РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ
Е. А. РЕФЕРОВСКАЯ
ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА И ГРАММАТИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ ВО ФРАНЦИИ
(из истории лингвистики)
Санкт-Петербург
1996
81.2 Р 45
Реферовская Е. А.
Р 45 ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА И ГРАММАТИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ ВО ФРАНЦИИ (из история лингвистики). — СПб., <Петербург — XXI век», 1996.-176 с.
ISBN 5-88485-026-3
Издание осуществлено при финансовой поддержке Фонда Сороса. Грант ZZ 4000/039.
© Издательство < Петербург —
ISBN 5-88485-026-3
XXI века, 1996.
© Е. А. Реферовская, 1996.
ВВЕДЕНИЕ
Постепенное поступательное движение развития социально-экономической структуры общества, государственности и общей культуры Западной Европы естественным образом уже в период кульминации феодализма во Франции захватило область интеллектуальной деятельности, область религиозных, моральных и научных представлений человека. До ХП века философские воззрения античных мыслителей были известны в Европе по отдельным произведениям Аристотеля, переведенным на латинский язык*. Работы Платона были известны по комментариям неоплатоников и из более поздних христианских авторов, среди которых видное место принадлежало святому Августину.
Более полное знакомство с трудами Аристотеля не могло не привести к проникновению идей естественно-научного, материалистического характера, не совместимых, однако, с теологическими догмами схоластического Средневековья и, следовательно, неугодных Церкви.
Во Франции попыткой примирения философии Аристотеля в новом ее понимании с христианским вероучением послужили труды Фомы Аквинского, одного из главных деятелей, ставивших своей целью «теологизацию аристотелизма> (Thomas Aquinatus, 1225-1274).
Согласование аристотелевской философии со строгими христианскими догматами давалось с трудом. Прежде всего надо было помешать науке философии оттеснять теологию, для чего выдвигался принцип двойственности науки: предмет религии — истины откровения в общении с Богом, предмет науки, то есть философии, — истины, постигаемые разумом. Истины же откровения не всегда доступны разуму, они — сверхразумны, ибо человеческий
По данным Ш. Тюро,до XII века в Западной Европе были известны только две работы Аристотеля из Органона: De Interpretatione и Categories. Thurot, Ch. Notices et extraits de divers manuscrits latins pour servir I’histolre des doctrines grammaticales au Moyen-Age. Paris, 1868, p. 89.
разум ниже божественной премудрости. Философия Аристотеля, «христианизированная» средневековыми европейскими учеными, должна была лечь в основу средневековой метафизики. Однако, познакомившись шире с трудами Аристотеля, философы, занимавшиеся вопросами языка, не могли не проникнуться идеей соотношения между наукой о языке — грамматикой — и логикой, наукой о мышлении. Соприкосновение с постулатами логики, несмотря на их формалистический Характер, способствовало развитию науки о языке,о его сущности, о его формах и построениях. Логика, продвигавшая развитие естественных и точных наук, оказала огромное влияние и на разработку проблем теоретической грамматики, прежде всего приведя к осознанию необходимости создания определенного научного метода ее изучения*, опирающегося на науку логики и пользующегося ее принципами.
Таким образом, логистический принцип грамматического изучения языка имеет далекие корни. Логистическая грамматика оттеснила схоластическую грамматику, которая, впрочем, преследовала не столько научные (в нашем понимании) цели, сколько прикладные, ибо прежде всего помогала толкованию авторских текстов, изучение которых входило в средневековый тривиум.
Я не останавливаюсь на подробностях пути, пройденного средневековой логистической грамматикой, которые освещены в цитированной выше работе А. В. Грошевой, хочу лишь заметить, что разграничение понимания грамматики как собственно науки о языке, включающей в первую очередь проблемы философии языка, и как искусства речи так же старо, как вопросы соотношения грамматики и логики. Так,известный глоссатор,толкователь Прис-циана, Петр Гелийский (середина XII века)” считал, что грамматике свойственны оба эти аспекта, что она является одновременно и искусством, и наукой. Как искусство, грамматика руководит выбором необходимых единиц языка для построения речи; как наука — трактует законы, определяющие структуру языка и управляющие его функционированием.
Нельзя ли видеть в таком понимании языка далеко отстоящее по времени будущее представление о двух ипостасях проявления языковой деятельности человека: языка, как понятийного концепта, представляющего собой систему, которая имеет определенную * •*
Грошева А. В. Грамматические учения западно-европейского Средневековья. — В кн.: История лингвистических учений. Л., 1985,с. 208 — 242.
•*
Подробно о деятельности Петра Гелийского см. статью А. В. Грошевой и содержащуюся в ней библиографию.
строгую структуру, и речи, как процесса реализации языковых единиц в целях осуществления языкового общения между людьми?
Понятие о грамматике как о науке теснейшим образом было связано с представлением о возможности создания универсальной грамматики уже в позднем Средневековье и приводило, в ряде случаев, к представлению об одинаковости языковых структур, при различии звуковой стороны языков.
Стремление к написанию Универсальной Грамматики или, по меньшей мере, утверждению возможности и целесообразности ее создания, несомненно, имело в виде самого отдаленного своего источника мнение Аристотеля о единообразии представления о мире вещей у всех людей, независимо от языка, на котором они говорят. Практически такой взгляд опирался на действительное сходство, а иной раз и на полную идентичность ряда языковых способов обозначения одного и того же явления реального мира и отношения между его элементами на тех языках, которые служили предметом исследований, в основном древнегреческом, латинском, древнееврейском, позднее — германских и романских языках.
Положение о единстве грамматического строя всех языков прокламировалось в XIII веке Роджером Бэконом* *, считавшим, что общая для всех языков грамматика может варьироваться только в частностях,что отвечает наблюдаемому различию языков. Универсальный,то есть одинаковый для всех, человеческий разум воспринимает универсальный реальный мир и выражает его в универсальном языке. При этом практически в виде такого универсального языка приводилась все та же классическая латынь.
Дальнейшее развитие теория Универсальной Грамматики получила в работах «модистов»**, в трактатах, представлявших собой первую попытку создания последовательной теории языка. Спекулятивная Грамматика модистов полностью отвлекается от частных характеристик языка и ставит в качестве центрального вопроса грамматики соотношение «модуса бытия» (modus essendi), «модуса познания» (modus intelligendi) и модуса обозначения (modus significandi). Модисты рассматривали язык как некую автономную когерентную систему, управляемую точными законами
•
Bacon Roger. Opus Majus ad Clementum pontificum romanum. London, 1733'. ♦♦
См. Перельмутер И. А. Грамматическое учение модистов. — В кн.: История лингвистических учений. Позднее Средневековье. Л., 1985.
и обладающую универсальностью, всеобщностью, которая обусловлена его обязательной связью с бытием и с мышлением. И хотя спекулятивная теория модистов, пользовавшаяся распространением и непререкаемым авторитетом в конце XIII — начале XIV века, затем постепенно уступила место другим лингвистическим взглядам,идея Универсальной Грамматики не умерла,но получила новый стимул к возрождению в рационалистической философии XVII века.
До второй половины XVII века лингвистическая работа во Франции носила специфический характер, обусловленный исторической ситуацией эпохи: стремлением к созданию и консолидации национального государства, возникшего на развалинах старой феодальной Франции, разрушенной Столетней войной, к объединению страны под властью одного государя, страны с единой экономикой, единой культурой, одним языком. Велась огромная работа по созданию единого национального языка, по совершенствованию литературного языка, по установлению норм его употребления, по возведению французского языка на уровень, на котором он мог бы быть противопоставлен латыни — этому традиционному в романских странах языку науки, культуры, государственного управления, отчасти литературы, даже поэзии. В XVI и в первой половине XVII века грамматика еще носила описательный и предписывающий характер, она рассматривалась как свод обязательных правил,следуя которым человек постигает искусство изящной и правильной речи. Для большинства филологов она еще не поднялась до уровня теоретической науки, и лишь изредка грамматисты обращались к проблемам философии языка. Вопросами языка занимались писатели, философы, грамматисты, весь круг высоко и не очень высоко образованных людей Франции, включая придворных. Специально для описания и нормирования французского языка была создана Французская Академия. Наука о языке сводилась к работе над языком и лишь отчасти включала вопросы лингвистической теории (П. Рамус, М. Монтень).
В основе интереса к национальному языку и стремления к его усовершенствованию лежали прежде всего политические причины: объединение страны предполагало единый язык, но этот язык должен был быть достойным представлять страну. Организация абсолютной монархии приводила к необходимости ознакомления с установлениями Древнего Рима, который служил для того времени образцом централизованного государства. Образцом совершенного языка считалась латынь. Работа над французским
языком направлялась желанием поднять его до уровня латыни. Обращение к античности и влияние Италии, способствовавшие появлению гуманистических идей, приятие которых обусловливалось социальной перестройкой французского общества, требовали изучения древних языков.
С началом Возрождения теология была обречена уйти со своего места основы всех наук, которое она занимала в Средние века: тривиум — грамматика, логика, риторика — освобождался от подчинения теологии. В эпоху Возрождения теологические контроверзы свелись главным образом к обсуждению Священного Писания и истории христианской религии, что также приводило к изучению древних языков. Укрепление торговых связей с соседними странами и открытие Нового Света вело к возникновению интереса к разным языкам. Сходство, замечаемое между ними, как будто подтверждало библейскую легенду о едином изначальном языке для всех народов — отсюда интерес к происхождению языков и возможной идентичности их структуры.
Первой большой специальной лингвистической работой, опиравшейся на новую философию, сменившую философские теории средневековой схоластической науки, была знаменитая «Общая и Рациональная Грамматика» А. Арно и Кл. Лансело, ученых Пор-Руаяля, исходивших в своих рассуждениях о языке из рационалистической философской теории Ренэ Декарта. Эта работа посвящена описанию французского, но, по мысли авторов, положения ее могли быть распространены на все языки: они исходили из того, что язык есть порождение человеческого разума, а не догма и не божественный дар, как утверждали схоласты. Ученые Пор-Руаяля ставили своей целью найти общие принципы строения языков, принципы, опирающиеся на логику, ибо язык управляется разумом, отражая логику вместе с ее законами. Задача грамматиста, считали авторы, объяснить, какова связь между интеллектуальной деятельностью человека и языком и почему существуют те или иные языковые обычаи и нормы.
Как это далеко ушло от позиций крупнейших филологов начала того же XVII века! Так, Вожла, один из виднейших французских деятелей и законодателей языка, был уверен в том, что «изучать язык — значит смотреть и слушать, наблюдать и констатировать, отличать хорошее от плохого. В языке, — говорил °н,— законов нет, есть только факты. Ошибаются те, кто стре мится рассуждать о языке и отвергает принятые всеми факты на
том основании, что они, мол, противоречат разуму. Разум в языке не играет никакой роли. Важны обычай и аналогия...»*
XVIII век — век Просвещения во Франции,век блистательного развития творческой мысли, выразившейся после освобождения ее сперва от уз теологии, а затем из плена рационалистической философии в создании новых научных теорий, в установлении начал материалистической философии на основе эмпиризма и сенсуализма.
Волна новых идей, охвативших всю Францию, ярко отразила те глубокие социальные изменения, которые, постепенно накапливаясь в период кульминации абсолютизма XVII века, вышли или стремились выйти сейчас на поверхность. Успех новой философии, успех критического отношения к религии, которые впервые посмели проявиться более или менее открыто, успех проповеди новых норм жизни, нового отношения к человеку и его естественным правам обусловливались тем, что на смену изжитому феодальному укладу, укладу, противоречившему достигнутому в XVIII веке уровню экономики, науки и культуры, приближалось новое время. Это время великого социального переворота под напором жизнеспособного и воинственно настроенного социального слоя — буржуазии, «третьего сословия», носителя передовых идей своего времени. Феодальный уклад, мешавший экономическому развитию страны, ставил производительную часть народа — крестьянство, ремесленников — в невыносимые жизненные условия. Обнищание крестьян в силу непомерных налогов и невозможность для «третьего сословия» развивать свою полезную деятельность в силу всевозможных ограничений неизбежно привели к мысли о «равенстве сословий» — этому идейному знамени века.
Не случайно Дижонской Академией был объявлен в 1754 году конкурс на тему: «Каково происхождение неравенства людей и оправдывается ли оно законами природы?» Руссо отозвался на этот призыв трактатом, в котором он дал критический обзор развития человеческого общества и объявил, что общественный строй, основанный на частной собственности, не обеспечивает людям свободы и равенства и, следовательно, этот строй должен быть заменен другим. Несколько позже, в 1762 году, Руссо опубликовал знаменитый «Общественный Договор» — трактат по истории и теории права, названный впоследствии «Евангелием Революции» и ставший настольной книгой Робеспьера. В нем Руссо утверждал, что государство есть продукт общественного
Vaugelas Cl. Remarques sur la langue francaise. Paris, 1647.
договора и является юридическим оформлением власти сильных над слабыми, имущих над неимущими, немногих над многими, становящимися объектом деспотического насилия, обреченными на нужду и бесправие. Руссо оказался своеобразным глашатаем идейных устремлений XVIII века, последовательно отрицая современные ему условия общественной жизни, современные ему мораль, государственный строй и эстетические нормы*.
Яркое и последовательное выражение идеи передовой французской буржуазии нашли в работах Дидро — великого идеолога того нового мира, который должен был прийти на смену обветшалому феодально-абсолютистскому строю. В ряду идеологов грядущей Революции Дидро по праву принадлежит одно из первых мест в годы резкого обострения экономических и социально-политических противоречий XVIII века. К участию в работе по созданию Энциклопедии, вдохновителем и организатором которой он был, Дидро привлек все передовые философские и научные силы своего времени, всех мыслителей и прогрессивных писателей, ученых и общественных деятелей Франции. Энциклопедия должна была суммировать все современные ей достижения науки, литературы, искусства, общественной мысли. Ближайшим сотрудником Дидро по осуществлению его замысла создания Энциклопедии, выходившей в период с 1751 по 1774 год в одиннадцати томах, был крупнейший математик и философ Д’Аламбер, написавший вступительную статью к Энциклопедии, в которой была изложена ее программа. В Энциклопедии писали статьи Вольтер, Монтескьё, Руссо, Бюффон, Гольбах, Гельвеций, Кондорсэ, Дю Марсэ, Тюрго и многие другие выдающиеся умы Франции. Осуществление этого гигантского проекта встретило массу препятствий. Консервативная часть французского общества, опиравшаяся в своей борьбе против энциклопедистов на всесильный орден иезуитов, чинила им всяческие затруднения вплоть до запрещения издания и сожжения вышедших томов. Прогрессивный антифеодальный и антирелигиозный характер Энциклопедии, пропитанной идеями материалистической философии, пугал королевскую власть и высшие сословия, видевшие призрак своей гибели в новом материалистическом миропонимании, в идее уничтожения тирании и сословного неравенства. «Борьба с фанатизмом, с тиранией, с предрассудками, препятствующими освобождению человеческой мысли, утверждение свободы научного исследования, духа независимости, идеи прогресса, терпимости и гума-
Rousseau J.-J. Le Contract Social. Paris, 1762.
низма в самом широком смысле этого слова» — такова конкретная идейная программа Энциклопедии.
Энциклопедия выразила основные устремления передовой буржуазной мысли XVIII века, начертала план нового общественного устройства, опирающегося на достижения науки, техники, передовой философской мысли, настойчиво зовущей к развенчанию религиозных предрассудков, тормозивших идейное развитие человечества. Философия эпохи Просвещения — наследница старого французского вольнодумства и скептицизма XVI —XVII веков (Монтень, Гассенди), проповеди английского эмпиризма и сенсуализма (Ф. Бэкон, Т. Гоббс, Д. Локк) и научных идей Ньютона.
Основное направление философской мысли XVIII века — отрицание религиозного суеверия, апология человеческого разума и научного опыта. Материалистические теории XVIII века развивались во Франции под знаком сенсуализма. Особым успехом пользовалось учение Д. Локка об ощущении как источнике познания,учение,воспринятое и пропагандировавшееся Э.-Б. Кондильяком и его последователями.
Грамматисты и философы, занимавшиеся в XVIII веке вопросами языка, делились на два течения:' 1) непосредственные последователи идей Универсальной Грамматики Пор-Руаяля и 2) эмпиристы-сенсуалисты. При принципиально различных исходных положениях этих двух направлений между ними можно наблюдать и известные точки соприкосновения. Общим в их теоретической позиции является то, что они признают тесную связь языка и мышления. Но отношения между ними они определяют различно. Для последователей Арно и Лансело язык есть выразитель готовой мысли, он транспонирует мысль из плана духовного в план материальный. И поскольку мысль имеет свои принципы и законы, а язык не имеет отдельного от мысли существования, он должен строиться по тем же принципам и управляться теми же законами, что и мысль. Сама же мысль есть нечто данное, совершенное, статически представляющее логические отношения. Язык непосредственно связан с мыслью и служит ее выражению, и грамматика — это искусство строить речь, искусство говорить: «сначала мы думаем, затем выражаем наши мысли». Так как язык опирается на мысль, а мысль на разум, то и язык в конечном счете тоже опирается на разум, будучи к тому же его созданием.
Мнения эмпиристов-сенсуалистов в этих вопросах прямо противоположны: Кондильяк, их глава во Франции, прямо заявляет:
«Я рассматриваю грамматику как первую часть искусства мыслить». Он считал, что для понимания законов мышления необходимо наблюдение над рождением и развитием мысли, надо рассматривать мысль в динамике,а осуществимо такое наблюдение только через язык, ибо язык существует в первую очередь как средство формирования мысли.
ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВЫ ГРАММАТИКИ ПОР-РУАЯЛЯ
«Общая и Рациональная Грамматика» А. Арно и Кл. Лансело, опубликованная в Париже в 1660 году, была первой французской лингвистической работой, основывающейся на строгих философских принципах. Она явилась глашатаем теоретического языкознания в Европе. Однако лингвистические взгляды знаменитых авторов французской Универсальной Грамматики имели своих предшественников, работы которых во многом способствовали формированию рационалистической позиции авторов, приведшей их к уверенности в возможности создания общей для всех языков грамматики.
Не углубляясь в слишком отдаленные времена, нельзя не упомянуть об одном из первых и очень интересных ученых и философов Англии XIII века Роджере Бэконе (1214—1294), «видевшем цель науки в овладении тайнами природы»... «Познанию природы мешает,— считал он*, — 1) преклонение перед ложным авторитетом, 2) укоренившаяся привычка к старому, 3) мнения невежд, 4) гордыня мнимой мудрости». Как почти все философы его времени,?. Бэкон был не чужд интереса к вопросам языка. Полагают, что именно им было введено понятие Универсальной Грамматики.
Разработкой этой идеи занимались и ученые конца XIII — начала XIV века, так называемые «модисты» — Боэций и Мартин из Дакии, Сигер из Куртрэ, Томас Эрфуртский и другие, систематизировавшие вопросы философии языка и создавшие спекулятивную грамматику, имевшую большой и длительный успех. Они интересовались вопросом соотношения языка и мышления, вопросом универсалий и возможности создания универсальной
Большой энциклопедический словарь.
грамматики. Они видели основу грамматики за пределами самого языка, устанавливали ее зависимость от понятия реального мира и от законов мышления. Общий вывод таков: «универсальность реальности, постигнутая универсальным человеческим разумом, может быть выражена универсальным языком, каковым является латынь»*.
Среди предшественников Грамматики Пор-Руаяля один из самых замечательных ученых Испании XVI века — Франсиско Санчес де лас Бросас (1523 —1601),автор знаменитой грамматики латинского языка, названной им именем богини мудрости «Минерва» и публиковавшейся в Саламанке в 1562 и 1587 годах** в период некоторого ослабления давления Инквизиции на научные взгляды ученых, когда на Пиренейском полуострове возник ряд университетов, когда в Испании складывалась новая наука***.
По-видимому, взгляды Санчеса оказали значительное влияние на авторов Общей и Рациональной Грамматики. «Минерва» Санчеса представляла собой, в сущности,научный трактат о строении и природе языка. В ней Санчес изложил свою концепцию о логической структуре языка. Его работа не носила спекулятивного характера, ее положения основывались на фактических данных языка. В грамматической теории автора ярко выражено рационалистическое направление его философских и лингвистических взглядов: истинная природа языка постигается разумом, и язык может быть представлен в виде логико-грамматической структуры. В основе мироздания и познания принципов человеческой деятельности, в том числе речевой, лежит общий принцип рациональности****. Такая концепция характерна для эпохи Возрождения, выдвигающей на первый план человека с его интеллектуальной деятельностью, свободной от воли Божества.
В то же время рационалистические идеи философии крупнейшего ученого Франции XVII века Ренэ Декарта, несомненно, сыграли большую роль в формировании мировоззрения Арно и Лансело, определив их философскую позицию, представленную в Грамматике.
*
Малявина Л. А. У истоков языкознания Нового времени. М.,1985. ««
Sanctii Francisci. < Minerva» sen de causis linguae latinae. Salmanticae (1562) 1587.
***
Шишмарев В. Ф. Очерки по истории языков Испании. Л., 1941, с. 143.
****
Малявина Л. А. У истоков языкознания Нового времени. М.,1985.
Философия Декарта ознаменовала переход от средневекового теологического и телеологического мышления к новым направлениям в философии и науке, подготовившим эпоху Возрождения, эпоху освобождения человека от обязательности преклонения перед церковными догматами, от обязательности подчинения им всех научных изысканий, от обязательности следования их требованиям.
Признание человека разумным, мыслящим созданием (хотя и созданием Бога) привело к попыткам или, во всяком случае, к стремлению постигнуть сущность человеческого интеллекта, его работу, его возможности и роль в жизни человека. В основу этих попыток положен принцип передачи мысли через язык. Но если язык отражает мысль, то через язык можно проникнуть и в самое мысль. Возникло представление о разуме — вместилище мысли — как о создателе языка, этого инструмента обмена мыслями, доступного непосредственному наблюдению.
С точки зрения рационалистической философии разум является творцом и распорядителем языка, язык подчинен логике, представляющей законы мышления, управляется ею и служит, в сущности, выражением логики, а предложение есть выражение суждения.
В отличие от схоластической теории, философы-рационалисты утверждали, что язык не есть дар Божий и не является догмой. Язык создан человеком, его разумом в ответ на потребность общения.
Но если язык всецело опирается на разум и подчиняется законам логики, то построение всех языков должно быть принципиально одинаковым, ибо разум и логика у всех людей одинаковы, различия возможны лишь в частностях. Отсюда следует, что можно создать Универсальную Грамматику, обрисовывающую строение всех языков, различающихся лишь своим звучанием и некоторыми издавна укоренившимися привычками их носителей.
В основе любого языка лежит мысль, и если язык опирается на мысль, а мысль на разум, то, в конечном счете, язык тоже °пирается на разум — это основное положение Грамматики Пор-Руаяля, на котором зиждется весь последующий ход рассуждений и объяснений фактов языка. Язык не просто «выдуман» или «изобретен» человеком в практических целях, он — творение Человеческого духа (esprit humain), который логически предшествует языку.
Отход от представления о языке как о даре Божьем, признание его созданием человеческого разума — основное положение теории Общей и Рациональной Грамматики Пор-Руаяля, определившее всю концепцию ее создателей и обеспечившее ей всеобщее признание. Лингвистическая теория Арно и Лансело опиралась на фцлософию Декарта, которая, несмотря на трудности, встречаемые этим великим философом века в борьбе с традиционными схоластическими представлениями,твердо защищаемыми духовенством и современной Декарту наукой, была слишком значительным явлением, чтобы не завоевать подобающего ей места в умах передовых людей эпохи. Дуализм теории Декарта, признававшего существование двух независимых друг от друга и несводимых воедино субстанций — духовной и материальной, — многим казался в XVII веке неоспоримой истиной и принимался как последнее слово науки.
Рационалистическая позиция Декарта была четко заявлена им в его методологической работе, явившейся как бы его манифестом* в «Рассуждении о Методе»,написанном в 1637 году. Автор писал: «...ни наше воображение, ни чувства никогда не могут убедить нас в чем-либо, если не вмешается наш разум... Мы должны доверяться в суждениях наших только очевидности нашего разума». Утверждая разум основной силой в достижении познания истины, Декарт считал, что в основе всех наук должна лежать философия, и именно философия рационалистическая. Он писал: «...приняв во внимание, что начала наук должны быть заимствованы из философии, в которой я пока еще не усмотрел достоверных начал, я решил, что прежде всего надлежало установить таковые... Строго говоря, разум необъясним, да и не требует никакого разъяснения,ибо... разум дан человеку Богом»**.Правда, как это можно заключить из дальнейших рассуждений Декарта, Бог лишь сотворил мир и все живущее в нем, в дальнейшем он не принимал участия в жизни своего творения.
Занимаясь конкретными науками,— а Декарт был крупнейшим ученым своего времени,— он не мог не признавать бытия вещей реального мира, существующих вне человека и независимо от него. Но восприятие ощущений, получаемых человеком от внешнего мира, он относил к душе. В главе IV Диоптрики
Декарт Ренэ. Рассуждение о Методе с приложениями: Диоптрика, Метеоры, Геометрия. М.: изд-во АН СССР, 1953,с. 37 — 38.
** »
Там же, с. 25.
читаем*: «О чувствах вообще уже достаточно известно, что ощущает душа, а не тело... душа воспринимает внешние впечатления не столько потому, что, она находится в членах, служащих органами внешних чувств,сколько потому,что она находится в мозгу... Наконец, известно, что с помощью нервов чувства, вызываемые предметами во внешних членах, доходят до души, пребывающей в мозгу». «...Бог создал разумную душу и соединил ее с телом»**.
Декарт создал механистическую схему человеческого организма, построенную на представлении о том, что ощущения, получаемые человеком из внешнего мира, передаются специальной нервной системой, по которой проходит «жизненный дух» в мозг, откуда в ответ следуют команды о том, как мускульная система должна реагировать на эти ощущения: при прикосновении руки к горячему — отнять руку и т. п.
Декарт ввел в материалистическую часть своей философии понятие «жизненного духа»,который... «*** постоянно в большом количестве восходит от сердца к мозгу, а оттуда, через нервы к мускулам и приводит члены тела в движение...» — и дальше: «...Я показал,каково должно быть устройство нервов и мускулов человеческого тела, чтобы его жизненный дух имел в них силу двигать члены... Я показал,какие изменения должны происходить в мозгу, чтобы вызывать бодрствование, сон и сновидения; как свет, звуки, запахи, вкус, тепло и все другие качества внешних предметов могут через посредство чувств запечатлевать там (в мозгу) разные представления; как голод, жажда и другие внутренние состояния оказываются способными, в свою очередь, направлять представления в мозг; я показал, что там должно быть принято в качестве вместилища чувств, воспринимающего эти представления в виде памяти, сохраняющей их, воображения, способного их различно преобразовывать и производить новые идеи»****.
Иногда думают, что последующим поколением философов все рационалистические взгляды Декарта были отвергнуты. Это не совсем так. Приведенные выше слова Декарта о восприятии внешними органами ощущений от вне человека существующих объектов с последующей передачей их в мозг, о роли памяти и
Там же, с. 92 — 93.
♦♦
Там же, с. 43.
Там же, с. 49.
Там же, с. 49 — 50.
воображения, возможности с их участием создавать новые идеи — эти положения перекликаются с воззрениями философов-материалистов сенсуалистического направления английских — XVII века и французских — XVIII века, даже таких убежденных сенсуалистов, как Кондильяк, и, особенно, тех ученых, которые, находясь на стыке рационалистической и материалистической философии в XVIII веке, оказывались испытывающими влияние обоих философских течений.
Двойственность философской позиции Декарта не может не привлечь к себе внимания, не удивить читателя,особенно с первого взгляда.
Но если вдуматься и отдать себе отчет в том, что Декарт жил в XVII веке, что он первый, во всяком случае во Франции (а именно Франция была в это время передовой культурной страной Европы),выступил как проповедник рационализма,признававшего примат человеческого разума над божественным откровением в познании истины, все встанет на свои места. Декарт,видимо,верил в Бога, но это не помешало ему негласно ограничить роль Божества лишь созданием мира и человека,которому оно даровало разум. А дальше человек живет и действует по велению этого разума. Во времена Декарта католическая Церковь во Франции всесильна, и естественно, что философ боялся навлечь на себя ее гнев своим свободомыслием. Желание быть подальше от богословской Сорбонны и, особенно, от могущественного иезуитского ордена, страх испытать судьбу Галилея, который был осужден Инквизицией в 1633 году, заставили его уехать из Франции. В 1663 году, несмотря на всю «осторожность» Декарта в обнаружении своих философских воззрений, его произведения были внесены в список книг, запрещенных Папой Римским.
Позиция осторожного и заботящегося о своем благополучии, хотя и умнейшего, ученого проскальзывает в произведениях Декарта и видна уже из того, что в 1629 году он переехал из Франции в Голландию, в то время передовую страну Европы, дававшую приют гугенотам, различным сектантам, гонимым ученым из других европейских стран. Здесь он и прожил большую часть своей недолгой жизни: он умер 56-ти лет.
Декарт также стремился к сохранению дружеских отношений с собратьями по науке, не хотел вызывать с их стороны слишком резкой критики. В «Рассуждении о Методе», которое было его методологическим манифестом, Декарт писал: «...* пришлось бы
Рассуждение о Методе, с. 39.
говорить о многих вопросах, составляющих предмет спора между учеными, с которыми я не желал бы портить отношения...»* Заканчивая свое «Рассуждение о Методе», Декарт говорит о том, что материалистические основания физики настолько очевидны, что с ними нельзя не соглашаться, но что, тем не менее, трудно себе представить,чтобы это мнение совпало с мнением всех ученых, занимающихся физикой... «...поэтому,— пишет Декарт**, — я предвижу, что меня будут часто отвлекать возражениями, которые они вызовут».
Трактат Декарта «Метафизические Размышления», посвященный доказательству существования Бога (в котором философ следует примеру доказательств Ансельма Кентерберийского), резко отличается от его собственно научных трактатов. В нем философ категорически заявил о несводимости и независимости двух субстанций: «...наша душа имеет природу совершенно независимую от тела и следовательно не подвержена смерти одновременно с ним. Душа бессмертна».
Декарт никогда не ставил перед собой никаких специальных вопросов относительно языка и его отношения к разуму или к душе человека, но слегка касался роли языка, определяя разницу между человеком и животными. Конечно, и здесь его интересовал не собственно язык — об этом будет позже писать Кондильяк, — а отношение между материальной субстанцией живого тела и разумом. Он считал, что можно было бы сделать машину, которая имела бы все органы человеческого тела,но разума создать человек не в состоянии, ибо разум — творение Бога. Животные* же отличаются от человека тем,что совсем не имеют разума. Природа души животных совершенно отлична от души человека,и,не имея разума, они не могут иметь и языка, который им и не нужен, так как, не имея разума, они не имеют мыслей, которые надо было бы выражать***.
