за
пределы рамки, но может повторяться, быть сколь угодно длитель-
ным [повторение действия и его длительность уточняются в тексте
специально, напр.: Elie pleura toute la nuit; il frappa trois fois a la
porte.]
«Ухода» действия в прошлое, т.е. представление его как уже со-
вершившегося, а не как еще совершавшегося, форма претерита не
обозначает. Форма имперфекта изображает действие в инциденции
плюс декаденция, т.е. как совершавшееся в прошлом и уже отчасти
совершившееся. Не заключенное во временные рамки действие в
форме имперфекта может представлять действие как давно начав-
шееся, неограниченно протяженное, перспективное, что невозможно
для претерита.
Во французском языке, в системе глагола, имеется морфологи-
ческий знак декаденции, это — глагольное окончание: — ais, ait и
т.д. Это окончание наличествует в формах имперфекта и гипотети-
ческого футурума (традиционно носящего название кондиционала
по одной из функций, выполняемых в речи этой формой). Оно
сигнализирует декаденцию, т.е. «уход» за пределы точки инциден-
ции, который в речи получает различные функциональные нагруз-
ки.
Декаденция за пределы настоящего времени, т.е. обозначение фак-
та настоящего момента формой прошедшего времени следует рассмат-
ривать как стремление к ослаблению категоричности формы настоя-
щего времени*, когда вместо: Je viens vous dire... — говорят: Je venais
vous dire... — это — декаденция за момент речи, которая относится к
настоящему времени и которая приводит к ослаблению категорично-
сти утверждения, а следовательно, все предложение звучит смягчен-
но, вежливо. Когда мать, утешая плачущего ребенка, говорит ему:
On avait du bobo — также имеет место декаденция за пределы момента
инциденции, т.е. за пределы настоящего момента речи, что звучит
более ласково, ибо лишено настойчивости (как говорит Г.Гийом «аг-
рессивности») формы настоящего времени. В подобных случаях
Г.Гийом давал такое объяснение, привлекая понятия инциденции и
декаденции: «инциденция» это утверждение факта, рассматриваемо-
го извне в его объективном отношении к моменту времени [напоми-
наем: инциденция — это пересечение действия с моментом времени];
«декаденция» — это рассмотрение факта как бы изнутри, без указа-
ния его точной временной характеристики [т.е. как факта, объектив-
но имеющего место на оси времени], с отступлением от инциден-
ции, а след., с переходом к декаденции.
* Там же, стр. 107 и след.
59
При переходе от «настоящего речи» к «настоящему представлен-
ному» в прошедшем, в сложноподчиненном предложении формой
главного предложения будет форма прошедшего, а формой прида-
точного, выражающей действие, одновременное действию главно-
го, тоже окажется форма прошедшего времени: Je sais qu’il est la — Je
savais qu’il etait la. To же происходит с формой будущего времени в
сложноподчиненном предложении: Je sais qu’il viendra — при перене-
сении его в прошлое: Je savais qu’il viendrait. При форме прошедшего
времени в главном предложении формой предстоящего действия в
придаточном окажется гипотетический футурум, как форма, стоя-
щая на ступень ниже по отношению к фоме категорического футуру-
ма в процессе последовательного образования форм времени. Такое
употребление форм имперфекта и гипотетического футурума для обо-
значения одновременного и предстоящего действий в прошлом пред-
ставляет собой синтаксическую декаденцию, то есть опущение фор-
мы глагола на одну временную ступень.
Поскольку форма гипотетического будущего при формировании
системы французского глагола находится на ступень ниже простого
категорического футурума, то декаденцией по отношению к этой
форме оказывается гипотетический футурум, выражающий некате-
горическое утверждение. Отсюда и употребление этой формы в ус-
ловном периоде: s’il travaille, il reussira — s’il travaillait, il rdussirait.
В подобных случаях действует «понятийная» декаденция, то есть
абстрактная хронология между идеями*. В условном сложном пред-
ложении участвуют условие и следствие. Условие логически пред-
шествует следствию во времени. Если следствие представлено в форме
гипотетического будущего, то формой условия должна быть тоже фор-
ма декадентная, то есть имперфект. При следствии, выраженном
формой простого футурума, имеющего характер утверждения, усло-
вие, согласно «понятийной» хронологии должно получить форму пре-
зенса.
Иногда задают вопрос: почему форма презенса во французском
языке одна, а форм прошедшего и будущего времени по две? Дело в
том, что формы прошедшего и будущего времени различно пред-
ставляют моменты инциденции и декаденции, а именно: имперфект
передает действие в момент инциденции [пересечения действия со
временем] плюс момент декаденции [уход действия в прошлое], от-
куда системное значение имперфекта — передача действия в момент
его совершения в прошлом плюс некая частица совершившегося уже
ранее; гипотетический футурум представляет образ действия в буду-
щем, предшествующий более четкому образу предстоящего дейст-
вия, передаваемому формой категорического футурума. Предстоя-
щее действие существует только в представлении человека. Такое
представление о действии сперва возникает как смутный образ, об-
* Там же, стр. 109.
60
ретающий более отчетливые формы по мере погружения в прошлое
действия настоящего момента. Сперва представление о наступаю-
щем действии неотчетливо, действие — гипотетично. В этом случае
имеет место понятийная декаденция, отход назад от предстоящего
действия, утверждаемого формой категорического футурума.
В противоположность этим двум формам, сочетающим в своем
системном значении понятия инциденции и декаденции, формы пре-
терита и категорического футурума останавливаются на границе ин-
циденции и декаденции, передавая лишь момент инциденции, т.е.
момент совершения и игнорируя часть уже совершившуюся ранее
[для претерита] и не принимая во внимание предварительный, более
смутный образ предстоящего действия [для категорического будущего].
Что касается формы настоящего времени, то ей свойственно од-
но и постоянное соотношение прошлого и будущего, которое созда-
ло понятие «настоящего времени». Это соотношение постоянно, не-
разрывно, нерасчленимо, потому и форма — едина.
Уровни инциденции и декаденции отчетливо представлены в не-
личных «номинальных» формах французского глагола, которым свой-
ственно лишь выражение внутреннего времени, т.е. представление
о длительности процесса:
уровень инциденции
уровень декаденции
Форма marche выражает лишь завершенность действия, т.е. уход
его за пределы инциденции в область декаденции; форма marchant
предполагает действие совершающимся, но и уже отчасти совершив-
шимся [поскольку внешнего времени номинальные формы не обо-
значают, момент собственно перехода от совершения к совершенно-
сти не может быть ими представлен]; форма marcher говорит лишь о
процессе совершения действия, т.е. передает только момент инци-
денции.
Части речи
Разделение богатства явыка на части речи является результатом выс-
шей степени его систематизации. В языках, система которых пред-
ставлена в частях речи, нельзя произнести отдельно взятого слова,
чтобы слушающий не смог бы тотчас отнести его к определенной час-
ти речи, то есть, чтобы не перейти от конкретного представления от-
дельного предмета речи в его обобщенном или частном значении к
системной принадлежности слова, к позиции, занимаемой им в сис-
теме языка. Термин «часть речи» выбран не очень удачно, ибо он не
характеризует такие элементы речи как фразы, предложения, члены
предложения, синтагмы и т.п. Человек говорит не «частями речи», а
словами, складывающимися во фразы и обозначающими объекты дан-
ного высказывания. Части речи — это формы слов, которые отно-
сятся к системе языка, представляя собой конечный результат языко-
вого обобщения восприятия конкретных элементов действительности,
каковыми являются живые существа, предметы, чувства, отноше-
ния, движения, состояния, результаты деятельности и т.д.
Для отнесения слова к той или иной части речи недостаточно его
семантического содержания, нужна еще определенная форма или
формы, присвоенные в данном языке данной части речи. Так, сло-
ва courir и course относятся во французском языке к одному и тому
же действию, но первое — это глагол, а второе — существительное.
Категориальная разница, определяющая отнесение этих слов к раз-
ным частям речи, объясняется тем, что в них обозначено при помо-
щи различных форм различное отношение рождающего данными сло-
вами представления о действии к основным формам бытия: мыслится
ли оно по отношению ко времени — тогда это глагол, называющий
действие в его движении, — или по отношению к пространству — тогда
это существительное, обозначащее предмет, или явление, занимаю-
щее определенное положение в пространстве или, если это отвле-
ченное понятие, — в сознании человека.
62
Отнесенность слова к той или иной части речи определяется ти-
пом инциденции, которая может служить его содержательной харак-
теристикой. Существительное и глагол имеют инциденцию внутрен-
нюю и называют понятие. Обладая внутренней инциденцией,
существительное и глагол называют понятие самодостаточное, не
выходящее за пределы обозначающего их слова. Прилагательное и
наречие имеют инциденцию внешнюю, обозначаемое ими понятие
служит характеристикой другого понятия, то есть, выходит за пре-
делы обозначающего его слова. Остальные части речи, не называя и
не характеризуя понятий, выражают возможные между ними отно-
шения (предлоги и союзы — отношения между объектами речи,
местоимения — отношения между субъектом и объектами речи и т.д.)
Режим инциденции в одном и том же языке может быть различным
для разных частей речи. Неизменность характера инциденции, всег-
да внутренней, типична для существительного. У прилагательного
дело обстоит иначе. Субстанция, к которой может быть отнесено
прилагательное, определяется не в языке, а в речи. Слово «человек»
может употребляться только для обозначения того объекта, который
отвечает понятию «человек», а прилагательное «прекрасный» может
в речи относиться к самым различным и многочисленным явлени-
ям. Внутренняя инциденция — явление языка, внешняя — явление
речи.
Не следует забывать, что понятие, в системе языка представлен-
ное в своем полном объеме (homme — человек) как обобщенное,
генерализованное, в речи может выступать в ограниченном объеме.
Модификация объема понятия, выраженного существительными в
речи, сигнализируется применением артикля.
Г.Гийом* обращал внимание на важность точного установления
режима инциденции при создании теории частей речи, так как он
различен для разных частей речи.
* Lemons de linguistique de G.Guillaume 1948-1949. Psychosystematique du langage.
Principes, methodes, application 1 Serie В 2. Quebec. 1971, p.147.
Морфология и Синтаксис
Чем система языка богаче, чем большего числа оттенков значе-
ний она предусматривает возможность выражения, тем беднее, но
легче и изящнее может быть система речи. И наоборот, при ограни-
ченных выразительных возможностях языка, всю тяжесть обозначе-
ния оттенков мысли берет на себя речь, что обогащает, но в то же
время и утяжеляет ее. Например, система склонения, выраженная в
языке морфологически в формах падежей, не требует от речи ника-
ких дополнительных конструкций для выражения отношений между
объектами речи. В отсутствие же падежного склонения в языке,
выражение отношений между объектами речи берет на себя синтак-
сис, то есть, способ построения предложения, который использует
для этого предложные структуры.
Каждый язык по своему распределяет нагрузку передачи содержа-
ния высказываемого между собственно языковыми [морфологически-
ми] и речевыми [синтаксическими] средствами. Отсюда различие в
языковых системах, определяемое историей каждого языка, внеш-
ними условиями его существования, от которых зависят изменения,
происходящие в его ментальной и семиологической структурах. Сис-
тема языка изменчива, как и все в мире, сохраняя, однако, опреде-
ленное равновесие в отношениях языка и речи. Так, постепенная
утрата склонения во французском языке привела к умножению числа
предлогов и усложнению их употребления в речи для обозначения тех
же отношений, что и выражаемые падежными формами. Падежная
форма определяет отношение, обозначенное в ней в виде части са-
мого слова — это виртуальная языковая возможность слова. В отсут-
ствие падежных окончаний слово такой возможности лишено и пе-
редает эту функцию синтаксису, то-есть, речевой конструкции,
выполняющей ее с помощью предлогов.
Постепенное затухание роли падежных окончаний, засвидетель-
ствованное еще в древнейших индоевропейских языках, дошло и до
нашей эры.
64
Передача выражения отношения от языка к речи не нарушала тес-
ной связи между ними: речь обратилась к языку, который снабдил ее
предлогами, и они смогли заменить падежные окончания.
Примером соотношения способов обозначения средствами языка
и средствами речи может также служить артикль. Во французском
языке объем понятия выражается артиклем [для всех типов сущест-
вительных] и числительными [для имен счисляемых]. Артикли вы-
ступают в виде отдельных слов, не обозначающих самостоятельно
каких либо понятий. Следовательно, в языке они не имеют своего
особого места, но относятся исключительно к системе речи, ибо
языковая система — это некий специфический комплекс обозначе-
ния понятий в сознании человека, как в общем, так и частном их
представлении. Само понятие «объем» называется во французском
языке словом «volume», а артикль в приложении к имени и сопрово-
ждая его в речи, не называет понятия «объем», а лишь говорит об
объеме объекта, обозначенного существительным.
Проявляющийся в речевой деятельности удельный вес морфоло-
гии — структуры языковой — или так называемых аналитических кон-
струкций, которые относятся к структуре речевой, определяет при-
надлежность языка к тому или иному языковому типу и является
критерием типологическим.
Можно сказать, что синтаксическое строение предложения зави-
сит от того, в какой степени развита морфология данного языка.
Наличие богатой морфологии приводит к отсутствию необходимости
выражения соотношения членов предложения синтаксическими сред-
ствами, в числе которых первое место занимает порядок слов, при
котором слова, связанные по смыслу располагались бы рядом. При-
мером этого может служить латинский литературный язык, в кото-
ром логическая связь слов в предложении осуществляется не столько
их расположением, сколько их мофологической структурой, падеж-
ными окончаниями.
Акт речевой деятельности есть ни что иное, как отрезок мысли-
тельной деятельности, представленный в виде линии, отвечающей
движению, заканчивающемуся созданием предложения, этой еди-
ницей высказывания. Исходной точкой движения служат — «ниж-
ний» срез, мысленно осуществленный в самом начале речевого ак-
та, последним, завершающим «верхним» срезом которого является
предложение*.
Принципиальное различие построения языка — явления понятий-
ной сферы — и построения речи — явления физического порядка —
лежит, говорил Г.Гийом, в основе разделения грамматики на мор-
фологию и синтаксис: «... морфология — это то, что относится к
*Там же, стр. 34.
65
операциям построения языка, синтаксис — то, что относится к опе-
рациям построения речи»*. В речевой же деятельности говорящий
пользуется как формами слов, относящимися к морфологии, то есть
к сфере языка, так и речевыми структурами, относящимися к син-
таксису, и разные языки делают это в разной степени.
В речевой деятельности к морфологии следует отнести все то,
что предшествует построению высказывания, то, что является пред-
варительными языковыми структурами. Синтаксис же — это та часть
речевой деятельности, которая служит непосредственно речевому по-
строению высказывания, которая оперирует грамматически оформ-
ленными или не-оформленными словами**. Морфология относится
к прошлому, синтаксис к настоящему-будущему высказывания. В
речевом настоящем, во время речи, [категории одномоментной] про-
исходит соединение слов в сообщение, которое относится к настоя-
щему речи. В языке [категории постоянной] соединения слов в пред-
ложения, в словосочетания не происходит. Часто можно встретить
недостаточно четкое разделение на морфологию и синтаксис, пото-
му что одна и та же психическая ситуация может быть выражена в
языке [морфологически] и в речи [синтаксически].
Система падежного склонения латинского языка, например, вклю-
чается в систему языка, так как различные падежные окончания да-
ют представление о выражаемых существительным грамматических
отношениях еще до употребления слова в речи. Эти формы сущест-
вуют до речи, а лишь вносятся в нее из своего предварительного
существования в языке. Любая структура, употребленная в речи, но
не имеющая зафиксированного предварительно внеречевого сущест-
вования, относится к единицам речи, а, следовательно, к синтак-
сису. Такова природа сочетаний существительных с предлогами в
романских языках. Другой пример: в румынском языке слитное упот-
ребление артикля с существительным относится к области морфоло-
гии, тогда как в итальянском, испанском и французском, где ар-
тикль стоит отдельно от существительного, хотя и является его
грамматическим показателем, артиклевое употребление существи-
тельных входит в синтаксис, проявляясь только в речи. [Вспомним:
в словарях существительные не имеют артиклей, ибо артикли служат
для определения объема понятия, названного существительным, в
условиях речи.]
Повторяя, что «... является морфологией все то, что в результате
опережения предупреждает настоящий момент речи, и напротив,
относится к синтаксису все то, что в отсутствие такого опережения,
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949 Grammaire particuliere du
fran^ais et grammaire generale IV Klincksieck Paris 1973 p. 24
** Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949 Serie A. Structure semiologique
et structure psychique de la langue 4. Quebec-Paris 1974 p.101 et suiv.
66
возникает в речи»*, Гийом замечал, что следует различать «настоя-
щее речи» и «настоящее, представленное в речи».
О «настоящем представленном» говорится в речи, относящейся к
другому, более позднему моменту времени. «Настоящее речи» — это
настоящее, относящееся к моменту речи, к самой этой речи. Речь
осуществляется в настоящем и употребляет формы «настоящего ре-
чи». Поэтому, видимо, — считал Гийом — Ф.де Соссюр довольство-
вался одним термином parole («слово»), под которым он понимал и
собственно слова (paroles) и речь (discours), не разделяя их.
Как правило, говорил Гийом, в грамматиках имеется в виду «на-
стоящее представленное», — настоящее, предшествовавшее речи о
нем, а не настоящее самой этой речи. Всякий факт синтаксиса при-
надлежит настоящему речи, причем не существенно, выступает ли
это настоящее речи в собственном смысле или подменяет собой
настоящее представленное, не имеющее своей особой формы вы-
ражения.
* * *
При анализе речевых построений следует подходить индивиду-
ально к каждому языку**, ибо, если содержание, для выражения
которого служит язык, может быть идентичным или более или
менее близким в зависимости от восприятия носителями языка
явлений окружающего мира, способы речевого оформления ре-
зультатов этого восприятия могут быть весьма и весьма различны-
ми. Различие морфологических и синтаксических систем разных
языков, различие лексических систем именований наблюдаемых
объектов отражают различие психической картины мира и различие
в системах языка, отражающих этот мир. Изучение построения
системы языка относится к разделу языкознания, который Гийом
называл Психосистематикой. Психомеханика занимается изучени-
ем способов речевого выражения человеческой мысли средствами
языка, то есть процессом речевой деятельности. Г.Гийом настаи-
вал на необходимости различать «находящееся в представлении»,
«потенциальное» от «осуществленного», «выраженного» в момент
осуществления речевой деятельности.