Здесь нам не надо останавливаться на всех великих открытиях Декарта в тех науках, которыми он занимался. Нас непосредственно интересуют те положения его философии, которые связаны с лингвистическими теориями его времени, ибо первая большая теоретическая работа о языке, Грамматика Пор-Руаяля, основывалась на рационалистических положениях учения французского
*
Там же, с. 57.
*♦
Там же, с. 59.
Рассужд. о Методе, с. 50 — 52.
философа и имела огромное влияние на последующее развитие грамматических теорий эпохи Просвещения.
Некоторые общефилософские положения учения Декарта могут быть, несомненно, приложены к решению вопросов философии языка. Так, например, его утверждение, что для глубокого понимания сущности изучаемых явлений необходимо их рассмотрение не как готовых и раз навсегда данных вещей, а как чего-то некогда возникшего, но лишь в результате многообразных изменений ставших такими, какими мы их видим. Т. И. Ойзерман* уточняет эту мысль, говоря: «Такое гносеологическое истолкование идеи развития является одной из глубоких диалектических догадок Декарта».
Кто же не согласится с тем, что состояние любого языка в любой хронологический срез его существования становится по-настоящему понятно, объяснимо лишь при условии знания его предыдущих состояний, условий его жизни в предшествующие времена?
В изучении наук Декарт требовал «правильного применения точного метода». Он требовал систематизации и философского обобщения эмпирических данных. Он считал невозможным истинное и глубокое познание мира без применения правильного метода. А сущность такого метода состояла, по его мнению, в точности и простоте правил, в строгом их соблюдении, ибо человеку недостаточно обладать способностью мышления, надо еще уметь мыслить методически. Высоко оценивает эту мысль Т. И. Ойзерман, когда пишет: «...предложенная Декартом система методического, последовательного и доказательного теоретического мышления сыграла громадную роль в борьбе против схоластики. Основные черты картезианского метода были выражением необходимости аналитического изучения, описания, классификации явлений природы...»**
Отправной точкой познания для Декарта является сомнение. Ничего нельзя принимать на веру. Внешние чувства обманчивы. Реально — сомнение. Если человек сомневается,значит,он мыслит, а раз он мыслит,следовательно,он существует (Cogito ergo sum). Для Декарта доказательством существования человека служило его мышление. Здесь сказалась двойственность философских
Ойзерман Т. И. Философское учение Ренэ Декарта. — В кн.: Декарт Ренэ.
Рассуждение о Методе. М.: изд-во АН СССР, 1953,с. 413 — 458.
**
Там же, с. 445.
воззрений Декарта, считавшего, что мыслит душа, но она никак не зависит от тела.
Т. И. Ойзерман* резюмирует методологическую позицию Декарта следующим образом: «Для Декарта критерием истины были ясность и отчетливость, интуитивно осознаваемая самоочевидность, исключающая сомнение». Отделение познания от практики, перенесение его исключительно в область разума, область мышления — это особенность рационалистической позиции Декарта.
Декарт считал высшим назначением человека познание истины. Этого познания человек может достигнуть, так как он обладает разумом, а разум — это способность к ясному и отчетливому, то есть истинному, представлению о вещах. Французский философ полагал необходимым придерживаться дедуктивного метода, и сущностью дедукции для него было разложение сложного на простые составные части, познаваемые ясно и отчетливо.
Рационализм Декарта и дедуктивный метод анализа были усвоены последователями его философии — А. Арно и Кл. Лансело, и на них опиралась созданная ими «Общая и Рациональная Грамматика» Пор-Руаяля, опубликованная в 1660 году.
«ОБЩАЯ И РАЦИОНАЛЬНАЯ ГРАММАТИКА ПОР-РУАЯЛЯ»**
Уже из самого пространного, как это полагалось в те времена, заглавия Грамматики Пор-Руаяля понятна позиция ее авторов. На титульном листе издания 1754 года значится: «Общая и Рациональная Грамматика, содержащая основания искусства речи, объясненные ясно и естественно; Причины того, что является общим для всех языков, и принципиальные различия, которые в них встречаются; многочисленные новые замечания о французском языке».
Там же, с. 448.
Впервые вышли переводы на русский язык: Бокадорова Н. Ю. Грамматика общая и рациональная Пор-Рояля. Москва: Прогресс, 1990; Маслов Ю. С., Панфилов Е.Д., Гордина М. В. Общая и Рациональная Грамматика Пор-Руаяля. Л., Лен.гос.университет, 1991.
В Париже
У Про-старшего сына, Набережная Конти у схода с Нового моста, около Шаритэ.
M.D. СС. LIV
С одобрением и привилегиями Короля*.
Les raisons de се qui est common a toutes les Langues, et des princi pales differences qui s'y rencontrent;
Et plusieurs remarques nouvelles sur la Langue Francaise.
A Paris
Chez Prault fils Paine, Quai de Conti, a la descence du Pont-Neuf a la Charite.
M.D. CC. LIV
Avec Approbation et Privilege du Roi.
Во Введении к более раннему, брюссельскому изданию 1676 года авторы отчетливо обрисовывают свою теоретическую позицию, весьма отличную от позиции их предшественников, грамматистов XVI и первой половины XVII века. Они пишут так: «... если речь представляет собой одно из величайших преимуществ человека, то нельзя относиться пренебрежительно к тому, чтобы обладать им с подобающим человеку совершенством; следует не просто пользоваться им, но, проникнув в его основания (raisons) и опираясь на науку, делать то, что многие делают просто по обычаю»**.
Очевидно, А. Арно и Кл. Лансело считали необходимым научное изучение языка, выработку научных обоснований его употреблений, хотя, отдавая дань традиции, и начинают Грамматику такой фразой: «Грамматика — искусство говорить. Говорить и передавать мысли знаками, которые с этой целью изобретены (inventes) людьми»***.
Философская и лингвистическая позиции авторов таким образом заявлены: язык — объект науки и языковые знаки созданы людьми, следовательно,язык не является Божьим даром,как учила
Grammaire generate et raisonn£e contenant Les fondements de Part de parler, expliqu^s d’une maniere claire et naturelie.
Grammaire generale et raisonnee. Bruxelles, 1676, c.4. ♦ ♦♦
Там же,с.5.
схоластическая наука. Очевидна также связь языка и мышления, ибо утверждается, что язык служит для передачи мысли.
Авторы «Общей и Рациональной Грамматики» последовательно переносили идеи рационалистической философии в науку о языке. Некоторые филологи и философы XVII и даже XVI века высказывали аналогичные мысли, хотя не опирались на них в качестве методологического основания при изучении языка.
Что язык создан людьми в ответ на потребность общения, понимали многие уже в XVI веке. Так, например, И. Дюбелле*, в первой главе своей знаменитой работы «Защита и Прославление французского языка» писал о том, что язык — это продукт сознательного творчества человека, отвечающий требованиям социальных условий жизни. Особое место во французской философской и языковедческой науке занимал в XVI веке Пьер де ла Раме (Petrus Ramus), не случайно называвшийся учеными века Просвещения «предшественником Декарта»**. Действительно, он возражал своим современникам, считавшим, что законы языка должны диктоваться авторитетными писателями, учеными; он предлагал считать авторитетом в вопросах языка человеческий разум и в этом оказался предвосхитившим положения, высказанные в следующем веке А. Арно и Кл. Лансело, исходившими из принципов рационалистической философии. Анри Этьен, один из крупнейших деятелей культуры XVI века, держался того мнения, что изучение языка должно осуществляться через логический анализ его построений***. Один их самых интересных и самостоятельных ученых-грамматистов XVI века, Луи Мегре, глубоко почувствовавший и понявший своеобразие строя французского языка в отличие от латыни, этого признанного языка-источника всех романских языков, полагал, что даже языковой узус, который в его время считался главным законом языка, должен быть основан на логике, на разуме****.
Из дальнейшего рассмотрения текста «Общей и Рациональной Грамматики» выясняются основные теоретические представления авторов — представление о роли языка как инструмента передачи мысли, о подчинении языка законам логики, о том, что формы
Du Bellay. Deffense et illustration de la langue franchise. Paris, 1676.
Waddington Ch. Ramus,sa vie,ses Merits et ses opinions. Paris, 1855.
♦ ♦♦ V
Estienne H. Traits de la conformity du langage francois avec le grec. Paris, 1569.	*
♦ ♦♦♦
Meigret L. Trett# de la grammaire francoese. Paris, 1550.
логической мысли одинаковы у всех людей, что в основе предложения лежит логическое суждение, об отсутствии участия языка в процессе формирования мысли, им выражаемой, о наличии врожденных идей у человека и многое другое. Но об этом позже.
Книга делится на две части. Первая часть посвящена описанию материальной стороны языка — звуков, букв, письма. Авторы сопоставляют звуки и буквы* (Les divers sons dont on se sert pour parler et qu’on appelle Lettres) и считают их найденными людьми «естественным образом» (...ont ete Ьгоиуёз d’une manure toute naturelle), уточняя, что звуки — это выражение мысли, возникшей в сознании человека, а буквы — это выражение звуков**.
Далее следует описание артикуляции при произнесении гласных и согласных звуков, их письменная фиксация буквами, перечисляются дифтонги французского языка, описывается акцентуация. Авторы высказывают свои соображения по поводу того, что буквы могут рассматриваться либо как выражение звуков, либо как средство постижения того смыслового содержания, которое эти звуки обозначают. Затем следует несколько замечаний о том, что произношение не всегда дает возможность узнать значение слова,но помогает написание,например: champs и chants. И тут авторы повторяют мнение своих предшественников, грамматистов XVI века,упорно занимавшихся вопросами орфографии, которая к тому времени значительно разошлась с звучанием слов, говоря, что реформа орфографии могла бы быть полезной, если бы убрали из написания слов буквы, которые в данном слове не произносятся и не служат передаче его значения***.
Вторая часть книги, собственно грамматическая, посвящена содержательной стороне языка и озаглавлена так: «Вторая часть Общей Грамматики, где речь идет о принципах и обоснованиях, на которые опираются различные формы и значения слов».
Начинается эта часть так: «...чтобы понять, что такое грамматика, необходимо знать,что происходит в нашем уме,ибо именно этим определяется различие слов, образующих речь, а слова являются отчетливо произнесенными звуками, которые люди сделали знаками выражения своих мыслей. Поэтому различные, скрытые в словах, значения могут быть уловлены, только еслч
Grammaire Generate et Raisonne'e. Paris, 1676, p.6.
•*
Ibidem, p.7.
Ibidem, p.20.
мы поняли то, что предварительно произошло в мыслях»*. Таким образом, мыслительные предпосылки языка — это та основа, на которую должен опираться всякий исследователь языка. Объект мысли, форма мысли, осуществление мыслительных операций — все рождается и пребывает в уме человека. Основная мыслительная операция — это суждение, выражаемое в любом языке в виде предложения. Поскольку языковые знаки — в конечном счете слова — фиксируют то, что происходит в уме человека, то, очевидно, одни слова будут обозначать объекты мысли, другие — формы мысли, то есть способы осуществления мыслительных операций. Это создает возможность классификации слов по частям речи, в согласии с выполняемой ими функцией в языке, то есть в передаче мысли**.
Сказанное подтверждает твердую рационалистическую позицию авторов,их логическую точку зрения на язык: все происходит в уме человека, создавшем язык путем трех операций — понимания (concevoir), суждения (juger) и умозаключения (raison-пег)***.
Понимание толкуется авторами как «простой взгляд ума» (simple regard de notre esprit) на вещи, взгляд либо чисто мысленный (intellectuel), когда дело идет о таких понятиях, как «бытие», «длительность», «мысль», «Бог», либо взгляд,создающий телесный (corporel) образ, как, например, когда человек представляет себе квадрат, круг, собаку, лошадь. Судить о чем-нибудь — значит утверждать, что вещь, о которой идет речь, является или не является такой-то, например поняв, что такое земля и что такое круглость, человек утверждает, что земля кругла.
Суждение,которое мы выносим относительно вещей,например, когда говорим «земля кругла», называется авторами предложением; таким образом, всякое предложение имеет два обязательных члена: один называется субъектом (sujet), это то, о чем высказывается суждение, например «земля», и второй, называемый атрибутом, которым выражается то, что утверждается относительно субъекта, например «кругла»; более того, в качестве связки между этими двумя членами выступает глагол «есть» (est).
Ibidem, р.23.
♦ ♦
См. также: Jaeob A. Points de vue sur le langage. Arnauld et Lancelot, Grammaire de Port-Royal (1660). Paris, 1969,c.54 —57; Кацнельсон С. Д. История типологических учений. — В кн.: Грамматические концепции в языкознании XIX века. Л., 1985,с.18-21.
Там же,с.24 —25.
Всякое суждение, имеющее строение предложения, есть результат операции ума.
Умозаключение требует наличия двух суждений, из сопоставления которых составляется третье, например, когда мы имеем суждение о том, что всякая добродетель похвальна и что терпение — это добродетель, мы заключаем, что терпение похвально. Авторы добавляют, что люди говорят не просто для того, чтобы показать, что они что-то воспринимают, но почти всегда для того, чтобы высказать свои суждения о воспринимаемом.
Итак*, первая операция ума — выделение субъекта и атрибута как объектов мысли, выраженных именами (существительным и прилагательным); вторая операция представляет собой собственно работу мысли — это связывание двух терминов, двух понятий, двух объектов мысли. Это и есть мыслительная операция, свойственная только человеческому уму,это и есть способ мышления, где главным элементом является суждение. Но есть еще и другие элементы мысли, помимо суждения, и они пользуются другими частями речи.
Арно и Лансело считали, что слова, обозначающие объекты мысли, это имена, артикли, местоимения, причастия, предлоги и наречия; обозначающие же работу мысли, то есть передающие связи между объектами мысли, это глаголы и союзы; междометия служат лишь выражению чувств. Такое распределение частей речи получает свое разъяснение в дальнейшем ходе рассуждений.
В очень интересной и довольно объемистой работе Роланда Донзэ**, опубликованной в 1967 году в Швейцарии и посвященной рассмотрению грамматической теории Пор-Руаяля, говорится, что такая возможность распределения частей речи «является спорной». Если судить с современной точки зрения, то, вероятно, надо счесть ее просто неприемлемой. Но в том-то и дело, что, чтобы понять ход мысли Арно и Лансело, надо рассматривать их оценки с их теоретической, философской позиции и не забывать, что для них предложение есть выражение суждения, а субстанциями являются субъект и атрибут, которые могут иметь зависящие от
Grammaire generate et Raisonnee ed. 1969,p.29. England,Menston,Scolar Press Limited.
Donze R. La Grammaire Generale et Raisonnee de Port-Royal. Contribution a 1’histoire des id^es grammaticales en France. Berne, 1967.
них члены. Связь же между субъектом и атрибутом и между отдельными суждениями, то есть предложениями, выражается глаголом и союзами. В этом и состоит объяснение вполне понятного с этих позиций разделения частей речи на обозначающие объекты мысли и операции мысли.
Далее Грамматика строится по частям речи,каждая из которых получает свое описание и оценку роли, выполняемой соответствующими словами в речи.
Главы II—IV посвящены именам. Здесь авторы исходят из того представления,что объектами мысли являются прежде всего вещи (в широком, средневековом смысле этого слова, лат. res), такие как «земля», «солнце», «вода», «лес», которые обычно называются субстанциями. Характер, качественный признак этих субстанций также служит объектом мысли, например «быть красивым», «быть твердым», «быть ученым». Это называется акциденциями. Субстанции существуют сами по себе, акциденции зависят от субстанций и не существуют без них. Языковые обозначения субстанций именуются «именами» или субстантивами, акциденции — «прилагательными» или адъективами. Однако в речи субстантивымогут выступать в роли акциденций,а адъективы — в роли субстанций*. Авторы замечают, что кроме прямого значения,характеризующего существительные,прилагательные обладают еще скрытым, неясным, смутным (signification confuse) значением, устранение которого создает возможность образования производных существительных. Так, colore' дает couleur, rouge — rougeur; и наоборот, прибавив к слову, обозначающему субстанцию, такое «смутное» значение, можно из существительного сделать прилагательное: homme — humain, а если из такого прилагательного устранить его «смутное» значение, то получается существительное абстрактного значения: humain — humanite'.
«Смутное», «неясное»,«коннотативное» значение прилагательного надо, видимо, понимать как «намек» на некую субстанцию, выраженную существительным, к которой относится прилагательное, самостоятельно, без субстанции, не существующее, так как оно обозначает акциденцию.
Акциденция, обозначаемая прилагательным, может быть представлена в отрыве от своего существительного. В этом случае она в языке тоже даст существительное: durete,sagesse,blancheur.
Grammaire generate et Raisonn^e, с.30 и след.
Такие отношения между существительными и прилагательными авторы Грамматики считают имеющимися во всех языках.
Если подобные рассуждения представляются нам сейчас несколько фантастичными, то оценка грамматического рода существительных звучит довольно трезво*: род существительных условен и приписывается им лишь в силу каприза и разумно не обоснованного обычая. Средний грамматический род — плод чистой фантазии греков и римлян. Условность грамматического рода явствует из того, что слова разных языков, обозначающие один и тот же объект, могут быть разного рода, например: arbor в латыни женского рода, во французском un arbre — мужского рода, dens — слово мужского рода в латыни,une dent — женского во французском. Род существительного настолько не зависит от его значения, что может меняться у одного и того же слова: navire в старофранцузском — женского рода, а в новофранцузском — мужского.
Арно и Лансело упрекают латинян в том,что они «выдумали», кроме мужского и женского рода, еще третий — средний — род и что сделали они это, не имея никакого разумного на то основания, как они могли бы это сделать, если бы отнесли к среднему роду вещи, действительно не имеющие отношения ни к мужскому, ни к женскому полу. Они же сделали это, лишь следуя своей «фантазии» да приняв во внимание некоторые окончания.
Хотя Грамматика Пор-Руаяля претендовала на всеобщность, на возможность ее приложения ко всем языкам, так как языковые единицы — это не что иное, как отражение одинаковых у всех людей мысли и логики, авторы очень часто при объяснении отдельных категорий ссылаются на их «выдуманность», «необоснованность», на фантазию людей, их «придумавших». Однако не менее часто можно встретить утверждения, что не все одинаково в разных языках**.
Стремление установить прямую, непосредственную связь между языком и мышлением, чтобы подчеркнуть, что создателем языка является не божество, а человеческий разум, приводило Арно и Лансело и к уверенности в возможности создания Грамматики, основанной на человеческом разуме, который у всех одинаков, а следовательно, приложимой ко всем языкам. В этом,
Там же, с.40 —42.
Там же, с.43 и след.
несомненно, сказалось философское представление Нового времени о человеке как самодовлеющем, разумном существе, созданном, правда, Богом, но в земной жизни действующем, может быть, не столько по Божьему соизволению,сколько по своему собственному разумению.
Знание нескольких языков, как старых — латыни, древнегреческого, древнееврейского, — так и новых — итальянского, испанского, немецкого (напоминаем, что Лансело был автором нормативных грамматик языков древнегреческого и латинского, итальянского и испанского), — неизбежно свидетельствовало, что между языками есть не только сходство, но и часто весьма существенные различия, и притом во всех аспектах: в лексике, в грамматике, как в формах, так и в структуре предложения. Выходом из затруднительного положения послужили предположения, что «разное» в разных языках — это результат случайности, результат фантазии, каприза.
Не надо ставить такие заявления в упрек их авторам. Не следует забывать, каков был в их время уровень теоретической науки о языке. В сущности, науки как более или менее стройной системы знаний об объекте, о его природе, о законах, им управляющих, пока еще, во всяком случае во Франции, не было. Но признание того, что существуют разные языки, может уже и для того времени рассматриваться как далекое предвосхищение будущих достижений науки, которые впоследствии приведут языкознание к сравнительно-историческому методу.
Но вернемся к грамматическим представлениям авторов «Общей и Рациональной Грамматики». Рассуждение о склонении имен начинается так: «Поскольку часто вещи рассматриваются в их взаимоотношении,в некоторых языках именам даются разные окончания, каковые формы называют падежами. Формы падежей служат выражению отношений между словами идем самым,между обозначаемыми ими вещами». Правда, оговариваются авторы, побалуй, ни в каких других языках, кроме древнегреческого и латинского, падежных форм существительные не имеют. Но, за неимением падежных форм, в романских и других новых языках, авторы видят «падежные» значения в предложных именных структурах. В XVIII веке многие грамматисты, как, например, Дю ^арсэ, позднее Бозэ, от этого взгляда откажутся. Впрочем, по Мнению Арно и Лансело, беспредложное существительное, выполняющее функцию номинатива, падежом не является: это — основная форма имени,от которой с помощью предлогов образуются
падежи. Вокатив отличается в романских языках употреблением основной формы имени без артикля, которая в функции номинатива получает артикль: Le Seigneur est mon esperance; Seigneur, vous estes mon esperance.
Конструкцию с предлогом de авторы Грамматики называли генетивом, с предлогом а — дативом, аккузатив они определяли синтаксически: существительное, стоящее в предложении после глагола. Существительное с любым предлогом, кроме de и к, считали аблативом: Il a ete puni pour le crime; il а Лё атепё par violence; il est sans crime.
Рассмотрение склонения имен естественно привело к сопоставлению падежных форм старых языков с предложными конструкциями новых, выражающими идентичные отношения. Здесь, при явном различии языковой формы, авторы опирались на идентичность функций. Впрочем, манера говорить о «падежных» значениях предложных именных сочетаний сохранялась во Франции до начала XX века, особенно в нормативных грамматиках.
Интересны объяснения артикля*. Авторы дают следующее определение: «артикли созданы для внесения определенности в значение имен». Удивительным кажется включение артикля в части речи,«обозначающие предмет мысли». Мы привыкли думать, что артикль — это грамматическая единица, служащая в качестве показателя объема понятия, названного существительным, и самостоятельного назывного значения не имеющая. Авторы Грамматики смотрели на артикль несколько иначе. Правда, они отмечают, что определить точно значение артикля почти невозможно, ибо оно неодинаково в разных языках**. Единственное конкретное значение, которое можно видеть в артикле, это выполнение им задачи указывать на единственное или множественное число существительного***. Хотя артикли не имеют падежных форм, но, так же как имена, имеют падежи, выражаемые предлогами. В качестве примеров приводятся: генетив, выражаемый предлогом de,датив — предлогом k: I’Aat,de l’6tat,1’^tat; аблатив,считали авторы, выражается предлогом pour, аккузатив же предлога не имеет. Здесь же добавляется, что предлог de многозначен и может выражать в определенных условиях любой падеж. Эти рассуж-
Grammaire G^n^rale et Raisonn^e, с.52 — 58.
Там же, с.56.
Там же, с.52.
дения по поводу падежей артикля повторяют соответствующие соображения о склонении имени.
Несколько позже вопрос об артикле возобновляется, но рассматривается он уже с точки зрения синтаксиса как детерминатив имени. С этих позиций артикль рассматривается авторами как грамматическое средство обозначения объема понятия, выраженного существительным. Здесь мы встречаемся с определением артикля, опирающимся на логистическое учение об объеме понятия, и очень близким, если не идентичным, тому, которое дается ему в наше время. Правда, к сожалению, далеко не всеми грамматистами. Многие до сих пор придерживаются устаревшего представления о том, что задача артикля — служить выражению определенности/неопределенности имени, что, по существу, является лишь одним из частных подчиненных значений,выполняемых артиклем в речи.
Авторы «Общей и Рациональной Грамматики» пишут так*: «Слово может обозначать или весь вид в целом,или определенную, или неопределенную его часть. Показателем этого служит артикль. В отношении объема имени нарицательного мы говорим, что он неопределен (тс1е1ёгпмпё'),если ничто не указывает,берется ли имя как общее (gen^ralement) или как частное (particulikre-ment) и является ли это частное определенным или неопределенным». И дальше: «...артикли обозначают объем (estendue) имен нарицательных (noms communs)».
Такой взгляд на роль артикля, принимавшийся, впрочем, некоторыми из последователей Грамматики Пор-Руаяля, впоследствии был утрачен и возник заново лишь в XX веке. Многие французские грамматики, разумеется нормативного характера, и сейчас принимают во внимание артикль лишь как выразитель частного случая определенности/неопределенности имени в речи, Не обращаясь к представлению об объеме понятия.
Далее перечисляются случаи употребления имен,не требующие присутствия артикля, и прежде всего — имена, имеющие при себе Какой-либо другой детерминатив, типа sorte, espkce, genre: une s°rte de fruits и т. п.,а также имена собственные, имена детерминированные числительными, имена в отрицании.
Хотя авторы Грамматики здесь передают лишь свои конкрет-HbIe наблюдения, никак их не комментируя и не обобщая, однако
*
Grammaire Generale et Raisonnle, с.77.
эти наблюдения подкрепляют их взгляд на артикль как на способ ограничения объема понятия, названного именем существитель^ ным. Действительно, уже одним своим значением такие слова, как sorte, esp&ce, genre, употребленные при каком-либо существительном, ограничивают заключенное в нем понятие определенным «видом», «родом» и т. д. Естественно,что артикль,выполняющий ту же функцию, при этом был бы излишним. Не будем забывать,-что существительное без артикля выражает либо полноту объема ( поэтому в словарях существительные фигурируют без артиклей),, либо, в определенных сочетаниях типа Pierre est professeur, caractAre de femme(s), свидетельствуют о том, что, не обозначая субстанции как референта, а лишь служа характеризации другого существительного,то есть выполняя функцию его признака,данное' существительное не может иметь своего собственного объема, а{ следовательно, не нуждается вообще в показателе объема выра? жаемого им понятия.	;
Научного. определения безартиклевого употребления существительных в речи еще нет у авторов Грамматики, но уже само сделанное ими замечание на эту тему весьма показательно и, конечно, свидетельствует о крайне тонком ощущении выразительности и степени точности передачи языком всех оттенков мысли.
Впрочем, отсутствие артикля авторы иногда объясняют его, «опущением», которое якобы является пережитком того давнего времени, когда «почти всегда артикли опускались»* (on omettait presque toujours les articles»). На самом деле в старофранцузскии период, то есть до XV века, артикли не опускались, а их употребление еще не полностью вошло в узус, еще не закрепилось в. нем. Вхождение артикля в язык и закрепление за ним всех его функций оказалось процессом весьма длительным, продолжавшимся не одно столетие. Утверждение же авторов об «опущении» артикля в старом языке лишь свидетельствует об отсутствии исторического взгляда, о непризнании развития языка во времени, что было характерно не только для XVII, но даже еще и для XVIII века. Видя различия в современных им языках и по-своему их объясняя,грамматисты XVII века не оценивали по достоинству хронологические изменения в одном и том же языке, которые могли быть по праву поняты лишь с исторической точки зрения. Но она придет позже.
В таблице значений артиклей во французском языке артикль предстает как детерминатив имени:
•
Там же, с.82.	,
без артикля	неотчетливое значение детерминация в существительном		Il a fait un festin de Roy Louis XIV est Roy
артикль 1е обозначает	род явления во всем объеме или существ ительное детерминированное ситуацией		Le Roy ne depend point de ses sujets Le Roy a fait la paix; (c’est-^-dire le Roy Louis XIV; i cause des circonstances du temps)
с артиклем	un в единственном числе des или de во множественном числе	неопределенное и обозначает неопределенные лица и явления (vagues)	Un Roy d^truira Constantinople Rome a it.4 gouvern^e par des Rois (ou) par de grands Rois.
В следующих главах рассматриваются местоимения*, определяемые как «заместители имен». Впрочем,пишут Арно и Лансело, замещая имя, местоимения представляют объект далеко не так отчетливо, как это делают существительные. Это наблюдение авторов, хотя и не разъясненное ими, заставляет думать, что они, назвав функцию местоимений по традиции «заместительной», понимали (или только чувствовали), что природа местоимений сильно отличается от природы существительных. Дело в том, что местоимения не именуют понятия прямо, а указывают на них через двойственное отношение: 1) путем непосредственного указания на референт и 2) опосредованного указания на референт через отношение к субъекту речи или, точнее, отношение к нему субъекта речи.
До сих пор многие грамматисты — это можно видеть из огромного числа существующих грамматик современных европейских языков — считают, что единственное стоящее объяснение природы местоимений — это объяснение их как слов-заместителей. Правда, еще и в XVIII веке у некоторых грамматистов, например у Дю Марсэ, появляются намеки на то, что «замещение» — это лишь внешне улавливаемая функция местоимений, вытекающая из их гораздо более сложной языковой природы.
Там же, с.84 и след.
Сложность же природы местоимений состоит в том, что, не имея собственно назывного значения, то есть лексического значения, они выражают отношение, то есть то, что свойственно выражать единицам грамматики. Но самих авторов, по-видимому, не полностью удовлетворяло определение, даваемое ими местоимениям. Поэтому они замечают, что ?хотя местоимения заменяют в речи имя, но обозначают они скрытое за этим именем понятие не совсем так, как это делают существительные. В Логике Арно прямо пишет, что местоимения обозначают вещь «смутным», «неясным» образом*. В сущности же, эта «смутность», «неясность» состоит в том, что местоимения не называют понятия, а лишь указывают на него в речи, лишь обозначают его с точки зрения отношения к нему говорящего, с точки зрения данной ситуации речи. Местоимения — это не объективно-языковые, а субъективно-ситуативные единицы речи. А. Арно приближается к такому пониманию местоимений, но не в Грамматике, а в Логике**.
Впрочем, и в Грамматике, в разделе о вопросительных местоимениях, авторы обращаются к заключенному в этих местоимениях отношению говорящего к предполагаемому объекту речи: «...вопросительные местоимения, — пишет Арно, — quis, quae, quid, помимо того,что заменяют существительные,передают движение нашей души, которая хочет что-то познать и требует информации...»***
В главах, трактующих употребление относительного местоимения qui, заслуживает внимания упоминание о том, что «после имени существительного без артикля нельзя ставить относительного местоимения qui». Это правило Арно и Лансело приводят, сопровождая его следующим разъяснением: «...за предложением il a est£ traits avec violence не может следовать относительное предложение, введенное местоимением qui. Но если бы слово violence сопровождалось артиклем, то можно было бы сказать: il a este traite avec une violence qui a est£ tout N fait unhumaine. Однако в некоторых случаях относительное предложение возможно и при существительном без артикля, например: il agit en Politique qui scait gouverner; une sorte de bois qui est fort dur».