Построение теории синтаксиса неизбежно опирается на морфо-
логию, так как именно синтаксические законы управляют поведе-
нием морфологических единиц при построении речи, но и сами они
находятся в зависимости от морфологии. Всякому речевому акту не-
пременно предшествует акт мыслительного представления, который
отвечает за надлежащий выбор необходимых речевых обозначений.
Правильно назвать в речи объект мысли можно лишь при условии,
*Там же, стр. 102.
** Roch Valin. Perspectives psychomecaniques sur la Syntaxe. Cahiers de Psycho-
mecanique du Langage. Les presses de I’Universite Laval, Quebec, 1981 p. 8.
67
если правильно представить его себе в сознании. Способы знакового
обозначения любых представлений, хранящихся в сознании челове-
ка, попадают в распоряжение говорящего в тот момент, когда появ-
ляется желание экстериоризировать мысль, сообщив ее слушателю.
Осуществляется процесс выбора слов, необходимых для речевого
оформления мысли. То, что находилось в сознании человека в виде
представлений, обращается к средствам языка. Мгновенный про-
цесс превращения мыслительного представления в речевой акт явля-
ется собственно конструктивным моментом речевой деятельности,
приводящим к созданию речевого сообщения. В процессе речи го-
ворящий описывает, пользуясь словами и грамматическими форма-
ми, картину, возникшую и продолжающую возникать у него в соз-
нании. Ментальная картина факта превращается в языковую картину.
Г.Гийом замечал: «Без предварительного представления в сознании
невозможно последующее выражение в речи»*.
Представления систематизируются в сознании человека и органи-
зуются в определенную систему, получающую знаковые языковые
обозначения, предназначенные как для фиксации общепонятийно-
го значения, так и для «покрываемых» им частных значений (напри-
мер: «Мебель — стол, стул, кресло, диван, шкаф и т.п.»). Акт пред-
ставления направлен в сторону обобщенного, общего; акт речи — в
сторону частного отдельного объекта, входящего в группу частных
понятий, частных объектов, покрываемых общим понятием. Так
обеспечивается систематический порядок в мире представлений, раз-
решающий мгновенный выбор частного значения конкретного объ-
екта и его речевого обозначения, требуемого содержанием сообще-
ния.
Существует огромная разница между психической структурой язы-
ка, представляющей собой мыслительную структуру, и семиологи-
ческой структурой речи, которая является совокупностью созданных
человеком знаков для обозначения отдельных элементов ментальной
структуры, и к которым предъявляется лишь требование достаточно-
сти выражения**.
* G. Guillaume. Lemons de linguistique de Gustave Guillaume. Structure semiologique
et structure psychique de la langue fran^aise Quebec-Paris 1974 p. 18.
** Там же, стр. 19.
Время и Глагол
Образ времени в системе языка*
Г.Гийом исходит в построении своей теории из того, что система
языка, его морфологическая система, является в сознании человека
отражением его представления о реальном мире. В основе этого пред-
ставления лежат два понятия: понятие «Времени» и понятие «Про-
странства». Время и Пространство в материалистической филосо-
фии определяются как формы существования материального мира.
Понятие Времени есть форма выражения длительности бытия и по-
следовательности смены состояний всех материальных систем и про-
цессов. Время не существует само по себе, вне материальных изме-
нений. Не имея собственного выражения, оно выражается в действиях
и состояниях, в изменениях и движениях, которые могут быть дол-
гими или краткими и которые обладают метрическими свойствами,
то есть могут быть измерены.
По отношению к действиям и состояниям время, как форма их
длительности или краткости, мыслится, прежде всего, как «внут-
реннее» время, включенное в действие, занятое им. В зависимости
от протяженности внутреннего времени, действия характеризуются
как обладающие внутренне ограниченным временем, за пределы ко-
торого они не выходят, как целостные, глобальные или же как пред-
ставляющие неопределенно-длительный процесс и не имеющие внут-
ренней временной ограниченности.
Всякое реально совершающееся действие, помимо отношения к
внутреннему времени, имеет отношение к определенному времен-
ному плану, в котором оно реально происходит и в которое оно
помещается соответствующей языковой формой, т.е., ко «внешне -
* G. Guillaume. Temps et Verbe. Quebec. Univ. Laval. 1965.
69
му» времени. Внешнее время, ориентированное в сознании челове-
ка на определенную точку отсчета, в языковой системе соотносится
с моментом речи и воспринимается по отношению к этому моменту
как «настоящее» (одновременное речи), «прошедшее» (предшествую-
щее), и «будущее» (предстоящее).
Постепенное формирование понятия времени в человеческом
сознании сопровождается остановками, завершающими последова-
тельные этапы движения и мысленно фиксируемыми языковыми
обозначениями, которые, в результате и образуют морфологиче-
скую систему глагола. Во французском (как и в других романских
языках) таких этапов три. Они отмечены глагольными формами,
отражающими различную степень сформированности понятия «вре-
мени».
В системе языка понятие «времени» представлено глаголом, мор-
фологические формы которого относят действие к определенному
внешнему времени, выражая при этом и его отношение к внутрен-
нему времени.
В сознании человека, в сфере понятийного, начальный момент
формирования понятия времени представлен в виде действия, еще
не осуществляющегося и, следовательно, не привязанного к опре-
деленному временному плану. Такому представлению отвечает форма
инфинитива, обобщенно называющая действие или состояние в их
отношении к «внутреннему» времени, то есть, к обозначению дли-
тельности. Такое представление о действии исключает понятие
«внешнего» времени. Время мыслится в виде бесконечности/безна-
чальности, направление движения времени никак не фиксирова-
но. Формами глагола, отвечающими такому представлению о дей-
ствии (с включением только внутреннего времени) являются во
французском языке формы инфинитива, причастий и герундива.
Эти формы не обозначают собственно совершения действия, не
обозначают самого процесса действия, так как не связывают его с
внешним временем, не создают полной картины «времени», имея
в виду лишь выражение «внутреннего» времени, то есть длительно-
сти действия. Этот этап на пути «хроногенеза» — как Г.Гийом име-
нует формирование понятия образа времени — является виртуаль-
ным этапом, когда представление об образе времени еще не
сформировалось в сознании, но лишь может сформироваться, всту-
пило на путь к осуществлению, это —«1е temps in posse», то есть
выражение возможности формирования образа времени, обозна-
ченного формами глагола. Второй этап на пути хроногенеза — пер-
вое представление образа времени еще не разделенного на три
плана (настоящего, прошедшего и будущего), а мыслимого как
движущийся поток времени, представляемый субъектом как уходя-
щий или приходящий. Этот этап Г.Гийом называет «1е temps in
fieri», то есть образ времени, находящийся в процессе формирова-
ния. Этому этапу в системе языка отвечают формы субъюнктива.
70
Наконец, третий этап, этап завершения формирования образа
времени — «ie temps in esse» — отмечает отнесение действия к опре-
деленному временному плану, определяемому уже в речи, в про-
цессе речевой реализации языковых единиц по отношению к мо-
менту речи (реальному или условному). В языке такой
дифференциации понятия времени, относящей действие к настоя-
щему, прошедшему и будущему, служат формы индикатива. Та-
ков общий план мыслительного процесса на пути хроногенеза,
сопровождающегося созданием полной картины действия в его от-
ношении к временному плану, то есть к внешнему времени.
Итак, в плане психосистематики, Г.Гийом определяет формы
глагольных наклонений, как отражение в языке степени продвиже-
ния формирования образа времени в сознании человека. Закон-
ченный образ времени имеет формой языкового выражения накло-
нение индикатива, представляющего действие в его отношении к
определенному временному плану. Незаконченному формированию
образа времени в языке отвечают формы субъюнктива, называю-
щие действия, без точной их привязки к определенному моменту
времени, которое представляется в виде потока времени уходящего
от наблюдателя и приходящего к нему. Самому началу формирова-
ния представления о времени в языке соответствуют формы «номи-
нальные» — инфинитив и причастия, — вообще не связанные с по-
нятием внешнего времени и представляющие действие не в
динамике, что отвечало бы понятию движения времени, а в стати-
ке. Отсюда близость инфинитива к существительному, и
причастия — к прилагательному.
Так называемые наклонения представляют в психосистематике
остановки в движении на пути формирования образа времени.
Функция наклонений состоит в том, чтобы фиксировать остановки —
Г.Гийом называет их «хронотезами» — в процессе хроногенеза.
Следуя теории Г.Гийома, известный французский романист Р.-
Л.Вагнер* определяет формы «наклонений» французского языка с
точки зрения их отношения к лицу и времени:
1.	Инфинитив, причастия — формы глагола не-личные и не-вре-
менные;
2.	Субъюнктив — формы глагола личные и не-временные;
3.	Индикатив — формы глагола личные и временные.
На следующей странице дано схематическое представление про-
цесса формирования образа времени в отражении французского
языка.
* R.-L. Wagner, J. Pinchon. «Grammaire du fran^ais classique et moderne». Paris,
1962.
77

Реализация образа времени в формах глагола*
Теория аспектов
Первый этап формирования понятия времени и его языкового вы-
ражения обозначен формами инфинитива и причастий. Этот этап
еще не имеет отношения к внешнему времени, в котором протекает
действие. Пока в сознании человека возникает только представле-
ние о внутреннем времени, т.е. о длительности, присущей дейст-
вию и более или менее ясно представленной значением глагола. В
качестве примера Г.Гийом рассматривает глагол, но только с точки
зрения включенного в него внутреннего времени.
Линия «А» marcher «В» изображает любую длительность** дейст-
вия marcher. Движение совершающегося действия между точками
A-В проходит через серию промежуточных позиций:
А 1о4 l2 •tn-2tn-l 10 в
Соответственно, формирование образа времени проходит через
эти же позиции.
Начальная позиция: t0
*G. Guillaume. Temps et Verbe. Quebec, 1965, p. 16. и след.
** Длительность действия понимается как его «внутреннее время».
72
Движение имеет перед собой ничем не ограниченный путь. Ни-
какая его часть еще не пройдена, движение готово начаться: t0 =
tension/0 (tension — предстоящая деятельность).
Медиальные (срединные) позиций: tj + t2 .... tn2tnI
В каждой позиции действие имеет перед собой отрезок пути, [т.е.
длительность, которую ему предстоит израсходовать] который ему
предстоит пройти, и отрезок, уже пройденный. Оба отрезка входят
в формирование образа времени:
непройденные	t
позиции	ц
tension = detension
(предстоящая длительность =
израсходованной длительности)
пройденные	4-2
позиции	4-1
Этому этапу представления образа времени отвечает форма при-
частия на -ant (particiре present), которая обозначает часть длитель-
ности расходуемой и часть уже израсходованную.
Конечная позиция: tn
В точке tn как бы прекращается возможность дальнейшего дви-
жения, ибо длительность его израсходована; образ времени пред-
ставлен пройденным путем, то есть израсходованной длительностью:
tn = O/de tension
«О» — отсутствие неизрасходованной длительности; detension — из-
расходованная длительность. В языке этому этапу отвечает форма
причастия прошедшего времени (partici ре passe).
Таким образом, форма marcher до включения действия в опре-
деленный временной план дает картину действия не происходяще-
го, а лишь способного произойти. Форма marchant — действие уже
вступило на путь совершения, движение включено, часть длитель-
ности израсходована. Форма marche предполагает остановку дви-
жения после некоторого пройденного пути, длительность израсхо-
дована.
73
marcher
marchant
marche
He имея перед собой дальнейшего пути, форма marche как бы
выходит за пределы глагола. Как говорит Г.Гийом*, она относится
к глаголу по позиции, но выходит из системы глагола по «компо-
зиции». Чтобы сообщить форме marche возможность обозначения
дальнейшего движения, надо к пройденному пути (detension), то
есть к израсходованной длительности, добавить «движение вперед»
(tension), то есть неизрасходованную, предстоящую длительность.
Язык делает это с помощью вспомогательного глагола, образуя
форму avoir marche. Вспомогательный глагол символизирует неиз-
расходованную часть длительности, а причастие — израсходован-
ную. Полученная таким образом форма повторяет тот же путь, что
и форма marcher.
ayant marche
eu marche
avoir
marche
По тому же принципу, по достижении конца пути, когда движе-
ние вперед исчерпано, вторичное добавление вспомогательного гла-
гола дает новый толчок к дальнейшему движению, образуется форма
avoir eu marche.
Три серии форм представляют собой, по формулировке Г.Гийо-
ма**, три аспекта глагола: первый, представленный простым инфи-
нитивом, marcher, в котором глагол представлен способным к про-
грессивному движению в отношении расходования определенной
длительности, назван автором «тенсивным». Второй, представляю-
* Temps et Verbe, р. 18.
**Там же, с. 20.
74
щий собой сочетание вспомогательного глагола с причастием, на-
зван «экстенсивным»; он возобновляет движение в тот момент, ко-
гда наступает остановка, когда возможность дальнейшего движения
исчерпана, длительность израсходована. Третий аспект —би-
экстенсивный — в нем возобновляется движение в момент вторич-
ного своего затухания.
Каково представление о действии, рождаемое в сознании пере-
численными тремя сериями форм или «аспектами»?
Тенсивный аспект, включающий формы первой серии (простые
глагольные формы), создает картину развивающегося действия: mettre.
Экстенсивный аспект, состоящий из форм второй серии (слож-
ные глагольные формы) вызывает в сознании не развертывающуюся
картину действия, а результативную ситуацию (sequelle), в данном
случае результат ранее совершившегося действия в его отношении ко
времени: avoir mis. Само действие, представленное в сложной фор-
ме, может быть более или менее образным, отчетливым, в зависи-
мости от глагола. Однако имеются глаголы, которые в экстенсив-
ном аспекте не создают четкого образа, напр., avoir marche. Сложная
форма глагола marcher показывает не результат действия, а только
то, что оно прекратилось. Не вызывая представления о завершен-
ном действии, сложная форма такого глагола относит действие в
прошедшее время, подчеркивая в нем характер предшествования.
Би-экстенсивный аспект завершает систему. На первый взгляд
можно не уловить, чем би-экстенсивный аспект отличается от экс-
тенсивного. Разница между ними бросается в глаза, если рассмот-
реть речевое употребление этих форм. Она состоит в том, что оба
аспекта призваны выражать предшествующее действие, но в разных
временных планах:
Предшествование по отношению к настоящему:
Des qu’il a dejeune, il s’en va
Предшествование по отношению к прошлому:
Des qu’il a eu dejeune, il s’en est alle
Оба аспекта имеют одинаковую абсолютную значимость, но раз-
личную относительную. Формы экстенсивного аспекта занимают в
системе времени «in posse» второй план, би-экстенсивного — тре-
тий. Не надо забывать, что время «in posse» представляет понятие
времени еще не сформировавшимся, оно лишено того, что входит в
представление абсолютного обобщения (generalite), то есть абстрак-
ции.
Итак, в номинальных формах глагола время представлено акине-
тично*:
X--------------------Y
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949. Structure semiologique et
structure psychique de la langue fran^aise. I, Quebec, 1971, Univ. Laval, p.169 sq.
75
Номинальные формы занимают в системе языка позиции, опре-
деляемые по отношению к линии акинетизма времени:
1.	Форма инфинитива : инциденция при отсутствии декаденции*:
march ег
2.	Причастие на -ant: инциденция + декаденция:
march >1
ant
3.	Причастие на -ё: декаденция при отсутствии инциденции:
march I ё
Отсутствие инциденции, то есть движения во времени лишает фор-
му marche характера глагола, хотя она и образуется от глагола. При-
бавление вспомогательного глагола «возрождает» глагольность: avoir
marche — это результат marcher. Эту форму соотносят с прошедшим
временем, точнее, с завершенным действием потому, что она ос-
тавляет действие marcher позади себя.
Представление о прошедшем времени может быть создано гла-
гольными «временными» формами и формами «аспектными», и фор-
мы il regna и il a regne обе передают прошедшее время, но разными
средствами. Разница в их значении состоит в том, что форма про-
стого претерита (passe simple) передает прошедшее действие в его
совершении (в определенных временных рамках), а сложная форма
(passe compose) — прошедшее действие в его законченности, дейст-
вие, результаты которого вышли за пределы прошлого. Отсюда сти-
листическая разница между нарративным текстом в форме простого
претерита и в форме сложного. Простой претерит представляет се-
рию, цепь событий, совершавшихся в прошлом и находящихся в
тесной связи друг с другом, образующих единый процесс. Форма
сложного прошедшего, изображающая действие с оттенком его за-
конченности, тем самым, как бы отделяет каждое действие от по-
следующего, подчеркивая отдельность каждого из звеньев в цепи со-
бытий**.
Суммируя изложенное выше, обратимся к статье Г.Гийома «La
representation du temps dans la langue fran^aise», опубликованной в
1951 году в журнале «Le Francis moderne»***. В ней подчеркивается
* Инциденция — контакт действия с моментом времени, т.е. совершение дей-
ствия; декаденция — уход действия в прошлое от момента контакта с моментом вре-
мени, т.е. совершенность действия.
**Там же, стр. 172.
*** Le Fran^ais moderne № 1—2, janvier—avril, 1951
76
необходимость различения «представления» о времени и «выраже-
ния» времени. Первое — факт понятийной сферы и, следовательно,
относится к языку, второе — факт речи. Представление о времени в
сознании человека постоянно, непрерывно; выражение времени в
речи предполагает помещение действия в определенный момент,
определенный отрезок времени. Представление о времени предшест-
вует его выражению в речи через отнесение действия к определенно-
му временному плану, временному моменту.
В системе языка процесс формирования представления о време-
ни можно графически изобразить так:
номинальные формы
субъюнктив
г
индикатив
Здесь вертикальная ось символизирует путь, который пробегает
мысль при формировании представления о времени. На этом пути
три момента отмечены тремя горизонтальными срезами, которым
отвечают три серии глагольных форм: 1) номинальные формы, 2)
формы субъюнктива, 3) формы индикатива.
Особый интерес представляет собой форма так называемого «при-
частия прошедшего времени» (particiре passe), обозначающая ре-
зультат законченного действия, но исключающая представление о
непосредственной связи с процессом осуществления действия, про-
должением которого оно являлось бы. Оторванная от осуществле-
ния действия, эта форма оказывается чуждой понятию времени,
средством выражения которого служит глагол, и, относясь к глаго-
лу «по позиции», оказывается «мертвой» глагольной формой. Воз-
вращение в систему глагола, «реанимация» формы, возвращение к
связи с действием осуществляется через вспомогательный глагол,
что приводит к образованию сложных форм, в которых формой
вспомогательного глагола обозначается время, а причастием — за-
конченность.