Как это объяснить? Арно и Лансело дают следующее объяснение: «Дело в том, что относительное предложение с qui возможно в тех случаях, когда существительное без артикля определено чем-нибудь другим. В это число войдут имена собственные, имена в звательном падеже, существительные, сопровождаемые
См. R.Donz^, цит. соч.,с.78.
♦♦
Там же, с.79.
Там же, с.82.
словами типа се, quelque, deux, trois, tout и т. п., имена в отрицательных предложениях; после предложений, в которых атрибут «притягивается» (согласно закону логики) к определяющему его объекту: Je suis homme qui ay bien veu des choses; слова sorte, genre и т. п. определяют существительное, при котором стоят, частица еп, равная по значению comme ип,как бы сама содержит артикль».
Все эти разъяснения и приводимые примеры, разумеется, правильны, но они могли бы быть обобщены и правило могло бы быть сформулировано гораздо проще и короче, исходя из роли относительного придаточного предложения как ограничителя объема понятия. Прежде всего, сочетание avec violence равноценно наречию (как об этом позже скажут сами Арно и Лансело), а следовательно,утратив свое отдельное значение существительного, слово violence не может сопровождаться ограничителем объема, каковым является придаточное предложение с qui. В предложении же «II agit en Politique» еп = comme un,en как бы включает классифицирующий артикль «ип»,а следовательно, существитель-но Politique может иметь относительное придаточное предложение. Мне кажется, что, не найдя соответствующего объяснения рассматриваемому явлению, авторы и прибегнули к следующему любопытному рассуждению по поводу того, что общепринятые выражения, установленные узусом, даже если они представляются исключениями, не расшатывают правила, и их следует принимать как истинные, ибо они «освящены обычаем». Подобный способ ухода от ненайденного объяснения может служить свидетельством того,насколько еще были соблюдаемы нормы «bon usage»,которые в свое время были введены Клодом Вожла и которые еще долгое время сохраняли свою силу.
Далее следует рассмотрение предлогов, природа которых определяется ясно и коротко: падежи и предлоги изобретены (или «выдуманы») в одних целях — служить выражению отношения между вещами*. Авторы уточняют, что между вещами устанавливаются отношения времени, места, последовательности, причины и т- д.,которые и выражаются предлогами,и что это действительно почти для всех языков.
Дается таблица предлогов с указанием обозначаемого ими отношения**. Авторы считают, что предлог не зависит от членов
Там же, с.83.
♦ ♦
Gr. Gen. et Rais, с.46.
предложения, им связываемых, и на этом основании, очевидно, предлоги помещаются ими в число самостоятельных объектов мысли. При этом авторы отмечают, что четкого порядка, то есть такого, при котором один предлог отражал бы одно отношение, нет ни в одном языке. Один предлог может выражать различные отношения, и одно отношение может обозначаться различными предлогами. Зависит это г природы соединяемых предлогами имен и доказывает, что подлоги своего собственного значения не имеют.
Заканчивая главу о предлогах, авторы напоминают читателям, что все, что можно наблюдать во французском языке, распространяется на все языки. Они не забывают, что создаваемая ими Грамматика должна носить «всеобщий» характер.
В следующей главе речь идет о наречиях, создание и употребление которых объясняется стремлением к краткости речи. Наречия употребляются при глаголах, чтобы модифицировать и характеризовать действия. Они противопоставляются существительным с предлогами как менее «элегантный» способ выражения: prudemment = avec prudence, moddrement = avec moderation.
При этом авторы замечают, что в латинском языке, наоборот, наречие считалось более изысканным. Такая характеристика наречий как части речи очень напоминает «грамматические» рассуждения регламентаторов литературного французского языка XVII века.
На этом заканчивается рассмотрение тех частей речи, которые заявлены авторами как выразители объектов мысли (les objets de la pensee). Здесь же авторы напоминают читателям, что все, сказанное о французском языке, может быть приложено ко всем другим языкам.
Дальше рассматриваются слова, обозначающие способы мышления (или работу мысли) (la manifcre des pensees), каковыми явлйются глаголы, союзы и междометия*.
Приводя пример La terre est ronde, авторы говорят о том, что глагол est, выражающий связь между субъектом и атрибутом, обозначает операцию нашего ума, утверждающего атрибут в его отношении к субъекту, и вообще, главное назначение глагола и есть выражение утверждения. Человек не только воспринимает (conjoit), но судит (juge) и утверждает (affirme). Кроме утверждения, глагол способен обозначать и другие «движения души», например «желать», «просить», «приказывать» и т. п. К утвер-
Там же, с.89“ 99.
я<дению, выраженному глаголом, может прибавляться, считают авторы, еще и другое значение, значение» атрибута, и Pierre vit это то же, что и Pierre est vivant, так что язык мог бы довольствоваться одним глаголом estre. Самое важное в глаголе — это утверждение, к которому может еще добавляться обозначение времени: coenasti (пообедал).
Глагол необходим для образования предложения, так как он репрезентирует работу мысли, связывающей субъект с атрибутом и создающей суждение. А суждение лежит в основе предложения, является его содержанием.
Представление о мыслительной операции, осуществляющей с помощью глагола утверждение атрибута в его отношении к субъекту, в сущности, близко к нашему представлению о предикации. Все другие существующие определения, говорящие о том, что глаголы выражают покой или движение, авторы Грамматики Пор-Руаяля считают неверными, ибо есть глаголы, которые не называют ни движениями покоя, и есть не-глаголы, обозначающие то, что движется, и то, что находится в состоянии покоя.
Причастия авторы не относят к глаголу ввиду того, что они не обозначают утверждения*. Не обозначая утверждения, причастие одно не может образовать предложения. Для того чтобы оно образовало предложение, необходимо прибавить к нему глагол est: Petrus vivit — предложение; Petrus vivens — не предложение; Petrus est vivens — предложение.
Отсюда Арно и Лансело делают вывод, что наличие или отсутствие в слове утверждения делает или не делает это слово глаголом.
Звучит этот вывод довольно странно, но не надо забывать, что Грамматика,о которой идет речь, первая большая попытка создать во Франции Нового времени теоретическую грамматическую работу на материале конкретного языка, хотя и с претензией на ее всеобщность.
Дальше встречаем интересную оговорку: «... найти слово, которое обозначало бы утверждение, но не было бы глаголом, или найти глагол, который не обозначал бы утверждения, невозможно, по меньшей мере в форме индикатива».
Последнее замечание свидетельствует об очень тонком различении смысла наклонений французских глаголов. К сожалению, Арно и Лансело не развивают дальше это положение, а состоит оно в том, что формы индикатива, называя действия, утверждают
Там же,с.95.
их, а формы субъюнктива действие называют, но не утверждают, не относя их к определенному временному плану.
«.Мысль, аналогичная высказанной в цитированном замечании, а может быть, просто именно эта мысль легла в основу «новой» для нашего времени теории наклонений французских (да и других романских, и может быть, не только романских) глаголов. Согласно этой теории, только формы индикатива способны констатировать, утверждать действия, выраженные глаголом и относящиеся к тому или иному временному плану. Формы субъюнктива, не обозначая с достаточной точностью время совершения действия, не могут служить утверждением этого действия в сообщении. Поэтому они и не употребляются в простых и главных предложениях. (За исключением реликтовых и эллиптических способов выражения оптатива: vive la R^publique; qu’il entre.) Формы субъюнктива употребляются в придаточных предложениях, причем неутверждаемый характер названного этими формами действия или состояния вытекает из значения главного предложения или подчинительного союза. Не выражая утверждения, формы субъюнктива никогда не входят в ядро сообщения,то есть в рему, которая может включать только формы индикатива.
Что касается форм так называемого кондиционала, то они находятся как бы между индикативом и субъюнктивом,хотя ближе к первому., ибо называют действия не-категорически утверждаемые. Сейчас принято относить их к индикативу, они могут входить в простое и в главное предложение и образовывать рему сообщения.
Но вернемся к теории Грамматики Пор-Руаяля. «Несомненно, — пишут авторы, — даже если бы люди «выдумали» только один глагол est, который всегда обозначал бы утверждение, но не различал бы ни лица, ни времени, которые обозначались бы существительными или местоимениями, а время называлось бы наречиями, то этот глагол est все равно всегда оставался бы истинным глаголом»*.
Авторы настаивают на своем определении сущности глагола как выражения утверждения атрибута, неоднократно повторяя соответствующую формулировку и приводя ее на французском и на латинском языках: Vox significans affirmationem alicujus attributi cum designatione personal!, numeri et temporis.
• В рассмотрении морфологических форм глагола, их употребления, выражения ими времени, лица и числа (которые являются
Там же, с.96.
акциденциями глагола) нет сколько-нибудь оригинальных высказываний, здесь принимаются известные ранее и ставшие традиционными правила употребления глагольных времен, например правило 24 часов для употребления претерита, правило употребления сложного прошедшего — до истечения 24 часов.
По примеру латинской грамматики выделяется оптатив — выражение пожелания, для чего во французском языке используются формы субъюнктива. Субъюнктив и кондиционал определяются как формы, выражающие обусловленные действия. На самом деле, это лишь одна из возможных для них функций в речи. В описание глагольных форм Арно и Лансело впервые включили определение сложных форм, как выражение предшествования; имперфекта — как выражения одновременности в прошлом, то есть их таксисные характеристики.
Особое место занимает глава, в которой речь идет о так называемых глаголах-прилагательных*, то есть таких, которые включают в себя значение атрибута. В сущности,это все глаголы, кроме глагола estre, который именуется глаголом-существительным. Повторяя, что общим для всех глаголов является значение утверждения, авторы добавляют, что, помимо этого, глагол может иметь при себе или в себе любой атрибут. Так**, даже глагол-существительное sum (я есьм) je suis часто выступает и как глагол-прилагательное, так как, помимо выражения им утверждения^ этому добавляется самый общий из всех атрибутов,а именно понятие «существования». Когда мы говорим «я думаю, значит, я существую» (je pense done je suis), je suis означает sum ens (есьм сущий), то есть «я есмь существо», «я есьм вещь»; existo (существую) также значит sum existens (есмь существующий), je suis (я есмь), j’existo (я существую).
Многие идеи Арно и Лансело, в сущности, не так уж далеки от представлений современности, хотя очень часто выражены они на первый взгляд несколько странным образом. Например, если вдуматься, то представление о том, что именно характер утверждения обязательно должен быть присущ глаголу, не так уж далеко от истины. Может быть, только не просто утверждение, а утверждение бытия, существования. И действительно это утверждение не для всех форм глагола.
Там же, с.115 — 120.
Там же, с.115 — 116.
Глагол — это форма выражения бытия и способа его осуществления. При осуществлении глаголом предикации им передается и понятие бытия, и формы его проявления, что отражено в значении глагола. В сочетании il est e'crivant собственно бытие заключено в значении глагола £tre, а проявление его, способ его осуществления — в причастии ^crivant. В глагольной форме il defit заключено и то, и другое.
Но выражение бытия объекта есть в то же время и утверждение этого бытия. Это-то утверждение грамматисты-философы и хотели видеть в глаголе прежде всего. Действительно, прежде чем говорить о способе осуществления бытия неким объектом, надо утвердить существование этого объекта. Отсюда и представление о том, что основная задача глагола есть выражение утверждения.
Все вышесказанное, продолжают свое рассмотрение глаголов авторы, не мешает разделению глаголов на активные, пассивные и средние. Активные глаголы противопоставляются пассивным: battre — estre battu. Глаголы средние, которые некоторые грамматисты, по словам Арно и Лансело, называют непереходными (intransitiva), выражают или качество (albet, friget — светает, морозит), или состояние (sedet, stat — сидит, стоит), или же ситуацию (situation) (adest, regnat, excellet — присутствует, царствует, превосходит). Другие средние глаголы (verbes neutres) обозначают действия, не переходящие на другой предмет, остающиеся в действующем субъекте: disner,marcher (обедать,ходить).
Авторы’ возражают тем грамматистам, которые считают все глаголы средние переходными,то есть управляющими аккузативом, по меньшей мере подразумеваемым, типа: vivere vitam beatam (прожить счастливую жизнь), pugnam pugnare (сражаться в сражении). «Однако*, замечают авторы, есть такие глаголы, которые не могут иметь даже такого «подразумеваемого» аккузатива, например disner (обедать), souper (ужинать) и т, п.
В главах**, посвященных рассмотрению причастий, герундия, супина и вспомогательных глаголов, авторы повторно отмечают, что'причастия хотя и связаны с глаголами, но утверждения сами по себе без глагола не выражают и должны,в сущности,считаться прилагательными.
Там же, с. 119.
Там же, с. 120.
Начиная заключительную главу по глаголу, Арно и Лансело говорят о том*, что наличие вспомогательных глаголов — это черта, свойственная всем языкам Европы (в этом утверждении они ограничивают себя языками Западной Европы), и посему она должна рассматриваться в Универсальной Грамматике. Тут же повторяется лейтмотив раздела о глаголах, а именно что все глаголы, кроме глагола-существительного (verbe-substantif) estre, обозначают утверждение определенного атрибута.
Появление сложных форм глагола авторы предположительно объясняют немецким влиянием. Это, разумеется, результат отсутствия достаточно четкого исторического взгляда на явления языка.
Своеобразно объяснение согласования в роде и числе причастия сложной глагольной формы с объектом, когда он предшествует причастию. И здесь опять мы видим отсутствие обращения к истории языка. Язык изучается только в синхронии. Сравнительно-исторический метод изучения языков придет лишь к концу XVIII века. В таких случаях, считают авторы, как les auteurs que j’ai aim£s la femme que jJai aim£e, причастие есть причастие, и как таковое, то есть как прилагательное, оно согласуется в роде и числе с существительным-обчх-ектом.
В случаях же
j’ai aime la chasse jJai aime les livres причастие уже не причастие, а герундий, и, относясь к системе глагола, оно не имеет ни числа, ни рода.
Столь же неожиданно объяснение употребления вспомогательного глагола estre в местоименных глаголах**. «Можно сказать, — пишут авторы, — что в случае местоименного глагола активность и пассивность сосредоточены в одном и том же субъекте, и поэтому более желательно пользоваться глаголом estre, который сильнее выражает пассивность, чем глагол avoir, который обозначал бы только действие, и получилось бы так, как будто значение местоименного глагола выражало бы только возвратность и смысл был бы такой: «он сам себя убил» (Il s’est tue soymesme).
Но, продолжают авторы, если причастие управляет каким-нибудь словом, и мы скажем «Oedipe s’est crev£ les yeux», то
Там же,с.125. ♦ ♦
Там же, с.135.
причастие, имея при себе объект (les yeux), превращается в активный герундий (g£rondif actif) и, следовательно, не имеет ни рода, ни числа. То же в тех случаях, когда при нем стоит инфинитив или прилагательное. Так что надо говорить: cette femme s'est crev£ les yeux, elle s’est fait peindre,elle s’est trouve guerie. Так же обстоит дело, считают авторы, при интранзитивных глаголах: в il est all£, elle est all^e, где причастие является причастием и требует согласования. Но если глагол употреблен как транзитивный (cette femme a mont^ la montagne), то причастие перестает быть причастием, это уже герундий, который не изменяется ни в роде, ни в числе.
Союзы и междометия*, так же как глаголы, относятся авторами к частям речи, служащим выражению формы, способа мышления, а не обозначению объектов мысли.
Это такие слова, как si, ou, done, так как если к ним приглядеться, пишут авторы**, то можно увидеть, что эти «частицы» (particules) передают только движение мысли, которая соединяет и разъединяет вещи, рассматривая их непосредственно или при определенных условиях. Например, в мире не существует вещи, которая отвечала бы значению слова поп: это понятие существует только в нашем уме, и слово поп выражает только наше суждение о том, что вещь является той или иной.
Междометия тоже рассматриваются в Общей Грамматике как слова, не выражающие ничего, что находилось бы вне человека. Но это слова «естественные», вызываемые движениями души, например ha, о, heu, helas и т. п.
На этом кончается морфология. В последней главе излагается синтаксис***, занимающий, впрочем, всего несколько страниц.
С точки зрения авторов Грамматики, синтаксис — это конструирование словесных комплексов. Конструкции образуются или на основе согласования сочетающихся слов (quand les mots doivent convenir ensemble),или на основе подчинения (quand Pun des deux cause une variation dans Г autre), когда одно из слов вызывает изменения в другом слове.
Первый способ образования конструкций является общим для всех языков, он употребляется везде и обеспечивает связь между словами и легкое понимание речи. Он предполагает, например, согласование прилагательного с существительным в числе и в
Там же, с.137 — 140.
Там же, с.138.
Там же,с.140—144.
роде; грамматический же род слов «придуман» специально для этого согласования: имена согласуются в роде и в числе. Глаголы — в числе и лице.
Синтаксис подчинения произволен и поэтому может быть различен в разных языках; он осуществляется в одних языках формами падежей, в других — предлогами (которые авторы называют здесь «частицами»),выражающими такие же отношения, как и падежи.
Верные своему представлению о том, что в основе предложения лежит форма суждения, Арно и Лансело рассматривают предложение, в котором подлежащее и предикат или, по терминологии авторов, субъект и атрибут имеют свои акциденции, как объединение отдельных суждений. Например, Dieu invisible a cr^Z le monde visible* содержит три суждения: l)Dieu est invisible, 2) Il а сг^ё le monde, 3) Le monde est visible. Эти три суждения формируются в сознании человека, прежде чем он построит из них одно комплексное предложение. Подобное рассуждение должно служить подтверждением ранее высказанному положению о том, что, чтобы понять, что такое грамматика, надо сперва понять, что предварительно происходит в уме человека.
Комплексное предложение может быть расчленено либо на три отдельных, либо могут быть выделены главное и придаточные: Dieu (qui est invisible) a сгёе le monde (qui est visible).
Всякое придаточное предложение авторы называют инцидентным и высказывают мнение, что оно может быть сведено к предложению с относительным местоимением: Je suppose que vous estes sage = je fait la supposition qui est que vous estes sage.
В приложении к Грамматике дано интересное,хотя и несколько неожиданное объяснение безличных глаголов:
«Безличные глаголы включают представление о субъекте, который может быть только третьим лицом, но нет надобности специально выражать третье лицо, так как это видно из самой формы глагола»". Это положение авторы иллюстрируют латинским языком: pudet me, licet mihi.
Что же касается французского языка, то они считают, что в этом языке вообще нет безличных глаголов. В метоимении, il, эходящем в формы il faut, il est permis, il me plaist, авторы
* , /
Gr. gen. et rais,c.36 — 37 у R.Donze.op. cit., c.82 —86,144. ♦ *
Там же, c.123.
Грамматики хотят видеть относительное местоимение (relatif), которое заменяет формы номинатива, относящегося к глаголу. II me plaist de faire cela надо рассматривать, считают авторы, как равнозначное структуре: Taction ou le mouvement de faire cela me plaist, ou est mon plaisir. To есть слово il, которое мало кто правильно в этом случае понимает, полагают авторы, является чем-то вроде местоимения id, cela, которое употреблено вместо номинатива, подразумеваемого или заключенного в смысле предложения, и представляет его.
* * *
В виде заключения в Грамматике приводятся пять пунктов, которые авторы предваряют следующими словами: «Следует заметить пять положений, общих для всех языков»*.
1.	Не бывает слова в форме номинатива, которое не имело бы отношения к какому-нибудь глаголу, выраженному или подразумеваемому, потому что человек говорит не для того, чтобы сказать, что он что-то воспринимает, а для того, чтобы сказать, чтб он думает об этом, что и выражается глаголом, ибо глагол передает операции души.
2.	Не бывает глагола, который не относился бы к слову в номинативе, выраженному или подразумеваемому, ибо свойство глагола — утверждать, и надо, чтобы утверждаемое присутствовало при глаголе в виде субъекта или слова в форме номинатива, хотя если глагол стоит в форме инфинитива, то при нем Должен быть аккузатив: scio Petrum esse doctum.
3.	He может быть прилагательного, которое не относилось бы к существительному, так как прилагательное вызывает смутное представление о существительном, которое является субъектом формы, отчетливо представленной прилагательным: Doctus, s^a-vans обязательно относится к кому-нибудь, кто является ученЫм.
4.	В речи никогда не бывает существительного в форме генитива, которая не управлялась бы другим существительным, так как в форме генитива всегда стоит слово, обозначающее обладателям оно должно управляться словом, обозначающим то, чем он обладает. Вот почему ни в греческом, ни в латинском языках никогда глагол не управляет формой генитива. Не то в новых языках. К ним это правило трудно применимо, так как
♦
Там же,с.141 —144.
частица de, которая является знаком генитива, часто употребляется вместо предлогов ех и ab.
5.	Часто отношение между глаголом и существительным, выраженное формой падежа, может быть различным в зависимости оТ каприза обычая*. Однако это не меняет способностей падежной формы выражать определенное, специфичное для нее, отношение, а лишь свидетельствует о том,что обычай может заставить выбрать тот или иной падеж согласно своей «фантазии».
Первые три пункта иллюстрируют принцип синтаксиса согласования слов,сочетающихся в предложении. Два пункта относятся к синтаксису подчинения, который имеет произвольный характер. Авторы обращают внимание на то, что формы дополнений при глаголах, имеющих одно и то же значение в разных языках, могут быть различными. Не находя логического объяснения такому расхождению, которое как бы противоречит общности грамматики всех языков, авторы вынуждены объяснить его «обычаем».
* * *
В цитированном выше исследовании Р. Донзэ приводятся теоретические положения двух работ: Общей и Рациональной Грамматики Пор-Руаяля, авторами которой были А. Арно и Кл. Лансело, и Логики А. Арно, опубликованной им через два года после выхода в свет Грамматики. Столь небольшой разделяющий эти две работы срок позволяет предполагать, что в них представлена одна и та же теоретическая точка зрения. Впрочем, это явствует и из их текста,в ряде случаев почти точно совпадающего.
Несмотря на то, что в обеих работах содержится много иллюстративного языкового материала, Р. Донзэ совершенно справедливо замечает** в заключении к своему исследованию, что Грамматика Руаяля не столько собрание замечаний, правил и предписаний (каковыми была большая часть предшествующих Французских грамматических трактатов),сколько изложение размышлений авторов о природе языка.
Впрочем, Р. Донзэ отмечает, что наряду с теоретическими Воложениями Арно и Лансело уделяют также внимание практическим советам и часто опираются на традиционные представле-НИя и авторитет «bon usage», который был законодателем языка
*
Там же, с. 144.
♦ ♦
Донзэ Р. (Donz/ Я.),цит. соч.,с.173—179.
вплоть до XVIII века, да и потом еще довольно долго поминался^1 грамматистами с большим уважением.
Однако, объясняя то или иное употребление языковой единицы в речи нормой, обычаем, авторы Грамматики, в тех случаях, когда считают это возможным, объясняют это употребление соответствием между речевым выражением и мыслительной операцией, порождающей речь. Относя язык как средство экстериоризации человеческой мысли к предметам науки, Арно и Лансело не отказываются и от того, чтобы признавать за владением языком «искусства речи»,ориентирующегося на «обычай» (Art de parler), аналогичного свойственному человеку «искусству мыслить» (Art de penser).
Поэтому нет ничего удивительного в том, что, будучи подлинным произведением науки о языке, Грамматика Пор-Руаяля начинается словами: «Грамматика есть искусство говорить» (La Grammaire est Part de parler), но уже вторая фраза относит читателя в область научного понимания языка, как инструмента передачи мысли, как произвольно созданной человеком знаковой, системы: «говорить — это значит объяснять свои мысли знаками, с этой целью созданными человеком» ( «Parler est expliquer ses pens^es par des signes,que les hommes ont inventus k ce dessein»)*.
Многие из теоретических, философских положений, которые мы находим в Грамматике Пор-Руаяля, изложены, часто даже более подробно и убедительно, в «Логике» А. Арно. Видимо, именно по этой причине Р. Донзэ рассматривает в своем исследовании обе эти работы. Автор исследования подчеркивает, что Арно и Лансело внесли в науку о языке много нового и научно значимого, что составило ее большую теоретическую ценность не только для времени ее создания, но и за его пределами. Выше уже говорилось о том влиянии, которое эта работа оказывала на взгляды грамматистов XVII и XVIII веков, что отразилось, прежде всего, в ее многочисленных переизданиях и огромном числе последователей.
Большое значение для понимания отношения между языком и мышлением,несомненно,имело выделение частей речи,служащих не для обозначения объектов мысли, а для передачи мыслительных операций, связывающих эти объекты в предложения и предложения между собой. Такими частями речи Арно и Лансело почитали глагол и союз. Это положение впоследствии не получило общего признания и большого распространения, но оно
Gr. Gen. et rais.,c.5.
важно тем, что показало там, где это смогли увидеть авторы, непосредственную и необходимую связь между построением речи й движением человеческой мысли.
Авторы Общей и Рациональной Грамматики находили много
общего в известных им языках — прежде всего в знаковом характере языка, в том, что язык — изобретение человечества,, а не просто дар Божий; в том, что он создан для передачи мыслей н общении людей и имеет социальный характер; мысли же у людей одинаковы, ибо одинаков породивший их разум; они видели единство в строении предложений, которые для них были зеркальным отображением суждений — этой основной формы мыслительных операций; общим было и традиционное распределение слов по частям речи; общее было в морфологическом оформлении отношения слов в предложении; в наличии сходных по своей структуре форм и многое другое. При различии форм языкового выражения авторы находили общее в идентичности содержания, например, падежных форм и предложных сочетаний, инфинитивных форм и придаточных предложений и т. п.
44дея создания Общей Грамматики для всех языков основывалась для Арно и Лансело также на действительном сходстве
структур тех языков, которые привлекались ими для исследования. Это были, помимо французского языка, итальянский, испанский, немецкий, латинский, древнегреческий, в отдельных случаях и другие. Общее в этих языках часто объясняется общностью их происхождения и историей, что авторами Грамматики, однако, не принималось во внимание. Проблемы истории языков возникнут позже, в конце XVIII — начале XIX века, и существенно изменят лингвистические представления.
Лингвистическая и философская позиция авторов является Ярким отражением общего уровня этих двух наук в одной из передовых стран Западной Европы XVII века — века Классицизма, предшественника и предвестника идей грядущего века Просвещения и Буржуазной Революции. Показательна твердость Научной позиции авторов, их убежденность в том, что создание гРамматической теории языка — задача науки, а не только дело Искусства, как это думали еще некоторые ученые XVII века и *акие выдающиеся писатели, как Корнель и Расин, входившие в Академию, созданную специально для выработки норм французского литературного языка. Правда, по традиции большинству Научных грамматик (как и других гуманитарных трактатов) давалось название «Искусство»: «Искусство говорить», «Искус-Тв° писать», «Искусство думать» и т. д., но это уже не просто
описания языкового узуса с лингво-эстетическими и стилистичео кими оценками тех или иных словоупотреблений, а попытки (l часто очень удачные) решать философские вопросы языка. Ос! новной проблемой науки о языке становится проблема, которая действительно является основной в философии языка и вообще науки языкознания: отношение между языком и мыслью, создав шей его для своего собственного выражения.
В этих условиях понятно обращение к универсальности ] языке и создание универсальной грамматики как выражение единства человеческого мышления и идентичности языково] структуры всех языков. Однако грамматисты XVII века не могла не видеть, что при определенных структурных сходствах в стр^ ении известных им языков много различий, которые требукх объяснения. Эти объяснения находили в случайных причинах 1 в различии условий жизни языков, в разобщенности этническим общностей. Приводились и другие причины. Но принципиальная универсальность языкового строения под сомнение не ставилась Тем более, что действительно между языками есть много общегсЫ
Авторы Грамматики Пор-Руаяля были, впрочем, не первыми^ обратившимися к идее создания универсальной грамматики ня основе логики. Труды Аристотеля, получившие довольно широко» распространение среди ученых эпохи Возрождения, привели я проникновению постулатов логики — науки о формах человечен кого мышления' — в науку о языке, этом признанном средств! воплощения человеческой мысли. Развитие науки о языке полу| чило новое направление под влиянием логистических идей, тр& бовавших прежде всего построения метода изучения языка каж объекта науки. Необходимо было разграничить понимание язьн^ как «искусства говорить» и как языка - объекта научноГи изучения, теснейшим образом связанного с наукой логикой, no/fe чиняющейся строгим законам. Идея создания Универсально* Грамматики появлялась и раньше, ее можно было видеть уже ж XIII веке у Роджера Бэкона, в трактатах модистов*, представляй* ших собой первую попытку создания последовательной теорий языка. Спекулятивная грамматика модистов, отвлекаясь от часж ных характеристик языка, рассматривала язык как некую автй| номную когерентную систему, управляемую точными законами 1 обладающую всеобщностью, опиравшейся на связь с бытием > мышлением. Теория модистов пользовалась огромным авторит#
См. Перельмутер И. А. Грамматическое учение модистов. — В кн.: Исторг лингвистических учений: Позднее Средневековье. Л.,1991.
том еще в XIV веке, позднее сменилась идеей Универсальной Грамматики, которая получила новый стимул к возрождению в рационалистической философии Декарта в XVII веке.
Грамматика Пор-Руаяля имеет для нас двоякий интерес: 1) как попытка создания Универсальной Грамматики на основании представления о единстве человеческого разума — создателя языка, зеркалом которого язык служит, с опорой на логику как науку об общезначимых формах мысли и 2) нам интересны истолкования конкретных языковых явлений, отличающиеся от современных взглядов и оценок, но и часто лежащие в их основе.
«Общая и Рациональная Грамматика» Пор-Руаяля имела в свое время огромный успех, большое число последователей и переиздавалась множество раз: в 1660,1662,1664,1676,1679,1703, 1754, 1768, 1769, 1803, 1830, 1845 годах. В наше время она переиздавалась уже как памятник лингвистической науки, в частности, имеется английское издание 1969 года.
В 1990 году в издательстве «Прогресс» (Москва) вышла из печати «Общая и Рациональная Грамматика А. Арно и Кл. Лансело» в русском переводе. Книга содержит текст Грамматики, комментарии и послесловие Н. Н. Бокодоровой о традиции издания Грамматики во Франции.
В 1991 году Ленинградским Государственным Университетом был издан русский перевод «Всеобщая Рациональная Грамматика Пор-Руаяля»,выполненный проф. Ю. С. Масловым,проф. Е. Д. Панфиловым и доц. М. В. Гординой и снабженный комментариями и большой вступительной статьей.
ПОСЛЕДОВАТЕЛИ ГРАММАТИКИ ПОР-РУАЯЛЯ
Авторитет, «Грамматики Пор-Руаяля» среди грамматистов и философов Франции второй половины XVII и всего XVIII века огромен. Труд Арно и Лансело переиздавался неоднократно в XVII — XIX вв. За первой логистической грамматикой следовал
поток работ учеников и последователей, почти не отклоняющихся °т пути,намеченного авторами Общей и Рациональной Грамматики,
опирающихся на принцип декартовского дуализма и правомерности объяснения языковых явлений через законы мышления и Логику.
За грамматиками, написанными по следам Грамматики Пор-рУаяля в XVII веке, последовали многочисленные труды, перене-
сшие идеи ее создателей в XVIII век, в том числе работы: Des Marais, R. Trait^ de la grammaire frangoise, 1705, Paris; Buffi er, Р.-Cl. Grammaire frangoise sur un plan nouveau, P. 1741; Abb£ d’Olivet. Essai de grammaire. P. 1740; АЬЬё Girard. Vrais prin-cipes de la langue frangoise. P. 1747; N. Beauz&. Grammaire g^n^rale... t. I —II, Paris, 1767; Du Marsais C.-Ch. Logique et principes de grammaire. P. 1769; Court de Gobelin. Histoire naturelle de la parole ou Precis de I’origine du Langage et de la Grammaire Universelle. P. 1776. Последняя работа, выдержанная в духе Грамматики Пор-Руаяля: Mazure. Elements de grammaire g£n£rale. P. 1838.
Большинство работ, вышедших вслед за Грамматикой Пор-Руаяля, повторяет ее теоретические положения, лишь изредка внося свои уточнения не столько в эти положения, сколько в частные определения языковых фактов и их классификаций. Лишь немногие развивают дальше идеи своих учителей. Например, Никола Бозэ, утверждавший, что грамматика, объясняя язык через мысль, имеет прямое отношение к философии и что рационалистическая философия неизбежно лежит в основе рассуждений Универсальной Грамматики, ибо грамматика призвана изложить общие основания и всеобщие правила языка, сам же язык есть результат анализа мысли через речь*. Последнее положение уже перекликается со взглядами лингвистов, стоящих на позициях сенсуалистской философии. Впрочем, Бозэ утверждал также, что «принципы грамматической науки, стоящие над языками, те же, что и принципы, управляющие интеллектуальными операциями человеческого разума и, следовательно, они суть вечная истина»* **.
Не лишена интереса лингвистическая позиция знаменитого французского политэконома XVIII века А. Р. Ж. Тюрго***, обрисованная им во второй части его «Всеобщей Истории», озаглавленной «Размышление о языках». Здесь он выступает как убежденный сторонник рационалистической Грамматики Пор-Руаяля, говоря, что разум,рождающий идеи,предшествовал появлению языка, но первые слова должны были носить «природный» характер, и их следует относить к ономатопеям. В его статье в Энциклопедии «Этимология» высказан ряд соображений по по
BeauzZe N. Grammaire G^n/rale ou Exposition raisonnee des elements neces-saires du Langage. Paris, 1767, t. I —II.
*•
Там же.
***
Turgot A.-R.-J. Histoire Universelle. P. II Reflexion sur les langues. Paris» Oeuvres completes, 9 v. 1808 — 1811.
воду необходимости для полного понимания природы и роли языка в человеческом обществе дойти до выяснения его происхождения. Этимология, считает Тюрго, необходима для выяснения источника не языка вообще, а каждого отдельного языка и групп языков, имеющих общего предка. Только этимология позволит сравнивать языки между собой. И только в результате такого сравнения можно подумать о создании общей теории языка и о выяснении роли человеческого разума в создании языков и их развитии.
Такого рода мысли являются провозвестниками идей сравнительно-исторического изучения языков, уже стоявшего на пороге истории.
Для Кур де Жеблена* именование вещей совершалось человеком не «по установлению», а «по природе» вещей. Кур де Жеблен соглашался с тем, что способностью говорить человек одарен Богом,что это такая же естественная для него способность, как думать или жить. Отношения между звуками языка и вещами созданы Богом, а не человеком. Спрашивать, как и когда началась речь, так же бесполезно, как интересоваться, когда человек начал видеть, слышать, ходить... Автор — убежденный сторонник Универсальной Грамматики, которую он характеризовал как «неподвижную и неизменную копию природы».
Де Бросс“ стоял на позиции механистической философии, и его трактат «О механическом образовании языков» (1765) пользовался большой популярностью. Для него язык представляет собой реальность, подчиненную законам физики и механики. Следуя в ряде вопросов за рационалистами, он, однако, отходил от их доктрины и сближался с сенсуалистами, когда говорил, что принцип именования вещей определяется 1) структурой органов речи и 2) природой и свойствами именуемых реальных вещей: в результате слова оказываются истинными картинами, образами вещей, а следовательно, полагал де Бросс, язык нельзя считать полностью произвольным и условным творением человека. Между словом и обозначаемой вещью устанавливается некое отношение, Которое возбуждает в человеке представление об этой вещи. Первые слова языка, очевидно, представляли собой более или Менее полную картину именуемых объектов, в той мере, в какой голосовые средства человека были способны воспроизвести естес
G^belin С. Histoire naturelle de la parole ou Precis de 1’origine du Langage de la Grammaire Universelle et Comparative. Paris, 1778.
President De Brosses. De la formation mecanique des langues. Paris, 1765.
твенные звуки природы. В этом — основа всех языков, скрытая от наших взоров их последующим развитием. Но эта основа не была произвольной, а всецело зависела от строения произносительных органов человека и от природы именуемых вещей, от тех ощущений, которые человек испытывал при воздействии на него предметов внешнего мира. Участие воли человека было значительно меньшим, чем это принято думать, при образовании производных слов не только из слов, возникших ранее и обозначавших физически существующие в природе вещи, но даже при именовании объектов абстрактного характера, существующих только в сознании человека, относящихся только к интеллектуальной сфере.
В подобных утверждениях ученых, стоящих в общем на рационалистических позициях, видно, насколько велико было уже значение новых идей в вопросах языка, идей, постепенно завоевывавших полное свое признание.
Раздумывая о происхождении языка, де Бросс высказывал идею существования в прошлом единого языка, из которого произошли все остальные языки. Он пытался воссоздать этот «первый» язык в виде списка всех слов словаря, сведенных к небольшому числу корней. В этом списке можно усматривать доказательство родства языков и даже, может быть, некоторые принципы будущего сравнительного метода изучения языков. Де Бросс утверждал, что придет время, когда человек будет в состоянии сравнивать друг с другом все языки, которые являются «диалектами» одного исходного языка, и располагать их в определенной системе.
Д’Аламбер* дал свое определение философской грамматики, когда писал о работах_Дю Марсэ. Последний говорил, что только философ может быть хорошим грамматистом**, и Д’Аламбер соглашался с ним, добавляя, что только философская мысль может постигнуть принципы, на которых зиждится язык. Он также считал, что в каждом языке функционируют общие для всех языков принципы — они образуют «Общую Грамматику» — и частные правила, свойственные отдельным языкам.
См. Chomsky N. and Halle М. Cartesian Linguistics. N.-Y.— London, 1966, c. 53.
Du Marsais. Les veritables principes de la grammaire ou nouvelle grammaire raisonne’e pour apprendre la langue latine. Oeuvres, t. I, p. 201, Paris, 1797.
Б. ЛАМИ
Трактат Б. Лами, одного из последователей Грамматики Пор-Руаяля,был опубликован в 1676 году, то есть всего через 16 лет после знаменитой Грамматики Пор-Руаяля. Назывался он «Uart de parler». Термин «искусство речи» или «искусство говорить» становился традиционным^ ученые,так озаглавившие свои труды, так же точно обращались к научному исследованию языка, как и те, кто этого термина не употреблял, а называл свои работы просто грамматиками. И для аббата Фромана,озаглавившего свой трактат уже в 1769 году «Reflexions sur les fondements de Part de parler», и для H. Бозэ, назвавшего свои труды, также написанные в самом конце XVIII века, «Искусство говорить», «Искусство писать»,«Искусство думать»,язык был объектом научного изучения. Истинным искусством речи язык был лишь для деятелей XVII века, занимавшихся регламентацией литературного языка. Образцом литературной речи был в то время провозглашен Вожла и его последователями «bon usage», под которым понималась речь образованных людей, речь высшего круга общества. Не ставились никакие вопросы философии языка, довольствовались установлением правил употребления языковых единиц в речи. И конечно, не случайно аббат Левизак в начале XIX века назвал свой труд «Искусство правильно говорить и писать по-французски, или Философия и литературная грамматика этого языка» (Abbe Levisac. «L’art de parler et d’£crire correctement la langue francaise ou la Grammaire philosophique et litt^raire de cette langue», Paris,T. 1 — 11,1809). В этом названии сказалось окончательное слияние проблем искусства речи и философии языка. Наука о языке родилась уже в XVII веке из искусства речи, когда наряду с вопросом, как надо говорить, возник вопрос, почему это так, для чего служит язык, каково отношение между языком и облекаемым в него мыслительным содержанием. Назначением языка стали считать не просто осуществление общения между людьми. Не забывая об этой его практической функции, пришли к утверждению, что язык — не Божий дар, а создание человека, результат сложнейшего процесса мыслительной деятельности, мысли, создавшей язык для своего собственного выражения. Неизбежно возникал и вопрос о происхождении языка: если его создал не Бог, а человек, то как он это сделал, как наполнился язык содержанием, достаточным для осуществления общения между людьми. Здесь проходит водораздел между двумя линг мистическими направлениями: создатель языка — разум,и только Разум, как утверждали рационалисты, последователи Декарта и
Грамматики Пор-Руаяля; и язык создан человеком, его мыслью, как отражение реального мира, объекты которого воспринимаются человеком через ощущения, как утверждали философы-сенсуалисты.
Грамматическая работа Лами, последователя Общей и Рациональной Грамматики Арно и Лансело, считавшего язык объектом научного изучения и предпринявшего исследование, опубликованное уже в 1676 году, озаглавлена, скорее всего по традиции, «Искусство говорить». Автор исходит из основных положений Грамматики Пор-Руаяля, определив свою рационалистическую позицию словами: «...речь есть комплекс звуков, которые установлены людьми в качестве знаков мысли, они рождают в человеке представление об идеях, с которыми связаны»* *. Лами — сторонник существования «врожденных идей», никак не связанных с внешними ощущениями, дарованных человеку Божеством, от чего откажутся философы-эмпиристы XVIII века, но что признавалось рационалистами. Для Лами язык не есть отражение реального мира, а слова — это лишь знаки обозначения идей. Он пишет: «Первая операция ума — создание слов для знакового обозначения идей, являющихся объектом нашего восприятия» (...faire des mots pour estre les signes de toutes ces id^es, qui sont les objets de notre perception)**.
В характеристиках частей речи Лами следует Общей и Рациональной Грамматике: так, существительные — это слова, называющие субстанцию (или: «абсолютное существо объекта»), а имена, обозначающие способ существования субстанции,— это прилагательные. Последние получают жизнь только через существительные, к которым они присоединяются***. Существительные могут становиться прилагательными, если они должны обозначить не субстанцию,а способ ее существования; так,or становится dor^, argent — argente и т. п. Артикли уточняют «значение» существительных. Без артикля они имеют «неясное» (vague) значение. В предложении c’est un bonheur que d’estre Roy неясно, о каком короле идет речь; но если сказать: c’est un bonheur que d’estre le Roy, то становится, как полагает автор, ясным, что имеется в виду король определенной страны.
Lamy В. L’Art de parler. Paris, 1676, с.3.
• »
Там же, с. 9.
♦♦♦
Там же,с. И.
В традиционном рассмотрении склонения (хотя для существительных его и нет во французском языке) Лами идет несколько дальше, чем служащая ему образцом Грамматика Пор-Руаяля. Сочетания существительных с предлогами он не называет падежами^ лишь говорит о том, что они выражают отношения между словами, выполняя при этом функцию передачи отношений, существующих между объектами. Наречия, будучи равнозначными сочетаниям существительных с предлогами, выполняют такую же функцию, например sagement = avec sagesse*. На этом заканчивается краткая первая глава, содержащая всего 14 страниц.
Во второй главе речь идет о глаголе. Она начинается с теоретического определения последовательности и содержания мыслительных операций. Первая операция — это перцепция (perception), восприятие, которая создает идею об объекте; вторая — суждение (jugement),когда решается вопрос об объекте, чем он является или чем не является; третья операция — рассуждение (raisonnement); рассуждать — это значит выводить следствие и устанавливать истинность или ложность предложения, которое рассматривалось; что устанавливается путем сравнения с одним или несколькими предложениями, не вызывающими сомнения (incontestables).
Автор замечает, что редко человек рассматривает что-либо, не вынося об этом своего суждения. И добавляет, следуя формулировке Грамматики Пор-Руаяля, что языковая структура, выражающая суждение, является предложением. Логистическая позиция автора, отождествляющая предложение с суждением, очевидна.
Рассматривая структуру предложения, Лами строго следует тому, что по этому поводу было сказано в Грамматике Пор-Руа-яля“. Он повторяет, что предложение содержит два члена — субъект и атрибут — и что есть еще третий член, связывающий эти два. Он выражает акт мысли,которым атрибут приписывается субъекту. Эту функцию выполняет глагол. Лами соглашается с Арно и Лансело, считавшими глаголы словами, выражающими Утверждение, и полагавшими, что достаточно было бы одного глагола estre, чтобы иметь возможность выразить все операции Ума, ибо глагол estre — это «естественный и обычный» знак Утверждения. Во всех языках существует,пишет Лами,множество слов, обозначающих одновременно утверждение и то, что именно
♦
Там же, с. 14.
Там же, с. 16 — 17.
утверждается, например, je lis означает утверждение и действие, которое совершается говорящим, когда он читает. Такие слова называются глаголами*. Когда они утрачивают, добавляет автор, значение утверждения,то становятся именами: le boire,le manger.
Во всех подобных высказываниях — полное и безоговорочное принятие того, что говорилось в Общей и Рациональной Грамматике Арно и Лансело.
В определении местоимения есть некоторые расхождения. Лами считает, что местоимения — это заменители имен, их три: I. II и III лицо, а глагольные окончания при спряжении тоже служат заменителями — они заменяют местоимения. Сопоставления функций глагольных окончаний и местоимений в Грамматике Пор-Руаяля не было (определение местоимения как только слова-заместителя позже оспаривалось некоторыми грамматистами XVIII века, например Дю Марсэ и Бозэ).
Отличается от Общей и Рациональной Грамматики перечисление и объяснение значения глагольных наклонений**. Лами распределяет глагольные формы по шести наклонениям, которые, кроме отнесения действия к определенному временному плану, указывают на способ выражения утверждения.
Первое наклонение — индикатив, который обозначает только то, что утверждается. Второе наклонение — императив, передающий приказание адресату осуществить то или иное действие. Третье наклонение — оптатив, который имеется только в греческом языке. Четвертым наклонением является сюбжонктив, названный так потому, что к утверждению он присоединяет выражение условия. Странным образом в соответствии с этим определением и в качестве примера приводится не форма сюбжонктива, а кондиционала (je raimerais,s’il m’aimait) и добавляется,что если бы условие не было выражено, то смысл предложения был бы неясен. Больше о сюбжонктиве автор не говорит ничего. Пятое наклонение — инфинитив. В этом наклонении глагол имеет очень широкое и недетерминированное значение, считает Лами. Шестое наклонение — причастие. Глагол в форме причастия обозначает утвержденный объект, но не выражает самого утверждения, например: форма frappe не утверждает ничего, если не прибавить к ней или не подразумевать il est или il a etd frappe. В виде заключения первой части трактата Лами определяет свое отно
Там же, с. 17 — 18.
Там же, с. 20 — 21.
шение к порядку слов в предложении, говоря, что «естественным» является прямой порядок слов и что, «стремясь сделать свою речь ясной и простой, следует придерживаться именно такого порядка в той мере, разумеется, в какой это оказывается возможным». Видимо, автор все же допускает такие случаи, когда прямой порядок, хотя и отвечающий схеме суждения, оказывается нежелательным или даже неприемлемым.
Заканчивается первая часть книги похвалой «обычаю» (usage), к которому Лами относится с большим уважением, как, впрочем, и большинство его собратьев.
Уважительное отношение и признание положений о правилах «искусства речи», прокламированных Клодом Вожла и Французской Академией в XVII веке, будет свойственно многим грамматистам следующего, XVIII столетия. Лами считает «обычай» высшим судьей (arbitre souverain) языков, никто не смеет его оспаривать, так как он вызван необходимостью и утвержден общим согласием народов. Отклонение от принятого обычая в речи — это безумие, и приводит оно к неясному выражению мыслей, вызываемому употреблением непривычных и непонятных слов. Впрочем, обычай может быть хорошим или плохим. Примером, которому надлежит неукоснительно следовать, должна служить речь людей, говорящих хорошо, то есть людей образованных.
Во второй части книги Лами отходит от изложения собственно грамматики. Эта часть посвящена описанию тропов и фигур, чего нет в Грамматике Арно и Лансело. Она полностью относится к риторике. Сперва перечисляются тропы, их восемь: метонимия, синекдоха, антономаз, метафора, аллегория, литота, ирония, ка-такреза. Они иллюстрируются примерами. Затем перечисляются, с пояснением их смысла, фигуры, которые определяются автором как способ выражения эмоциональности речи. Лами насчитывает 27 фигур: восклицания, сомнение, эпанортоз (выражение гнева и раздражения), эллипс, анозионез (особый вид эллипса — внезапное прекращение гневной речи), паралипс (пример паралипса: Je ne veux pas parler de... Je ferme les yeux а...), повторы, плеоназмы (пример: я видел это собственными глазами), синонимы, хипотипоз (представление как присутствующего в настоящем того, что было в прошлом), распределение, или дистрибуция (описание деталей того, что поразило чувства), сходство (пример: ...как на берегах ручьев), сравнение, задержка (намеренное отодвигание главного в речи), прозопопея (обращение к неодушевленным предметам, камням, деревьям так, как если бы они были одушевленными, то есть персонификация), сентенция, эпи
фонемы (восклицания, содержащие сентенцию), вопрос, апостроф (обращение к возможному собеседнику), пролепс и пробол (предупреждение возражения), коммуникация (вопрос к собеседникам по поводу обсуждаемой темы),покаяние (признание своих грехов и проступков), эпитроф, согласие, обещание, перифраза (иносказательное выражение).
Заканчивается книга описанием звуков и букв французского языка (глава IV) и рассуждением о стиле (глава V).
Рационалистическая философия Декарта и опирающаяся на нее теоретическая Грамматика Пор-Руаяля пользовались среди многих ученых-гуманитариев Франции XVII и XVIII веков непререкаемым авторитетом. Образованный человек, Лами, занимавшийся языком и литературой, безоговорочно принимал общую научную позицию и частные взгляды Арно и Лансело как на проблему соотношения языка и мышления, так и на всеобщность грамматики, отражающей если не полностью совпадающее, то, во всяком случае, имеющее много общего в строении языков, созданных человеческим разумом, общим для всего человечества.
Восприняв рационалистическую теорию Общей Грамматики, Лами, разумеется, так же как ее авторы, рассматривал язык как объект науки, хотя и озаглавил свою работу, следуя принятой традиции, «Искусство говорить» («L’Art de parler»).
Н. БОЗЭ
Несмотря на появление новых взглядов и новых теорий в науке о языке, Общая и Рациональная Грамматика Пор-Руаяля до конца XVIII века,, да и позже, оставалась настольной книгой французских грамматистов. В духе ее идей учеными-грамматистами писались новые работы. Авторы иногда слепо следовали философским и лингвистическим положениям этого основополагающего труда, иногда отклонялись от мнений его авторов, даже полемизировали с ними. Но в основе лежали все те же положения рационалистической философии, язык оставался инструментом передачи готовой мысли,предложение считалось копией структуры суждения, единственным источником и творцом языка считался чистый разум.
Начиная с XVI века вопросы языка занимали многие блестящие умы Франции. Лингвистическим лозунгом XVI века было обогащение языка всеми путями, всеми способами, доведение его по богатству выразительных возможностей до уровня латинского языка, дабы заменить его во всех областях обыденной жизни, административного общения правительства с народом, в литера
туре и науке. В XVII веке — веке кульминации абсолютизма — внимание образованных кругов было направлено на упорядочение обиходного языка горожан и литературы. Эта работа была сосредоточена в Академии, специально для того созданной, но осуществлялась также писателями, учеными, придворным кругом. Появление в 1660 году Общей и Рациональной Грамматики Пор-Руаяля дало новое направление занятиям языком,постепенно сообщив им научный характер. Естественно, что первые авторы научных работ по языку опирались на эту Грамматику, а следовательно, и на философию Декарта, лежавшую в основе трудов Арно и Лансело.
XVIII век ознаменовался глубоким интересом к научному изучению языка, к постановке и решению вопросов философии языка: обсуждалась проблема происхождения языка, в противовес старым схоластическим взглядам на язык сперва как на божественный дар, затем как на непосредственное создание разума, обсуждалась проблема соотношения языка и мышления, наконец, языка и чувственного восприятия реального мира. Велико было влияние рационалистической философии Декарта, опрокинувшей представления, диктуемые схоластическими философскими теориями, и высок авторитет первого во Франции научного описания языка — в Грамматике Пор-Руаяля. Она получила повсеместное распространение и имела большое число последователей вплоть до середины XIX века. Чтобы представить себе огромное значение этого произведения для западно-европейской лингвистической науки, достаточно ознакомиться с научными грамматиками XVIII — начала XIX века.
В качестве примера можно привести работу Н. Бозэ (N. Beauzee), крупного ученого, члена Французской Академии, написанную им в 1767 году в духе Общей и Рациональной Грамматики*.
Работа Н. Бозэ озаглавлена так: «Общая грамматика или Рационалистическое изложение элементов языка необходимых, чтобы служить основанием для изучения всех языков. Господина Б°зэ, члена Королевского общества наук и искусств города Мец, литературных обществ Арраса и Оксерра, профессора грамматики
Труд н. Бозэ приводится далее частично в переводе небольших отрезков Кста, частично в изложении его философско-лингвистических взглядов и сопро-^Дается в отдельных случаях соответствующими комментариями.
Королевского военного училища посвящается членам Французской Академии»*. Н. Бозэ, описывая французский язык по частям речи, как это делали обычно исследователи Грамматики Пор-Руаяля, уделяет много внимания тем философским положениям, на которые опирались Арно и Лансело, хотя писали они о них сравнительно мало.
Введение, довольно пространное, посвящено изложению общетеоретических взглядов автора на язык и на грамматику. Начинается оно с заявления**, что, как известно (здесь ссылка на Квинтилиана***), человек отличается от животных даром речи и разумом. И к чему служил бы человеку разум, спрашивает автор, если бы он, следуя «хорошему обычаю», который равняет нас с божественными духами, не проявлялся в человеке (если бы он не обладал способностью выражать свои мысли словами)?****
Человеческий разум, пишет дальше Бозэ, стремится к тому свету,который составляет его славу,можно сказать,что источником его является язык, ибо коммуникация осуществляется языком, и через язык передается образ мыслей. Это — конечная цель всякого языка, использующего для ее достижения все имеющиеся звуки речи. Эти звуки, считает автор, располагаются последовательно и образуют некое чувственное,делимое целое, которое само по себе еще далеко от того, чтобы передавать мысль — явление интеллектуальное и неделимое. Но логика, используя абстрактное представление, помогает анализировать комплексный акт восприятия: логика дает возможность расчлененного восприятия идей, отношений между ними, в силу того, что они образуют неделимую мысль. Эти отношения предполагают определенный твердый порядок — предшествование одних и следование других, так что идеи, составляющие целое, связываются в соответствии с теми отношениями, в которых они находятся.
Grammaire g£n£rale ou Exposition raisonn^e des elements n^cessaires du langage, pour servir de fondement 1 1’etude de toutes les langues. Par M. Beauz£e de la Soci^te royale des sciences et arts de Metz,des Soci£t& litteraires d’Ayas et d’Auxerre, professeur de Grammaire а Г Ecole royale militaire,T. I —11, A Paris, De 1’imprimerie de J. Barrou, rue et vis-a-vis la grille des Mathurins. MDCCLXV11. A Messieurs de Г Academic franjaise.
T.	1, Preface, p. Aiij. ♦ ♦♦
Quintilianus. Institutio Orationis L. 11 Ch. 16.
Beauzee N.. T. l,c. Vj.
«Я называю,— пишет здесь автор*,— такой порядок аналитическим, потому что он является результатом анализа мысли и в то же время основой анализа речи во всех языках. Этот анализ, принципы которого продиктованы человеческим разумом, или, лучше сказать, вечным разумом, направляющим разум человека, дает всегда равные результаты. Им устанавливаются во всех языках одни и те же виды слов, представляющие одни и те же идеи. Он предписывает словам одно и то же употребление; он определяет одинаковые между ними отношения, отвечающие отношениям идей, знаками которых они служат».
Всякий язык, продолжает Бозэ, опирается на этот анализ, который представляет собой интеллектуальный механизм и оказывается общим инструментом манифестации мыслей и человеческого разума, передает чувства, неизменно присущие человеческому обществу.
Если считать, что общение является необходимым условием существования человеческого общества, то следует признать, что и язык представляет собой нечто незыблемое, неизменное и всеобщее в своих основных принципах**.
Говоря об общих всем языкам правилах, Бозэ, как и большинство его современников, знавших несколько языков, отлично отдавал себе отчет в том, что между ними есть не только сходства, но и различия. Не случайно в работах грамматистов XVIII века фигурируют термины «Общая Грамматика» и «Частные Грамматики». Под Общей Грамматикой понимался свод общих для всех языков законов и правил, под Частными Грамматиками — те особенности в структуре языка, которыми определяется их специфика.
Различия, полагал Бозэ, которые можно наблюдать от языка к языку, поверхностны, зависят от времени, места, нравов и интересов,которые могут варьироваться,не изменяя основы языка.
Положения, предпосланные Н. Бозэ во Введении, служат как бы манифестом и выражением теоретической позиции автора, заявленной гораздо яснее и отчетливее, чем это в свое время было сделано Арно и Лансело, хотя позиция Бозэ, в сущности, та же, что и знаменитых авторов Общей и Рациональной Грамматики.
Далее автор пишет о том, что предметом грамматики является изучение выражения мыслей через речь (устную или письменную), ----------
Там же,с. Vllj.
Там же, с. IX.
допускающее два вида принципов, на которые оно опирается. Первый предполагает изучение неизменяемых истин всеобщего употребления, которые определяются самим характером человеческой мысли, второй имеет в виду изучение истин, зависящих от преходящих условий, изменяющихся и произвольных, которые положили начало различным языкам. Первыми занимается Универсальная, или Общая, Грамматика, вторыми — Частные Грамматики. Общая Грамматика — это научная дисциплина, изучающая то общее и неизменное, что есть во всех языках. Частные Грамматики учат приложению произвольных и обычных правил к использованию языка. Общая (Универсальная) Грамматика — это наука. Частные Грамматики — это искусство строить речь, пользуясь определенным языком. Научная Грамматика существует без языков, она предполагает наличие языковых законов, которые есть не что иное, как незыблемые и неизменяемые законы мышления; Частные же Грамматики и их правила, будучи искусством строить речь, следуют за языками, так как они являются результатом наблюдений над существующими языковыми обычаями*.
Однако, замечает Бозэ, наука и искусство должны поддерживать друг друга. В правильности грамматических предписаний Частных Грамматик можно быть уверенным лишь в том случае, если они поддержаны рассуждением ума. Это и понятно, так как они не должны противоречить правилам, общим для всех языков. Следовательно, прежде всего должны быть установлены эти общие законы (или правила). В противном случае в Частных Грамматиках мы столкнулись бы, пишет Бозэ, с беспорядком и не могли бы быть уверены в истинности их принципов. Поэтому изучение грамматики следует начинать с общих законов, общих принципов**. Однако наука не может создать обоснованной теории, если она не будет принимать во внимание укоренившиеся обычаи и текущую практику, чтобы затем подняться на вершины научного обобщения. Установленные в результате принципы будут твердыми и неизменными. Но без наблюдения, сравнения, опыта путь к истине невозможен (...une longue suite d’expressions, d’observations et de comparaisons...).
H. Бозэ утверждает, что, невзирая на различия языков (Idio-mes),Bce народы Mtfpa,без исключения,говорят одинаково (parlent
Там же, с. X.
Там же,с. XII.
absolument le mfme Langage)* и что необходимые, то есть общие, элементы языка могут быть сведены до минимума, что упростило 6bi и облегчило бы изучение языка.
Тем не менее автор соглашается с тем, что язык каждого народа имеет свои особенности: языки могут различаться своими звуками, есть языки, которые не употребляют падежных форм, заменяя их предлогами, в некоторых наречия заменяются предложными существительными или вводится большое число падежных форм для выражения различных отношений. Одним словом, заключает Бозэ, грамматическая наука требует гораздо большего внимания ученых, чем то, которое ей обычно уделяется.
Бозэ говорит о том, что такие крупные ученые, как Санчес, Уэллис, Арно, Дю Марсэ, доказали своими превосходными работами, что наука о языке ничем не отличается от науки о мышлении, и грамматика поясняет мышление через речь, а речь через мышление, и что грамматист может делать обобщения, рассуждать об основных принципах того и другого, словом, смотреть на эту часть литературы как на науку**.
Бозэ написал три большие работы, посвященные проблемам языка, объединенные под общим названием. Первая книга посвящена акустическому и орфографическому аспектам, в ней речь идет о звуках, буквах и ударениях французского языка; вторая озаглавлена «Элементы речи» и содержит описание частей речи (имен, местоимений, артиклей, предлогов, наречий, союзов, междометий, расположенных в традиционном порядке); третья книга — «Элементы синтаксиса»; в ней рассматриваются структура предложения, члены предложения, способы выражения числа, падежа, рода, лица, формы наклонений глагола, правила согласования, порядок слов, пунктуация, аналитические конструкции.
Начиная свой труд, Бозэ предупреждает читателя, что его система грамматики сильно отличается от того, что принято Учеными его времени, и что он намерен опровергнуть большую часть существующих теорий.
Конечно, его работа очень теоретична, но она не столько вносит новые положения в философию языка, сколько воспроизводит иДеи «Общей и Рациональной Грамматики Пор-Руаяля», которые к его времени — не надо забывать, что он опубликовал свой ТРУД более чем через сто лет (в 1767 году) после появления
Там же,с. XVII.
♦ ♦
Бозэ Н. Общая Грамматика... с. XX.