Выражая законченность действия, сложные формы в плане поня-
тийном выстраиваются после простых форм, обозначающих совер-
шение действия, которое логически должно предшествовать его за-
вершению. Такая последовательность представлений имеет место в
системе языка, отражающей понятийную картину представлений.
В речи сложные формы, выражая законченность, располагаются
перед простыми, обозначающими процесс совершения действия.
Отсюда вытекает, что различие между значением простых и сложных
форм является не различием временным, а различием видовым, ас-
пектуальным.
77
Г.Гийом возражает против того, чтобы различие между простыми
и сложным формами считалось одной из характеристик глагольной
системы времени без уточнения того факта, что время, выражаемое
глагольной системой, следует понимать двояко : 1) как «внешнее
время», как временной план, в котором происходит событие, обо-
значенное глагольной формой, и которое именуется «внешним вре-
менем» и 2) как «внутреннее время», определяющее внутреннюю
длительность действия, не зависящую от того, относится ли оно к
настоящему, прошедшему или будущему. Именно это внутреннее
время, называемое аспектом, выражено номинальными формами гла-
гола, к которым относится и «причастие прошедшего времени».
Сложные формы обозначают не время протекания действия, а
время появления результата действия и являются формами аспекту-
альными.
Реализащия образа времени в формах глагола.
Теория наклонений*
На втором этапе формирования представления времени имеет ме-
сто начало образования понятия «внешнего времени», то-есть, вре-
мени, временного плана, в который действие помещается. Г.Гийом
строит схему, отвечающую двум возможным ситуациям: 1) переход
образа времени «in posse» в образ времени «in esse» является полным
и весь образ времени возникает полностью или 2) этот переход не
полон и формирование образа времени оказывается не законченным.
Первой ситуации отвечает индикатив, второй — субъюнктив.
неполный образ времени
Subjonctif
infinitif
partici pes
Temps chronogenetique

полный образ времени
indicatif
Для закоченности формирования образа времени необходимо, что-
бы на пути к окончательному его возникновению мысль не встретила
никакого препятствия, чтобы среда, через которую она проходит,
была совершенно прозрачна. В противном случае мысль как бы оста-
навливается перед этим препятствием, задерживается в своем дви-
жении и в этот момент получает еще не полное представление о вре-
мени, которое предстает в виде temps in fieri, то есть «становящимся»,
*G. Guillaume Temps et Verbe. Paris 1965 p. 29 et suiv.
78
но еще не «ставшим». Этому моменту в языке отвечают формы субъ-
юнктива. Остается установить, говорит Г.Гийом*, какие понятия
осуществляют «перехватывание», задержку мысли, образуя «непро-
зрачную» среду на ее пути и не дают формирующемуся понятию вре-
мени дойти до полного завершения, то есть дойти до полного выра-
жения внешнего времени. Образ времени, не дошедший до своего
завершения, передается в языке формами субъюнктива, представ-
ляя temps in fieri (образ времени в становлении).
Понятиями, лежащими на пути движения мысли, формирующей
образ времени, и способными это движение задержать, являются
понятия, заключенные в значении глаголов, которые останавлива-
ют на себе мысль, требуют осмысления своего содержания и меша-
ют сразу придти к конечной цели — формированию законченного
понятия времени.
Так, когда мы говорим je crois qu’il est venu глагол croire не задер-
живает на себе внимания и мысль проходит как бы сквозь него к
глаголу придаточного предложения; когда же мы имеем фразу je regrette
qu’il soit venu, глагол regretter задерживает мысль, не давая ей сразу
перейти к дальнейшему. Г.Гийом называет глагол croire средой не
перехватывающей, не задерживающей движение мысли (milieu non-
interceptif), а глагол regretter — «средой» перехватывающей, задер-
живающей (milieu interceptif). Отсюда движение мысли, формирую-
щей понятие времени при глаголе croire, пробегает без остановки
хроногенетический отрезок времени «Т», равный расстоянию вре-
мени от temps in posse до temps in esse. Задерживающая среда — гла-
гол regretter — не позволяет мысли пробежать зто расстояние безос-
тановочно. В момент остановки понятие времени еще не
сформировано, оно на пути к формированию. Этому моменту отве-
чают формы субъюнктива — образ времени находится в состоянии
создания.
Итак, тогда как формы индикатива передают действие в его отно-
шении к определенному моменту внешнего времени, формы субъ-
юнктива находятся на уровне формирования понятия времени, пред-
шествующем представлению о реализованном во времени
действии — формирование понятия времени остановилось на полпу-
ти. Если же действие не помещается в точно определенный момент
времени, оно не может считаться полностью актуализованным: пред-
ставление о действии находится в периоде становления, отношение
его к внешнему времени остается неясным. Тот факт, что в слож-
ном предложении je sais qu’il est venu глагол придаточного рассмат-
ривается через призму глагола savoir, который не выражает ничего,
кроме утверждения знания, позволяет представить себе значение гла-
гола придаточного предложения точно во всей полноте и ясности,
что и является привилегией индикатива. Тогда как в предложении je
*Там же, с. 30.
79
desire qu-’il soit venu значение глагола desire г не позволяет предста-
вить себе действие придаточного исчерпывающим образом, ибо этот
глагол его не констатирует, т. е. не утверждает. В тех случаях,
когда глагол главного предложения выражает эмоциональные оттен-
ки или оценку, эти особые оттенки значения задерживают на себе
внимание, заслоняя, в известной мере, содержание придаточного
предложения, и среда, состоящая из содержания глагола главного
предложения, является «интерцептивной». Не утверждаемое дейст-
вие не может быть связано с точным моментом времени, оно не
может быть помещено в определенный временной план, который
может лишь быть обозначен приблизительно, что и выполняется фор-
мами субъюнктива.
Уже тот факт, что индикатив располагает десятью временными
формами (включая так называемый кондиционал), а субъюнктив толь-
ко четырьмя, свидетельствует о различном отношении их к выраже-
нию времени. И если формы индикатива могут точно определять
момент совершения действия, то формы субъюнктива делают это
весьма приблизительно, ибо время представлено в них без разграни-
чения на периоды настоящего, прошедшего или будущего. Так, на-
пример, в предложениях j’attendrai qu’il soit venu и je regrette qu’il soit
venu форма soit venu в первом случае относит действие к будущему,
во втором — к прошедшему (притом без обращения к транспозиции).
Остается выяснить, какие понятия, согласно Г.Гийому, будучи
включены в значение главного предложения, позволяют или не по-
зволяют точную временную локализацию действия придаточного пред-
ложения. Другими словами, какие понятия, будучи представлены в
главном предложении, утверждают или не утверждают действие при-
даточного, ибо утверждение действия предполагает его обязательное
помещение в определенный момент времени. Г.Гийом называет че-
тыре таких понятия: возможность (la possibilite), вероятность (1а
probabilite), уверенность (la certitude) и достоверность (la realite). По-
нятие возможности отвечает первому этапу представления действия
во времени, представлению еще довольно смутному, не связанному
с определенным временным планом. Вероятность, уверенность и
достоверность — три последующие этапа формирования понятия вре-
мени. Все они позволяют помещать действие в более или менее опре-
деленный момент времени. Возможность осуществления действия тре-
бует употребления субъюнктива, исключает утверждение и точную
актуализацию действия. Идея возможности допускает как последую-
щее осуществление, так и не-осуществление действия: il eat possible
qu’il vienne. Выраженные в главном предложении вероятность, уве-
ренность, достоверность предусматривают употребление в придаточ-
ном форм индикатива: il est probable qu’il viendra; il est certain qu’il viendra;
il est vrai qu’il viendra. «Вероятность» предполагает больше шансов на
осуществление, чем на не-осуществление действия. «Возможность»
же нейтрализует осуществление действия, то есть превращение его в
80
реальность, его актуализацию; шансы осуществления или не-осуще-
ствления равны. Идея «вероятности» включает возможность актуали-
зации, шансы положительные преобладают над отрицательными, дей-
ствие может утверждаться, хотя и не категорически.
Идея «уверенности» представляет собой высшую степень «вероят-
ности», будучи понятием того же порядка. Над идеей «уверенности»
стоит понятие «достоверности», неизбежно связывающее действие с
реальностью его осуществления.
Действие придаточного предложения может рассматриваться и оце-
ниваться только через приведенные выше четыре понятия. Выража-
ются они различными способами, так, наряду с: il est probable ...
вероятность выражена в il est previsible, il est prevu, je prevois и т.д.;
наряду c: il est certain—je crois, il a ete fixe, il a ete arrete и т.д.;
наряду c: il est vrai — il est visible, il a ete vu, il a ete constate, je vois,
j’affirme и т.д.
Общая формулировка, которую Г.Гийом дает употреблению форм
индикатива и субъюнктива, звучит так: «Наклонение является функ-
цией контакта или не-контакта действия с актуальностью»*.
Понятия «возможность» и «вероятность» разделяются порогом,
по одну сторону которого осуществляется связь действия со време-
нем, по другую — нет. После глаголов таких, как: je veux, je desire,
je souhaite, j’ordonne рассматриваемое действие находится по ту сто-
рону порога, где шансы реализации или не-реализации действия рав-
ны. Глагол esperer помещает действие по другую сторону порога,
предполагается, что шансы реализации действия преобладают и оно
находится в области «вероятного». «Без минимума вероятности нет
никаких оснований для того, чтобы надеяться, можно только же-
лать», — писал Г.Гийом**.
Глаголы croire и penser разрешают помещать глагол придаточного
предложения в область «вероятного», почему он и принимает форму
индикатива: значение этих двух глаголов образует «прозрачную» сре-
ду, оно утвердительно. Следует заметить, что до XVII века значение
этих глаголов воспринималось как менее утверждающее, и после них
могла употребляться форма субъюнктива.
Особое значение имеет форма главного предложения, которая мо-
жет быть утвердительной, отрицательной или вопросительной. Две
последние требуют субъюнктива в придаточном предложении. От-
рицание вероятности сводит ее на уровень возможности: il n’est pas
probable qu’il vienne; je ne crois pas qu’il vienne. Впрочем, возможно и
употребление индикатива, ибо отрицание вероятности как бы рав-
няется утверждению невозможности: il n’est pas possible = il est
impossible qu’il viendra; je ne crois pas qu’il vienne = je crois qu’il ne
viendra pas.
* Там же, с. 37.
**Там же, с. 38.
81
Вопрос по определению не содержит утверждения, и в нем нор-
мально употребление субъюнктива: Croyez-vous qu’il soit malade?
Обобщая употребление субъюнктива во французском языке,
Г.Гийом приходит к заключению, что в то время как индикатив
служит обозначению представлений, достигших в сознании челове-
ка полной актуализации, формы субъюнктива обозначают пред-
ставления, не достигшие этой актуализации и, таким образом, не
получающие утверждения. Это в известной мере перекликается с
взглядами философов-грамматистов XV11I века Арно и Лансело,
авторов «Общей и Рациональной Грамматики», которые считали,
что утверждение является основным значением всякого глагола и
особенно это заметно в формах индикатива.
Аналогичным образом объяснял Г.Гийом и употребление субъ-
юнктива в придаточных относительных, в которых наклонение гла-
гола зависит от «актуализованности или не-актуализованности суще-
ствительного, от которого зависит придаточное предложение*: a) je
connais le chemin qui conduit a la verite. Актуализованность существи-
тельного chemin определяется в данном-случае значением глагола;
connaitre — «знать» имеет несомненно утвердительное значение: ес-
ли я что-нибудь знаю, я могу это утверждать; б) je cherche un chemin
qui cooduise a la verite — здесь форма субъюнктива обусловлена зна-
чением глагола chercher, который не утверждает, не «актуализиру-
ет» содержания придаточного предложения. Разница в артиклях при
существительном chemin подтверждает то, что выражено формой гла-
гола. В первом случае артикль 1е подчеркивает «известность» суще-
ствительного, во втором — артикль un говорит лишь о возможности
существования искомого.
Субъюнктив употребителен также в придаточных обстоятельствен-
ных, вводимых сложными союзами. Действие придаточного рассмат-
ривается как бы через эти союзы, представляющие собой интерсеп-
тивную или не-интерсептивную среду. К ним относятся союзы,
утверждающие содержание придаточного и в этом случае использу-
ются индикативные формы глагола: parce que, puisque, du moment
que, du fait que, lorsque, des que, sitot que, apres que, pendant que,
en meme temps que, de la meme maniere que и т.п.
После союзов, представляющих действие придаточного предло-
жения как возможного, то есть не утверждаемого, обязательны фор-
мы субъюнктива. К таким союзам относятся союзы, выражающие
предположение, отрицание, цель, уступление, намерение, пред-
стояние: a condition que, pourvu que, afin que, pour que, de maniere
que, en attendant que, jusqu’a ce que, avant que, sans que, loin que,
bien que, quoique, malgre que, encore que и т.п.
Один и тот же союз может в разных ситуациях содержать или не
содержать элемент утверждения; соответственно, в придаточном бу-
* Temps et Verbe, р. 41.
82
дет индикатив или субъюнктивю Ср. J’agirai de telle sorte qu’il sera
content и J’agirai de telle sorte qu’il soit content.
Сравнив две серии глагольных форм — индикатив и субъюнктив —
можно заметить, что их различает способность обозначения точного
момента времени совершения действия: формы индикатива помеша-
ют действие в определенный момент времени с большей или мень-
шей точностью, тогда как формы субъюнктива обозначают время
совершения действия аппроксимативно.
Возникает вопрос: в каких случаях говорящий довольствуется в
речи таким весьма неточным обозначением времени действия и поль-
зуется формами субъюнктива, а когда ему необходима точность вре-
менного обозначения, которую способны выразить только формы
индикатива? Ответ приходит сам собой и заключается он в том, что
в центре коммуникации, в реме, употребляются формы индикати-
ва, ибо рема — главная часть сообщения должна передавать заклю-
ченное в ней действие (конечно, если таковое наличествует), во всем
его объеме, по возможности во всех его деталях, что в первую оче-
редь предполагает отнесение его к определенному моменту времени.
Действие, не связанное непосредственно и точно с определенным
временным планом, не может входить в рему, а представляет собой
лишь основание для сообщения, то есть тему. Та часть высказыва-
ния, которая не нуждается в утверждении, не будучи центром сооб-
щения, то есть тема, довольствуется формами субъюнктива. Таким
образом в сложном предложении, содержащем главное и придаточ-
ное, оказывается возможным определить его рему и тему по упот-
реблению в нем форм наклонений: Je sais que vous etes sage = j’affirme
que vous etes sage; Je suis content que vous soyez arvive = je suis content
de votre arrivee (здесь утверждается je suis content).
Аналогичное рассуждение приводит к выбору глагольного накло-
нения для глагола придаточного предложения, когда в главном пред-
ложении находится не утверждение содержания придаточного, а лишь
его оценка или характеристика: C’est le meilleur homme que j’aie connu
(мое знание этого человека как лучшего в мире, служит основой,
опорой для утверждения, что он — самый лучший в мире).
Принимая толкование Гийомом значения и употребления форм
субъюнктива во французском языке (и других романских языках),
можно предложить дополнительное объяснение, исходя из предло-
женного самим Гийомом представления о языковых обозначениях
последовательных этапов постепенного процесса формирования по-
нятия времени в сознании человека.
Как говорилось выше, формы инфинитива и причастий не созда-
ют представления об отношении отраженного в них действия ко внеш-
нему времени, то есть к планам настоящего, прошедшего, будуще-
го. Они также не связывают действия с действующим лицом.
Следующим на пути формирования понятия времени этапом и
остановкой мысли с языковой фиксацией этой остановки являются
83
формы субъюнктива. В них субъект действия присутствует, но
внешнее время не выражено. Это видно из форм субъюнктива:
простые формы служат выражению протекающего процесса,
сложные — обозначают законченный процесс, как это вообще свой-
ственно всем сложным формам глагола. В сущности, в формах
субъюнктива нашло свое выражение лишь внутреннее время (то
есть длительность процесса). Однако, присутствие действующего
субъекта приводит к представлению о направленности действия впе-
ред, в предстоящее, открывающее перспективу деятельности чело-
века, и назад, в прошлое, пережитое деятелем и оставшееся в его
памяти*.
Таким образом, внутреннее время, то есть длительность, как бы
кратка или протяженна она ни была, представлена в языке формами
субъюнктива как процесс или как «совершение», а законченная дли-
тельность, — как «совершенность». Длительность не может не быть
представлена действием, ибо она является его сущностной характе-
ристикой, его свойством.
Относится ли то, что обозначено формой субъюнктива, к на-
стоящему, прошедшему или будущему, выражается не самой этой
формой, а значением глагола главного предложения, от которого
зависит временная отнесенность глагола в форме субъюнктива, на-
ходящегося в придаточном:
Je veux qu’il vienne (совершение в предстоящем)
Il est possible qu’il comprenne bien ce que je dis (совершение в на-
стоящем)
J’attendrai qu’il soit venu (законченность в предстоящем)
Je regrette qu’il soit venu (законченность в прошлом).
* * *
Представление о внешнем времени двойственно: оно представля-
ется [объективно] как уходящее назад, унося с собой все, включая
жизнь человека, или [субъективно] как находящееся впереди откры-
тое поле, в котором человек призван осуществлять свою деятель-
ность. Первому представлению отвечают формы имперфекта субъ-
юнктива, формальным признаком которого служит тематическая
гласная [-a-, -u-, -i-J, закрытая суффиксом — ss -. В речи форма
имперфекта субъюнктива переносит действие в прошлое, передавая
значение не утвержденного действия, ибо сохраняет свое позицион-
ное языковое содержание, состоящее в незаконченности представ-
ления о времени.
Атематическая форма субъюнктива [форма презенса| ориентиро-
вана в направлении будущего. Она отвечает поступательному направ-
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949. Structure semiologique et
structure psychique de la langue fran?aise I. Quebec 1971, Presses de 1’Univ. Laval, p.
91-96.
84
лению движения мысли, формирующей представление об образе вре-
мени.