Грамматики Арно и Лансело (в 1660 году) — были потеснены идеями новых философских теорий. В сущности, он пытался восстановить в изучении языка рационалистическое направление против господствовавшей в его время материалистической фило-софии. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что, чтобы вое-становить идеи рационалистической грамматики, надо найти не-опровержимые аргументы. Поэтому он не просто описывает факты языка, а сопровождает их подробными объяснениями, стремясь ориентировать мысли читателя в избранном им направ-лении. Тем самым теоретичность его работ повышается, сколь бы ни были спорными защищаемые им положения.
Принимая во внимание интерес к иностранным языкам, характерный для его времени, Бозэ стремится создать труд, который являлся бы, как он полагает, неким введением в изучение всех языков мира. Для этого он считает необходимым следовать методу, прокламированному Декартом для всех дисциплин, имеющих отношение к философии*.
Прежде всего Бозэ объясняет понятие «грамматическая метафизика»**. Под этим термином он понимает природу языка, познание которой, выраженное в общих понятиях, состоит в знании предназначения слов и употребления окончаний, ибо они-то и являются сущностью языка. Особенности и тонкие различия, которые исследователь обнаруживает при изучении языков, имеют своим источником не человеческий интеллект, а вечный высший разум, управляющий людьми. В этом он отступает от взглядов Декарта, говорившего, что хотя мир и человек созданы божеством, но в дальнейшем их существовании божественная воля участия не принимает***. «Естественная логика», считал Бозэ, управляет человеческим разумом, помимо его воли, во всех его операциях, и Общая Грамматика есть не что иное, как выражение этой «Естественной логики»****.
Н. Бозэ, будучи последователем Арно и Лансело и опираясь на положения рационалистической философии, гораздо более точно и убежденно аргументирует теоретические положения своей работы, чем это сделали в свое время создатели рационалистй-
Там же, т. I, Предисловие, с. XXXI —XXXII.
Там же, с. XXVfl.
♦♦♦
Декарт Р. Рассуждение о Методе. М., 1953, с.25 —26.
Там же, с. XXX.
ческой теории языка, и это через сто лет после того, как впервые и довольно скупо они были приведены в Грамматике Пор-Руаяля.
При описании языковых явлений Бозэ указывает тех своих предшественников, работы которых он время от времени цитирует, g основном это последователи или предшественники Рациональной Грамматики, например Санчес, испанский философ и филолог XVI века, знаменитый автор «Минервы». Бозэ с большим уважением отзывается о Вожла, об этом законодателе «искусства правильно говорить», который, впрочем, так же как провозглашенный им «Bon usage», далеко не был забыт филологами XVIII века. В основном же Н. Бозэ ссылается на Арно, Лансело, Дюкло, Дю Марсэ, аббатов Жирара и Русто,на деятелей Академии, иногда полемизируя с ними по частным вопросам.
Заканчивая Введение, он заявляет свою основную позицию следующим образом: «Грамматика должна представлять основы, общие теоретические положения и общие правила языков, а язык есть манифестация анализа мысли через речь»*. Быть может, представление о том, что язык служит анализу мысли, следует отчасти отнести на счет влияния современных ему взглядов грамматистов сенсуалистского направления.
Для того чтобы правильно понять любую фразу, считает Бозэ**, достаточно изучить части речи, различные временные формы, определения падежей и наклонений, знать, что такое эллипс, склонения и спряжения. Этого довольно, чтобы понять любую фразу — эллиптическую, с прямым и обратным порядком слов и с разными фигурами.
«Ия надеюсь,— пишет в заключении вводной главы первого тома автор, — что предпринятая мною работа преподаст метод простой, удобный, краткий и единообразный для того, чтобы служить введением к изучению всех языков»***.
Во Введении к книге о синтаксисе автор говорит**** о том, что, поскольку задача языка — выразить мысль, слова, составляющие речь, должны сочетаться таким образом, чтобы отношения между ними точно отражали отношения между идеями, обозначаемыми этими словами. И хотя комплексная мысль неделима, языки осуществляют ее анализ, расчленяя ее на идеи и устанав-
ффТам же, с.XXXIII — XXXIV.
♦ Общая Грамматика... с.XXXVII.
•♦♦♦Там же’с- XXXVIII.
Там же, т. I, с. 1—2.
ливая связывающие их отношения. Именно анализ мысли является задачей языка.
Подобного рода утверждения совпадают с теми положениями, которые высказывались грамматистами — последователями сец-суалистской теории языка (ср. Кондильяк).
Но вслед за этим Н. Бозэ совершенно отчетливо заявляет, что «предложение есть выражение суждения»*, то есть повторяет основное теоретическое положение Грамматики Пор-Руаяля. Главу о речи (oraison)** Бозэ начинает с объяснения того, что сами по себе звуки речи могут характеризоваться только как краткие или долгие, открытые или закрытые, но для того, чтобы служить передаче мысли, они должны образовывать слова, являющиеся знаками идей.
В разделе синтаксиса Бозэ рассматривает структуры предложения, которому он дает следующее определение***: «Объектом предложения служит суждение, то есть предложение есть полное выражение суждения прямого или косвенного и подчиненного; и то, и другое есть в равной мере предложение». И дальше: «Мысленное представление о вещи в ее связях и форме существования — это суждение, но и предложение, которое есть выражение суждения. Предложение состоит из субъекта и атрибута: Dieu (субъект) est juste (атрибут); форма est передает «мысленный образ субъекта».
Как говорил Дю Марсэ, атрибут в основном содержит глагол, ибо именно в глаголе находится то, что говорится о субъекте. Соглашаясь с этим, Бозэ несколько отступал от позиции рационалистической языковой доктрины, полагая, что грамматисты Пор-Руаяля ошибались, считая, что глагол выражает только утверждение: он считал,что глагол утверждает существование в сознании человека объекта мысли в связи с его атрибутом. Так Бозэ отдаляется от суждений Арно и Лансело и сближается с Дю Марсэ. Равным образом для него глагол est не представляет собой просто связку, как думали «логицисты». Уже аббат Фроман писал: «Когда мы говорим Dieu est tout-puissant, мы не только утверждаем всемогущество Бога, но его существование со свойственным ему всемогуществом****.
Там же, с. 6.	'
Там же,т. 1,с. 232 — 233.
Там же,т. II,кн. III,с. 6 — 8.
L’abbe Fromant. Supplement a la Grammaire Generate. P. 1769. т. II, c* XHj-XjV.
Рассматривая формы числа имени существительного, Бозэ исходит из положения, что счисляемые объекты представлены в языке именами, местоимениями, прилагательными, глаголами, которые и получают знаки обозначения числа, как правило, в виде окончаний.
Хотя основным языковым материалом для Бозэ служит французский язык, рассматривая вопрос склонения, он, естественно, вынужден обращаться к другим языкам, имеющим склонение. Он толкует падеж традиционно как форму слова, добавляющую к его основному значению идею отношения к другому слову. Он указывает, что не только не все языки имеют склонение, но падежи, в тех языках, которые его имеют, различаются числом. При описании функций падежных форм Бозэ прибегает к шестипадежному склонению латинского языка*. Рассуждения о природе и роли падежей в языке, в большинстве случаев традиционные,иногда приводят автора к неожиданным заключениям. Так, номинатив автор не считает основной формой имени, как утверждали Арно и Лансело, это такой же падеж, как и все остальные, даже если полагать, что остальные падежи образуются от номинатива; он все равно такой же падеж, ибо, как и все другие, имеет свои специфические формы. Автор считает нужным напомнить, что 1) всякий глагол в личной форме требует имени в номинативе, которым обозначается субъект действия; 2) всякое имя или местоимение в номинативе предполагает наличие глагола,и субъектом обозначенного им действия будет это имя или местоимение. Впрочем, эти замечания не являются чем-то оригинальным и не они характеризуют грамматическую позицию Бозэ. Что действительно интересно отметить, так это его обращение к примерам употребления одного и того же падежа в разных языках: рассматривая аккузатив, он начинает с латыни, но обращается в ряде случаев к древнегреческому, древнееврейскому, баскскому, халдейскому, упоминает языки Перу, Сирии.
Цитируя в качестве парадокса утверждение Санчеса**, что наличие в латинском языке шести падежей — естественно, и вывод, что так должно быть во всех других языках («Quoniam haec Casuum partitio naturalis est, in omni item idiomate tot Casus reperire fuerit necesse»), Бозэ приводит в пример новые европейские языки — итальянский, испанский, португальский,
Там же,т. П,кн. III,с. 102—150. ♦ ♦
Sanctius. Minerva. Т. I, р. Vj.
английский, французский, в которых падежи свойственны только некоторым местоимениям.
И все же, видимо, Бозэ тоже, хотя, может быть, и неосознанно, основывается на латинской грамматике, когда говорит о том, что в латыни есть два падежа, связанные с предлогами, — это аккузатив и аблатив,— а во французском и английском можно говорить об одном таком падеже, и называть его следует completif («дополнительный или дополняющий»).
В качестве примера Бозэ приводит сочетания pour moi, avec toi, de lui, sans elle, chez eux, contre elles, par soi, envers soi. «Когда этот падеж употребляется без предлога,— пишет Бозэ,— последний подразумевается»*, например: donnez-moi се livre » donnez (k) moi ce livre; если заменить местоимение существительным, появится предлог: donnez се livre a la Reine; donnez-lui се livre = donnez се livre a lui; suivez-moi = suivez apr^s moi.
Наряду с такими, не слишком убедительными утверждениями встречаются формулировки, которые могли бы быть приняты и в XX веке. Например, на с. 156—157 читаем: «Почему не присоединиться к общему мнению, что, когда, например, говорят: «Et moi,je soutiens...», слово «moi» является лишним в конструкции; но, з то же время, это подлинный номинатив, согласующийся с «je» и сообщающий фразе дополнительную энергию, которой она не имела бы без него»**.
Сейчас мы сказали бы нечто весьма к этому близкое, хотя и не совсем так. Сейчас мы сказали бы, что moi — это тема (с точки зрения коммуникативного членения), поставленная перед глаголом и, следовательно, перед приглагольным местоимением, которое и само обозначает тему, но делает это недостаточно выразительно, так как входит в форму глагола. Вынесение темы вперед в виде самостоятельного местоимения moi подчеркивает ее в высказывании.
Бозэ все это прекрасно понимал, хотя, очевидно, и не знал ничего о «коммуникативном членении». И не случайно он пишет: «Нельзя не согласиться с тем, что, когда мы говорим «Et moi,je soutiens», moi — это лишнее слово по отношению к структуре предложения, но, тем не менее, это слово сообщает данной фразе такую степень энергии, которой она не имела бы без него».
*
Там жг,т. II, кн. III, с. 154 — 155.
Там жс.т. II, кн. Ш.с. 156 — 157.
Полемизируя со своими современниками — французскими грамматистами — по отдельным вопросам,касающимся склонения имен и местоимений, Бозэ постоянно возвращается к мысли о том, что наличие падежей совсем не обязательно для языка и во многих языках его нет или в отдельных случаях есть два-три падежа. Так,в английском форму king’s можно считать генитивом, соглашается Бозэ, и признать, что существительные в этом языке имеют два падежа; то же можно сказать о шведском языке. Арабский язык имеет три падежа; немецкий — четыре; греческий — что бы ни говорил Санчес — пять, ибо есть только пять падежных окончаний; армянский имеет десять падежей и т. д. Баскский язык и язык Перу не имеют предлогов, но имеют энклитические частицы, которые прибавляются к словам и выражают отношения. Как же быть с такими языками? Считать, что в них совсем нет падежей? Или, напротив, насчитывать столько падежей, сколько есть энклитик? Очень часто и к большому сожалению Бозэ, грамматисты насчитывают, как правило, столько падежей, сколько их было в латыни, то ^сть шесть, и вообще стремятся строить свои Грамматики, калькируя, латинскую грамматику.
Бозэ доказывает, что он не только признанный ученый-грамматист, но и человек глубокого здравого смысла, когда он утвер ждает, что отношения между словами предложения, отражающие отношения между вещами — объектами речи, могут выражаться как формами падежей, так и равно предложными сочетаниями имен и что между этими двумя полюсами окажется множество языков, имеющих различное число падежей и предлогов, и что число это всегда будет обратно пропорционально.
Останавливаясь на вопросе грамматического рода и говоря о существительных абстрактных и неодушевленных, не имеющих отношения к разделению живых существ в соответствии с их полом на мужской и женский род, Бозэвсе же пытается объяснить, почему в языке эти существительные оказались отнесенными к тому или другому грамматическому роду. Он думает, что религия, правый «гений» народов, создавших разные языки, могли усмотреть в природе именуемых объектов большую или меньшую близость к разделению одушевленных объектов по признаку пола. Так, латиняне относили к мужскому роду понятия, воплощающие силы природы,как,например, ventus,auster,zephyrus,fluvius,Tiberis, аег, ignis, sol; к женскому роду, воплощающему понятие слабости, °ни относили наименования болезней,добродетелей,пороков,наук,
которые представлены богинями или находились под покровительством богинь*.
Названия минералов, не сближаемые ни с каким полом, относились у латинян к среднему' роду. Впрочем, Бозэ не пытается объяснить тот факт, что разные языки дают именования вещам и понятиям, исходя, видимо, из разных оснований, ибо те слова, которые в одном языке относятся к одному роду, в другом — принадлежат другому. Иногда это делается на основании формы слова, иногда просто «по капризу», говорит Бозэ. Последнее, по его мнению, подтверждается тем, что слова одного и того же языка могут с течением времени менять свой грамматический род, так, например, navire, doute в старофранцузском были женского рода, затем перешли в мужской; а во времена Бозэ automne и foudre употреблялись как в мужском, так и в женском роде. Таким образом, полагал Бозэ, грамматический род там, где он не отвечает разделению по признаку пола, является, в сущности, произвольным делением имен,которое можно считать формальной характеристикой, так как часто оно опирается только на идентичность окончаний.
Понимая всю относительность приводимых им объяснений, Бозэ, кончая главу о грамматическом роде, замечает**, что различные формы рода существительных могут служить в предложении знаками коррелятивного отношения между именем существительным и прилагательным, подобно тому как такую же задачу выполняют формы числа. Значение слов, пишет дальше Бозэ*** дается в словаре, а Универсальная Грамматика устанавливает принципы, общие для всех языков, она осуществляет классификацию слов языка с других позиций; ее задача заключается в том, чтобы относить принадлежность слов к определенным специфическим классам, находить основания для таких классификаций в природе и разнообразии общих функций слов по отношению к выражению ими содержания человеческой мысли. Элементы речи, продолжает автор, рассматриваемые сами по себе, представляют собой не что иное, как чисто физическое явление, материальное и лишенное смысла. Как это отмечал Кл. Лансело, они свойственны людям, так же как попугаям. Слова как элементы речи получают свой смысл только в силу приписываемого им
Там же,т. II, кн. III, с. 174 — 198.
Там же, с. 198.
Там же,т. II, кн. III, с. 234.
значения. Н. Бозэ различает два понятия: parole и oraison. Под словом parole он понимает слова, речь как явление чисто акустическое, лишенное содержательного значения. Речь как способ передачи мыслительного содержания он называет словом oraison. Рассмотрению этого понятия и посвящена вторая книга его труда. В ней автор описывает части речи, располагая их в традиционном порядке, начиная с имени существительного. Междометия автор исключает из списка частей речи и объясняет это так: объектом
грамматики является ясная и точная передача средствами языка содержания человеческой мысли; грамматика должна регулировать речь, рождаемую разумом, отсюда такие слова, как междо
метия, выражающие естественнные, непроизвольные движения души, находятся вне компетенции грамматики. В этих словах Бозэ опять-таки проявляется рационалистическая позиция автора, ограничивающего сферой разума как создание языка, так и его функционирование в речи.
Глава, посвященная имени существительному, начинается с утверждения, что всякий говорящий, сообщая некую информацию, должен называть те объекты, которые будут служить предметом
речи; это выполняется при помощи существительных,называющих эти объекты и вызывающих в сознании адресата идею, образ этих объектов. Можно сказать, считает Бозэ, что существительные — это слова, называющие субстанции, обозначая их через идею их природы. Единственное разделение имен с точки зрения Общей Грамматики — это разделение на имена собственные и нарицательные*. Имена нарицательные свойственны многим: homme, brute, animal; имена собственные индивидуальны: Louis, Paris, Meuse. Значение имени нарицательного включает частные черты, например, слово homme включает понятия: «живое тело», «ра-
зумная душа»; они, в свою очередь, включают подчиненные понятия: «субстанция», «единство», «интеллект», «воля» и т. д. Таким образом, понятие homme — это понятие сложное**. Имя
передает объем понятия: agir еп homme — здесь выражен полный объем понятия, это — абстракция; в la mort de cet homme словом homme выражено самое узкое понятие, это — конкретизация, "ем меньше частных понятий включается в общее понятие, тем
£ большему числу индивидов приложимо существительное: слово ^gure приложимо к любой геометрической фигуре; слово triangle
Там же,т. II, кн. П1,с. 235 — 236. ♦ ♦
Там же.
— только к треугольнику; homme приложимо к любому человеку, homme savant — только к ученому.
Автор замечает, что имя собственное, например, имя Аристотеля — АргатотеАт|а (= optimus finis) происходит от арго — ор-timus и — finis; Catulle возводится к catulus = собачка и т. п.
И тут, как и в других случаях, Бозэ напоминает читателям, что «только те люди, которые не являются философами и не могли бы ими быть, не понимают тесной связи между языком и философией»*. За этим напоминанием следует интересное рассуждение по поводу различия между восприятием, приводящим к формированию понятия, и сообщением, осуществляемым с помощью языка. По существу, это рассуждение повторяет то, что можно было видеть у грамматистов-сенсуалистов, предшественников Бозэ, влияние материалистических идей которых и для него не прошло бесследно, несмотря на его всеми признаваемую и им самим проповедуемую приверженность идеям рационалистической философии и вытекающее отсюда следование положениям Универсальной Грамматики Арно и Лансело. Однако метод анализа, предложенный Бозэ, это метод дедуктивный, и, следовательно, он коренным образом отличается от метода сенсуалистов.
Для того чтобы сформировалось абстрактное понятие, пишет Бозэ, необходимо разложить сложную идею на составляющие простые идеи, которые являются более доступными нашему пониманию. Эти понятия и есть абстракции, и они представляют собой механизм рассуждения, приводящий в действие память и разум. Это и есть метод анализа. При сообщении мы исходим из того, к чему раньше пришли постепенно и идем от более простой идеи к более сложной**. Таким образом, картина, представленная цепочкой слов и выражающая нашу мысль, является, если можно так сказать, снимком картины в нашем сознании — это метод синтеза***. При этом имена собственные имеют приоритет в порядке анализа, ибо познание индивида является первым в опыте; в порядке синтеза они оказываются последними, так как здесь приоритетными будут идеи более общие и более простые. Но оба эти порядка нераздельны, как нераздельны понятия «говорить» и «думать», так как «говорить» — это значит «думать вслух», а «думать» — это то же, что произносить
Там же, т. II, кн. III, с. 250.
Это слова Р. Декарта!
Там же, с. 252.
внутреннюю речь. Творец, добавляет Бозэ, создавая человека, даровал ему одновременно оба инструмента разума — «думать» и «говорить». Все это существенно для философии,считает Бозэ, но не имеет отношения к грамматике,хотя некоторые грамматисты и полагали необходимым продолжать разделение имен на дальнейшие классы. Для Общей Грамматики важно только различение имен нарицательных и собственных, ибо истинная грамматическая классификация имен должна основываться на их употреблении. Разница же в употреблении зависит не от природы названной вещи, а от способа ее называния именем. Этот способ должен служить анализу нашей мысли, скорее, чем сами вещи, которые служат объектом мысли, тогда как речь (oraison) должна быть образом, картиной ее анализа*.
Прилагательные Бозэ расценивает как слова, характеризующие имена существительные, приписывая им качества, которые являются случайными по отношению к природе предмета, обозначенного этим именем**. Например, в сочетаниях Phomme pieux, Thomme impie прилагательные называют качества, случайные по отношению к природе объекта, обозначенного словом homme.
Из рассуждений Бозэ следует, что имена собственные выражают индивидуальную природу объекта, не разлагаемую аналитически^ следовательно, синтез здесь ничего не мог бы прибавить; задача синтетического метода, считает Бозэ, комбинировать общие и элементарные идеи, вот почему прилагательные сочетаются только с именами нарицательными. При именах нарицательных прилагательное может обозначать некую дополнительную характеристику, которую можно назвать частью комплексного представления объекта. Такую функцию выполняют прилагательные, которые Бозэ называет «физическими» (adjectifs physiques). Второй тип прилагательных призван показывать изменения в объеме понятия, выражаемого существительным. Бозэ считает, что это — задача прилагательных, хотя имеет в виду артикли, относя их к классу прилагательных.
Интересно сопоставить не слишком отчетливое определение природы прилагательных, сделанное Бозэ, с тем определением, которое в свое время предлагал Дю Марсэ, давая им те же самые наименования. Дю Марсэ считал, что термином «физические прилагательные» (adjectifs physiques) следует называть такие при-
Там же, с. 253- 255. ♦ ♦
Там же, с. 290 — 300.
лагательные, которые обозначают свойства вещи, непосредственно воспринимаемые чувствами. Прилагательные же, обозначающие свойства как результат размышления, например premier, dernier, beau, utile и т. п., он называл метафизическими. Бозэ полагал, что для общей грамматики такая дифференциация прилагательных не имеет значения.
Так как нарицательные существительные есть не что иное, как абстракции, и, следовательно, лишены какой бы то ни было конкретности, то присоединение к ним «физических» прилагательных ничего не меняет в их природе, прибавляя лишь некие характеристики, писал Бозэ*. Иначе обстоит дело с прилагательными второго типа, каковыми, с его точки зрения, являются артикли. Они ничего не добавляют к значению существительного, но уничтожают их абстрактный характер. Они говорят о приложении нарицательного имени к определенному индивиду, в соответствии с ситуацией.
Произнося слова roi, livre, cheval, мы получаем только обозначение общей идеи, даже если при них есть «физические» прилагательные: roi pacifique, livre rare, cheval fougueux. He to, если к этим же словам добавить прилагательные второго типа (то есть артикли и др. детерминативы) например 1е,се, plusieurs, un, trois; в этом случае речь пойдет о некоторых определенных индивидуумах, абстрактность исчезает. Дю Марсэ** также считал-, что такого рода слова суть прилагательные и образуют они особую группу. Он называл их то «метафизическими прилагательными», то «препозитивными», то «предыменными». Термин «артикль» он признавал только за тремя словами: le, la, les.
Термин «метафизические прилагательные» нельзя считать удачным, полагал Бозэ***, он является слишком общим, а следовательно, двусмысленным. Под него подошло бы множество прилагательных, обозначающих отношение говорящего к предмету речи,таких,как: grand,different,pareil,semblable,beau, laid,possible и т. п. Но собственно к природе, а поэтому и к значению самого существительного, подобные слова ничего не добавляют. Термины «предыменные» и «препозитивные» не менее неудачны. Тем более, что не все языки ставят эти слова перед существительным. Например, мы говорим mon реге, а римляне говорили pater meus.
Там же, с. 304 — 306.
** /
Du Marsais. Encyclopedic. «Article».
Там же, с. 307 — 309 и след.
Наилучшим термином Бозэ считал название «артикль»,тем более, что оно было принято во многих языках. Но какова роль этого слова при существительном?
От прилагательных первого типа, названных ранее «физическими», эти слова отличаются тем, что им свойственно лишь фиксировать внимание человеческого разума на тех конкретных вещах, которые названы нарицательными именами*. Артикли есть Не во всех языках. В тех языках, где их нет, например в латинском, общие условия речи дают понять, в каком смысле употреблено существительное: как обозначение общего понятия или конкретной вещи. Называя артикли прилагательными, Бозэ сопровождает это пояснением, в котором настаивает на том, что все же это не особая часть речи, так как во всех языках должны быть те же части речи и они должны быть одинаковыми. Артикли же — это только вариант прилагательных. В этом утверждении сказывается нерушимая приверженность Бозэ к принципам Общей и Рациональной Грамматики. Автор подчеркивает, что артикли являются необязательными вариантами прилагательных, что доказывается отсутствием их в ряде языков. Да они и не имеют собственного значения, как другие прилагательные, а лишь свидетельствуют о приложении существительного к определенному объекту, определенному индивидууму.
Артикли, по мнению Бозэ, могут выполнять две роли: либо обозначать, что речь идет об определенном, конкретном индивидууме, либо привносить в обобщенное представление о предмете большее или меньшее уточнение. Автор подробно рассматривает и объясняет различные употребления артиклей, в соответствии с Данным им определением. Так, артикль 1е употребляется для обозначения как отдельного предмета, так и всего вида в целом, например: L’homme est mortel относится не к одному человеку, а ко всему человечеству в целом. Ту же самую роль этот артикль Может выполнять в форме множественного числа: Les hommes s°nt m£chants. Но, замечает автор, в последнем случае, так как Нельзя считать, что все поголовно люди злы, les hommes имеет в Виду не всех людей, а их часть.
На протяжении многих страниц Бозэ перечисляет все возможные частные случаи употребления артиклей и полемизирует со Своими предшественниками по отдельным случаям**. Так, он не
ф*Там же,с. 310 — 315.
Там же,с. 320 — 325.
согласен с Дюкло, что артикль, стоящий при прилагательном, свидетельствует о том, что оно должно восприниматься как су. ществительное. В примере le savant Бозэ хочет видеть не субстантивацию прилагательного, а эллипс, считая, что тут пропущено слово homme и что это должно было бы звучать: ГЬотте savant.
Различные употребления артиклей автор часто определяет не столько как свойство их природы и назначения в языке, сколько ставит их в зависимость от роли и природы существительного и контекста. В известном смысле он прав. Если считать, что назначение артикля — указывать на объем понятия, выраженного существительным, то его объем действительно зависит от контекста. Бозэ справедливо замечает, что Скалигер не прав, называя артикль «бесполезным словом», и объясняет это мнение ученого тем, что он исходит из отсутствия артикля в латинском языке, от чего тот не терпит никакого ущерба своей выразительности.
В разряд артиклей, как упоминалось выше, Бозэ относит и такие слова, как chaque, tout, nul, aucun, tel, порядковые числительные и др., замечая, впрочем, что они могут выполнять в речи и другие роли/ В раздел артиклей* (не надо забывать, что автор считает их все же прилагательными) он помещает также притяжательные прилагательные и местоимения mon, ton, son; mien, tien,sien; указательные прилагательные ce, cette, ces; относительные местоимения qui, que, lequel, laquelle, lesquels, lesquelles. Ho он возражает Лансело (будучи тем не менее последователем его Грамматики), говоря, что qui и que (lat. qui, quae, quod) нельзя считать местоимениями,а следует относить их в разряд артиклей. Они суть указательные соединительные артикли (articles-demon-stratifs-conjonctifs), то есть прилагательные. Бозэ считал невозможным относить их к местоимениям, так как функция местоимений (как он говорил об этом и раньше) состоит не в том, чтобы замещать другие слова, а в том, чтобы характеризовать вещи с точки зрения отношения к говорящему. (Такое толкование языковой природы местоимений представляется великолепной находкой Бозэ, хотя и до настоящего времени многие грамматисты считают местоимения лишь словами-заместителями.)
Следует заметить, что распределение слов по частям речи И в наше время встречает препятствие в стремлении представить части речи не как естественную, а как искусственную, научную классификацию, что является явно неудовлетворительным. Если принимать, что все слова отражают некие существующие в мире
Там же,с. 361—364.
реальности ( «вещи», понятия и их отношения), то очевидно, что классификация этих вещей, понятий и отношений не представляет собой искусственного явления, а следовательно, и классификация йх не может быть таковой.
Большинство грамматистов XVIII века и их предшественники, которых Бозэ упоминает в своем труде (Бюффье, Воссиус, аббат режье, аббат Жирар, Ресто и многие другие), считали местоимения именами на том основании, что они употребляются в речи так же, как существительные. Впрочем, Бозэ напоминает читателю, что Санчес и Дю Марсэ не соглашались приравнивать местоимения к простым заменителям слов, ибо в этом случае всякое фигуральное употребление существительного делало бы его местоимением, так как фигуральное употребление — это замена прямого обозначения, замена одного слова другим.
Надо заметить, что вплоть до недавнего времени французская традиционная грамматика* (да и не только французская) все же считала местоимения именно такими заменителями слов. В наше время,в XX веке,этот взгляд как будто уже претерпел изменения.
Н. Бозэ определяет речевую роль местоимений с точки зрения самого речевого акта и отношения его содержания к говорящему лицу. Так, личное местоимение первого лица — это сам говорящий; второго — адресат речи; третьего — объект речи, который не участвует непосредственно в речевом акте и может не присутствовать. В своем определении природы местоимений Бозэ далеко опередил своих современников. «Слова je, me, moi и т. д. — это не имена, так как они не определяют природы называемого предмета, как это делают существительные, — пишет Бозэ**; они определяют предмет через идею лица или роли, выполняемой ими в речи, что и является исключительной и основной задачей местоимений». Имена даются вещам в соответствии с их природой, считал Бозэ, а местоимения не имеют никакого отношения к природе вещей.
Аналогичный взгляд высказывал уже раньше Дю Марсэ, но его мнение не нашло отклика у его современников.
Бозэ не дошел до более точного определения природы местоимения как выразителя отношения говорящего к объекту речи, Но вплотную подошел к нему и, во всяком случае, относился 0тРицательно к традиционному толкованию местоимений как слов-
М. Grevisse, «Le Bon Usage», Grammaire franjaise, Gembloux, 1959, R.-L. аДпег et J. Pinchon. Grammaire Francaise classique et modeme. P. 1962.
Beauzee,t. II, L. III,p. 273 suiv.
заместителей. К сожалению, он ограничился лишь рассмотрением личных и притяжательных местоимений, что, быть может, помешало ему более глубоко проникнуть в природу этой части речи.
Переходя к рассмотрению предлогов и наречий*, которые он называет «супплетивными» словами, Бозэ говорит о том, что бывают слова, обозначающие различную степень характеристики или ограничения объема понятия, выраженных теми словами, при которых они стоят. Они способны значительно изменять значение этих последних, например: (roi) de France вносит существенное добавление к слову roi; (aimer) tendrement или avec tendresse — к слову aimer и т. д. Такие слова, считает Бозэ, можно назвать супплетивными,так как они вносят определенные и подчас весьма важные добавления в смысл высказывания. К таким словам относятся предлоги и наречия. Предлоги выражают отношения между двумя понятиями, не определяя значения ни одного из них. Бозэ сопоставляет лингвистический характер предлогов с абстрактными математическими отношениями. Он рассуждает так: 3 относится к 6 так же, как 5 к 10 и как 25 к 50. Между этими парами существуют отношения, которые равны показателю 2. То же самое можно сказать относительно предлогов, которые таким образом оказываются показателями отношения между словами предложения, независимо от их собственного значения. Поэтому один и тот же предлог может входить в сочетания с самыми различными словами, например: la colure de се prince; la main de Dieu; contraire К la paix; utile a la nation; penser avec justesse; ecrire avec nettete. Слово, за которым следует предлог, обязательно должно быть именем нарицательным, «физическим» прилагательным, глаголом или наречием, обобщенное значение которого сужается выражением его отношения ко второму, следующему после предлога, слову. Только у указанных частей речи значения могут модифицироваться указанием на отношение с другими понятиями. Разумеется, предлог должен сопровождаться вторым членом сочетания, раскрывающим (индивидуализирующим) отношение, которое выражается предлогом в самом общем смысле. При этом второй член сочетания обязательно представляет некое определенное имя, местоимение или инфинитив глагола. Этот второй член сочетания носит во французской грамматике название «дополнения».
Вслед за этой общей характеристикой роли предлогов в языКе Бозэпереходит к их перечислению во французском языке,замечая,
Там же, с. 514 и след.
чТо иногда грамматисты напрасно относят к этому разряду некоторые имена, которые якобы употребляются в определенных случаях как предлоги или как наречия. Во всех подобных случаях розэ, ссылаясь на Вожла, хочет видеть эллипс. Так, с его точки зрения, сочетание avant trois heures следует понимать как а pavant de trois heures. Он пишет: «Но если avant — это существительное, как можно считать агпёге наречием? А если arrive — наречие, почему в avant хотят видеть предлог? Это слова одной категории, противоположные по значению, и оба они существительные»*. Подобные рассуждения покоятся на твердом убеждении Бозэ в том, Что природа слова, то есть его категориальная принадлежность, неизменна: «Не подлежит сомнению,— пишет он, — что природа слова неизменна; отсюда надо заключить, что, если слово avant предстает хотя бы один раз как существительное, оно является им всегда». Возможность употребления слова avant в другом качестве для него только кажущаяся; для него во всех таких случаях имеет место эллипс!
Впрочем, Бозэ не всегда последователен. Так, рассматривая предлоги attendu и concernant, он говорит о том, что они произошли от глаголов attendre и concerner, но, утверждает он, эти слова потеряли свое исходное значение, употреблялись в качестве предлогов, а следовательно, они и стали предлогами. Значит, все-таки слова могут менять свое значение и переходить из одной категории в другую?
Такая непоследовательность,впрочем,естественна для человека, который, хотя и боится отойти от традиционных и принятых авторитетами взглядов, иногда забывает об этом и видит в языке то, что до него никто не заметил или не осмелился сказать и что не вошло в традицию. Так, он не соглашается считать d£s союзом, как это было принято его современниками (например, аббатом Жираром), объясняя это свое несогласие так: «Если гРуппа слов d£s le commencement, d£s les premiers temps nepe-в°Дятся на латинский язык «ab initio», «а primis temporibus», то, значит, латинские ab (а) тоже надо считать союзами?»**
Конечно, аргументация с опорой на перевод не может всегда ^Ыть убедительной, но что des лучше относить к предлогам, чем с°юзам, в этом Бозэ прав. Прав он и в том, что один и тот же РеДлог может выражать различные отношения и что одно и то
ффТам же, с. 522.
Там же, с. 534.
же отношение может обозначаться в предложении различными предлогами,хотя ни в коем случае не следует, пишет Бозэ,считать систему предлогов непоследовательной*.
Видимо, чтобы доказать это последнее положение, Бозэ спрашивает себя, нельзя ли свести все употребления одного и того же предлога к одному, обобщенному, какие бы трудности это ни представляло? Сам он за это не берется, но уверен, что сделать это возможно, ибо возможность для предлога выражать разные отношения — это не есть его собственное значение, а зависит только от того, какие отношения возможны между словами, связанными этим предлогом. В качестве примера Бозэ приводит предлог vers: aller vers la citadelle; il est mort vers midi; se tourner vers Dieu. В первом случае выражено отношение места, направления, во втором — отношение времени, в третьем — склонности, желания. Из сопоставления этих примеров Бозэ делает вывод, что предлог выражает только обобщенное отношение, уточняемое в речи значением сочетаемых слов, общим смыслом предложения, в чем он совершенно прав.
Рассматривая различные отношения, обозначаемые одним и тем же предлогом, Бозэ приходит к мысли о возможности установления последовательности (это ли не идея изменчивости языка и возможности исторического изучения его развития? — Е. Р.) появления этих различных употреблений**. Он делает это чисто спекулятивным путем, приводя в качестве примера предлог apris и высказывая предположение, что им может быть обозначено отношение следования сперва в пространстве, а затем во времени, сперва в отношении движущихся предметов, а затем и находящихся в покое. Истина, говорит Бозэ, видимо, заключается в том, что этот предлог выражает отношение последовательности вообще, абстрагируясь от понятий места, времени, движения, покоя. Что же касается обозначения разными предлогами одного и того же отношения, Бозэ не хочет понимать этого буквально. Он считает, и, по-видимому, он прав, что при разных предлогах, несмотря на видимость идентичного значения отношения, всегда при болев внимательном взгляде можно обнаружить некоторую, пусть даЖе незначительную, разницу в характере отношения, обозначенного этими предлогами***.
*
Там же,с. 535—536.
Там же, с. ,540 и след. »•»
Там же, с. 540 и след.
Приведенные выше рассуждения Бозэ по поводу природы и функций предлогов представляются мне чрезвычайно важными не только для его времени, но и для нас, сейчас, для лингвистов XX века. К сожалению, иногда еще можно услышать мнение, что предлоги имеют некое свое, им присущее лексическое значение, чем определяется якобы возможность их отдельного перевода на другие языки. С этой точки зрения предлоги должны были бы относиться в раздел лексики, которая, как известно, служит способом именования вещей и понятий. Бозэ совершенно твердо и справедливо утверждает, что предлоги выражают отношение между вещами и понятиями, не называя их, а следовательно, относятся не к лексике, а к грамматике. Помимо того, это слова, выражающие абстрактное, обобщенное понятие «отношения», а потому они и могут употребляться для обозначения как конкретных, так и абстрактных, иногда противоречивых отношений, которые зависят только от значения слов, вступающих в эти отношения. Разумеется, обратясь к истории развития языков, можно, хотя иногда и с известными оговорками, считать, что первичной функцией предлогов служило выражение конкретных отношений с постепенным переходом к отношениям абстрактным. Но этот путь прослеживается в истории языков и на других языковых категориях, а потому представляется и в данном случае не только вполне допустимым, но и вполне вероятным.
Главу о наречиях* Бозэ начинает с замечания, что во многих языках вообще нет наречий и что их роль выполняют предложные сочетания имен (или, как он пишет, «предлог с дополнением» — prdposition avec un complement, где «дополнение» выражает ту же идею,которая служит «индивидуальным» значением наречия).
Сопоставление предложных сочетаний существительных с наречиями с вытекающими отсюда различными их категориальными °пределениями можно встретить и у других грамматистов XVIII века. Так, Дюкло и Дю Марсэполагали,что всякое слово, значение Которого может быть передано существительным с предлогом, является наречием.
Бозэ говорил, что, так же как глагол-субстантив (etre), присочиненный к определенному атрибуту, хотя и стоящему отдельно, эквивалентен коннотативному глаголу (il danse = il est dansant), Всякое сочетание, содержащее предлог с его «дополнением», эквивалентно наречию и получает в грамматике название «наречной
Там же, с. 544 — 562.
фразы» (phrase adverbiale). Исходя из такого сопоставления Бозэ считает наречия и предлоги принадлежащими к одному и тому же классу слов. Он думает, что они могли бы даже иметь одно и то же название. Однако не следует полагать, предупреждает автор, что значения наречия и наречной фразы (то есть предлога с существительным) совершенно идентичны. Бозэ хочет видеть между ними смысловое различие, видимо, потому, что он вообще полагает, что полной синонимии не может быть: «полная синонимия обременила бы язык лишь не нужными звучаниями, не нужными ни для точности, ни для ясности языкового выражения»*.
Между всякими близкими по значению способами выражения мысли для Бозэ все же существует определенная разница смысла. Приводя пример: Un homme qui se conduit sagement ne peut pas se promettre que toutes ses actions seront faites avec sagesse. Бозэ считает, что наречие sagement говорит о привычке человека поступать разумно, а сочетание avec sagesse характеризует его действия.
Эти рассуждения, мне кажется, интересны не только потому, что автор хочет непременно найти разницу в значении этих двух способов выражения, а потому, что такое сопоставление подтверждает для него вообще невозможность существования в языке полной синонимии. Вопрос о синонимии, не только лексической, но и, пожалуй, грамматической, до сих пор не может считаться окончательно решенным. Возможно, он трудно поддаётся решению потому, что само понятие языковой синонимии в достаточной мере неопределенно. Если исходить из конкретных фактов, то в одних случаях может создаться впечатление полной идентичности смыслов обоих структур, а в других — может иметь место разница в оттенках, иногда не очень легко уловимая, смысла фразы. Теоретически же определение синонимии помогает мало, так как часто лингвисты весьма различно определяют само это понятие.
Исходя из позиций Общей Грамматики, Бозэ считает не имеющим отношения к грамматике вообще принятое в его время другими грамматистами разделение наречий по значению на наречия времени, места, порядка, количества, причины, образа действия. Грамматика, по его мнению, должна интересоваться с точки зрения синтаксиса лишь местом, занимаемым наречием в предложении, и его отношением к предшествующим и последующим членам предложения.
Там же, с. 547.
Бозэ полемизирует со своими современниками по поводу отнесения ими в класс предлогов как простых hors, jusque и др., так и сложных, таких, как c#te de, a 1’egard de, a cause de etc., которые он склонен считать наречиями. Так, например, о слове jusque он пишет* *: «Вожла**, Словарь Академии*** рассматривают jusque как предлог; аббат Жирар**** говорит о нем как о союзе. На самом же деле это — наречие, обозначающее тенденцию или направленность действия к определенному моменту или определенному объекту, например: travailler depuis le matin jusqu’au soir; il aime jusqu’ci ses ennemis». Это значение тенденции, направленности, которое является «относительным», требует, как указывает Бозэ, или последующего наречия, или предложного существительного: hors des murs; jusqu’a aujourd’hui; jusqu’a Rome. Необходимость такого добавления и привела к тому, что jusque отнесли к предлогам. Но Бозэ не согласен с этим и замечает, что за предлогом действительно обязательно должно следовать имя, местоимение или инфинитив, тогда как после jusque непосредственно следует либо наречие, либо сочетание предлога с именем5*.
Бозэтакже не хочет признавать,как это принято, местоименный характер слов еп и у, считая их также наречиями. Он пишет так: «К рассмотренным словам прибавим еще два подлинных наречия, которые все грамматисты ошибочно называют местоимениями: это — «еп» и «у»... Все наши грамматисты разлагают еп на предлог de и следующее за ним «дополнение» типа de moi, de nous, de toi, de vous, de cela, de cette chose и т. д.»
Исходя из того, что такие сочетания всегда относятся к упомянутому раньше, грамматисты относили их в разряд местоимений. Бозэ же называет «еп» только наречием. То же относительно у, которое разлагали на предлог а и «дополнение»: je m’y applique, то есть je m’applique a cela; je m’applique \ cette chose. С точки зрения Бозэ, это опять-таки наречие. С другой стороны, Бозэ отказывает в ранге наречий некоторым словам, которые кажутся ему «подлинными» существительными,это такие слова, как hier, avant-hier, aujourd’hui, demain, apres-demain, jadis,
—_______
*
Там же, с. 514.
*♦
Vaugelas Cl. Remarques sur la langue francaise. Paris. 1647.
** Dictionnaire de 1’Academie Francaise.
L’abbe Girard. Vrais principes de la grammaire, t. II. Discours Xij,p. 272.
Beauz^e, там же, c. 556 — 559.
jamais, longtemps, toujours, tard. Доказательство принадлежности этих слов к существительным Бозэ видит* в том, что они могут сопровождаться прилагательными. В Словаре Академии находим: tout aujord'hui; tout demain; aujourd'hui passe' и т. п. Об именной природе приведенных слов говорит, полагает Бозэ, также то, что они могут выступать в качестве подлежащего: demain est un jour de fete; avant que demain soit passe... Когда эти слова употребляются одни, их называют наречиями, но Бозэ с этим не согласен, для него в подобных случаях такие слова оказываются лишь частью наречного сочетания и являются дополнением подразумеваемого предлога: il partit hier = il partit dans hier; restez aujourd'hui = restez pendant aujourd’hui. Toujours, по мнению Бозэ, тоже имя, ибо можно сказать: ils se sont dit adieu pour toujours, то есть употребить его с предлогом. С точки зрения Бозэ, именами же являются и такие слова, как peu, beaucoup, assez, trop, tant, gu^res, ибо некоторые из них могут служить для обозначения приглагольного лица: beaucoup de gens 1’ont cru — и как «дополнение» предлога: apris beaucoup de resistance; dans beaucoup de livres.
Расхождения во мнениях относительно принадлежности тех или иных слов к тому или иному классу имеют, видимо, свою особую причину.
Грамматисты XVIII века для своего времени были,несомненно, знающими людьми, увлеченно занимающимися изучением языка, стремясь постичь его природу, и в первую очередь — его отно-шение к человеческой мысли. Они подходили к своему объекту с философской позиции и были столько же философами, сколько и лингвистами. Но стоял ли тот или иной ученый на позиции рационалистической философии, а следовательно, рассматривал язык с точки зрения теории Пор-Руаяля, или был он приверженцем новых философских течений, привнесенных в умы французских ученых иЗ творений английских философов-материалистов, у них была одна общая черта: им не было свойственно рассматривать изучаемый объект в его развитии, в ходе тех изменений, которые непрерывно, хотя иногда и едва заметно, претерпевает мир во всех его элементах. Грамматистам не было еще свойственно представление о том, что слово, занимающее в системе языка определенную позицию в определенный момент его жизни, может постепенно менять эту позицию, изменять свое значение (которое определяет эту позицию), следовательно, и менять упоТ
Там же,с. 557 — 558.
ребление, то есть отношение к другим, окружающим его словам, £ отсюда и менять свою грамматическую категорию. Ибо грамматическая категория слова — это его отношение ко всем другим словам языковой системы, которое способно изменяться по мере того движения, которое мы называем развитием языка. Идея развития придет в языкознание несколько позже, когда начнется изучение истории языков, появится сравнительно-исторический метод, который будет господствовать весь XIX век. Пока же лишь некоторые грамматисты вскользь замечали желательность изучать разные языки, сравнивая их и углубляясь в их прошлое.
Пока же классификация таких признаковых и вспомогательных слов, как наречия, предлоги и союзы, вызывали наибольшие разногласия среди французских грамматистов. Это видно и из главы труда Бозэ, посвященной рассмотрению союзов.
О них Бозэ пишет, что это — необходимые элементы речи, хотя они не являются членами предложения. Они служат только для связывания членов предложения между собой. Мало того, они связывают части предложения*.
Бозэне признает сложных союзов типа pourvu que, cUailleurs, de plus,parce que, a condition que,c’est pourquoi и т. п., называя их «союзными речениями» (phrases conjonctives). В «класс» могут входить не только отдельные слова, но и словосочетания, комплексы слов, а «союзные речения» относятся именно к таким словосочетаниям. Он не одобряет предложения аббата Жирара, который, полагая,что союзом может быть только отдельное слово, предлагал писать слитно, как целые слова, такие сочетания, которые сейчас мы называем «сложными союзами»: dailleurs, parconsequent и т. п.**
Бозэ отказывается считать союзами словосочетания, даже если они выполняют в речи функции собственно союзов. Он пишет: «Некоторые грамматисты считают союзами такие сочетания, как aussi bien que,aussi peu que, aussitdt que, тогда как совершенно очевидно, что союзом в них является только слово que, a aussi --Эт° наречие». Bien, peu, t&t он называет здесь просто «словами», Не уточняя их категориальной принадлежности к той или иной части речи. И дальше: «Так же, как некоторые грамматисты Читали предлогами и наречиями предложные и наречные словосочетания на том основании, что они имеют аналогичное предлогам и наречиям значение, они готовы видеть союзы в союзных
**Там же, с. 563 — 582.
L’abb^ Girard. Vrais principes... t. II, Discours Xj,p. 246-284. P 1789.
речениях, которые действительно выступают в речи в роли, аналогичной функции союзов. Все эти сочетания можно называть «предложными», «наречными», «союзными», принимая во внимание их полезную роль в речи. Но было бы недопустимой ошибкой,— утверждает Бозэ,— рассматривать их как части речи (especes de mots), мне кажется, воистину это было бы непоследовательностью»*. Не допуская возможности употребления слова считающегося наречием, в роли союза, Бозэ исключает и возмож-ность перехода слова из одной категории в другую, а следова-тельно, и момент равновесия в употреблении его то как союза, то как наречия для него неприемлем: в языке никакого движения нет. Такая уверенность в неподвижности языка восходит ко взглядам авторов Универсальной Грамматики, считавших, как истинные рационалисты, что мысль статична и язык — зеркало мысли, — естественно, тоже статичен.
Причиной указанных им выше «ошибок» Бозэ считает недостаточно отчетливое понимание характера рассматриваемых слов, который должен быть положен в основу их определения. Во исправление «ошибок» он предлагает следующие определения предлога, наречия и союза: «Всякое слово, выражающее общее отношение, но не определяющее ни предыдущего'слова, ни последующего и поэтому требующее дополнения,является предлогом. Всякое слово, выражающее общее отношение, не определяющее предшествующее слово и содержащее в своем значении идею следующего слова, не требующее после себя ни имени, ни местоимения, ни инфинитива, которые служили бы ему дополнением, является наречием. (Таким образом, наречие может быть разложено на предлог плюс его дополнение.) Всякое слово, которое может быть непосредственным дополнением предлога,но не может рассматриваться ни как местоимение, ни как инфинитив, есть настоящее существительное; если аналитическое разложение этого слова обнаружит в нем оттенок союза, оно тем не менее не перестанет быть именем, но его следует отнести в класс «союзных имен»". К таким союзным именам, по мнению Бозэ, относится целый ряд слов, например quand. Это не просто союз, а союзное существительное, так как оно может сочетаться с предлогом: de quand, depuis quand, jusqu’a quand и т. п. В случаях же, когда это слово употребляется без предлога,последний подразумевается-dites-moi quand vous viendrez = a quand = a quel temps. ТакиМН
Beauzee, c. 576.
Там же,с. 577 — 581.
союзными именами Бозэ считает lorsque, puisque, quoique и т. п.
Заключая главу о союзах, Бозэ говорит: «Итак, союзы — это слова, обозначающие между предложениями связь, основанную на сражаемом ими значении»*. Отсюда следует классификация союзов как сочинительных, противительных, разделительных, объяснительных, обстоятельственных, условных, причинных, транзитивных, определительных.
Опираясь на мнение де Бросса, поддержанное позже Жан-Хаком Руссо, Бозэ полагает междометия относящимися не к «языку разума», а к «языку чувств», как писал де Бросс: «Они являются языком сердца, они не обозначают внешних вещей реального мира, они рисуют картину внутренних чувств человека»**. К этому Бозэ добавляет, что имеются части речи (parties d’oraison) двух типов: 1) естественные знаки чувств и 2) искусственные знаки идей. Первые образуют «язык сердца», они аффективны; вторые — «язык ума», они дискурсивны. Разница еще в том, что дискурсивные знаки ума рождают у слушателя идеи, образы, знаками которых они являются; аффективные знаки рождают в душе слушателя не обозначаемые ими чувства, а лишь идеи о них. Подробное изучение междометий, языка не ума, а чувств, не относится, по мнению Бозэ, к грамматике, так как объектом ее изучения (для него грамматика — всегда наука, а не искусство, хотя его работы и озаглавлены «L’art de parler», «L’art de penser», «L'art d'ecrire») служит ясная и точная передача человеческой мысли с помощью языка. Грамматика призвана изучать и направлять язык разума***.
Приступая к рассмотрению глагола, Бозэ прежде всего провозглашает роль глагола в речи: «Глагол — душа речи» (Le verbe est Гате de nos discours)****. Бозэ сразу же вступает в полемику с грамматикой Пор-Руаяля, последователем которой он х°тя и был, но по некоторым частным вопросам придерживался Другого мнения, чем создатели Общей Грамматики. Так, в отношении природы глагола Бозэ говорит о несовершенстве опреде-Ления, данного ему Арно и Лансело только как слову, главным значением которого является утверждение. Автор дает глаголу
Ш<Т. I, кн. П,с. 582-
ф**Цит. по Бозэ, с. 611.
же»т- 1,кн. II, с. 619.
Т. I, кн. II, с. 392.
объяснение также с точки зрения рационалистической философу и логики, но иное, чем его предшественники*. «Мы говорим,-^ пишет Бозэ,— для того, чтобы передавать другим наши знания которые являются не чем иным, как познанием вещей через атрибуты. Логики называют это суждением, а суждение в их понимании есть акт, в силу которого человек познает существо» вание в своем сознании вещи через свойственный ей атрибут. Если данной вещи на самом деле, в действительности, свойствен атрибут, находящийся в нашем сознании, мы достигли истинного познания; но наше суждение ложно, если вещи, служащей его объектом, не свойствен атрибут, имеющийся в нашем сознании»0. Таким образом, видимо, против своей воли, Бозэ приходит к проверке теории практикой, проверке абстрактных идей через конкретную действительность, воспроизводя аристотелевскую формулу истинности и ложности.
Предложение, полагает Бозэ, должно быть образом (image) того, что разум (esprit) познал через суждение, и, следовательно, оно должно точно передавать то, что происходит в душе человека, то есть называть определенный объект, определенный атрибут и свидетельствовать о существовании в сознании человека объекта в< его связи с атрибутом.
Бозэ все время говорит о «существовании объекта в сознании» (existence intellectuelle), так как для него предложение все же является не отражением реального существования объектов, а лишь свидетельством пребывания в сознании человека всех возможных объектов мысли, к которым он может обратиться. Так, например, «квадратный круг» не может иметь реального существования; но в сознаний человека он возможен и является объ-ектом его мысли, и человек понимает, что квадратный круг невозможен. (В этом рассуждении опять ссылка на реальную действительность для проверки истинности суждения.) Абстрак* тные и общие понятия не могут реализоваться в природе, замечает Бозэ, и не существует и не может существовать нигде «животно® вообще», которое не было бы ни человеком, ни зверем, но В сознании человека могут быть искусственно созданные вообра* жением объекты, которые можно изучать, раскрывая их свойств® (очевидно, эти свойства тоже будут лишь воображаемыми).
Там же,с. 393 — 408.
Там же, с. 401.
Именно такое представление о возможности существования в сознании человека объекта, находящегося в определенном отношении к своему атрибуту, составляет специфическую характеристику глагола, утверждает Бозэ. Предложение же без глагола — невозможно. Нет предложения,которое не выражало бы суждения, и нет выражения суждения, в котором не было бы определенного объекта, определенного атрибута и представления о связи этого объекта с его атрибутом, а следовательно, без глагола нет предложения. Размышления Лансело, полагает Бозэ, шли в этом же направлении,когда он утверждал,что основным значением глагола является «утверждение». Он чувствовал, что глагол необходим предложению, но не представлял себе достаточно отчетливо сущности «интеллектуального существования» (existence intellectu-е11е),то есть существования в сознании человека, потому что не имел точного представления о «внутреннем суждении» (jugement unterieur), которое должно быть выражено предложением. Поэтому, думает Бозэ, Лансело и остановился на понятии «утверждения» и рассматривал только само предложение. Бозэ добавляет* к этому, что утверждение, противостоящее отрицанию, не требует особой маркировки, оно свойственно самому акту речи и самому слову, тогда как отрицание требует особого отрицательного слова, так как отрицание противоположно утверждению, заключающемуся во всяком простом акте речи: doctus — non doctus, audio — non audio и т. п.
«Но если» утверждение свойственно всякому слову, — продолжает Бозэ, — то может ли оно служить специфической характеристикой глагола? Так как такая формула представляется Бозэ недостаточной, он предлагает считать глаголы словами, выражающими неопределенный объект, как существующий в сознании человека в связи с его атрибутом: «Je dis done que les Verbes sont des mots qui expriment des etres indetermines,en les d^signant par 1’idee precise de 1’existence intellectuelle avec relation cl un attribut»**.
Обсудив общую проблему характеристики глагола как части Речи, Бозэ переходит к более частным вопросам, прежде всего к вопросу определения глагола-субстантива и глаголов-прилагательных (verbe-substantif, verbes-adjectifs), которые автор предлагает называть «абстрактными» и «конкретными». Глагол-субстантив —
♦
Там же, с.400.
Там же, с.402.
это глагол etre, требующий наличия отдельного атрибута: Dieu est eternel; les hommes sont mortels. В этих примерах, говорит Бозэ, формы «абстрактного» глагола est и sont обозначают субъектов Dieu и hommes, атрибуты которых отделены от них и выражены прилагательными eternel и mortels. Обозначение атрибута, приписываемого субъекту, входит в значение самого глагола-прилагательного (или конкретного глагола), например: Dieu veut; les hommes tremblent. В этих предложениях глаголы vouloir и trembler в личных формах обозначают субъектов Dieu и hommes через идею их существования в сознании в их отношении к атрибутам voulant и tremblants, включаемым в значение конкретных глаголов, как если бы мы сказали: Dieu est voulant; les hommes sont tremblants*.
Из этих рассуждений Бозэ следует, что всякий конкретный глагол разложим на абстрактный глагол и слово, которое отдельно выразило бы атрибут, включенный в значение конкретного глагола. Глаголы обоих типов обозначают идею «существование в сознании», но конкретные глаголы включают еще дополнительное значение определенного атрибута. Глагол абстрактный имеет чистую природу глагола «вообще».
Точка зрения Бозэ на так называемые «глагольные времена» также своеобразна и единственна в своем роде. Он рассуждал так: время не имеет собственного выражения и называть глагольные формы «временами» (temps) ничем не обосновано. Глагольные формы обозначают не время, а сосуществование действия с определенным периодом времени — настоящим, прошедшим или будущим**.
Исходя из того, что «система проверяется опытом, и только факты могут оправдать или опровергнуть выдвигаемые гипотезы», Бозэ, чтобы доказать правильность построенной им системы глагола, приступает к подробному описанию употребления временных форм романских языков***.
По мнению Бозэ, форма презенса может употребляться для обозначения будущих и прошедших событий потому, что она вообще выражает сосуществование факта с любой понимаемой абстрактно эпохой, с любым моментом времени. Из «множественного» употребления презенса он делает вывод, что его следовало
Там же, с. 406.
**Т. 1,кн. П,с. 420-498.
Там же, с. 435.
бы называть «настоящее неопределенное» (present ind^fini), ибо оно не привязано ни к какому определенному моменту времени, выражая лишь идею «временного сосуществования». Момент времени, который в каждом конкретном случае имеется в виду, определяется контекстом. Если же контекст не называет определенного момента времени, то обозначенное глаголом действие может относиться только к настоящему моменту,то есть к моменту речи, и может выражать сосуществование в общем виде. Формы прошедшего и будущего времени обозначают сосуществование факта с определенным моментом прошедшего или будущего времени. Определения,даваемые им на примере французского языка, подтверждаются,как пишет автор,фактами латинского,испанского, итальянского, немецкого, английского, шведского языков, хотя и возможны различия формального порядка*.
Исходя из построенной им системы, Бозэ объясняет более или менее строго,по крайней мере во французском языке,соблюдаемое правило 24-х часов в употреблении форм прошедшего времени. Одна из форм (passe ind6fini по традиционной терминологии) обозначает «сосуществование» с настоящим, вторая (preterit или passe simple) — «сосуществование» с прошедшим, то есть настоящее по отношению к прошедшему моменту времени. Возможность взаимозаменяемости этих двух форм, по мнению Бозэ, проистекает из того,что в ряде случаев не важно, рассматривается ли факт как предшествующий моменту речи или как одновременный прошедшему периоду времени. По этой же причине могут употребляться различные формы в предложениях типа: Cesar fut un grand homme, Cesar a ete un grand homme, C^sar etait un grand homme, если важно передать только самый факт, а не оттенок отношения его ко времени. Чтобы подчеркнуть эту свою мысль, Бозэ сопоставляет «сходство» трех приведенных употреблений временных форм с возможностью, при характеристике известного объекта, употребить разные прилагательные, которые Хотя и близки по значению, но не идентичны: fameux, illustre, Celebre, renomme.
Бозэ придерживается того мнения, что синонимия вообще иллюзорна и что всякая ломка традиции неизбежно вызывает в°зражения,как бы справедливо ни было нововведение. Его взгляд На природу глагольных форм логично приводил к желательности Их переименования в соответствии с его пониманием их природы, значения и употребления, что вызывало возражения его совре-
♦
Там же, с. 491.
менников. Бозэ категорически возражал против традиционных названий. Он возражал и против того, чтобы глагольные формы называли «временами», так как они выражают не время — оно не имеет своего особого способа выражения, — а само действие всегда оказывается «настоящим» по отношению к тому отрезку (периоду) времени,в котором оно происходит. Глагол обязательно сочетается с каким-либо атрибутом, который может быть «внешним» (при глаголе-субстантиве «быть»: il est vieux; il est beau), или «внутренним», то есть включенным в глагол: il danse (= il est dansant); il pense (= il est pensant). Эти глаголы называются также конкретными или коннотативными. Глагол etre — абстрактный.
Как большинство современников, Бозэ не проводил четкой границы между морфологией и синтаксисом, хотя один из томов его грамматических работ и носит специальное название «Синтаксис».
Наклонения глагола рассматриваются именно в этом томе. Бозэ характеризует их как особые формы глагола, определяющие позицию, с которой воспринимается его значение. По его мнению, наклонения оказывают влияние на это восприятие, изменяя точку зрения, с которой рассматривается действие, обозначенное глаголом*. Глагол в форме того или иного наклонения обозначает действие, сосуществующее с любым из трех временных планов — настоящим, прошедшим и будущим. Наклонения делятся на личные и безличные. Личные — это индикатив, императив, сюп-позитив и сюбжонктив; безличные — инфинитив и партиций.
Индикатив, по формулировке Бозэ“, это личное наклонение, служащее единственно для ясного и прямого указания на существование в сознании человека некоего субъекта в связи с его атрибутом (1’Indicatif est un Mode personnel qui sert a indiquer purement et directement 1'existence intellectuelle d'un sujet avec relation un kttribut). Это — единственное наклонение, не вносящее в значение глагола никакого дополнительного оттенка. Все остальные наклонения характеризуются такими коннотациями.