Бесконечность движения уходящего времени
(тематический субъюнктив)
Бесконечность движения приходящего времени
(атематический субъюнктив)
Итак, формы субъюнктива, фиксируя в языке определенный
этап в формировании понятия времени, представляют его еще не в
виде дифференцированного плана настоящего, прошедшего или
будущего, а лишь как временной поток, устремленный, с позиций
говорящего (или думающего) вперед или назад. Такое представле-
ние непременно связано с наличием субъекта действия, поэтому
субъюнктив, передавая динамику действия, имеет личные формы.
Реализация образа времени в формах глагола.
Теория глагольных времен*
Характерной чертой «temps in esse» является его разделение на три
периода — будущее, настоящее, прошедшее (внешнее время). В со-
знании человека образ времени приобретает линейный характер. На-
passe	(О	Ct futur
х	\ Л 7
<____________________________ \ / \ /
направление движения времени у у
стоящее слагается из частицы (chronotype), уходящей в прошлое, и
частицы (chronotype), приходящей из будущего:
Частица (chronotype) прошлого, реально существовавшего, уда-
ляющегося от настоящего реальна и декадентна; частица (chronotype)
будущего, реально еще не существовавшая и приходящая к
настоящему, — виртуальна и инцидентна. Форма настоящего време-
ни представляет собой синтез прошедшего и будущего. Во француз-
ском языке она одна в двух аспектах: j’aime (совершение в настоя-
щем), j’ai aime (совершенность в настоящем).
* G. Guillaume. Temps et Verbe, p. 51 sq.
85
Период будущего времени
Поскольку формы будущего времени обозначают еще не состояв-
шееся, а лишь предстоящее действие, они содержат в своем значе-
нии элемент предположительности. При образовании представле-
ния о будущем времени, говорит Г.Гийом*, утверждая это действие,
мысль сводит элемент предположительности до минимума. Этот пе-
риод конструирования представления о будущем времени Г.Гийом
называет «гипотетическим периодом», интервалом Н — h, где Н —
максимум гипотетичности, h — минимум гипотетичности. Следую-
щий период — категорический период — представляет гипотетичность
сведенной до минимума. Он представляет интервал h — X1.
Минимум гипотетичности — h — определяет момент, когда фор-
мирование образа будущего времени достигает своего завершения и
отделяется от образа настоящего времени.
гипотетический период = образование будущего времени
passe	Н --------х h futur
X —	X
present
Максимум гипотетичности — момент Н — совпадает с границей
прошедшего времени. (Напоминаю, настоящее включает частицу
прошедшего и частицу будущего). На этом уровне действие обозна-
чается формой Futur hypothetique.
На уровне -h- (минимум гипотетичности) действие представлено
как категорическое утверждение и обозначается формой Futur simple.
Образ времени, — писал Г.Гийом, — возникает в сознании посте-
пенно. Процесс его возникновения может быть представлен графи-
чески; он выражен языковыми формами, передающими через дейст-
вие этапы этого процесса. Первый этап — формы прошедшего
времени, передающие реально совершившиеся действия, постепен-
но уходящие в прошлое. По мере их погружения в прошлое, на их
место приходят действия предстоявшие, их соприкосновение с дей-
ствиями уходящими символизирует настоящий момент времени.
Представление о будущем, образ будущего времени, возникает по-
степенно, по мере отступления настоящего в прошлое. Сперва пред-
ставление о будущем смутно, неотчетливо, передающее его дейст-
вие гипотетично и лишь постепенно, передвигаясь к настоящему,
становится более четким, ясным, дающим возможность утвержде-
ния, то есть образ будущего времени постепенно приходит к завер-
шению. Именно этот период постепенного прояснения образа вре-
мени, период, заключенный между представлением о прошедшем и
о будущем и включающий момент настоящего, является периодом
*Там же, с. 54.
86
формирования будущего, проходящего путь от предположения до ут-
верждения. Он обозначается формами гипотетического будущего.
Формы будущего категорического (Futur simple) также не лише-
ны оттенка гипотетичности, но только в той мере, в какой всякое
будущее может утверждаться как неизбежное, но в реальности мо-
жет оказаться несовершившимся, неактуализованным.
Следует также заметить, что простая и сложная формы гипотети-
ческого будущего различаются не по времени, а по законченности
представленного действия, как и все сложные формы французского
глагола. Простая форма обозначает предположение будущего дейст-
вия, относящееся к моменту настоящего (к моменту речи), следова-
тельно, это действие еще может состояться. Сложная форма обо-
значает предположительное действие, бывшее таковым в прошлом,
а следовательно, это — действие не состоявшееся, и которое уже не
может состояться.
Период Настоящего Времени
Как уже упоминалось выше, «настоящее время» представляет со-
бой соположение двух хронотипов со и а (частица прошедшего и
частица будущего). Этим объясняется, в частности, возможность
употребления форм настоящего времени как для обозначения пред-
стоящих, так и совершившихся ранее действий.
Период прошедшего времени
Образ времени, представленный действием в формах прошедше-
го времени — имперфекта и претерита — носит двойственный харак-
тер. В форме имперфекта время представлено действием частично
уже завершенным, частично еще совершавшимся в прошлом и имев-
шим в нем перспективный характер. Всякое действие, относящееся
к прошлому, может рассматриваться в двух аспектах: как совершав-
шееся в прошлом и как уже совершившееся. В этом отражается дви-
жение времени, каждый момент которого перемещается из будуще-
го, через настоящее, в прошедшее. Во французском языке форма
имперфекта выражает последовательное сочетание совершенности и
совершения действия в прошлом — это ее системное значение.
Но прошлое действие может рассматриваться как процесс совер-
шения в отрыве от завершившейся части этого процесса. Формой
выражения такого представления о прошедшем действии служит пре-
терит (чаще именуемый passe simple).
Системное значение двух основных глагольных форм прошедшего
времени формулируется, согласно теории Г.Гийома, следующим об-
разом.
Системное, то есть языковое значение претерита сводится к обо-
значению глобального действия, включенного в прошлом в опреде-
87
ленные временные рамки и выражает оно процесс «совершения» дей-
ствия в прошлом.
Системное, языковое, грамматическое значение имперфекта пе-
редает двойственное представление о прошлом действии. Оно пред-
ставляет действие вне ограничивающих временных рамок: ни нача-
ло, ни конец действия не обозначены во времени; действие
представлено как совершавшееся в прошлом и частично уже совер-
шившееся (совершение + совершенность в прошлом). Употребление
этих двух форм в речи отражает различие их позиций в системе язы-
ка. Этим же различием объясняется и то обстоятельство, что в речи
претерит выступает в двух функциональных значениях (глобальность
и начинательность действия), а имперфект — в пяти (незаконченная
длительность, повторность, мгновенность, привычность, несосто-
явшееся действие).
Приведу примеры речевых значений претерита и имперфекта. Ос-
новная речевая функция претерита, непосредственно вытекающая
из его позиции в системе языка, состоит в том, чтобы служить в
повествовании обозначению серии действий, последовательно со-
вершавшихся в прошлом.
Brigante touma le dos et passa la porte en courant. Mariette referma
rapidemert la porte derriere lui et touma la clef dans la serrure... Puis elle
alia se poster derriere la lucarne... A genoux devant la source, il etait en
train de laver sa blessure. 11 se redressa et elle vit la croix qu’elle venait
d’inciser dans sa joue... Brigante revint vers la resserre et s'arreta devant
la lucarne. Mariette se tenait un peu a retrait. La croix sur la joue ne
saignaitpresque plus. Seulement quelques gouttes qiu^ozz/Z^zezz/lentement...
(Vailland)
Формы претерита продвигают действие, формы имперфекта —
описывают ситуацию. Значение грамматических форм реагирует на
предельный или непредельный характер действия. В приведенном
отрывке предельные глаголы в форме претерита представляют
целостные действия. В форме имперфекта — глаголы непредель-
ные, они представляют действия, начавшиеся раньше, но не до-
шедшие до своего завершения; они перспективны и не закончены.
Эти речевые значения отвечают значению обеих форм в системе
языка.
«Серия» действий, представленных в форме претерита, может со-
стоять из повторения одного и того же действия или из повторения
чередующихся действий, каждое из которых является законченным
звеном единой цепи:... lequel cassepresenta en tout trois fois (Chevallier).
Чтобы форма претерита непредельного глагола могла назвать це-
лостное, законченное действие, необходимо присутствие в предло-
жении обстоятельства, указывающего на отрезок времени, в тече-
ние которого действие совершалось: Je meditai toute une soiree sur les
malheurs de cette princesse (Sauerwein).
88
Если указание на длительность действия отсутствует, то непре-
дельный глагол в форме претерита получает значение начинательно-
сти. От обозначения временных рамок, свойственного претериту,
остается только указание на начало действия. Конец действия оста-
ется необозначенным, ибо непредельный характер глагола как бы не
позволяет форме, без поддержки контекста, установить его с точно-
стью:
Cursy saisit un cor et se mit a. sonner une fanfare. Ce fut comme un
signal donne par le diable. Cette assemblee en delire hurla, siffla, chanta,
cria, rugit, gronda (Balzac).
Сложное системное значение имперфекта определяет значитель-
ное разнообразие его употреблений в речи. Исходное «двойное» зна-
чение имперфекта в сочетании с непредельным или предельным ха-
рактером глагола дает несколько речевых осмыслений.
1)	действие в прошлом, конец и начало которого не обозначены:
часть совершившаяся уходит в прошлое, часть совершавшаяся (в про-
шлом) как бы проходит перед мысленным взором наблюдателя: Le
temps coulait lentement. Ils attendaient le juge. Mariette pensait a tout
I’argent que don Cesare avait depense pour Lucienne... (Vailland).
2)	действие, обозначенное предельным глаголом, предстает как
длящееся неопределенный отрезок времени (как это следует из сис-
темного значения формы), причем само оно складывается из серии
повторяющихся и каждый раз законченных действий (что естествен-
но для предельных глаголов): La porte s’ouvrait et se refermait sans
cesse, envoyant chaque fois a Maigret un courant d’air froid (Simenon).
3)	действие, выраженное предельным глаголом в форме импер-
фекта и представляющее его как бы в растянутом виде (благодаря
системному значению формы, не предполагающей временных гра-
ниц перспективного действия, но, по существу, кратким и закон-
ченным, что обусловлено предельным характером глагола.)
Эта последняя характеристика действия, использующая лишь часть
системного значения формы, а именно значение «совершенности»,
подчеркивается, как правило, в тексте указанием на момент его со-
вершения:
Quelques minutes plus tard, un taxi s’arretait au bord du trottoir, Mre
Leloup, gras et important, pay ait le chauffeur et entrait dans le bistrot
(Simenon).
A sept heures, Lupin dinait et repartait. A dix heures, il arrivait au
chateau de Bruggen et s’enquerait de Genevieve (Leblanc).
4)	действие, намечавшееся в перспективе, но не состоявшееся.
Это речевое значение формы имперфекта вытекает из перспективно-
го характера системного значения «совершения», входящего в общее
значение формы, и из отсутствия указания на временной конец дей-
ствия, то есть на его фактическую завершенность:
J’ai ete projete au-dehors, mais suis retourne dans 1’avion pour te tirer
de la, quand le Dacota a commence a bruler, et j’ai reussi a te sortir.
89
Quelques secondes plus tard et tu у restais. Je risquais gros, evidemment
(Gary).
5)	наконец, некоторая расплывчатость основной «временной» ха-
рактеристики, отсутствие четких временных рамок совершившегося
или совершавшегося в прошлом действия, привели к употреблению
формы имперфекта в качестве формы вежливой просьбы, лишенной
всякого намека на категоричность; разница между просьбой, вклю-
чающей форму настоящего времени или имперфекта — в степени на-
стойчивости, категоричности просьбы, то есть, в степени вежливо-
сти: Ср. Je veux vous poser une question и je voulais vous poser une
question.
Еще менее категоричная форма — будущее гипотетическое — пе-
редает еще большую степень вежливости: Je voudrais vous poser une
question.
* * *
Путь к познанию языковой системы, пребывающей постоянно в
сознании людей, лежит через тщательное наблюдение и глубокое
осмысление способов реализации ее элементов в речи и результатов
этой реализации как отражения мыслительных процессов, — утвер-
ждал Г.Гийом. Сознание —это не только резервуар, вмещающий в
себе языковую систему, как отражение доступного наблюдению че-
ловека реального мира, но и способность оперировать всей совокуп-
ностью механизмов, необходимых для перевода элементов языка в
речь. Образ этих механизмов представляет собой глубинную часть
языковой системы, без осознания которой человек не мог бы конст-
руировать речь. Он должен знать не только, из чего строить свою
речь, но и как это делать. Совокупность механизмов, осуществляю-
щих построение речи из элементов или, вернее, на основе элемен-
тов языка, Г.Гийом называл «сублингвистической» схемой*. Суб-
лингвистическая схема стоит в системе языка позади всех языковых
элементов — глагола, имени, словаря, предложения и даже стиля**.
Сублингвистическая схема, находящаяся в сфере имени, состоит из
системы склонения, предлогов, артиклей, рода, числа и т.д.; в сфе-
ре предложения — из условий его логической структуры; в сфере
словаря — это префиксы и суффиксы; в сфере стиля — способы, по-
зволяющие противопоставлять различную степень экспрессивности
мысли.
Воссоздание такого рода схем, открывая исследователю механиз-
мы языка, находящегося виртуально в сознании человека в латент-
ном состоянии, позволило бы за историей языковых форм и их функ-
ционирования восстановить историю формирования системы языка,
структура которой определяет построение речевой системы. Это по-
*Там же, стр. 122.
** Там же.
90
зволило бы давать языковым формам объяснения и определения бо-
лее адекватные и убедительные, чем это делает традиционная грам-
матика, считал Г.Гийом. Только при посредстве таких сублингвисти-
ческих схем возможно глубокое проникновение в существо языковых
форм и их комплексное понимание. Оно возможно еще до их упот-
ребления, а следовательно, во всей совокупности возможного их упот-
ребления. В реальной речи форма выражает всегда лишь одно из воз-
можных для нее значений, исключающее в каждом конкретном случае
все другие. Ошибкой традиционной грамматики, — считал Г.Гий-
ом*, — являлось расхождение между реальными значениями граммати-
ческих форм в речи и даваемыми им общими определениями. Причина
этого состоит в том, что в определений сущности грамматической фор-
мы традиционная грамматика, как правило, исходит из какого-либо
одного употребления формы, которое, в сущности, является лишь
наиболее часто встречающимся, наиболее привычным, и считает его
типичным и истинным значением формы. Но такая позиция не по-
могает пониманию возможности употребления данной формы во всех
других ее, зачастую весьма противоречивых, значениях, которые прак-
тически не сводимы одно к другому**. Но они все сводимы к одному
и тому же понятийному значению в системе языка, значению, по-
крывающему и разрешающему все частные употребления формы.
Сублингвистическая схема предполагает не только синхроническое
рассмотрение языка, представляя его систему в определенный момент
времени. Возможно диахроническое изучение ее изменений во всех
мельчайших деталях. Ибо языковая система не есть нечто незыблемое
и раз навсегда данное, она подвержена изменениям, как и все в ми-
ре. Она может считаться стабильной до того момента, покуда реаль-
ные употребления языковых единиц или хотя бы одной из них не обна-
руживают стремления выйти за пределы покрывающего их понятийного
содержания соответствующей единицы в системе языка. Всякое на-
рушение равновесия между понятийным системным значением и обу-
словленным им речевым употреблением формы приводит к измене-
ниям не только в речи, но и в самой системе языка. Такие изменения
происходят, например, в результате влияния языка побежденных на
язык победителей. Изменения в системе могут происходить эволю-
ционным путем, незаметно подводя к переконструированию систе-
мы. Они могут происходить в речи в силу влияния социальных усло-
вий бытования языка, что в конечном счете также может приводить к
переориентированию элементов системы.
В одной из своих лекций, прочитанных 6.1.1949 г. в Париже,
Г.Гийом привел следующее рассуждение по поводу строения систе-
мы французского глагола.
*Там же, с. 123.
** В подобных рассуждениях Г.Гийом предвосхитил полемику против признания
понятия «общего значения».
91
Система форм индикатива имеет двухмерное строение: по гори-
зонтали и по вертикали. На горизонтальной оси располагаются фор-
мы прошедшего, настоящего и будущего.
1.
Passe I	I Futur
По вертикальной оси — разделение временных форм на два уров-
ня: инциденции и декаденции в соответствии с двумя уровнями от-
резка времени, условно называемого «настоящим» и образованного
из частицы прошлого — со — и частицы будущего — а, — разделенных
мгновением настоящего.
2.
Present
уровень инциденции	q	уровень инциденции
<------------------------------------------------------------->
уровень декаденции	СО	уровень декаденции
3.
Present
Уровень инциденции ✓		Imp.	Preterit	a	Fut. hypoth.	Futur	Уровень инциденции ч.
Уровень декаденции	Imp.		co	Fut. hypoth.		Уровень декаденции
Действие, несущее время, может быть представлено глагольны-
ми формами либо как включающее оба уровня — инцидентный и
декадентный — либо как только инцидентный. Последний мы ус-
ловно называем уровнем момента контакта действия со временем.
Трудно объяснить, говорил Г.Гийом,* что представляет собой сис-
тема форм индикатива, если не принять во внимание такое строение
системы. Уровень инциденции отвечает действию, как совершаю-
щемуся процессу, уровень декаденции — как процессу уже совершив-
шемуся. Форма претерита представляет процесс как совершающий-
ся в прошлом; форма имперфекта — как процесс, частично уже
совершившийся и частично еще совершающийся в прошлом. Отсю-
да, если мы скажем: il vecut dix ans, это будет означать, что имеется
в виду длительность в десять лет в жизни данного человека. Предло-
жение il vivait depuis dix ans означает, что данный человек уже жил в
течение десяти лет (процесс совершившийся) и продолжал жить в
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949. Structure semiologique et
structure psychique de la langue fran^aise I, Quebec, Univ. Laval, 1971, p. 113 suiv.
92
том же месте (процесс совершавшийся в прошлом): «совершение»
следует непосредственно за «совершенностью».
Трудность разграничения, а следовательно, и объяснения разни-
цы в значениях, а потому и в употреблении обеих форм, заключа-
лась в том, что обе они относятся к прошедшему времени, различа-
ясь лишь своей внутренней структурой, которая и определяет разницу
их употребления в речи.
Как понимается здесь термин «инциденция» и «декаденция»?