Представление Бозэ о значении форм индикатива как выра* зителя «главной мысли сообщения» напоминает возникшую в наше время теорию коммуникативного членения сообщения. Так,
*Т. II, кн. III, с. 205-206.
Там же, с. 207 — 208.
Бозэ пишет: «Индикатив прямо сообщает о существовании в сознании человека некоего субъекта и дает понять, что это наклонение предназначается для непосредственного выражения основной мысли (ремы?), которая входит в сообщение»... «Это же свойственно императиву и сюппозитиву». Но сюбжонктив,как отмечает Бозэ, может выражать лишь «побочное суждение»* (тему?). Действительно, сюбжонктив, употребляемый в придаточных предложениях (сюбжонктив в простых предложениях — реликт латинского оптатива, постепенно превращающегося в штамп), никогда не обозначает ремы, то есть ядро сообщения, а только тему. Не случайно Скалигер называл индикатив «Solus Modus aptus scientiis, solus pater veritatis»** («индикатив — единственное наклонение,приемлемое для наук,единственный отец истины»). Лансело также замечал в Общей и Рациональной Грамматике, что основное, с его точки зрения, значение глагола — утверждение особенно отчетливо видно в индикативе, где нет никаких дополнительных оттенков значения.
Императив Бозэ определял как «личное» наклонение (то есть имеющее личные формы),которое,утверждая существование субъекта в сознании человека в связи с его атрибутом, добавляет к этому дополнительное значение волеизъявления говорящего***.
Сюппозитив, иначе кондиционал, — личное наклонение также добавляет к своему основному значению дополнительный оттенок предположительности. Формы этого наклонения относились многими современниками Бозэ к индикативу. Бозэ возражает против этого на том основании, что сюппозитив имеет дополнительное значение. По этой же причине и императив не следует относить к индикативу, как это иногда делают, утверждал Бозэ****.
Сюбжонктив — это личное наклонение, употребляемое в предложении, которое дополняет значение главного предложения и подчиняется ему. Сюбжонктив нельзя считать «прямым» наклонением, как и два предыдущие, так как он не может образовать главное предложение и непосредственно выразить мысль. Это
Там же, с. 208.
* ♦
Цит. по Бозэ, т. II, кн. III, с. 209 — 210: Scaliger. De causis linguae latinae, cap. 116.
Бозэ,т. II, кн. III,c. 211.
Там же, c. 216. Интересно отметить, что современная нам французская грамматика, представленная школой Гийома, относит сюппозитив (=кондиционал) и Императив к индикативу.
наклонение не является «чистым», ибо к основному значению глагола оно обязательно добавляет значение дополнения и подчинения, что делает его «косвенным» наклонением. Другие личные наклонения могут быть «душой» главного предложения*.
В полемике со своими современниками Бозэ высказывает иногда весьма резкие критические суждения, всегда объясняя, однако, свои расхождения с их взглядами. Так, например, он пишет: «Наши первые методисты, которые видели только чужими глазами, когда авторитет древних считался непререкаемым, не могли даже представить себе, чтобы Присциан мог ошибаться. Большая часть наших грамматистов, которые имели только ту заслугу, что старались как могли прилагать латинскую грамматику к нашему языку, копировали все ошибки древних»**.
К безличным наклонениям Бозэ относил инфинитив и парт-ицип (причастие), утверждая принадлежность инфинитива к именам*** на том основании, что он может употребляться в качестве подлежащего (mentir est honteux) и дополнения (la honte de mentir = la turpitude du mensonge; je veux essayer = je veux un essai). Что касается причастия, то, будучи безличным наклонением, оно не может одно образовать предложение, а может быть лишь его частью****. И здесь Бозэ не соглашается со своими современниками, повторяющими слова Присциана о том, что причастие — это прилагательное и не имеет отношения к глаголу* * * * 5*: (Quod et casos habet quibus caret verbum, et genera ad similitu-dinem nominum, nec Modos habet quos continet verbum. Priscianus, De Oratione. Lib.II).
Бозэ не соглашался также и с теми, кто хотел видеть в причастии «прилагательное-глагол». Впрочем, он полагал6*, что не надо думать, будто инфинитив — это «чистое» существительное, а причастие — «чистое» прилагательное, ибо они обладают чертами глагола. И хотя определение всякой грамматической категории, добавляет автор, должно быть единым для всех языков,
Там же, с. 240. »•
Там же, с. 243.
Там же, с. 277 — 278.
Там же, с. 298 и след.
5 Там же, с. 300 — 301; цит. по Бозэ.
6 Там же, с. 302 — 303.
нельзя при этом не учитывать возможность существования вариантов.
Подобного рода соображения, несомненно, сигнализируют, хотя пока еще и весьма сдержанно, отход от экстремистских идей о возможности создания единой Общей Грамматики для всех языков и являются провозвестником наступающей в языкознании эры сравнительно-исторического метода.
Дав определения наклонениям, Бозэ возвращается к вопросу употребления «временных» глагольных форм, но с несколько иной точки зрения. В индикативе, пишет он*, так называемые временные формы выражают отношение действия к периоду времени, определяемому его отношением к моменту речи. При сюб-жонктиве они выражают отношение действия к моменту времени, определяемому одной из форм «настоящего» времени глагола главного предложения. Этот момент времени может, в свою очередь, находиться в различных отношениях к моменту речи — совпадать с ним, предшествовать или следовать за ним. Таким образом, отношение ко времени действия при форме сюбжонктива более сложно, чем при индикативе. В индикативе выражены два временных отношения: 1) отношение действия к определенному периоду времени и 2) отношение этого периода времени к моменту речи. Временное отношение, выраженное сюбжонктивом, сложнее, оно состоит из 1) отношения действия к определенному периоду времени; 2) отношения этого периода времени к моменту, определяемому одной из форм настоящего времени глагола главного предложения; 3) отношения этого момента к моменту речи.
Несколько слов в заключение.
Несомненно, Н. Бозэ относился с огромным пиететом к Грамматике Пор-Руаяля. Он впитал идеи Универсальной Грамматики Арно и Лансело и неоднократно повторял их слова о возможности, даже необходимости создания Единой Грамматики для всех языков. В то же время, зная несколько языков, он не мог не видеть и разницы между ними. Отсюда — идея Частных Грамматик, которую он разделял со многими своими современниками. Об этом мы знаем из его собственных слов. Его лингвистическая теория не могла сохранить «чистоты» рационалистического объяснения языка, как специфического воспроизведения общей для всего человечества «готовой» мысли. Более того, XVIII век во Франции, во второй половине которого были написаны труды Бозэ, был временем рождения и распространения материалистц-
Там же, с. 265 — 266.
ческих идей сенсуалистского направления. И пусть эти идеи были приняты не всеми учеными-грамматистами, многие из них признавали в большей или меньшей мере их влияние на лингвистические и философские взгляды. Видимо, Бозэ также был не чужд этих идей. В заключении ко второму тому своего грамматического труда он пишет: «Главное назначение речи — это выражение мысли»... и «анализ мысли — есть естественная и непосредственная задача чувственного образа, который речь призвана вызывать на всех языках», то есть автор хочет сказать, что при любом языке речь создает чувственный образ, через который познается мысль, — идея очень близкая лингвистам-сенсуалистам. По-французски это звучит так: «...cette analyse de la pensee...est Pobjet naturel et immediat de P image sensible que la parole doit produire dans toutes les langues»*.
H. Бозэ признает также необходимость учитывать различия языков, ^ак оно понималось в XVIII веке. Не надо забывать, что грамматические работы Бозэ, хотя и последователя Общей Грамматики Пор-Руаяля, датируются 1767 годом, то есть, в сущности, периодом, когда идея противопоставления «общего» и «различного» в отношении разных языков уже в значительной мере владела умами философов-грамматистов**.
Критикуя грамматистов, находящихся в плену у латинской грамматики, сам Бозэ все же иногда видит во французском языке формы, которые были в латыни, но отсутствуют во французском. Так, рассматривая согласование причастия в сложных глагольных формах в роде и числе с предшествующим ему дополнением, он неожиданно и произвольно называет его то причастием, то супином, хотя хорошо известно, что латинский супин не перешел во французский язык. Но Бозэ считает, что в предложении «j’ai ecrit ces lettres», /crit — это супин, и он не согласуется с дополнением, а в предложении «les lettres que j’ai ecrites», ecrites — это ^причастие, и оно должно согласоваться с дополнением. В итальянском языке, замечает Бозэ, можно безразлично употреблять в обоих случаях и супин, и причастие: La luna haveva perduto li raggi = La luna haveva perduti li raggi.
Наконец, Бозэ предостерегает против недостаточно внимательного отношения к грамматике вообще, к грамматике в любом ее понимании. Он пишет: «Все, что относится к искусству речи, не
*Т. П.кн. III,с. 466-467.
Там же, с. 333 — 334.
может не быть важным, ибо оно мало чем отличается от искусства мыслить, от искусства быть человеком»*.
И все же последняя фраза второго тома его грамматического труда свидетельствует, до какой степени Бозэ сохраняет свои позиции рационалистической философии. Здесь он пишет о том, что главной задачей всякого языка является ясное выражение мысли. Но речь не может непосредственно нарисовать картину мысли, так как операции ума неделимы, а всякая картина предполагает известные пропорции и части. Непосредственной целью речи является абстрактный анализ мысли. Прототипом же грамматической последовательности слов — выразителей этих идей — служит аналитическая последовательность частичных идей**.
ДВОЙСТВЕННЫЙ ХАРАКТЕР ВЗГЛЯДОВ С.-Ш. ДЮ МАРСЭ
Огромным авторитетом в вопросах философской грамматики пользовался в эту эпоху во Франции С.-Ш. Дю Марсэ, один из главных сотрудников Энциклопедии — его перу принадлежат статьи от А до слова Грамматист, итого 145 статей.
В истории французской грамматической науки считается, что работы Дю Марсэ являются кульминационным пунктом распространения идей Общей и Рациональной Грамматики Пор-Руаяля А. Арно и Кл. Лансело, после чего они идут на спад. Характерно, что уже у Дю Марсэ часто встречаются колебания, отклонения от логической доктрины Арно и Лансело в сторону идей, идущих от английских философов XVII века (Гоббс, 1588 — 1679; Локк, 1632—1704). Дю Марсэ — человек широких и разносторонних интересов, обладавший несомненно обширными познаниями в области философии языка и грамматики. В своих произведениях он цитирует Локка, Гоббса, у которых, видимо, заимствовал некоторые идеи сенсуалистской философии языка. Недаром Г. Пар-Рет*“, посвятивший специальное исследование связям между концепциями Локка и Кондильяка, называет Дю Марсэ «локковским
Т. I, кн. II,с. 508.
^*Т. II, кн. III, с. 333-334.
Parret Н. Ideologic et Slmiologie chez Locke et Condillac. Lisse,Netherlands,
эмпиристом». Дю Марсэ цитирует также Лейбница, Мальбранша — этого ярого противника философии сенсуализма — и многих других. Время жизни Дю Марсэ (1676—1756) — время постепенного затухания рационалистической философии языка, так ярко представленной в Грамматике Пор-Руаяля и вынужденной уступить место материалистической сенсуалистской философии, зародившейся в Англии. Быть может, именно в результате противоречивых влияний этих разных философских направлений собственные теоретические взгляды Дю Марсэ оказались недостаточно четкими. Несомненное влияние работ Декарта и Грамматики Пор-Руаяля объясняет его приверженность к теории, которая связывала грамматику с логикой, как это делали еще некоторые философы позднего Средневековья (например, Оккам), полагая, что каждая грамматическая категория должна соответствовать логической категории. Связь грамматики с философией Дю Марсэ считал очень важным фактом и высказывал мнение, что подлинным грамматистом может быть только философ*. Свои взгляды на грамматику он изложил в двух произведениях**.
В отличие от своих предшественников и в согласии с Локком и французскими сенсуалистами Дю Марсэ считал, что идеи о вещах рождаются из ощущений,которые человек испытывает при контакте с вещами реального мира. Этим позиция Дю Марсэ принципиально отличается от взглядов творцов Общей и Рациональной Грамматики, и это сближает его с сенсуалистской философией. В своих рассуждениях Дю Марсэ опирается на декартовскую схему передачи внешних впечатлений через нервы в мозг, где сходятся все нервы, воспринимающие воздействия вещей, находящихся вне человека, для того чтобы затем, через специальные нервные «нити»,передавать команду различным органам для осуществления тех или иных действий. «Как это происходит? Это секрет Создателя,— говорит Дю Марсэ,— и находится за пределами человеческого разума»***. Видимо, влиянием декартовской дуалистической философии следует объяснить представление
Du Marsais. Les veritables principes... l,p.201.
Les veritables principes de la grammaire, ou nouvelle grammaire raisonn^e pour apprendre la langue latine, Oeuvres, 1.1—VI, Paris, 1797. «Principes de grammaire ou Fragments sur les causes de^la parole dans «Logique et Principes de Grammaire» nouvelle Edition augmentee du Trait^ de 1’inversion. Logique °u Reflexions sur les principals operations de Г Esprit. Paris, 1818.
»♦»
Principes de grammaire... p.64.
Дю Марсэ о субстанции, которым он начинает свой трактат «Logique et Principes»*: «Бог извлек из небытия две субстанции, субстанцию телесную и субстанцию духовную. Субстанция духовная — душа — осуществляет в человеке процесс мышления и не обладает протяженностью; субстанция телесная обладает протяженностью — имеет длину, ширину и глубину, но исключает идею мысли и чувства». «Постигнуть, каким образом, — пишет Дю Марсэ, — эти две различные субстанции — мыслящая и протяженная — объединяются в человеке, невозможно. Это тайна Творца. Единственное, что можно утверждать, это их взаимосвязанность и взаимовлияние»**.
В согласии с Локком Дю Марсэ писал, что познание мира осуществляется двумя путями: непосредственно и опосредованно. Непосредственный путь — физическое ощущение познаваемого объекта. Второй путь, опосредованный, — внутреннее размышление (что, в сущности, повторяет «рефлексию» Локка) над впечатлениями, полученными непосредственно внешним путем. Душа воспринимает мир непосредственно через органы чувств тела и опосредованно — через внутреннюю работу ума***.
Так же, как будет впоследствии утверждать Э.-Б. Кондильяк - глава сенсуалистской лингвистической школы, — Дю Марсэ считал, что анализ мысли осуществляется через язык. Согласно этому взгляду, непосредственное ощущение сообщает человеку комплексное, нерасчлененное представление о вещах реального мира. Такая обобщенная картина, возникшая в сознании ч^довека, не может быть передана одной языковой единицей. Она должна быть расчленена на составляющие ее элементы, и осуществляется это разложение при помощи языковых знаков, которые затем, будучи расположены в последовательном, линейном порядке, по осуществлении некоего синтеза, могут передать содержание мысли в целом. Таким образом, Дю Марсэ предполагал теснейшую связь Между мыслью и языком, который осуществляет ее анализ, ее Разложение на элементы с последующим синтезированием и вос-с°зданием комплексного представления о явлениях мира в со-Знании человека.
Интересно понимание Дю Марсэ сущности абстракции****. Он объясняет абстракции как результат нашего размышления над
ф Logique ou Reflexions... p.l.
** Там же, с. 3.
♦»**Там же,с. 5.
Там же, с. 13.
сходством отдельных вещей. Человеческий разум, замечая это сходство или идентичность через ощущения, дает им названия так же, как дает имена реальным вещам. Например, наблюдая с*мерть людей и животных, человек «придумал» слово «смерть», которое и употребляется так же, как имена реальных вещей, но выражает лишь некую «умственную точку зрения», так как реально и независимо от нашего сознания существуют только отдельные вещи. Абстрактные же идеи, как, например, «цвет», «небытие», «истина», «ложь», суть продукт размышления.
Таким образом, подобно Локку, но в отличие от французских сенсуалистов, Дю Марсэ допускает необходимость мыслительных операций, которые, по его представлению, производятся душой человека над впечатлениями, получаемыми от ощущений. «Мы не могли бы составлять себе идеи о вещах или их образах, если бы предварительно эти вещи не произвели на наши чувства определенного впечатления»*.
«Рождаясь, мы воспринимаем разного рода ощущения в результате чувственных впечатлений,производимых на нас вещами, находящимися вне нас. Мы способны видеть, слышать, воображать, воспринимать, чувствовать удовольствие или боль; в результате мы размышляем обо всех этих ощущениях, мы их сравниваем между собой, делаем выводы»** — так начинается трактат Дю Марсэ о принципах грамматики.
Впечатления, получаемые от вещей, говорит Дю Марсэ, перерабатываются затем в мозгу осуществлением ряда мыслительных операций. Так, человек может объединять, может создавать новые идеи путем отвлечения свойств вещи от ее материальной сущности. Особого внимания, с точки зрения Дю Марсэ, заслуживают следующие четыре операции человеческого разума: 1. Создание идей, включающее воображение; 2. Суждение; 3. Рассуждение; 4. Метод.
Не случайно некоторые исследователи*** отмечали эклектический характер философских взглядов Дю Марсэ, который отразился на его отношении к теоретическим проблемам языка. С одной стороны, он последователь и продолжатель Грамматики Пор-Руаяля, с другой — во многом разделяет отношение к языку эмпиристов-свнсуалистов. Так, Дю Марсэ писал, что грамматика имеет необходимую связь с наукой о мышлении,ибо она оперирУеТ
♦
Там же, с. 7.
♦ ♦
Du Marsais. Logique et Principes... p.63.
Sahl in G. Cesar Chesneau Du Marsais et son role dans 1’evolution de grammaire Generate. Paris, 1922.
сЛовами и изучает их употребление, а слова суть не что иное, как знаки идей и суждений* и что возможность суждения предполагает наличие идей, как рассуждение предполагает наличие суждений, ибо рассуждение — это не что иное, как рождение нового суждения из уже имевшегося, то есть дальнейшее его развитие**. В этих положениях просматривается приверженность Дю Марсэ ко взглядам рационалистической (логистической) грамматики. Отождествление предложения с суждением в Универсальной Грамматике Арно и Лансело показало, что в это время грамматика рассматривалась уже не просто как свод правил, которые учат «хорошо говорить», но стала наукой об этих правилах, наукой, опирающейся на разум, как на творца языка, и на непосредственное отношение языка к логике.
Связь между мышлением и языком Дю Марсэ и объясняет с позиций логики: суждение,выраженное словами,есть предложение, и объект суждения образует субъект предложения. То суждение, которое составляется по поводу этого субъекта, называется атрибутом или предикатом. Глагол — непременная часть атрибута, причем глагол est выражает мыслительную операцию, соединяющую атрибут с субъектом. Предложение La terre est ronde представляет собой экстериоризацию внутреннего суждения, рождающегося, когда человек думает о том, что земля кругла. С другой стороны, суждение — это «рефлексия» или «внимание», посредством которых мы выражаем впечатление, произведенное на нас вещами***. Так, Дю Марсэ опять сближается в своих взглядах с сенсуалистами.
Дю Марсэ убежден в «условном» происхождении слов, в том, нто язык создан людьми. В этом он сходится с Локком и Кондильяком, безоговорочно отрицавшими наличие врожденных идей и считавшими язык созданием человека, а не Божьим даром, как учили схоластические теории. Создание слов Дю Марсэ представляет себе так: природа дала людям знаки выражения чувств — смех, слезы, крики, взгляды, жесты. Затем человек дал имена конкретным вещам, воздействующим непосредственно на органы чувств: солнце, луна и т. п. Потом были созданы слова Для обозначения абстрактных понятий, выражающих определенное «состояние ума»: жизнь,смерть и т. п. Это «метафизические» Термины, созданные человеком путем подражания, необходимые
*
* Les v/ritables Principes... 1,р.2О1.
t**L°gique et Principes... p.14 —15.
Там же,с. 11.
для выражения рассуждений нашего ума*. Дю Марсэсчитал,что служа выражению мысли, слова вместе с тем являются средство^ ее расчленения**. Это положение сближало его с теми философами-грамматистами XVIII века, которые полагали, что язык служит прежде всего познанию мысли (позднее это положение развивается Кондильяком). Дю Марсэписал: «Артикулированные звуки... дают нам возможность облекать в них нашу мысль,делать ее чувственно воспринимаемой, расчленять, анализировать ее одним словом, делать возможным сообщение ее другим людям с наибольшей точностью и детальностью»***. Таким образом,каждая отдельная мысль, представляя собой одно целое, может быть расчленена речью, проанализирована и разделена на части благодаря существованию слов.
Создатели Общей и Рациональной Грамматики признавали два принципа, лежащие в основе языковых явлений: общее для всех языков, как отражение мысли, идентичной для всех людей, и различное, как результат специфики развития и условий жизни различных человеческих общностей. Эти идею воспринял Дю Марсэ, считавший, что возможно создание двух типов грамматики — «универсальной», отражающей общий для человечества мыслительный мир, и «частных», описывающих особенности того или иного языка, которые обусловлены частными и различными причинами.
Как идеи Универсальной Грамматики явились реакцией на догматическую грамматику XVI — начала XVII века, скалькированную с латинской, так философская грамматика XVIII века являла собой отход от метафизической,логистической грамматики, отождествлявшей язык с логикой, объяснявшей язык из логики. Философы-грамматисты XVIII века, усвоившие воззрения английских философов-сенсуалистов, видели в языке средство проникновения в область человеческого мышления, средство расчленения комплексных идей,рождающихся из ощущений,средство познания процесса формирования понятий — элементов высших абстракций, доступных человеческому сознанию. Редкий мыслитель XVIII века мог остаться незатронутым этими представлениями, характерными для эпохи Просвещения. И Дю Марсэ оказался не чуждым влияния этих идей. Так, с одной стороны, он как будто
Там же,с. 65.
•»
Там же, с. 67.
Там же,с. 68.
придерживался взгляда на возможность существования общих принципов строения всех языков, взгляда, внесенного в XVIII веке в рационалистическую концепцию языка, хотя в то же время г0ворил о различии всех языков. Он считал возможным придерживаться в исследованиях «геометрического» метода, то есть идти оТ общего к частному, от теории к фактам, когда факты служат не выведению теории, а лишь ее иллюстрации. Однако, как почти через полвека после него Кондильяк, он начинал свою Грамматику с анализа не слов,грамматических форм и частей речи,а с анализа текста и составляющих его предложений, то есть следовал индуктивному методу.
Трактат, озаглавленный «Принципы грамматики или Фрагменты о вопросах речи»*, Дю Марсэ начинает с синтаксического разбора «конструкций» и «высказываний», то есть с грамматического разбора предложений. Такое начало изложения собственно грамматики подтверждает основную идею ученых — философов и грамматистов — эпохи Просвещения во Франции о связях языка и интеллектуальной деятельности человека, о неразрывной связи между языком и процессом мышления, формирования и функционирования мысли. Но мысль сложна, она находит свое выражение в высказываниях, в предложениях, в серии предложений. Следовательно, анализ мысли через выражающий ее язык возможен только через анализ предложения и цепи предложений, через анализ периодов. Начиная изложение грамматики с изучения предложения как линейного изображения мыслительной цепи, Дю Марсэ отступает от основного принципа последователей Общей и Рациональной Грамматики Пор-Руаяля, который кратко и отчетливо выражен в словах одного из верных приверженцев Рационалистической доктрины языка и крупнейшего грамматиста Конца XVIII века Н. Бозэ: «...изучение грамматики следует Начинать с общих законов, общих правил...» Исходя из того, что в языке воплощается мысль, Дю Марсэ хочет выяснить соотношение между синтаксической структурой предложения, то есть Прежде всего — между порядком слов и «естественным» движением мысли, когда слова определяющие следуют за определяемыми и слова, связанные друг с другом по смыслу, стоят рядом. Такой порядок слов он называет «простым». Для французского ЯзЬ1ка, в котором нет склонения, такой «умственный» порядок слов является узуальным, тогда как для латыни с ее шестью ^Дежами возможен любой порядок, ибо роль слов в предложении
Там же, с. 63 и след.
легко определять по их форме. Инвертированный порядок слов Дю Марсэ называет «элегантным», «изысканным»*.
Подробно обсудив все, связанное с порядком слов, автор переходит к собственно анализу текста**, определяемому им как комплекс предложений, высказываний и периодов.
В следующей главе, включающей также раздел об инверсии*** Дю Марсэ подвергает синтактико-лексическому анализу большое стихотворение,состоящее из 49 строк. Попутно он останавливается на ряде вопросов грамматического построения текста,не имеющих прямого отношения к проводимому анализу, например на различии предложений с глаголами в форме индикатива и сюбжонктива, называя последние не предложениями, а высказываниями, на типах подлежащего простого и сложного, на различных типах предложений и отношений между главным предложением и придаточным, на отношениях детерминации и идентификации и многом другом. Разбор стихотворения вместе с отступлениями занимает 20 страниц****. Первый шаг анализа — прочтение текста с целью уловить его общий смысл. Затем выделяются подлежащее и сказуемое предложений и зависимые от них слова. Дю Марсэ много говорит о важности роли грамматических форм и предлогов в построении речи, так как они выражают отношения между словами предложения. Он замечает также, что для французского языка не меньшее значение имеет место, занимаемое словом в предложении* * * * 5*.
Когда разбор стихотворения окончен, следуют отдельные главы,посвященные некоторым вопросам грамматики. В решении этих вопросов Дю Марсэ обнаруживает подчас чрезвычайно тонкое понимание языка, его выразительных возможностей и в своем объяснении ряда грамматических фактов далеко опережает своих современников.
Противоречивость теоретических воззрений Дю Марсэ не помешала ему стать автором интереснейшей грамматической работы» которая знакомит читателя с его научной позицией и которая» очевидно, была в свое время чрезвычайно полезна для целей
Там же, с. 73 — 80.
Там же, с. 118—167. Du discours consid^rd grammaticalement et des рагДО qui le composent.
Там же,с. 168 — 204.
Там же,с. 147—167.
5 Там же, с. 178.
практического обучения французскому языку. В ряде случаев его оценки и разъяснения особенностей структуры французской речи поражают своей новизной и независимостью от латинской грамматики.
Так, по традиции считалось, что функция артикля — обозначать в предложении род и число существительного. Дю Марсэ объяснял артикль иначе: он называет артикль le, la, les «предсу-ществительным» (pr^nom)*, служащим знаком индивидуализации предмета, обозначенного именем. Существительное с артиклем воспринимается под другим углом зрения,чем оно же без артикля, писал Дю Марсэ**. Иногда он называл артикль «метафизическим прилагательным», так как он не сообщает имени никакой конкретной характеристики, а лишь заставляет рассматривать его особым образом. Сходным образом определялся артикль уже в Грамматике Пор-Руаяля, хотя сперва авторы предупреждали читателя, что определить точно значение артиклей невозможно, ибо оно различно в разных языках. Но затем авторы соглашались с тем, что артикли выражают объем понятия, то есть указывают на то, воспринимается ли имя как понятие общее или частное***. Артикль un**** Дю Марсэ называет «препозитивным метафизическим прилагательным», обозначающим в существительном отдельный предмет, выделенный из класса ему подобных. (Близкое к этому определение можно увидеть в XX веке в работах школы Гийома.) Всякое предложение,писал Дю Марсэ5*,ведет речь либо обо всех предметах данного класса, либо об одном предмете, входящем в данный класс, либо, наконец, о некоем совершенно определенном предмете того же класса. И эти характеристики выражаются артиклями. Дю Марсэ приводит примеры выражения артиклями обобщенного характера существительного (le cercle est rond, le fer se fond et se forge) и разъясняет: le cercle, le fer взяты в особом смысле, при форме единственного числа они обозначают весь вид. Подобные обобщения Дю Марсэ относит к особой «метафизической» индивидуализации.
Там же, с. 205 et suiv. De 1’article. ♦ »
Там же,с. 216 — 217.
Grammaire Generale et Raisonnee par Antoine Arnauld et Claude Lancelot, ^lenston, England, 1969, p.56, p.77 — 78.
Logique et Principes... p.218.
Там же,с. 223.
Значение наклонений индикатива и сюбжонктива Дю Марсэ определяет не так, как это делали его предшественники и современники и как это до сих пор делается во многих пособиях по французской грамматике. Он высказывает справедливое мнение, что формы индикатива передают утверждаемые (при отрицании — отрицаемые) действия. Здесь Дю Марсэблизок к Арно и Лансело, считавшим, что основным значением всякого глагола, по меньшей мере в индикативе, является утверждение*. Но Дю Марсэ идет дальше, считая, что формы сюбжонктива передают действия, которые не утверждаются. Поскольку они употребляются, как правило, в придаточных предложениях, отсутствие утверждения явствует из содержания главного предложения. Сами же формы сюбжонктива своих особых значений не имеют. (Что формы латинского конъюнктива начали утрачивать свое модальное значение, употребляясь в придаточных предложениях, известно уже давно.) В определении сюбжонктива как формы, называющей действие, но не утверждающей его, а следовательно, не «сообщающей» его, и в том, что предложения с сюбжонктивом Дю Марсэ считал не подлинными предложениями и предлагал называть их «высказываниями», он, в сущности, подошел вплотную к представлению о коммуникативном членении предложения, что считается достижением грамматического учения XX века. Действительно, во французском языке придаточные предложения с глаголом в форме сюбжонктива обладают особой чертой: они содержат «тему», но не могут содержать «рему», то есть никогда не передают собственно сообщения, и в этом смысле они не отвечают термину «предложение», если под ним понимать форму передачи сообщения, то есть более или менее законченной мысли.
Возможность для местоимения третьего лица единственного числа выступать в качестве безличного местоимения Дю Марсэ объяснял так**: в силу своей большой употребительности и благодаря возможности отсутствия лица, названного этим местоимением, оно постепенно утрачивает способность обязательно обозначать какое-нибудь определенное лицо. Это лицо как бы превращается во что-то «безличное», воображаемое. Отсюда один шаг к тому, чтобы не видеть за местоимением il вообще никакого лица, и следовательно, само это местоимение становится безлич
*	, z	>
Там же, с. 119; Grammaire Generale et Raisonnee... с. 96.
Там же, с. 111.
ным. Так образуются сочетания il neige, il pleut, il fait froid и т. n.
Дю Марсэ категорически возражал против того, чтобы рассматривать предложные сочетания существительных как падежи, утверждая, что во французском языке склонения нет. Его современники насчитывали в нем шесть «предложных» падежей, то есть столько, сколько падежей было в латыни*. Для языков, писал Дю Марсэ, в которых слова предложения следуют в порядке, обеспечивающем точную передачу его смысла, как французский язык, падежи не нужны, ибо они служат лишь для выражения отношений между словами и указывают на смысловой порядок их следования.