Инциденция в применении к данной ситуации — это момент кон-
такта названного глаголом действия со временем его осуществления.
Этот момент контакта уходит в прошлое и подводит, тем самым, к
моменту «совершенности» действия — это — декаденция. В момент
контакта действия со временем имеет место «совершение» действия,
которое может быть мгновенным, но может обладать и некоторой
длительностью, и инциденция переходит в декаденцию. Первое мгно-
вение контакта находится в области инциденции и представляет со-
бой единичное действие.
Претерит — инцидентная форма, ибо она предполагает опреде-
ленный момент или даже период контакта действия со временем.
Имперфект обозначает, помимо контакта, выход из этого контакта
и является формой декадентной.
В речи, в тех случаях, когда претерит должен передать не мгно-
венное действие, а действие, обладавшее некоторой определенной
длительностью, в предложении, как правило, присутствует указание
на эту длительность, ограничивая ее, напр., Pierre vecut longtemps.
Но нельзя сказать *Pierre vivait longtemps, ибо слово longtemps указы-
вает на период инциденции, а следовательно, предполагает инцидент-
ную форму, то есть претерит, а имперфект включает инциденцию и
декаденцию, то есть выход за пределы инциденции. Поэтому обычно
говорят, что претерит — это форма, имеющая временную рамку, а
имперфект такой рамки не имеет.
Равным образом, предшествующие в прошлом действия выража-
ются, как, правило, формой (плюсквамперфект), включающей им-
перфект (т.е. форму декадентную) вспомогательного глагола, а не
сложной с претеритом вспомогательного глагола (прошедшее пред-
варительное), например, предложение, типа: Il avait fini le discours
et s’en alia. Но в тех случаях, когда в сложном предложении прида-
точное вводится указанием на момент времени, то есть когда имеет
место инциденция, употребляется сложное предварительное, имею-
щее в своем составе претерит вспомогательного глагола: Quand il eut
fini, il s’en alia; des qu’il eut fini, il s’en alia; bientot il eut fini, et s’en
alia: a peine eut-il fini, qu’il s’en alia*.
Аналогичным образом объясняется структура сложных предложе-
ний, в которых при прошедшем времени главного предложения для
* Там же, с. 115.
93
обозначения одновременного ему действия в придаточном употреб-
ляется форма имперфекта. Так, Je savais que vous aimiez cette musique
отвечает русскому «Я знал, что вам нравится эта музыка». Подобное
построение предложения есть факт речи, считал Г.Гийом*, и отно-
сится к ситуации речи в момент ее осуществления. Факт vous aimez
cette musique мыслится одновременным факту je savais и, чтобы со-
хранить эту одновременность, глагол aimer должен «спуститься» на
ступень в направлении прошлого — отсюда употребление формы про-
шедшего времени. Так происходит то, что можно назвать «синтакси-
ческой декаденцией».
Подобные же рассуждения объясняют употребление в придаточ-
ном предложении (после формы прошедшего времени в главном)
формы гипотетического будущего для выражения предстоявшего дей-
ствия: Je savais qu’il viendrait, а не: *Je savais qu’il viendra**.
Глагол venir, обозначая предстоящее по отношению к прошедшему,
должен спуститься на одну ступень в направлении этого прошедшего.
Совершенно очевидно, что когда в главном предложении стоит фор-
ма настоящего, совпадающего с моментом речи, то одновременное
действие в придаточном получит форму настоящего же; если действие
придаточного является предстоящим, его форма — простое будущее.
Г.Гийом постоянно напоминает, что всякое синтаксическое по-
строение относится к ситуации речи, к ее «настоящему». Предста-
вить подчиненное предложение — факт синтаксиса — в отношении
прошлого, это значит перенести подчинение в прошлое, получив
таким образом своеобразную синтаксическую декаденцию. (Напо-
минаю, «декаденция» обозначает перемещение в прошлое время или
в некое прошлое состояние).
Грамматическим знаком глагольной декаденции (выражение «со-
вершенности» перемещения в прошлое и т.д.) является в морфоло-
гии французского языка окончание -ais, -ait ...
В плане будущего окончание -ait служит знаком декаденции, вы-
званной усилением гипотетичности предстоящего действия. Известно,
что всякое «будущее» содержит некую сему гипотетичности. Вспом-
ним позицию гипотетического будущего в системе французского языка.
максимум	минимум
гипотетичности	гипотетичности
Passe	Н Present	h	Futur
со	а
construction du Futur
* Г.Гийом относил явления синтаксиса к речевой системе, считая, что синтак-
сис служит способом построения конкретной речи, и не относится непосредственно
к концептуальной системе языка.
**Там же, с. 116-117.
94
Будущее действие — это действие, в известной мере предпола-
гаемое, воображаемое; некоторая часть гипотетичности свойствен-
на и форме простого будущего; но форма «гипотетического будуще-
го» содержит усиленную сему предположительности. По месту
образования (по позиции) в системе, гипотетическое будущее пред-
шествует форме будущего категорического. Следовательно, замена
формы категорического будущего формой гипотетического будуще-
го представляет собой декаденцию, то есть движение, направлен-
ное назад, от последующего к предшествующему. В этих случаях
декаденция приводит к употреблению футуральной формы с окон-
чанием -ait. Г.Гийом отмечал, что окончание -ait служит во фран-
цузском языке любому типу декаденции*. В употреблении форм
на -ait факт семиологии — один против нескольких фактов психи-
ческих, то есть психический факт декаденции в разных конкретных
случаях выражается одним и тем же языковым знаком.
Такой же процесс согласования времени осуществления действия
придаточного предложения с действием главного имеет место в не-
прямой речи; в этом случае, считал Г.Гийом, синтаксическая дека-
денция сочетается с декаденцией стилистической: En vain, il parla
de la sauvagerie du pays et de la difficulte pour une femme d’y voyager:
elle ne craignait rien; elle aimait par dessus tout a voyager a cheval; elle se
faisait une fete de coucher au bivouac; elle menagait d’aller en Asie Mineure
(Merimee)**.
С позиций теории Г.Гийома легко объясняется и употребление
глагольных форм в условном периоде. Между условием и следстви-
ем имеется некая идея мыслительной последовательности: условие
предшествует появлению следствия. Эта «мыслительная» хроноло-
гия двух понятий приводит к «идеальной» декаденции условия по
отношению к следствию. При следствии, обозначенном формой
будущего времени, условие должно стоять на ступень ниже, то есть
в форме настоящего времени: Si vous le faites, vous reussirez.
Г.Гийом называет*** этот случай понятийной декаденцией или
«мыслительной хронологией». Если следствие является предполо-
жительным — vous reussiriez, то условие должно спуститься ниже,
то есть до формы, которая могла бы выразить предположительность
в силу своей позиции в системе. Такой формой является импер-
фект, который, не имея твердых временных рамок, способен обо-
значать неутверждаемое категорически действие (вспомним обозна-
чение этой формой несостоявшегося действия), соответственно
схеме:
*Там же, с. 117.
**Там же, с. 120.
***Там же, с. 123.
95
Incidence
Incidence
Present
Passe simple
Imparfait
Decadence
Futur categorique
Futur hypothetique
Decadence
(si vous le faisiez, vous reussiriez)
Формы индикатива передают последний этап образования пред-
ставления о времени [формирования образа времени].
Образ уходящего времени представлен глагольными формами про-
шедшего времени, образ наступающего, приходящего — формами
будущего. Точкой раздела служит настоящее время. По одну сторо-
ну от настоящего времени [состоящего из частицы прошедшего и
частицы будущего] располагается прошедшее время, несущее про-
шедшие действия, по другую — наступающее, несущее действия пред-
стоящие.
настоящее
прошедшее
будущее
Объясняя удивительные на первый взгляд употребления глаголь-
ных форм французского языка, особенно форм на -ait, Г.Гийом го-
ворит о том*, что традиционная грамматика часто приходила к не-
удовлетворительным их объяснениям, стремясь объяснять одни
употребления из других. Он напоминает, что, согласно его теории,
любое речевое поведение языковых форм объясняется их позицией в
системе языка, которая одна только может объяснить любое упот-
ребление формы в речи как разрешенное общим, понятийным ее
значением.
Там же, стр. 132-133.
Императив
Относя глагольные формы к морфологии и, следовательно, к сис-
теме языка, мы наталкиваемся на трудность определения того, за-
нимает ли, например, французский императив особую позицию в
морфологии, то есть, в системе языка и можно ли считать его осо-
бым наклонением глагола, как это традиционно делается. Прежде
всего следует принять во внимание, что императив служит в речи для
передачи пожелания, просьбы или приказания, а следовательно,
обязательно предполагает некую ситуацию речи с участием не менее
двух лиц: субъекта (адресанта) речи и адресата. К тому же во фран-
цузском языке так называемый императив даже не имеет своей соб-
ственной формы, а использует формы индикатива и субъюнктива.
Отнесение действия французским «императивом» к настоящему или
будущему времени — ситуативно, то есть, определяется только ус-
ловиями речи. На этих основаниях Г. Гийом не относит француз-
ского императива к системе языка, ограничивая его принадлежно-
стью к системе речи*.
Характеризуя императив, Г.Гийом писал: «Сам по себе импера-
тив чужд той мыслительной операции, которая служит “спатиализа-
ции” времени через формы глагола, выражающие объективно суще-
ствующие отношения между действиями и временем»**.
Отказывая французскому императиву в статусе особого наклоне-
ния в системе языка на том основании, что он не служит объек-
тивному обозначению отношения действия ко времени, как это
свойственно другим глагольным образованиям в системе языка, Г.
Гийом замечает, что предметом изучения должны являться речевые
* Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1949—1950, 4, Serie A. Structure
semiologique et structure psychique de la langue fran^aise II Quebec-Paris, 1974 pp. 117—
129
**Там же, стр. 123.
97
функции императива. Внимания заслуживает употребление в каче-
стве императива форм индикатива и субъюнктива.
Выбор формы императива зависит от лексического значения гла-
гола. Если адресат в состоянии выполнить обозначенные глаголом
приказ или просьбу, и адресант вправе ожидать их выполнения, для
императива используется утвердительная форма настоящего времени
индикатива: Entrez! Dis — moi се que tu penses.
Если лексическое содержание глагола таково, что выполнение его
не зависит от воли адресата, то по логике вещей, отдавать такое
приказание, высказывать такую просьбу нецелесообразно. И хотя
форма возможна для всякого глагола, в этом случае она не может
быть утвердительной, то есть, императив не может использовать фор-
му индикатива и обращается к форме субъюнктива, да и сам глагол
модифицирует свое значение: Puissiez vous reussir! Veuillez agreer mes
salutations.
Во всех случаях употребления так называемого императива, вы-
полнение действия зависит от отношений между участниками речи:
это вопрос послушания, вопрос возможности для адресата или
невозможности выполнения указанного действия, то есть, вопрос
внеязыковой, всецело зависящий от ситуации речи. Лексическое
значение глаголов, использующих в качестве императива формы
субъюнктива, указывает на независимость осуществления данного
действия от заинтересованности участвующих лиц и от их взаимо-
отношений.
Рассмотрение форм субъюнктива в качестве императива глагола-
ми pouvoir, vouloir, savoir, devoir заслуживает особого внимания.
Эти глаголы обозначают не действия, а некие моральные и интел-
лектуальные понятия, состояния души или интеллекта человека. Не
обозначая собственно действия, эти глаголы ни в какой форме не
могут выражать приказа или просьбы выполнить некое действие, что
является задачей императива.
Что же будут обозначать эти глаголы в форме императива?
Несомненно, осуществление того, что ими обозначено не подда-
ется приказу или просьбе: бесполезно приказывать кому-нибудь
«мочь», или «хотеть». И утверждающая форма индикатива невоз-
можна, но и форма субъюнктива превращает значение «мочь» в вы-
ражение пожелания: puissiez vous ressir означает «желаю успеха» и
напоминает лишь отдаленно значение императива. Глагол vouloir
говорит о том же. Нельзя приказать или даже попросить «хотеть» или
«не хотеть». Следовательно, утвердительная форма индикатива не-
возможна. Форма субъюнктива возможна, но обозначать она будет
не «желание» или «нежелание», а лишь просьбу «отнестись доброже-
лательно к просьбе»: veuillez agreer... veuillez expliquer... может быть
передано как «соблаговолите принять...», «соблаговолите объяс-
нить...». В этих случаях имеет место понятийная декаденция, то есть,
98
отодвигание на ступень ниже категорического утверждения, выра-
жаемого формой индикатива.
То же можно сказать относительно глаголов savoir и devoir («знать»
и «долженствовать»). Субъюнктивные формы глагола sache, sachez
не могут обозначать утверждения приказа или просьбы, оно «смяг-
чается», опускаясь на ступень ниже (проходит понятийная де каден-
ция) и якобы императивные формы обозначают лишь обращение к
адресату с пожеланием что-либо узнать или предупреждение, что
собеседник сейчас что-то узнает: sache que. Такая понятийная дека-
денция отражает реальную ситуацию, которая состоит в том, что
для того, чтобы что-нибудь знать, надо это сперва узнать. (Pour
savoir il faut d’abord apprendre, — говорил Г. Гийом). Отсутствие
утверждения, переход на ступень смягченного высказывания имеет
место и при весьма распространенных формулах que je sache, je ne
sache pas, где выражено не знание или незнание какого-либо фак-
та, а обозначена ограниченность его наличия — «насколько я знаю»,
«насколько мне известно». Что касается глагола devoir, то он так-
же не может выражать приказания или просьбы и форма индикати-
ва в значении императива для него в этом смысле невозможна. В
форме же субъюнктива он во всех случаях подвергается такому же
сдвигу в плане понятийной иерархии, то есть его значение изменя-
ется в сторону смягчения утвердительности, т.е. в сторону предпо-
ложительности, даже обусловленности. Отсюда употребление это-
го глагола, типа: Il s’y refuserait, dut-il en mourir. (Он отказался
бы, даже если бы должен был умереть.)
Останавливает на себе внимание своеобразие глаголов etre и avoir,
занимающих в глагольной системе особую позицию в качестве пол-
ноценных лексических единиц, употребляемых в речи как средство
обозначения определенных понятий, но и как вспомогательных эле-
ментов «сложных» глагольных форм. Чему помогают эти глаголы и
как они это делают? Почему для них возможна такая роль? Эти глаго-
лы, занимают в системе языка позицию, принципиально отличную
от всех остальных глаголов. Они как бы предназначены самим своим
значением к выполнению вспомогательной роли: они «предшеству-
ют в понятийной хронологии всем остальным глаголам»*. Гийом рас-
суждал так: человек должен «быть» для того, чтобы «мочь», и «мочь»
для того, чтобы действовать; в сознании человека, выстраивается
соотношение: etre — pouvoir — faire (agir).
Вспомогательная функция глагола «быть» в романских языках древ-
нее выполнения этой функции глаголом «иметь» и покоится на по-
нятийной хронологии, а именно: для того, чтобы «быть» надо обла-
дать некой возможностью, некой способностью к «бытию».
Это — функция глагола «иметь». Формула понятийных соотношений
принимает вид: avoir — etre — pouvoir — faire (agir).
*Там же, стр. 118 и след.
99
Понятие «иметь», «обладать» оказывается первой предпосылкой
«бытия», обозначая некое потенциальное состояние, обусловливаю-
щее всякое действие, называемое любым другим глаголом.
В форме императива глаголы avoir и etre не употребляются в их
собственном понятийном значении. Выполнение называемых ими
действий не поддается ни приказанию, ни просьбе, разве что в смысле
метафоры, условной речевой формулы. Невозможно попросить или
приказать «будь» или «будьте», бытие, существование не зависит от
желания человека «быть».
Так же невозможны формы императива «имей», «имейте» в пря-
мом собственном значении глагола «иметь». Другое дело, когда оба
эти глагола употребляются в виде вспомогательных единиц при при-
лагательных или существительных, когда приказание или просьба
относятся к самим этим именным единицам: soyez tranquilles призы-
вает не к действию «быть», а к сохранению спокойствия; ayez du
courage — не к действию «иметь», а к проявлению смелости.
Иначе говоря, вспомогательные глаголы в субъюнктиве выража-
ют в подобном употреблении пожелание и возможность, то-есть то,
что вообще свойственно формам этого наклонения. Но эти пожела-
ние и возможность относятся не к самим глаголам, занимающим в
высказывании второстепенное место «вспомогательной» единицы, а
к вводимому ими имени. Обозначение «понятийной» предпосылки
всегда остается основным свойством и основной функцией глаголов
etre и avoir в речи. Понятийное предшествование в глагольной сис-
теме сообщает этим глаголам при образовании представления о вре-
мени характер опаздывания по сравнению с остальными глаголами.
Так, глагол etre в схеме, представляющей образование французской
глагольной системы как отображение формирования понятия «вре-
мя», окажется на ступени субъюнктива, предшествующей ступени
индикатива, на которой уже находятся другие глаголы. Это приво-
дит к тому, что для императива глагол, например, faire использует
форму индикатива, а глагол etre — форму субъюнктива. Таким об-
разом, понятийная хронология находит свое выражение в форме им-
ператива. Основным принципом является сохранение ситуации, обу-
словленной влиянием понятийной хронологии.
Артикль*
Понятие, являющееся означаемым в системе языка, находится в
ней в своем полном объеме, который при переводе его в речь либо
остается таким же, либо меняется в соответствии с задачами комму-
никации. Выбор требуемого объема понятия осуществляется мысли-
тельной операцией, которая состоит в бинарном движении мысли от
общего к частному и от частного к общему. На своем пути мысль
может сделать остановку в том месте, которое будет отвечать требуе-
мому объему понятия. Выбор нужного объема понятия оформляется
артиклями, фиксирующими остановки в движении мысли. Система
артиклей представляет собой систему бинарного тензора и может быть
наглядно представлена следующей схемой:
частное
* 1) G. Guillaume. Le probleme de Particle et sa solution dans la langue franchise.
Paris, Hachette, 1919.
2) Lemons de linguistique de Gustave Guillaume 1945-1946. C. Presses universitaires
de Lille, les presses de Funiversite Laval, Quebec, 1985.
** Тензор — участок, пройденный мыслью при ее движении от общего к частно-
му или от частного к общему.
101
На участке «тензор 1» представлено движение мысли от общего к
частному; исходный пункт, то есть обозначение общего понятия от-
мечено артиклем «ип»: Un homme ne sera jamais qu’un homme (чело-
век всегда остается человеком). По мере своего движения мысль мо-
жет сделать остановку на полпути, передав тем самым объем понятия
несколько ограниченным: Un homme de 1’Antiquite dirait ici que... —
это уже не «всякий» человек вообще, а только человек античного
мира. Дойдя до конца тензорного пути I, тот же артикль «ип» может
обозначить одного человека: Un homme vient d’entrer «вошел чело-
век». В этом случае артикль «ип», выступая в классифицирующей
функции, указывает на единичность объекта. Таким образом на пу-
ти продвижения мыслительной операции от общего к частному ар-
тикль «ип» выполняет как генерализацию, так и индивидуализацию
(particularisation) объекта в зависимости от места остановки мысли в
ее движений и в соответствии с требованиями коммуникации. При
движении в противоположном направлении, от частного к общему,
аналогичную роль, но в обратном порядке выполняет артикль «1е»:
1’homme qui vient d’ertrer — здесь артикль «1е» играет роль индивидуа-
лизатора, указывает на единичность объекта. По мере движения по
тензорному участку II мысль идет по пути обобщения, которое воз-
никает не сразу, и в какой-то точке остановки мысли может быть
еще не полным: 1’homme de 1’Antiquite croyait que... Здесь опять-таки
имеется в виду не всякий человек, а лишь человек античного мира.
Дальнейшее движение мысли приведет к полному обобщению, пол-
ной генерализации понятия: 1’homme sera toujours 1’homme — «чело-
век всегда остается человеком» — имеются в виду все люди.
Приведенная схема бинарного тензора отражает движение мысли
при определении объема понятия, что может оформляться обоими
артиклями. Некоторое различие смысла обусловлено противополож-
ным направлением мысли либо от общего к частному, либо от част-
ного к общему, но разница эта весьма незначительна и, часто, го-
ворящей практически может ею пренебречь.
Артикль «ип» при генерализации, выражая полный объем сущест-
вительного, обозначает его как представителя класса ему подобных,
а тем самым и весь этот класс. Класс назван через представителя: un
homme ne sera jamais qu’un homme. Обозначая узкий объем, то есть
единичность объекта, артикль «ип» индивидуализирует его опять-та-
ки через его принадлежность к данному классу: un homme vient
d’entrer — тот, кто вошел, принадлежит к классу людей, а не каких-
либо других живых существ, притом имеется в виду один человек и
именно тот, который вошел.
Артикль «1е» индивидуализирует названный существительным объ-
ект, связывая его непосредственно с данной ситуацией — в этом,
несомненно сказывается его происхождение из латинского указатель-
ного местоимения «Ше»: 1’homme qui vient d’entrer — это именно тот
человек, который вошел и находится сейчас перед наблюдателем.
102
При генерализующем употреблении артикля «1е» имеет место не-
посредственное обобщение, в сущности имеется в виду обозначение
существительным совокупности свойств, присущих данному объек-
ту и всем объектам, обладающим теми же свойствами: 1’homme sera
toujours I’homme; 1’homme est mortel.
Таким образом, артикль является тем знаком, который осущест-
вляет переход виртуального существительного, которое может обла-
дать любым объемом, в актуальное, которое должно обладать объе-
мом, обусловленным коммуникацией.
В языке — это делает его системой* — представлены два осново-
полагающие движения человеческой мысли, неотделимые от нее,
можно даже сказать, создающие ее или представляющие ее сущность.
Мысль находится в движении, которое свидетельствует о ее сущест-
вовании, в нем она черпает свою силу. Два наиболее важные
движения — создатели творческой способности мысли — это восхо-
ждение к общему от частного и нисхождение от общего к частному,
от полного объема объекта — к ограниченному объему. Эти два по-
следовательно чередующиеся движения представляют сознанию че-
ловека объекты как абстрактные, обобщенные или как конкретные,
единичные. Всякое движение мысли вписывается в эти две грани-
цы, принимая характер перемещения от генерализации к индиви-
дуализации и обратно. Представление об объекте возникает между
этими двумя границами с большим или меньшим удалением (или
приближением) к одной из них.
Во французском языке, использующем артикли при существи-
тельных, эти движения представлены очень отчетливо.
Кинетизм артикля может быть представлен в виде специальной
схемы:
кинетизм артикля кинетизм артикля
un	единичность	1е
Существенно, что оба артикля, пробегая в процессе мыслитель-
ной операции путь от общего к частному и от частного к общему,
проходят все возможные стадии характеризации и ограничения объ-
ема понятия — от общего до единичного, то есть от абстрактного до
конкретного. При формировании речи задачей говорящего является
выбор того пункта этого пути, который отвечает его представлению
об объеме понятия, служащего объектом речи. Так, крайние точки
* Langage et Science du Langage. Paris — Quebec, 1969, p. 145 et suiv.
103
кинетизма артикля «ип», проходящего путь от общего к частному,
дают два диаметрально противоположные его употребления в пред-
ложениях Un erfant est toujours 1’ouvrage de sa mere и Un homme entra,
qui avait Fair hagard.
Крайние точки кинетизма артикля «1е», проходящего путь от ча-
стного к общему, характеризуют противоположное представление об
объеме понятия в процессе обратного направления движения мысли-
тельной операции: L’homme etait entre et s’etait assis au coin du feu и
L’homme est mortel*.
Общим пунктом, в котором происходит поворот бинарного дви-
жения мысли, служит обозначение единичного понятия (объекта ре-
чи). В этом пункте характеризация «частного», единичного свойст-
венна обоим артиклям. Для артикля «ип» это символизирует конечное
удаление от «общего», для артикля «1е» — начало движения мысли в
сторону «общего». Встреча артиклей в области «общего» символизи-
рует начальный пункт движения мысли от общего к частному (еди-
ничному) — артикль «ип» — и конечный пункт движения от частного
(единичного) к общему — артикль «1е».
Промежуточные характеристики неполного объема понятия, ле-
жащие на пути между крайними точками движения, Г.Гийом пред-
ложил изобразить следующей схемой**:
О
о
X
нА
X
х
X
о
t=I
X
сс
Движение в сторону
индивидуализации,
артикль ип
Движение в сторону
единичность
генерализации,
объекта	,
артикль 1е
Артикль «ип» является кинетически анти-экстенсивным. (Верти-
кальные стрелки символизируют постепенное сужение объема об-
*Там же, с. 147.
**Там же, с. 149.
104
раза понятия, которое является следствием все более поздней инци-
денции (контакта) образа понятия с моментом движения мысли на
оси «общее — частное»).
Артикль «1е» кинетически экстенсивен. (Вертикальные стрелки
символизируют постепенное расширение объема образа понятия в
результате все более поздней инциденции (контакта) образа понятия
с моментом движения мысли на оси «частное — общее»).
Вертикальные стрелки, пронумерованные «3» и «2», символизи-
руют идентичность представления об объеме понятия, переданного
обоими артиклями, в положении позиций, равноудаленных от ко-
нечного и начального пунктов движения; но в случае артикля «ип»
имеет место приближение к единичности объекта, в случае артикля
«1е» — удаление от представления о единичном объекте.
В речи, при подобной ситуации, основной смысл будет тот же,
хотя и выраженный двумя разными способами. Но все же некото-
рая, хотя в речи быть может и не существенная, разница сохраняет-
ся, и определяется она различием позиций на кинетической оси:
значение артикля «ип» возникает при движении от общего к частно-
му, находящемуся в перспективе. Это отражается в том, что «ип»
характеризует общий класс объектов как бы через одного его пред-
ставителя, как об этом говорилось выше.
Обозначение «общего» артиклем «1е» происходит в момент удале-
ния мысли от представления о частном; понятие определяется как
общее, без намека на отношение к единичности, а лишь как сово-
купность свойств, характеризующих данное понятие.
Историческая связь артикля «ип» с числительным «unus» ставит
перед исследователем задачу объяснения постепенного превращения
числительного «unus» в артикль. Вопрос ставится так: каким обра-
зом артикль «ип», вышедший из числительного, исторически ему
предшествовавшего, в системе языка оказывается символом прибли-
жения мысли к тому самому «единичному», из которого он вышел?*
Система артикля отражает в языке представление человека об объ-
ектах реального мира, как о конкретных вещах, об их признаках и об
обобщенных понятиях первого и второго уровня абстракции. Этим
определяются границы работы человеческой мысли, которая дви-
жется в пределах, ограниченных понятиями генерализации и инди-
видуализации, как бы образуя маятниковое движение.
Для обозначения объема этих понятий французский язык создал
специальный грамматический инструмент, использовав, с одной сто-
роны, латинское указательное местоимение Ше, из которого вышел
артикль 1е, обозначавший в момент его появления в этом качестве
сперва только связь предмета мысли с конкретной ситуацией речи,
что было естественно, если принять во внимание генетическую связь
* Langage et Science du Langage. La Question de 1’article. Paris-Quebec, 1969, p.
158-166.
105
артикля с демонстративом. Постепенно речевое значение артикля 1е
расширилось, не выходя, однако, за пределы системного значения,
состоявшего в выражении объема понятия. Первым значением ар-
тикля 1е во французском языке была индивидуализация объекта по
его связи с ситуацией.
Артикль un возник во французском языке несколько позже, как
способ выражения единичности объекта, что естественно, ибо его
источником было числительное «один». Единичность непосредст-
венно ведет к индивидуализации через сопоставление отношения еди-
ничного объекта к остальным объектам того же класса. Представляя
один из предметов определенного класса вещей, данный предмет
мыслится и выделенным из этого класса и, в то же время, представ-
ляющим его.
Характерно, что первоначальная роль обоих артиклей была в том,
что они должны были служить обозначению индивидуализации, вы-
ражению частного значения существительного, то есть артикли при-
водили к сужению объема понятия, названного этим существитель-
ным, которое без артикля обозначало бы понятие в его полном объеме.
Для того, чтобы артикли 1е и un заняли свои позиции в системе
языка, совершенно не важно, какой из них возник в языке раньше,
а какой позже, и что именно явилось источником их появления.
Строение кинетической языковой системы отражает исторические
моменты в жизни языка только в том смысле, что появление нового
элемента в речи, всегда вызванное необходимостью обозначения но-
вого понятия или нового осмысления понятия, существовавшего ра-
нее, может привести к изменениям и перемещениям внутри языко-
вой системы. Ибо языковая система не есть нечто раз навсегда данное,
незыблемое и неизменное. Исторический генезис системы не нахо-
дит лучшего объяснения, чем объяснение, вытекающее из изучения
полученных систематических результатов. «Ясность конца освещает
потемки начала»*.
Хотя исторически артикль «1е» предшествовал появлению артикля
«ип», при построении системы артикля Г.Гийом начинает с артикля
«ип». Это имеет следующее объяснение. Как и во всех своих рассуж-
дениях и схематических построениях, Г.Гийом исходит из наблюде-
ний над речью, над фактами языка. Когда в речи заходит разговор о
каком-либо новом факте, о каком-то новом объекте, он должен быть
«введен» в речь. Такое введение объекта в речь осуществляется путем
его называния и классификации, то есть отнесением к определенно-
му классу объектов, в отличие от всех других объектов, всех других
классов. Этим определяется положение артикля на оси схемы. Клас-
сификация объекта осуществляется артиклем «ип». В то же время
им определяется и объем вводимого в речь объекта (понятия) — он
может быть общим, ограниченным или единичным. Поэтому появ-
*Там же, с. 165.
106
ляясь впервые в речи, существительное в большинстве случаев имеет
при себе артикль «ип». Но это не потому, что оно появилось в пер-
вый раз, как об этом говорится в нормативных грамматиках, а пото-
му, что объект должен быть (в большинстве случаев) классифициро-
ван. Если же контекст такой классификации не требует, то не будет
и артикля «ип». Знание об объекте может находиться в пресуппози-
ции или вытекать из контекста (даже если он еще не был упомянут в
нем) — в обоих случаях классифицирующий артикль не нужен, даже
если в тексте данное существительное появилось в первый раз.
Рассматривая понятийную структуру французского артикля, Г.Гий-
ом останавливается* на ее сходстве с психомеханической структурой
категории числа, с которым артикль отчасти связан генетически.
Система категории числа, как и артикля, состоит из двух частей,
представляющих два движения мысли; первая часть — анти-
экстенсивная — представляет формирование единственного числа по
мере удаления от неопределенного множества, вторая часть — экс-
тенсивная, символизирует движение мысли от понятия единичного
к неограниченному множеству. Этот механизм отражает противо-
поставление единичного множественному и множественного единич-
ному. Понятия единичного и множественного связаны между собой
тем, что приближение к одному из них представляет собой обяза-
тельное удаление от другого, ибо мыслительная операция есть не-
прерывное движение от одного полюса к другому и обратно.
Как и система артикля, система числа может быть схематически
представлена в виде двух последовательных движений от множест-
венности к единичности и от единичности к множественности, раз-
деленных порогом, который представлен числом 1. Схема психоме-
ханики числа идентична схеме артикля.
Одним из способов обозначения в речи ограничения объема по-
нятия является так называемый «частичный» артикль — du, de la**.
На пути от индивидуального к общему (путь, который проходит
артикль 1е) мысль как бы задерживается не дойдя до представления
об «общем», то есть о полном объеме понятия. Момент задержки
фиксируется предлогом de, который служит преградой к дальнейше-
му движению. Сравним два примера: Геаи est ип liquide и boire de
Геаи. В первом случае имеется в виду полный, ничем не ограничен-
ный объем — вся и всякая вода, существующая в мире, является жид-
костью. Во втором речь идет лишь о некотором, хотя точно и не
определяемом количестве воды. Столкновение артикля 1е, ведущего
к обобщению, с ограничителем экстенсии или, как его называет
Г.Гийом, «ревертором» de создает грамматическое значение ограни-
чения объема. Частичный артикль служит ограничению объема по-
* Langage et Science du Ladgage. Logique constructive interne du systeme des articles
fran£ais. Paris-Quebec, 1969, p. 167 et suiv.
**Там же, с. 174.
107
нятия, но не числа объектов, поэтому он может употребляться толь-
ко при несчисляемых существительных. По передаваемому им зна-
чению он близок артиклю des, который следует называть тоже час-
тичным, с той разницей, однако, что он применим к счисляемым
объектам, указывая на некоторое неопределенное их число.
Движение мысли, направленное от общего к частному (артикль
ип), доходящее до единичности объекта, гармонирует с характером
счисляемых объектов. В силу несовместимости движения от общего
к частному (артикль ип) и природы существительных, обозначаю-
щих аморфные, несчисляемые объекты, последние могут получать
только экстенсивный артикль 1е, но ограниченный «ревертором» дви-
жения от частного к общему предлогом de, который, действуя в об-
ратном направлении, препятствует ему дойти до полного обобщения
(что происходит в конце движения), задерживает его на большем
или меньшем удалении от начала движения.
Обычно партитивными артиклями считают артикли du и de la.
Это неточно, — полагал Г.Гийом. Партитивным является также ар-
тикль des, образованный в результате тех же мыслительных опера-
ций, что и партитивные артикли du и de la. Все три артикля
исключают полноту экстенсии (движения от частного к общему),
противопоставляя экстенсивному движению артикля le (la, les) ре-
вертивную силу предлога de.
Роль ревертора движения отвечает природе предлога de, обозна-
чающего направление, противоположное направлению к чему-ни-
будь, выражаемому предлогом а. Следует заметить*, что такие слу-
жебные слова языка как артикль и некоторые предлоги, являются
означающими, которые связаны с означаемыми не статически, а
кинетически и создают в мысли не картину неподвижности, а кар-
тину движения.
Грамматическое словечко de, все более широко употребляемое во
французском языке, представляет собой в глубине мысли не пози-
ционный знак, а знак, находящийся в движении. С ним связано
представление о «возвращении», противопоставляемое представле-
нию о движении «вперед», передаваемому предлогом а. Это свойст-
во предлога de определило его использование в качестве ревертора
экстенсивного движения артикля 1е.
Особенность речевого употребления предлога de — ревертора при
экстенсивном артикле, состоит в том, что он выступает в этой функ-
ции только в отсутствие других слов, которые могут выполнять та-
кую же роль, то есть ограничивать экстенсию (ограничивать объем
понятия).
Так, когда мы говорим manger du pain, роль ограничителя объема
понятия выполняет партитивный артикль du. То же имеет место,
когда мы говорим manger du pain excellent, ибо прилагательное
*Там же, с. 176, примечание.
108
excellent, которое могло бы тоже служить ограничителем объема по-
нятия, здесь следует после существительного pain, и объем понятия
уже ограничен партитивным артиклем. Не так обстоит дело в слу-
чае, когда ограничивающее экстенсию прилагательное предшеству-
ет существительному: manger d’excellent pain. Предшествующее су-
ществительному прилагательное в данном случае excellent, уже само
по себе ограничивает объем понятия pain: «не весь, не всякий хлеб,
а лишь превосходный». Здесь прилагательное частично выполняет
роль ограничителя понятия, а предлог de не представляет это огра-
ничение полностью, то есть он оказывается «неполноценным» ре-
вертором и не служит партитивным артиклем.
Возникает вопрос: если структуры manger du pain excellent и manger
d’excellent pain обе, хотя и разным способом обозначают ограниче-
ние объема понятия, есть ли между ними какая-либо разница ком-
муникативного значения или они могут употребляться совершенно
безразлично, являясь полными синтаксическими синонимами?
Думается, что для ответа на этот вопрос следовало бы обратиться
к теории коммуникативного членения, так как дело идет о речевом
употреблении сходных конструкций, о их речевом значении. Оче-
видно, дело в том, что разница заключается в неодинаковом отно-
шении прилагательного (в данном случае excellent), характеризую-
щего существительное, к реме высказывания. Когда прилагательное
стоит позади существительного, оно находится на своем «норматив-
ном» месте и не несет особого ударения, хотя и входит в рему. Од-
нако, в экспрессивной речи, когда на рему или на ее часть (как это
имеет место в данном примере) падает особо сильное ударение, от-
вечающее желанию говорящего особо подчеркнуть значение соответ-
ствующего слова, оно обычно стремится продвинуться вперед. В
примере, приведенном Г.Гийомом, manger d’excellent pain, excellent
получает именно такое особое ударение благодаря необычности сво-
ей позиции перед существительным.
Возможность построения фразы*, типа boire de bon vin и boire du
bon vin, объясняется тем, что в первом случае речь идет о «понятий-
ном» объекте «vin», прилагательное служит лишь добавлением к не-
му характеристики; во втором «понятийным» объектом является «Ьоп
vin», предварительно мысленно ограниченным включением в него
качества «Ьоп».
Разница между manger du pain и vivre de pain состоит в том, что
в первом случае используется партитивный артикль du, а во втором —
de это — предлог управления при глаголе vivre; глагол manger управ-
ляет своим дополнением непосредственно, без помощи какого-
либо грамматического слова, а глагол vivre управляет дополнением
через предлог de, который в этом случае остается простым предло-
гом.
*Там же, с. 177.
109
Сочетания beaucoup de personnes; beaucoup (peu, assez) de plaisir
и bien des personnes, bien du plaisir объясняются тем, что «bien» не
является наречием, определяющим количество, и не влияет на пар-
титивный артикль при существительном; партитивный артикль не-
возможен при наречиях количества beaucoup, peu, которые сами оп-
ределяют количество объектов, которые имеются в виду. Характер
наречий (beaucoup, peu, assez, bien) можно определить по их отно-
шению к местоимению en: en avoir beaucoup, peu, assez — возмож-
ны; *en avoir bien — невозможно.
Следует добавить*, что не всякое столкновение экстенсивных
артиклей le, la, les и предлога de обязательно приводит к образова-
нию партитивного артикля; например: Ils ont vecu huit jours des
provisions que nous leur avions laissees — здесь des является не парти-
тивным артиклем, а контаминацией предлога de и экстенсивного
артикля les, относящегося ко всему объему объекта (все оставлен-
ные продукты).
Способность грамматического слова de выступать в качестве пред-
лога и в качестве ревертора входить в состав партитивного артикля,
то есть переходить из одной грамматической категории в другую,
свидетельствует о его кинетическом характере.
* * *
Система французского артикля строится на основе двух движений
мысли: от общего к частному (анти-экстенсия) и от частного к об-
щему (экстенсия). Схематически это может быть представлено так:
К этому Г.Гийом добавляет** еще одно движение, приводящее к
образованию нулевого артикля, по его терминологии «article-zero».
*Там же, с. 179.
**Тем же, с. 180.
ПО
I	— Анти-экстенсивное движение, ориентированное в направле-
нии количественной единичности;
II	— Экстенсивное движение, ориентированное в направлении об-
щего и абстрактного;
III	— Движение от абстрактного в направлении конкретного (транс-
экстенсивное).
Первые два движения оформляются в речи артиклями 1е и un,
третье — нулевым артиклем. Г.Гийом приводит в качестве примера
сочетания perdre la raison и perdre patience.
Присутствие в первом сочетании артикля 1а отвечает полному
объему абстрактно понимаемого слова raison; perdre la raison обо-
значает полную потерю рассудка. Иначе следует понимать соче-
тание perdre patience. Здесь не имеется в виду полная утрата спо-
собности проявлять терпение, а лишь единовременная, моментная
потеря терпения в определенной ситуации — значение, которое
обеспечено отсутствием обобщающего артикля 1а. То же можно
сказать о сочетаниях avoir la foi и avoir foi первое говорит об
обладаний верой вообще, то есть имеется в виду полный объем
понятия абстрактного характера; второй говорит об удалении от
понимания слова foi как абстракции, как обобщения и о прибли-
жении к представлению о конкретном отношении доверия к опре-
деленному лицу.
Противопоставление значения экстенсивного артикля le (1а), вос-
ходящего от частного к общему, и нулевого трансэкстенсивного ар-
тикля, идущего от абстрактного к конкретному, можно показать на
примере сравнения словосочетаний parler de 1’amour и parler d’amour.
В первом случае сюжетом разговора служит абстрактное понятие «лю-
бовь». Во втором, выходя за пределы понимания «любви» как абст-
рактного понятия, parler d’amour имеет значение конкретного обра-
щения со словами любви к определенному человеку: il lui parla d’amour
= il lui parla de son amour.
ill
Г.Гийом добавляет*, что появление сочетаний, в которых можно
говорить о нулевом артикле, — сравнительно новое явление во фран-
цузском языке, которое не следует смешивать с отсутствием артикля
в архаических структурах.
Положение артиклей в системе языка как средства указания на
объем понятия подчиняется общему принципу построения системы
языка. «Лингвистический знак, — писал Г.Гийом**, — фиксирует в
языке инвариантное условие, определяющее возникновение множест-
венных речевых значений; все эти значения возможны в границах,
неизменно соблюдаемых, исходного языкового условия».
*Там же, с. 183.
**Там же, с. 150
Заключение
Приведенные примеры рассуждений и обобщающих выводов Г.Гий-
ома, всегда основанных на анализе конкретных речевых фактов, мо-
гут дать представление о методе его работы и ведущих принципах по-
строения теории. Его лингвистические воззрения иногда напоминают
контроверзы о языке великих французских грамматистов-философов
XVIII века, последователей английских философов XVII века, кото-
рые открывали новые пути науке, ведущей к познанию реальности
мира. К теориям своих современников Гийом относился весьма кри-
тически. Лингвистика XIX века, характеризующаяся блестящим раз-
витием сравнительно-исторического метода, мало привлекала Гийо-
ма, в центре интересов которого находилось не развитие языка, его
условия и его результаты, а взаимосвязь и взаимозависимость языка и
мышления. Он был далек от принципов идеалистической филосо-
фии, на которых основывались теории большинства лингвистов-фи-
лософов и лингвистов Германии. Пожалуй, одним из исключений
можно считать великого немецкого гуманиста XIX века Вильгельма
фон Гумбольдта, высказывания которого о языке и его роли в разви-
тии человечества в ряде случаев созвучны положениям гийомовской
теории, несмотря на расхождение их философских взглядов*. На фор-
* Вильгельм фон Гумбольдт. «Язык и философия культуры». М.: Прогресс, 1985
и «Избранные труды по языкознанию». М.: Прогресс, 1984.
В. фон Гумбольдт — автор многочисленных работ, посвященных вопросам языка,
его отношению с мышлением, его влиянию на развитие культуры, его способности
отражения реальной действительности. Он считал, что язык фиксирует чувственно
воспринятое в виде понятий, находящих в нем свое звуковое выражение. Впрочем,
следуя принципам идеалистической философии, Гумбольдт возражал против того,
что «слово есть не что иное, как знак для существующей независимо от него вещи
или понятия» (В.Ф.Гумбольдт. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс,
1984, стр. 304-305.) «...ибо такая трактовка слова убивает всякую одухотворенность».
Однако, в других случаях, его взгляды на язык весьма близки утверждениям Гийома,
например: «...язык есть не что иное, как дополнение мысли, стремление возвысить
ИЗ
мирование научной позиции Гийома несомненно оказали влияние
взгляды Ф. де Соссюра, ряд идей которого получил под пером Гийо-
ма дальнейшее развитие и углубление. Голландский романист Г.Схохт,
наш современник, работающий в области теоретических проблем язы-
кознания и автор значительного числа интересных работ, посвящен-
ных изучению романских языков, писал о Гийоме*: «Гюстав Гийом
не принадлежит ни к какой школе. Он — создатель своей школы. Свя-
зи его с Соссюром слабы и относительны. Разумеется, он воспринял
он него некоторые основные положения, которые он затем развил,
отойдя в некоторых случаях довольно далеко от идей Соссюра, на-
пример, в вопросе дихотомии язык/речь, в определении понятий “оз-
начаемого” и “означающего” и др. От Пражской и Копенгагенской
школ его отличает откровенный ментализм. Стремлением проник-
нуть в структуру языка, лежащую в основе речевой деятельности и
обусловливающую речевые структуры, он заслужил название струк-
туралиста. Но его “структурализм”, если пользоваться этим терми-
ном, не имеет ничего общего со “структурализмом” пражцев и ко-
пенгагенцев или американцев. И лучше не употреблять этого термина
в отношении концепции Гийома».
Г.Гийом стремился выявить мыслительные операции, рождающие
в конечном счете акт речи. Он стремился воспроизвести движение
мысли, создающей представления и понятия в результате взаимо-
действия человека с реальной действительностью, мысли, сообщаю-
щей отдельным отрезкам этого движения языковые обозначения, хра-
нящиеся в сознании человека в виде упорядоченной языковой
системы.
Лингвистов-позитивистов младограмматического направления пу-
гала абстрактность теории Гийома, стремление исследователя про-
никнуть через формы речи в ментальную сферу языка.
Защищая свою теоретическую менталистскую позицию против по-
зитивизма и дескриптивизма**, Г.Гийом утвеждал: «Необходимо по-
рвать с долгой традицией позитивизма, согласно принципам кото-
рого лингвисты рассматривали как реальное только непосредственно
наблюдаемое. Лингвист должен путем наблюдения фактов, их ана-
лиза и обобщения придти к познанию глубоких и скрытых явлений,
на которых покоится структура языка.
Только этим путем лингвистика станет настоящей наукой, а пока
она носит характер чистых описаний и классификаций. Только так
до ясных понятий впечатления от внешнего мира и смутные еще чувственные ощуще-
ния, а из связи этих понятий произвести новые. ...Язык должен, следовательно,
воспринять двойную природу мира и человека, чтобы передавать их взаимное дейст-
вие друг на друга. ...язык —это мир, лежащий между миром внешних явлений и
внутренним миром человека».
* H. G. Schogt. Temps et Verbe de Gustave Guillaume «Linguistique». № 1, 1965.
** Posner. «Can Guillaume teach us a lesson?». Archivum linguisticum, V, 1974.
114
она пойдет по пути, намеченному Ф. де Соссюром, которым много
восхищались, но которому мало следовали»*.
Теория Г.Гийома — теория менталистской лингвистики. Его ис-
следовательский метод — индуктивно-дедуктивный: исходный момент
анализа — речевой факт. От него — индуктивный путь к теоретиче-
скому обобщению и возвращение обратно к факту речи для проверки
правильности теоретического построения и для объяснения наблю-
даемых в речи фактов.
С точки зрения методологии для Гийома характерно представле-
ние о неразрывной связи и взаимодействии языка и мышления, пред-
ставление о языке как о деятельности, а не как о статическом конст-
рукте, утверждение возможности сведения множественных речевых
значений слов и грамматических форм к ограниченному числу сис-
темных языковым значений, пребывающих в понятийной сфере и
«разрешающих» конкретные речевые употребления. Огромна важ-
ность понимания динамизма языка, неразрывности движения мыс-
ли и движения языка, будь то в процессе формирования понятий и
их языкового обозначения или при выборе речевых единиц, конст-
руирующих форму высказывания.
Г.Гийом резюмировал свой научный метод в двух появившихся в
печати посмертно статьях, озаглавленных «Наблюдение и Объясне-
ние в науке о языке» и помещенных в неоднократно цитированной
выше книге «Язык и Наука о Языке»**.
Публикации Андре Жакоба***, нашего современника, извест-
ного французского философа и филолога, профессора Парижского
университета с 1966 года, особо интересующегося вопросами фи-
лософии языка, заслуживают нашего внимания не только потому,
что этот ученый, к сожалению, мало у нас известный, является
крупным специалистом по интересующим современную лингвисти-
ку, да и не только лингвистику, фундаментальным проблемам
языкознания — соотношения языка и мышления, — но и потому,
что он, обладая обширнейшей эрудицией, дает читателю представ-
ление о широком круге взглядов, оценок современных западноев-
ропейских и американских языковедов и филологов на природу
языка и его функционирование в речи. Работы А.Жакоба являются
итогом глубоких размышлений о природе человеческой мысли и
человеческого языка, о характере их взаимосвязи и взаимозависи-
мости, о понятиях языка и речи, о возможности через непосредст-
* G. Guillaume. L’Architectonique du temps dans les langues ciassiques» in Temps et
Verbe. Paris 1965, p. 16.
** Langage et Science du Laigage. «Observation et Explication dans la Science du
Langage, p.25 et suiv.; 272 et suiv.; см. также: J. Hewson. «The essential Guillaume».
Linguistics №92, 1972, c.126.
*** Ardre Jacob. Les exigences theoriques de la linguistique selon Gustave Guillaume.
Paris, 1970; его же: Irtroduction a la philosophie du langage. Paris, 1976.
/75
венно наблюдаемую речь проникнуть в скрытые от физического
восприятия человека механизмы, управляющие этой речью, по-
нять работу мысли, создавшей язык, создаваемой с помощью язы-
ка и, наконец, выражающей себя через язык. Подобно Г.Гийому,
Андре Жакоб полагает, что картина реального мира в сознании
человека представлена не только как зеркало сенсорно воспринято-
го, но, в меру способности человека к высшей степени абст-
ракции, в виде системы обобщенных понятий, включающих все
реалии действительности, от конкретных до абстрактных, класси-
фицированные по их отношению к общим обнимающим их поня-
тиям и по их отношению друг к другу. А.Жакоб исходит из пред-
ставления, что язык это не просто речь, осуществляющая общение
людей между собой, а язык — это воплощение человеческой мысли
в ее функционировании, в ее постоянном движении, в восприятии
ею окружающей действительности, в ее способности к оценке,
связыванию, сложению и разложению, то есть к анализу явлений
действительности, к обобщению, синтезированию конкретно вос-
принятого и конкретизированию содержания обобщенных поня-
тий. То есть, язык это именно тот механизм, через который чело-
век может проникнуть мысленно в сущность работы человеческого
мозга, рождающего мысль.
Философия языка, пишет А.Жакоб*, для утверждения своих
положений и выводов нуждается в данных других наук, прямо или
косвенно касающихся тех же вопросов психо-, этно-, социолин-
гвистических, вопросов антропологии, биологии, наконец, меди-
цины и др. Многогранность существа языка и многоаспектность
его проявления обусловливает широкий круг проблем, возникаю-
щих при его глубоком научно-философском рассмотрении. Фило-
софия теснейшим образом связана с языком и не только потому,
что ей необходим язык для своего выражения, а потому, что она
прежде всего связана с изучением действительности: философия и
язык имеют общую задачу — анализ действительности. Это хорошо
понимали философы-грамматисты XV111 века: язык позволяет ана-
лизировать реальные, чувственно воспринимаемые явления и пред-
ставлять их в виде интеллектуально создаваемых понятий. Как ни
парадоксально это звучит, но всякое проявление языка содержит в
себе момент философии, ибо передает представление, мнение,
оценку, суждение, и все это имеет непосредственное отношение к
философии, науке о мышлении. Нерешенной проблемой филосо-
фии языка (оставляя в стороне извечные вопросы о происхождении
и создании языка) является отношение между языком и речью,
которое сводится к поискам определения сущности понятия «язык»
и к воспроизведению механизмов перехода от языковых (понятий-
* Les exigences ... Introduction, р. 22 et suiv.
116
ных) единиц к конкретной речи, то есть, к воссозданию принци-
пов системности языка и характера механизмов речевой системы.
Философы античности ставили перед собой вопросы лингвисти-
ческого порядка: существует ли язык «от природы», выражая сущ-
ность вещей и завися от нее, или язык есть условное и произволь-
ное творение людей? Приверженность к религиозным догматам
схоластического мировоззрения определяла понимание языка как
«божьего дара», не зависящего от человека. Философы позднего
Средневековья склонялись к тому, чтобы видеть в языке зеркало
реального мира. Еще в 13-14 веках модисты устанавливали соотно-
шение между реальностью бытия (modus essendi), интеллектуаль-
ным восприятием (modus intelligendi) и языковым обозначением
(modus signiflcandi). На пороге Нового Времени — новые осмысле-
ния отношения языка и мышления, новые определения сущности
языка. XVII век принес, вместе с идеями Декарта, и новое пони-
мание природы языка — создания человеческого разума, живущего
по законам логики, этой науки о формах мысли. Век Просвеще-
ния, философия, пронизанная идеями эмпиризма, сенсуализма,
материализма, привносит их в изучение языка, в определение его
отношения к человеку — центру мироздания и к реальному миру,
приходит к пониманию языка как способа отражения этого мира и
средства отражения процесса мышления.
* * *
На протяжении всего XIX века с увлечением сравнительно-исто-
рическим методом изучения языков, в которое уходят своими кор-
нями идеи сопоставительно-типологических штудий, получивших ши-
рокое распространение в наше время, внимание к проблемам
философии языка у французских филологов и языковедов постепен-
но затухало. Сравнительно-историческое изучение языков, поддер-
живаемое философией позитивизма, способствовало созданию мла-
дограмматического течения в языкознании.
Интерес к проблемам философии языка вновь возродился во
Франции лишь в XX веке не без влияния идей Ф. де Соссюра и
получил свое наиболее яркое воплощение в теории психосистема-
тики Г.Гийома. Вначале, его работы, его взгляды мало привлека-
ли внимание со стороны французов, несмотря даже на поддержку
таких ученых, как А.Мейе, Л.Авэ, Р.-Л. Вагнер. Лишь после
смерти, последовавшей в 1960 году, теория Гийома получила пол-
ное признание и широкое распространение в Западной Европе и в
Америке.
Поставив своей задачей раскрыть соссюровскую дихотомию язык/
речь и предоставив современникам заниматься преимущественно ре-
чью, то есть употреблением языковых единиц в речи в целях переда-
чи определенного коммуникативного содержания, Г.Гийом обратил
все свое внимание на изучение вопроса о природе собственно языка
777
и на отношение языка, понимаемого как понятийный конструкт,
пребывающий в сознании человека и отражающий обобщенную кар-
тину мира, к механизмам, осуществляющим воплощение в речь язы-
ковых единиц, выступающих в качестве передатчиков мысли в про-
цессе общения человека с человеком.
В своих работах, посвященных лингвистической концепции
Г.Гийома, А.Жакоб* постоянно замечает, что менталистская тео-
рия Гийома, развивающая некоторые положения, изложенные Ф.
де Соссюром в его Лекционном Курсе**, явилась естественной
реакцией на позитивизм в языкознании, которым характеризова-
лись конец XIX и начало XX веков, и одновременно, а быть может
главным образом, на структурализм, заполонивший лингвистиче-
ские работы изучением языковой формы, в ущерб передаваемому
ею содержанию.
Во Франции, начиная со второй половины века, выдающееся
место в теоретическом языкознании занимает школа Г.Гийома,
имеющая своих последователей сейчас уже во всех европейских
странах и на американском материке. Это — менталистская тео-
рия, первой задачей которой является раскрытие понятия «язык»
как интеллектуального механизма, управляющего речью. Трудность
раскрытия термина «язык» заключается в том, что «язык» и «речь»
относятся к разным уровням речевой деятельности, причем речь
непосредственно наблюдаема и легко поддается содержательному
истолкованию, тогда как язык, «предшествуя» речи, имеет поня-
тийный характер и является как бы хранителем в сознании челове-
ка системы представлений, отражающих реальную действительность
в конкретном и абстрактном ее проявлениях. Абстрактный, обоб-
щенный характер языка и конкретный характер речи определяют
количественное несовпадение составляющих обе эти системы еди-
ниц: так, в обобщенной системе языка одному языковому знаку,
передающему одно общее понятие, в речевой системе может соот-
ветствовать несколько значений и, следовательно, несколько рече-
вых употреблений (ср. единое языковое значение формы импер-
фекта и ее множественные речевые употребления, обнимаемые этим
общим понятийным значением).
Вот эти скрытые от непосредственного наблюдения языковые зна-
чения и являются объектом поиска, осуществляемого Г.Гийомом.
Поиск скрытого за речью языка представлялся многим его современ-
никам непонятной и даже ненужной работой, их не привлекала труд-
нодостижимая возможность раскрыть смысл соссюровской дихото-
мии язык/речь. Позиция позитивизма, ограничивающаяся описанием
фактов и не всегда стремящаяся к их истолкованию, приводила к
тому, что теория Гийома довольно долго оставалась в тени, даже
*А. Jacob. Les exigences. passim.
**См. Ф. де Соссюр. «Труды по Языкознанию» М., 1977.
118
несмотря на внимание и несомненный интерес к ней таких крупных
французских филологов, как А.Мейе, Л.Авэ, Ж.Вандриес, Э.Бен-
венист, Р.-Л.Вагнер, Р.Вален, философов А.Жакоба, Е.Ортига,
Р.Сотери и др.
А. Жакоб справедливо отмечает*, что рассмотрение соотноше-
ния языка и речи с теоретической позиции Гийома возможно лишь в
плане соотнесения изучаемой проблемы с отношением между нау-
кой и философией, в частности, философией позитивизма. Это,
видимо, отпугивало некоторых лингвистов.
С момента, когда языковедческая наука вынуждена была при-
знать бесплодность теорий структурализма в смысле углубления по-
знания человека, его природы, работы неких скрытых механиз-
мов, осуществляющих его интеллектуальную деятельность,
менталистская теория Гийома не могла не привлечь внимания
ученых — исследователей языка. Истинная наука не довольствуется
установлением формальных критериев, но стремится к точному
истолкованию «содержания». Это полностью относится к науке о
языке, ибо он существует именно для передачи содержания, яв-
ляющегося результатом деятельности человеческой мысли. Как пи-
сал А.Жакоб**: «С того момента, как лингвистика обособляется в
подлинную науку, диалог с философией получает особый смысл».
Особой наукой лингвистика, по мнению автора, становится имен-
но потому, что она поставила своей задачей изучение соотношения
языка и речи, а не только рассмотрение и описание чисто речевых
структур.
Язык, продолжает А.Жакоб***, явление социальное и как только
мы отвлекаемся от употребления его в речи, мы оказываемся перед
абстрактным представлением о нем, что, быть может, удобно для
исследователя в момент его работы, но исчезающим как только мы
возвращаемся к действительности, ибо язык в значительной мере
теряет смысл своего существования, если ему не надо выполнять
функцию коммуникации между людьми.
Впрочем, подобное утверждение не полностью определяет назна-
чение языка. Достаточно вспомнить одно из ведущих теоретических
положений философов-грамматистов XVIII века, прямо утверждаю-
щих, что язык в первую очередь служит средством формирования
понятий в сознании человека, средством анализа комплексных идей,
которые невозможно было бы разложить, а следовательно, и по-
знать без помощи языковых знаков.
Занимаясь изучением языка, полезно не забывать о других науках
о человеке, ибо их общая конечная цель — это познание человека,
его физической и духовной сущности. Различия между языками под-
*А. Jacob. Les exigences ... р. 25.
** Там же, с. 36.
***Там же, с. 41.
7/9
тверждают лишь частные различия между группами людей, частные
различия в их взаимоотношениях, в их миропонимании. Это хоро-
шо понимали философы-грамматисты Франции XV111 века, когда
они говорили о различиях в языках, а их грамматические описания
называли «частными грамматиками», полагая, что то общее, что им
свойственно, относится к «универсальной» грамматике.
Разумеется, всякое серьезное исследование языка, какие бы
далекие цели создания лингвистической теории оно ни преследова-
ло, должно опираться на изучение конкретных фактов. И это имен-
но то, что отличает работу Г.Гийома. Его внимательнейшее от-
ношение к конкретным языковым фактам послужило твердым
фундаментом для его теоретических построений и обеспечило воз-
можность объяснения всех тех особенностей изучавшихся им язы-
ков, которые до того не получали достаточно убедительного истол-
кования. Как известно, теория проверяется практикой. Можно с
уверенностью сказать, что правильность теории Г.Гийома подтвер-
ждается ее отношением к разъяснению любых трудностей речевого
употребления.
Как отзывается о работах Гийома А.Жакоб*, «Никогда, дейст-
вительно, автор не вникал с таким старанием в бесконечное раз-
нообразие речевых употреблений». Но изучение деталей, частно-
стей речевого употребления слов и форм не было той задачей,
которая стояла перед Гийомом. От частностей речевого употребле-
ния он стремился подняться до плана языка, обусловливающего
эти употребления, делающего их возможными. Функциональное
назначение языка не исключается, свидетельствуется лишь его чис-
то практическая значимость, которая связана с системной структу-
рой языка. Описывая только речевые употребления языковых еди-
ниц, мы не вышли бы за пределы следствия, не установив
причины, приводящей к следствиям. По мере развития цивилиза-
ции, способность человека говорить возрастала и составила авто-
номную систему, представляющую собой когерентное, всегда при-
сутствующее в сознании человека целое. Теперь лингвистика уже
не может, не должна довольствоваться изучением следствия, то
есть речевого употребления, это было бы недопустимым ограниче-
нием достижений лингвистики как науки. Научное исследование
должно установить не только, каковы речевые значения тех или
иных слов, тех или иных грамматических форм. Необходимо иметь
возможность объяснить, почему они могут получать в речи эти
различные значения, какова та общая понятийная значимость,
которая определяет их место в системе языка и позволяет им упот-
ребляться в речи в разных значениях.
Именно такова задача Г.Гийома, и именно она решается с пози-
ций его теории, согласно которой «язык» является «разрешающим»,
*Там же, с. 57.
120
а речь использует разрешение употребления в значениях, которые
покрываются общим понятийным, языковым значением и отвечают
требованиям коммуникации.
Решающим является позиция языковой единицы в системе. По-
зиция языковой единицы в системе — это ее понятийное значение.
Поэтому Г.Гийом называл свою теорию «позиционной». При этом
не следует забывать, что языковая система есть творение мысли,
создавшей ее для своего собственного выражения через речь посред-
ством языковых знаков, которые виртуальны (потенциальны) в язы-
ке и актуальны — в речи. Существенным для теоретической позиции
Гийома является утверждение, что прежде чем служить инструмен-
том сообщения мысли, язык является для человека отражением ре-
ального мира. По выражению Гийома, язык отражает два отноше-
ния: отношение «человек/человек» и отношение «человек/вселенная».
Отражая движение человеческой мысли, язык следует этому движе-
нию и отмечает возможные остановки на пути образования понятий
языковыми знаками (ср. три этапа на пути формирования понятия
времени, отмеченные во французском языке тремя типами глаголь-
ных форм: 1) номинальные формы — инфинитив, причастия, 2) субъ-
юнктив, не содержащий точной временной локализации и 3) инди-
катив, относящий действия к одному из трех временных планов;
ср. также ограничение объема понятия, обозначенного именем су-
ществительным, при помощи артиклей на пути движения мысли от
полного объема понятия, то есть генерализации, к ограниченному
объему, то есть индивидуализации).
Следуя за движением творящей мысли, язык получает кинети-
ческий характер, передавая не фотографическое, неподвижное, а
кинематографическое, оперативное, движущееся изображение мыс-
ли, то есть изображение мысли в ее движении, мысли, создающей
и выбирающей понятия вместе с их языковыми обозначениями для
представления их в речи. Эти процессы требуют определенного
времени, сколь бы малым оно ни было. Г.Гийом называет его
«оперативным» временем. Поскольку время, как известно, не имеет
своего собственного выражения, для изображения его движения в
векторных схемах Гийом пользуется символами пространства. Схе-
мы способствуют созданию наглядного представления движения мыс-
ли и роли в этом движении языковых обозначений.
Заключая свой подробный разбор теории Г. Гийома, к которой
автор относится весьма положительно, А.Жакоб суммирует дости-
жения творческой мысли Г.Гийома в создании лингвистической тео-
рии, утверждающей новую и убедительную интерпретацию понятий
языка и речи, их соотношения, представления о механизмах, осу-
ществляющих речевую деятельность и наконец, обещает возможность
приблизиться к решению загадки соотношения языка и мышления,
этого краеугольного камня в представлении об интеллектуальной дея-
тельности человека.
121
В качестве аргумента, подтверждающего обоснованность теории,
можно добавить, что, как об этом упоминалось выше, обращаясь к
французскому языку, давшему основной материал исследования, с
позиций теории психосистематики мы имеем возможность получать
вполне убедительные объяснения многих особенностей этого языка
(имеются в виду особенности употребления и неожиданные значе-
ния, получаемые словами и грамматическими формами в речи), ко-
торые представлялись небъяснимыми с точки зрения традиционных
взглядов на его структурные нормы.
*	* *
На одной из своих последних лекций в Ecole Pratique des Hautes
Etudes в июне 1949 года Г.Гийом говорил* о том, что психосисте-
матика языка предполагает воссоздание и изучение психической
структуры языка, причем в стороне остается психологическая сфе-
ра, участвующая в создании семиологических структур, то есть
структур речевой системы. Следует строго различать конститутив-
ную роль психики в образовании языковой системы и семиологию,
представляющую язык в речи. Объект психосистематики — это те
операции, которые осуществляются наблюдающей за своей собст-
венной деятельностью мыслью и поэтапно фиксируются языком.
Движение созидающей мысли предстает как бы в поперечных сре-
зах, представляющих собой последовательные этапы этого движе-
ния, отраженные в языке в виде языковых обозначений.
В языковом отражении крайние точки, ограничивающие мыс-
лительное движение, представлены противоположными понятиями:
общее — частное, много — мало, добро — зло, узкое — широкое и
т.п. Однако, движение мысли не является маятниковым движени-
ем с обратным возвращением к начальной точке. «Обратное» или
лучше, «ответное» движение мысли не возвращается к исходной
точке, идя как бы по спирали, и во времени, протекшем при
всякой мыслительной операции, имеет место не регрессия, а про-
грессия, исключающая возвращение вспять. Так, при движении
мысли от «общего» к «частному» то, что достигнуто при первона-
чальном движении, не аннулируется ответным движением, кото-
рое является продолжением, а не уничтожением первого.
Обязательность не возвращающегося к исходной точке постоянно
поступательного движения действительна для языка во все историче-
ские моменты его существования, ибо все изменения происходят во
времени, которое и есть необратимое движение.
* Leesons de linguistique de Gustave Guillaume 1948-1949. Psychosystematique du
langage. Principes, methodes et application. I. Quebec, Presse de I’Universite Laval,
1971, p. 207-215.
122
Чтобы получить полное представление о том, чем является
психосистематика, — говорит Г.Гийом*, — надо представить себе, что
такое «внутренняя мыслительная деятельность», создающая поня-
тийную карину реального мира в сознании человека и дающая ее
составляющим языковые обозначения. Структура языка обусловле-
на тем, что внутренняя деятельность мысли по мере ее продвижения
всегда от общего к частному или от частного к общему может быть
перехвачена в определенные моменты движения поперечными сре-
зами, которые разбивают ее на ограниченные отрезки, получающие
свои языковые обозначения.
Мысль менее свободна, чем иногда кажется. Она находится в
плену своего собственного механизма, то есть того движения, кото-
рое ей свойственно и ведет от общего к частному и от частного к
общему. Уйти от генерализации [от общего] можно только в направ-
лении индивидуализации [к частному] и обратно. Мысль исходит из
общего понятия чтобы придти к частному объекту и от частного объ-
екта чтобы придти к общему понятию, от широкого понятия — к
узкому, от единичного — к множественному и наоборот. Наивыс-
шим обобщением явилось бы утверждение, что человеческая мысль
находится в постоянном движении между представлением о конеч-
ном и ответным представлением о бесконечном. На основе этого
механизма противопоставления противоположных понятий мысль соз-
дала понятия «Времени» (бесконечность) и «Пространства» (конеч-
ность), представленные в языке глаголом и именем.
*	* *
Теория Г.Гийома применима не только к изучению грамматиче-
ских категорий, но и лексики. В качестве примера приведем статью
Х.Виммер, в которой рассматривается употребление (во француз-
ском языке) наречий «реи» и «ип реи» («мало» и «немного»)**.
Системная позиция «мало» и «немного» («реи» и «ип реи») опре-
деляется противопоставлением полей положительного и отрицатель-
ного. Оба слова обозначают положительное количество, хотя и
небольшое. «Мало» отвечает представлению о количестве, при фор-
мировании которого мысль идет от положительного поля к отрица-
тельному, хотя и не доходит до него. При движении от положи-
тельного к отрицательному, мысль ориентирована на представление
«ничего» («rien»), вблизи которого она останавливается на значе-
нии «мало». Не доходя до поля отрицательного [значения обоих
слов —реи и ип реи — положительны!], мысль неизбежно повора-
*Там же, стр. 211.
** Ch. Wimmer. Pen et un pen. Travaux de linguistique et de litterature de Strasbourg,
XII, 1, 1974.
123
чивает опять в сторону поля положительного. Удаляясь от поля
отрицательного, она ориентируется на понятие «много». Позиция
«немного» находится на этой оси, недалеко от начала.
В речи эти системные позиции разрешают употребление наречия
«мало» со словами положительного значения, «немного» — со сло-
вами отрицательного значения.
Cet homme est peu sympathique. Cet homme est un peu bete.
(этот человек мало симпатичен. Этот человек немного глуповат)
При положительном значении качества, мысль может направ-
ляться только от поля положителного к полю отрицательного, по-
ложительного качества становится как бы все меньше, мысль при-
ходит к позиции «мало». При отрицательном значении качества
она направляется от поля отрицательного в сторону положительно-
го, отрицательное качество возрастает, мысль наталкивается на
позицию «немного» и идет дальше к утверждению отрицательного
качества.
Сочетание отрицательного качества со словом «мало» возможно
только в виде литоты [литота — выражение качества через отрицание
противоположного качества]. Такие построения, как Cet homme est
peu mechant, неправомерные с точки зрения системы языка, отно-
сятся к чисто речевым, стилистическим приемам.
Приведенный пример показывает, что принципы гийомовской
теории, предложенные для воспроизведения грамматической систе-
мы языка, применимы и в отношении лексики.
* Схема составлена Х.Виммер (Ch. Wimmer. Peu et un peu. Travaux de linguistique
et de litterature de Strasbourg 1974, XII, 1).
124
* * *
Г. Гийома не стало в 1960 году. Он далеко не закончил разра-
ботку своей теории, смерть настигла его в разгаре работы. Ее
продолжают его многочисленные ученики и последователи, число
которых постоянно растет как в западноевропейских странах, так и
на Американском материке. Современная теоретическая лингвис-
тика располагает множеством интересных работ, осуществленных в
духе гийомовской теории, которые являются продолжением и при-
ложением его идей в практике исследования и помогают по-новому
понять природу и организацию речевой деятельности, ровно как и
неразрывную связь языковой системы и мира понятий в человечес-
ком сознании, понятий, служащих отражению окружающей чело-
века реальности.
Содержание
Предисловие ..............................................3
Введение .................................................4
Является ли язык системой?...............................13
«Язык» и «речь» .........................................20
Означаемое и означающее .................................44
Ментальная и семиологическая структуры языка ............49
Слово. Эндофрастия и Эгзофрастия ........................53
Инциденция и Декаденция..................................56
Части речи ..............................................62
Морфология и Синтаксис ..................................64
Время и Глагол
Образ времени в системе языка.......................69
Реализация образа времени в формах глагола.
Теория аспектов ....................................72
Реализация образа времени в формах глагола.
Теория наклонений...................................78
Реализация образа времени в формах глагола.
Теория глагольных фремен............................85
Период будущего времени .........................86
Период настоящего времени .......................87
Период прошедшего времени .......................87
Императив ...............................................97
Артикль ................................................101
Заключение .............................................113
Е. А. Реферовская
Философия лингвистики Гюстава Гийома. Курс лекций по
языкознанию. — СПб.: Академический проект, 1997. — 126 с.
ISBN 5-7331-0101-6
Книга проф. Е. А. Реферовской, старейшего сотрудника Инсти-
тута лингвистических исследований Российской академии наук,
посвящена основным теоретическим проблемам общего языко-
знания, раскрываемым на примере теории Г. Гийома, одного из
влиятельнейших направлений лингвистики XX века, к сожалению,
не достаточно известного российскому читателю. Теория Гийома —
это, по существу, философская лингвистика, что делает знакомст-
во с нею особенно актуальным в связи с возрастанием интереса к
философским проблемам языка во второй половине XX века. Кни-
га предназначена для специалистов-языковедов и для всех, инте-
ресующихся как лингвистикой, так и философией языка.
Реферовская Елизавета Артуровна
Философия лингвистики
Гюстава Гийома
Курс лекций по языкознанию
Художник Ю. С. Александров
Художественный редактор В. Г. Бахтин
Компьютерная верстка А. Ю. Шмарцев
ЛР № 062679 от 02.06.93
Подписано в печать 9.09.97 г.
Формат 60x90 1/16. Печать офсетная.
Бумага офсетная. Усл. печ. л. 8.
Тираж 1000 экз. Заказ 486.
Гуманитарное агентство “Академический проект”
199034, г. С.-Петербург, наб. Макарова, 4
ПОЛИГРАФИЧЕСКИЙ
Отпечатано с готовых диапозитивов в типографии “Полиграфический центр”
190000, г. Санкт-Петербург, Прачечный пер., 6
Тел./факс 812 315 33 10