Дю Марсэ писал Грамматику, опираясь на своих предшественников, часто полемизируя с ними. Он черпает часть приводимых примеров из «Минервы» Санктиуса, из Грамматики Пор-Руаяля, но толкование он им дает свое. Впрочем, он относится с большим уважением к живой еще в XVIII веке во Франции теории «Воп usage».
Являвшиеся новшеством,подробные разъяснения природы,значений и функций рассматриваемых языковых фактов, видимо, сделали работы Дю Марсэ полезными и нужными его современникам. Большое внимание к синтаксису, строению фразы, взаимоотношению слов в предложении оказалось новшеством и отразило его понимание языка как средства воплощения человеческой мысли, показало философский смысл книги. Все это, несмотря на нечеткость собственно философских, теоретических воззрений автора, определило популярность его работы и объясняет престиж Дю Марсэ как грамматиста и успех его Грамматики, которым она пользовалась вплоть до XX века. Дю Марсэ не создал самостоятельной философской теории языка и не представил в чистом виде ни лингвофилософские взгляды своих предшественников, ни своих младших современников. Он оказался как бы на стыке между рационалистической грамматикой Пор-Руаяля и сенсуа-листским взглядом на язык, представленным позднее во Франции в наиболее ярком виде Кондильяком. Правда, Кондильяк был значительно моложе Дю Марсэ, и работы автора «Трактата об ощущениях» не могли оказать на него непосредственного влияния, но философские идеи сенсуализма и эмпиризма, несомненно, витали в воздухе уже с начала XVIII века, перенесенные через Ла-Манш к берегам Франции.
Там же,с. 211—212.
Иногда думают, что для того, чтобы понять дух эпохи, чтобы почувствовать движение, развитие научных представлений, надо прежде всего познакомиться с выдающимися мыслителями, отражающими в своем гении уровень, достигнутый культурой страны, высшую точку развития творческой мысли эпохи. Пожалуй, это не всегда так. Гениальные ученые, творцы новых научных направлений^ какой бы специальности они ни работали, чаще всего опережают свое время, не столько отражая его, сколько оставляя его позади и указывая то направление, в котором впредь пойдет развитие данной науки.
Гораздо точнее отражают уровень культуры и науки определенной эпохи и определенного народа работы не тех ученых й. мыслителей,которые являются* творцами новых идей,создателями новых научных направлений, а ученых, в той или иной мере сочетающих новые идеи или пытающихся их сочетать с тради-ционнымй представлениями своего времени, с идеями, начинающими устаревать, отживать, но еще не ушедшими в прошлое, еще лежащими в основе многих научных догадок и построений.
Сенсуалистское материалистическое философское учение Кондильяка, несомненно самого яркого и самого последовательного философа Франции XVIII века, появилось в эпоху Просвещения. Его теория, при всем явно чрезмерном стремлении ее автора к соблюдению «абсолютной» ее чистоты, является лишь свидетельством того нового, намечающегося поворота в развитии человеческой мысли и человеческого познания мира, которые привели к тому, что XVIII век во Франции представляется эпохой Просвещения.
Однако появление новой материалистической философии еще не означало, что рационализм, господствовавший в умах ученых, начиная со второй половины XVII века оказался отброшенным, забытым. Новые идеи пока еще не всецело овладели умами ученых и философов. Прошлое еще не забылось, и новое еще не воцарилось полностью. Идеи рационалистической философии, в свое время заставившие отбросить схоластические теологические научные, а чаще «псевдонаучные» догмы, как и идеи, талантливо представленные в творениях великого философа-рационалиста XVII века Ренэ Декарта, слишком глубоко укоренились в сознании людей, чтобы вдруг, без борьбы, уступить свое место новым представлениям о мире, о возможности и способах его познания-Хотя и сама декартовская рационалистическая философия была
не во всем последовательна: он допускал дуалистический принцип в объяснении природы человека, говоря о материальной природе тела человека и идеальной — духа, интеллекта, друг от друга совершенно независимых.
В науке о языке неизбежно было столкновение двух философских направлений — старого рационалистического и нового эмпирического, материалистического, основанного на идеях английских философов-сенсуалистов, главным образом Гоббса и Локка. Борьба этих двух направлений представлена в трудах французских ученых XVIII века. Идеи сенсуализма и эмпиризма лишь постепенно заставляли их отступать от старого, хорошо известного, в свое время прогрессивного, а сейчас уже отживающего рационалистического направления. Ученых-гуманитариев в это время во Франции было много, много было и ученых, работавших в области математических и естественных наук, и все они так или иначе отзывались на решение философских проблем, ибо именно философские взгляды лежат в основе всякой науки. Век Просвещения представлен многими талантливыми учеными, сделавшими Францию этого времени признанным центром европейской науки. То, как именно протекала борьба двух философских направлений в науке о языке, видно из работ филологов, которых в это время называли просто «грамматистами». Одни авторы стояли на позиции Общей и Рациональной Грамматики Пор-Руаяля; другие, следуя принципам сенсуализма и эмпиризма, представляли новое материалистическое учение; наконец,третьи стояли как бы между двумя направлениями, пытаясь сочетать ставшие традиционными положения рационализма с новыми идеями сенсуализма и эмпиризма. И таких было, пожалуй, большинство.
Труды С.-Ш. Дю Марсэ являются наиболее ярким тому примером. Умный, знающий, крупный ученый своего времени, он не был творцом новой лингвистической науки, новой философии языка, но он не был и бездумным сторонником старых идей, он шел в ногу со временем, воспринимая новое, вводя его в свой научный арсенал,из которого старое, однако,еще не было изгнано. Назвать его эклектиком, как это сделал G. Sahlin, — это не значит порицать его как ученого, это значит показать, как в его время, которое было переходным, могли спорить, но и сочетаться новые идеи со старыми, ибо всякий переход, если он не революционен, предполагает постепенное вытеснение старого новым, а следовательно, и какой-то период их сосуществования.
ФИЛОСОФИЯ СЕНСУАЛИЗМА
И ГРАММАТИКА Э.-Б. КОНДИЛЬЯКА
Самым выдающимся философом-материалистом сенсуалистс-кого направления XVIII века во Франции был, несомненно, Э.-Б. Кондильяк. Убежденный сторонник философской теории Локка, он принял от него положение, согласно которому познание выводится из данных опыта, из ощущений, получаемых человеком из окружающего реального мира. Его философские и лингвистические взгляды изложены в многочисленных произведениях: в трактате «Опыт о происхождении человеческих знаний» (1746), в «Трактате об Ощущениях» (1754), в трактатах «Искусство думать»,«Искусство рассуждать»,в трактате «О системах» (1749) и др.,а также в его «Грамматике» — «Курсе занятий для обучения принца Пармского» (1775).
В «Опыте о происхождении человеческих знаний» он поставил своей задачей изложить теорию Джона Локка, внеся в нее, однако, некоторые изменения в соответствии со своими собственными взглядами. В этих взглядах, быть может, можно видеть влияние Ньютона, из «Математических принципов натурфилософии» (1687)* которого Кондильяк, возможно, взял идею создания научного метода, полностью основанного на опыте, отбрасывающего всякие метафизические гипотезы и сосредотачивающегося исключительно на фактах, доступных непосредственному наблюдению. Способом достижения познания истины может служить только лишь анализ этих фактов. Кондильяк возражал против «абстрактных» систем Декарта, Мальбранша, Лейбница, против дедуктивного метода вообще. Он считал, что, так как в основе всего лежат факты, притом факты чувственного порядка, следует идти в анализе от этих фактов, то есть пользоваться индуктивным методом**. Кондильяк так и поступил, начав детальное изложение грамматики французского языка с анализа конкретного текста.
Несколько дальше он пишет: «...о системе следует судить на основании того,как она объясняет факты. Пусть система покоится на самых ясных идеях, на самых надежных фактах, если она грешит в этом пункте, ее следует отвергнуть»***. Кондильяк
См. Le Roy G. La Psychologic de Condillac. P. 1937; Condillac. Lettres inedites a G. Cramer. Paris, 1953. ♦ ♦
См. Кондильяк. Трактат «О системах». — В кн.: Кондильяк, под ред. В. М. Богуславского. М., 1982,с. 12.
Там же, с. 19.
предостерегает исследователя против того, чтобы довольствоваться чисто внешними впечатлениями о вещах, рекомендуя не доверять тому, что кажется истинным в силу привычки и всегда полагалось не вызывающим сомнений, но опираться в своих мнениях лишь на исследование сущности изучаемого объекта*.
Своей задачей Кондильяк считал создание метода научного познания, целиком основанного на опыте, метода исследования интеллектуальных способностей человека, метода познания мира через анализ. В своих философских рассуждениях Кондильяк опирался на мнения английских философов — Фрэнсиса Бэкона (1561-1626), Т. Гоббса (1588-1679), Д. Локка (1632-1704).
Основой познания для Кондильяка является ощущение, получаемое человеком через органы чувств от общения с окружающим миром, существующим независимо от человека.
Во Введении в «Грамматику» Кондильяк писал о том, что**: «...наши ощущения дают нам представление о телах, которые существуют в действительности, и они же представляют их нам, когда эти тела существуют только в нашей памяти, и ощущения, рассматриваемые как представители тел,вещей,называются «идеями»; слово «идея» обозначает только то, что мы понимаем под словом «образ». И дальше: «...образы или идеи, которые представляют нам вещи (тела) суть ощущения»***. Воспринимаемые органами чувств ощущения передаются душе, которая, будучи субстанцией спиритуалистической (духовной), способна судить и рассуждать. Это свойство есть ее отличительная черта, а все операции души есть не что иное, как способы чувствовать, то есть ощущать****. Различные ощущения есть не что иное,как различные «модификации», состояния души»5*. И то, что принято называть «разумом», Кондильяк тоже обозначал «состоянием души», то есть трансформированным ощущением6*.
«Что бы ни было предметом нашей мысли, — писал Кондильяк7*, — ...мы находим в наших ощущениях источник всех
Condillac. L’Art de raisonner. Paris, 1798, т. VIII, с. 352.
Condillac. Grammaire, Discours preliminaire, c. XVIJ.
Там же,с. IXVIII.
****Там же, c. CVIII, CXII.
5 См. Le Roy. La Psychologic de Condillac. Paris, 1937, c. 120—121.
6*
См. также: Ricken U. Philosophic et Linguistique dans la Grammaire de Condillac. — В кн.: Materiaux pour une histoire des Theories linguistiques. Un-te de Lille. 111,1984.
1 Condillac. L’Art de penser. Paris, 1798, c. 4 — 7.
наших знаний и всех наших способностей... и когда некоторые философы рассматривают мысль вне связи с чувствами (ощущениями), они представляют мысль как нечто абстрактное,общее...»
Ф. Реторе цитирует определение, данное Кондильяком всем чувствам, свойственным человеку, как модификации чувственного восприятия*: «Если мы примем во внимание, что вспоминать, сравнивать, судить, различать, воображать, удивляться, иметь абстрактные понятия, понятия числа и длительности, постигать общие и частные истины суть лишь разные способы проявлять внимание; что быть подверженным страстям, любить, ненавидеть, надеяться, бояться и хотеть суть лишь различные проявления желания; и что, наконец, быть внимательным и желать не выражают ничего в своей основе, кроме чувства, мы можем заключить, что чувство (ощущение) охватывает все способности души».
Как и Локк, Кондильяк отрицал существование врожденных идей, но в вопросе об образовании в душе человека идей о вещах не соглашался с Локком, который считал, что лишь простые идеи о вещах даются в ощущениях, сложные же суть результат присоединения к ощущениям неких элементарных операций души, неосознанно участвующих в образовании понятий о вещах**. Локк полагал, что абстрактные понятия — это не что иное, как синтез простых понятий, получаемых через ощущения, а затем объединяемых мыслительными операциями (рефлексией).
Кондильяк думал несколько иначе. В трактате «Искусство мыслить» он писал о том, что*** все наши знания (connaissances) сводятся к простым и сложным идеям; простые идеи даны непосредственно в ощущениях, воспринятые отдельно от объектов, в которых они собраны; сложные идеи — это несколько ощущений, объединившихся, чтобы образовать единое целое. Сложные идеи бывают двух родов: одни предназначены представлять чувственные объекты; они являются объектами физики, химии и т. п.; другие образуют абстрактные понятия, которыми занимаются математика, мораль, метафизика. Для Кондильяка сложные идеи представляет собой не синтез простых идей, как утверждал Локк, а лишь их непроизвольное соединение. Такое «соединение» не может иметь другой причины, думал Кондильяк****, чем то внимание, которое они вызывают, представляясь нам вместе.
♦у z
Rethore F. Condillac ou I’empirisme et le rationalisme. Paris, 1864, p.7.
Locke D. Essai philosophique concernant 1’entendement humain. L.II, ch.IX; Le Roy G, la Psychologie de Condillac. Paris, 1937.
/
Condillac. L’Art de penser, p. 174, B: Cours d’etudes...
Condillac. L’Art de penser. Paris, 1798, p.38.
В трактате «О системах», возвращаясь к вопросу о простых и сложных идеях, Кондильяк говорит* о том, что назначение более простых идей — подготовить нас к пониманию более сложных и что всякая абстрактная идея должна быть объяснена другой, менее абстрактной, и так следует поступать последовательно до тех пор, пока мы не придем к некоторой частной и чувственной идее... частные, конкретные идеи определяются сами собой, только они определяются таким образом.
Утверждение возможности непосредственного перехода от простых идей к сложным, без участия каких бы то ни было мыслительных операций, было со стороны Кондильяка возражением против мнения создателей Грамматики Пор-Руаяля, бывших противниками сенсуализма и отрицавших роль реального мира в достижении познания. В своем возражении Кондильяк опирается на роль языковых знаков в образовании любых идей: «достаточно, говорит он**, обладать чувствами, чтобы формировать абстрактные идеи ... так как благодаря наличию языковых знаков человек может рассматривать качество вещи отдельно от остальных качеств, с которыми оно связано, и таким образом создать абстрактную идею, которая является не чем иным, как трансформированным ощущением».
Возводя абстрактные понятия к тем же ощущениям, Кондильяк писал в «Грамматике»: «...абстрактная идея — это такая идея, которую мы создаем, наблюдая качество вещи отдельно от других качеств, с которыми оно связано. Следовательно, достаточно иметь способность ощущать, чтобы получить абстрактные идеи... они возникают без определенного порядка, они исчезают, когда вещь перестает воздействовать на наши чувства»***. В трактате «Искусство мыслить» он пояснял свое понимание абстрактных, общих идей следующим образом****: «Что касается абстрактных понятий, которые мы постигаем операциями души (esprit), то достаточно попять, что все наши интеллектуальные способности являются различно преображающимися ощущениями; достаточно понять, что именно ощущения дают нам абстрактные идеи внимания,
Кондильяк. Трактат «О системах».— В кн.: Этьен Бонно де Кондильяк. Соч.: В 3-х т. Т.2. АН СССР, ин-т философии, Москва, 1982, с. 12.
••
См. Ricken. Linguistique et philosophic dans la Grammaire de Condillac, in: Materiaux... Lille, 1984, p. 337 — 345.
♦ ♦♦
Condill ac, La Grammaire, p.55. *»♦»
L’Art de penser, p. 95—112.
сравнения, суждения и т. п., но они доставляют нам эти идеи лишь постольку, поскольку получают помощь от души. В абстрактных идеях, которые суть плоды различных комбинаций, мы видим творение духа (1’ouvrage de Рesprit). Так, абстрактные идеи «цвета», «звука» и т. п. познаются непосредственно чувствами; идеями же «способностей души» мы обязаны одновременно ощущениям и душе; идеями «божества», «морали» — только душе... Ощущения дают материал, перерабатывает его душа (esprit).
Создавая абстрактные идеи, мы познаем сходства и различия между вещами. Абстракциями являются идеи «пространства», «длительности». Но возможность создания таких идей начинается с ощущений».
Читая эти объяснения сущности абстрактных понятий, не следует упрекать Кондильяка в непоследовательности, в допущении неких мыслительных операций при создании абстрактных идей, в признании недостаточности одних ощущений. Тут дело в его понимании содержания слова esprit и reflexion, которыми он пользуется и которые мы склонны понимать как «ум» и «размышление». В понимании Кондильяка «reflexion» это и не «размышление», и даже не Локковская «рефлексия», а внимание, переходящее от одной идеи к другой до тех пор, пока мы, достаточно понаблюдав, не получим возможности судить о вещи, которую хотим познать*. И если мысль (pens/e) Кондильяк определял как операцию души — словом «мысль» (pensee) можно называть все операции души (toutes les operations de I’ame)**! то, по-видимому, он и слово esprit употребляет в особом смысле, во всяком случае не в современном его значении «ум», а скорее в его этимологическом значении «дух», «душа». Трудно представить себе, чтобы это было как-то иначе, чтобы Кондильяк вдруг отказался от своего основного принципа «все идет от ощущения» и допустил бы в создании абстрактных понятий работу человеческого ума, человеческой мысли.
Происхождение идей об абстрактных понятиях Кондильяк искал все в тех же ощущениях, которые открывают человеку путь к познанию конкретных вещей. В понимании природы абстрактных понятий он был очень близок средневековым номи
Condillac. La Grammaire. Discours pr4iminaire. Paris, 1798,p.XCJ.
Там же,с. XCIX.
налистам, которые видели в них только имена, с правом утверждая, что реальное существование им не свойственно*.
Жорж Ле Руа, крупный французский философ и психолог, наш современник, изучая работы Кондильяка, пишет о том, что «Кондильяк не мог не заметить у Локка, последователем которого он был, некоторых отклонений от установленного им самим принципа сенсуализма, в допущении работы мысли при создании понятий (сложный идей) о вещах»**. Кондильяк категорически отрицает участие каких бы то ни было осознанных или неосознанных мыслительных операций при восприятии вещей через ощущения. Опыт показывает, считал Кондильяк, что мы воспринимаем вещи через органы чувств такими, как они есть, и работу мысли, о которой говорил Локк, Кондильяк полагал просто несуществующей. Ощущение самодовлеюще. Кондильяк считал, что идеи, порожденные ощущениями, не остаются в душе человека изолированными друг от друга. Они объединяются, и такое объединение зависит от степени «внимания» к ним в первый момент их формирования. Между идеями устанавливаются связи различной степени прочности, вплоть до нераздельности. Однако в их объединении мысль не принимает участия, она остается пассивной. (Напоминаю, что для Кондильяка роль мысли состоит лишь в фиксации идей, а не в их создании.) Для него объединение идей в сознании человека случайно, оно не образует синтеза, лишь обогащая память и воображение. Таким образом, Кондильяк отрицал какую бы то ни было скрытую работу мысли. Признать, вслед за Локком, не зависящую от данных ощущения способность человеческого ума к синтезированию идей, согласиться с тем, что познание есть результат комбинирования простых идей в сложные некой особой силой мысли(=ума), значило бы для Кондильяка отказаться от принятого им принципа, гласящего, что ощущение — это единственный источник познания.
Поскольку все способности человека суть способности его души, на вопрос о том, как связь понятий, рождаемых вниманием, приводит к наблюдению, воображению и памяти, Кондильяк отвечает, что истинной причиной, вызывающей воображение, наблюдение и память, является употребление языковых знаков. Первым толчком служит внимание: оно связывает идеи о вещах между собой. Способность связывать идеи приводит к воображению и
Кондильяк Э.-Б. Соч.: В 3-х т. М.: Мысль, 1983, с. 244.
**
Le Roy G. La psychologie de Condillac. Paris, 1937.
к наблюдению даже тогда, когда самого объекта уже нет перед нами. Дальше следует память, она возникает по мере того, как человек связывает идею о вещи с им самим созданным языковым знаком*.
Не следует, однако, думать, что Кондильяк полностью отрицал способность человека к мышлению. Он только отрицал роль мыслительных операций в познании, выводя его непосредственно из ощущения.
Но как объяснить через ощущения творческие способности человека? Кондильяк объясняет их через язык. Он утверждает, что человек способен мыслить благодаря имеющимся в его распоряжении языковым знакам**.
Ощущения — это тот материад,из которого строятся знания***. В «Трактате об Ощущениях» Кондильяк показал, как из последовательной деятельности органов чувств человек получает представление о существовании вне человека реальной вещи. В этом он следовал Декарту и, отчасти, Локку****.
Считая всякое ощущение особым состоянием человеческой души,Кондильяк полагал,что это состояние вызвано воздействием на человека со стороны вещи, находящейся вне человека и рождающей в нем идею, которая и соответствует этой вещи. Идеи о вещах суть истинные образы вещей. Так как никакими врожденными знаниями человек не располагает, все его представления о мире вытекают только из чувственного опыта; содержание данных чувственного опыта всегда ясно и отчетливо. Идеям, представляющим собой образы вещей, человек дает обозначения в виде языковых знаков. Они бывают трех видов: 1) случайные (accidentels), которые связывают вещь и идею о ней в силу каких-либо случайных обстоятельств, 2) естественные (naturels), это возгласы, выражающие боль, исгпт, радость, удивление и т. п., и 3) установленные искусственно (artificiels) самими людьми и имеющие условное отношение к обозначаемой вещи5*. В трактате
См. Parret. Ideologic et S^miologie chez Locke et Condillac. Lisse/Netherlands., 1975, p.18.
♦ ♦
Condillac. Essai sur Torigine des connaissances humaines. I —II. Amsterdam, 1746. Т.П,Sect. II,Ch. Ill, §39; см. также: Le Roy G. La psychologic de Condillac. Paris, 1937.
Condillac. Essai... T.I, Sect.I, § 5, Ch.I.
Descartes R. Meditations mH .physiques,VI; см. также: Locke Dj.,loc.cit. L.L Sect.I, Ch.II.
5*Condillac. Essai ... T.I, Sect.H, Ch.IV,§ 35.
«Искусство мыслить» Кондильяк писал: «Мы можем размышлять о вещах лишь постольку, поскольку имеем языковые знаки, определяющие число и различие их свойств, которые мы в них видим и которые объединяются в сложные идеи»*. Третий тип языковых знаков Кондильяк сперва называл «произвольными», позднее стал их называть «искусственными» или «условными», что точнее отражает его представление о происхождении языка. В первой главе Грамматики он спрашивает**: «...что такое «произвольный» знак?» — и отвечает: «Это знак, выбранный без оснований по капризу. Такой знак был бы непонятен. Напротив, «искусственные» знаки должны быть мотивированными,они должны быть придуманы таким образом, чтобы их значение было подготовлено знаками уже известными.
При полной немотивированное™ выбора знака было бы невозможно взаимопонимание. Равным образом, не следует думать, будто бы слова выражают природу вещей. Природа вещи не есть нечто данное, известное, она сама может быть познайа только через слово».
Участию языковых знаков в эволюции человеческого интеллекта Кондильяк придает огромное значение и обсуждает этот вопрос как в «Опыте о происхождении человеческих знаний», так и в «Грамматаке». Созданные людьми «искусственные» языковые знаки постепенно оттесняют знаки «естественные» и являются одновременно результатом и инструментом развития человеческого мышления. Создание новых слов на основе уже имеющихся обеспечивает непрерывность процесса развития речи и мышления***. Только слова могут способствовать рождению абстрактных понятий в сознании человека. Как мог бы он осмыслить понятия морали, науки, если бы они не были связаны со словами? — спрашивал Кондильяк. Ведь, чтобы постигнуть смысл этих понятий,необходимо определить составляющие их элементы, а сделать это можно лишь при помощи слов. Всякое понятие должно быть названо. Если нет слова, то нет соответствующего ему понятия. Но если язык необходим для существования понятий, идей, то возникает вопрос: откуда взялся язык? Как он появился? Ответ Кондильяка готов: язык необходим для общения людей. Живи человек один, язык был бы ему не нужен. Но человек живет в обществе, и язык нужен ему для общения с
Condillac. L’?.rt de penser, с. 67 — 69.
Condillac. Grammaire, Ch.I, цит. no U. Ricken,yica3. соч., c.337 —345.
Ricken и.,там же.
членами этого общества, для обмена мыслями. В жизни людей особенно важен третий тип языковых знаков — «искусственные», «выдуманные» знаки. Будучи искусственно созданы самим человеком, они позволяют ему управлять своим «воображением» и вызывать в памяти через языковые обозначения представления о «прошлых» вещах. Переход от восприятия органами чувств к воображению (imagination), а затем к познанию (entendement) происходит, по мнению Кондильяка, постепенно и незаметно для человека, они представляют собой неделимый континуум*.
Язык жестов, который был первичным способом общения людей, оказался недостаточным. Звуковая же речь способна выразить все. Слова создаются для того, чтобы человек мог выразить ими формирующиеся в его сознании понятия**. Языковые знаки даются человеком идеям посредством двух операций: 1) «воображением», создающим знаки, и 2) «вниманием», связывающим их с идеями. Обе операции протекают механически, вызываемые потребностями практической жизни. Происхождение языка обусловлено социальной необходимостью.
Кондильяк воспринял от Локка представление о языке как о системе знаков, как об объекте семиотики***. Однако Кондильяк согласен с ним не во всем. Для Локка объектом изучения служит двойственная задача языковых знаков: 1) фиксация мысли в памяти и 2) осуществление передачи мысли от человека человеку по принципу «идеи суть знаки вещей, а слова — знаки идей». Что же касается Кондильяка, то он утверждает автономность знаковой системы языка, ее независимость от мысли. Для него мысль лишь фиксирует идеи, полученные из ощущений, и тем способствует своему собственному обогащению. Без языка ни мышление, ни познание невозможны. Искусство мыслить сводится к хорошо построенному языку, науки суть правильно построенные языки, и язык играет решающую роль в интеллектуальном развитии человечества.
Придавая огромное значение языку, его роли в формировании мысли, Кондильяк далеко отходит от философии Локка, он даже упрекает Локка в том, что тот недостаточно изучил вопрос о происхождении человеческих знаний и не заметил, что употреб
См. Le Roy. G. Condillac. Lettres inedites a G. Cramer. Paris, 1953, Lettre VIII.
Condillac. Grammaire, p.34.
Locke D. An Essay concerning Human Understanding, 1690; cm. Parret H-Ideologic et Semiologie chez Locke et Condillac. Lisse/Netherlands, 1975, p. 5-8-
ление языковых знаков является принципиальным двигателем зарождения и развития всех идей (понятий)*.
Г. Паррет подчеркивает значение, которое Кондильяк придает языку как методу анализа мысли. Кондильяк пишет: «Искусственные языковые знаки необходимы нам для того, чтобы улавливать в наших ощущениях операции души... Этот анализ есть внутренний анализ, и истинное познание возможно лишь как результат последовательно проведенного анализа того, что дано в ощущении»**. Итак, языковой знак служит обозначению идей о вещах, но задача его не только в этом. Он связывает простые идеи в сложные: «...воображение, память и размышление суть лишь различные виды связи между ощущениями. Идеи сцепляются сами по себе,но связью между ними служит язык»***. А.-М. Риё подчеркивает, что для Кондильяка без наличия языковых знаков сама мысль становится невозможной: идеи связывались бы беспорядочно и исчезали бы, как только прекращались бы ощущения. Знаки необходимы для формирования любых идей, в том числе и для образования сложных понятий в душе человека****.
Убеждение, что комплексное восприятие предметов и явлений окружающей действительности расчленяется при помощи слов, которые затем могут быть представлены в речи в линейном порядке, позволяет Кондильяку исключать работу мысли и утверждать, что всякое сложное понятие есть только лишь комплекс простых понятий,связанных между собой языком. Таким образом, познание без языка немыслимо, ибо оно предполагает анализ явления, а анализ требует его разложения на элементы, что возможно только через использование языковых знаков.
Именно с этих позиций Кондильяк критиковал Локка, считавшего, что в уме человека могут слагаться мысленные фразы (которые он называл «внутренней речью»), объединяющие или разъединяющие идеи о вещах без участия языка5*.
Condillac. Essai ... р.102. ♦ ♦
Condillac. Grammaire,р.441—442; Parret Н.,указ. соч.,с. 8.
См. Rieu А.-М. Le Complexe Nature-Science-Langage chez Condillac,p.29. — В кн.: Condillac et les problemes du Langage. Geneve — Paris, 1982.
Рие А.-М. Там же, c. 30.
5*	/	4
Joly A. De la theorie du langage a I’analyse d’une langue. — В кн.: Condillac les problemes du Langage. Geneve — Paris, 1982, p.243 —256.
Кондильяк не решает прямо вопроса о том, что чему предшествует — язык идеям о вещах, получаемым из ощущений, или идеи о вещах языку.
В трактатах Кондильяка первого периода его творчества, примерно до 1756 года, речь идет постоянно о «впечатлениях, получаемых человеком через ощущения от вещей внешнего мира», об «образах» вещей и «идеях» о них. Понятие «мысль» появляется значительно реже, и сама мысль трактуется как пассивное место фиксации образов и идей, она не участвует ни в формировании понятий, ни в деятельности человеческого интеллекта. В первой части Грамматики, написанной через двадцать лет, все чаще и чаще наряду со словом «идея» появляется слово «мысль», и хотя, видимо, для Кондильяка она продолжает представляться «трансформированным ощущением», теперь уже мысль, а не само ощущение оказывается в центре внимания исследователя. И исследуется мысль при помощи языка. Вот тут-то и возникает вопрос: а что же было раньше — язык или мысль, находящаяся в душе человека идея о вещи, простая или комплексная; «впечатление» о вещи, переданное человеку ощущением; наконец, «мысль» как конечное вместилище впечатления о вещи, идеи о вещи, образа вещи?
Но если задача языка — анализировать, то есть разлагать мысль, сложную идею на ее составляющие, а делать это можно только при помощи языка, то значит ли это, что сама эта мысль, эта сложная идея существовала до языка? Если так, то как примирить с этим представлением положение о том, что язык является и средством формирования мысли, и способом ее разложения? Нет ли здесь какого-то непримиримого противоречия?
Во Введении к Грамматике Кондильяк сам отвечает на вопрос: «Конечно,пишет он,я сужу и рассуждаю не тогда,когда я говорю, Я уже имею свое суждение и уже рассуждал раньше; эти операции души необходимо предшествуют речи... За мыслью... следует речь, и она разлагается на столько частей, сколько она содержит идей... Рассуждение уже готово в уме прежде,чем оно переходит в речь. Речь сама не осуществляет рассуждения, она его предполагает, и его невозможно высказать, если оно не сделано предварительно»*. Здесь Кондильяк как будто бы сам себе противоречит. Он как бы повторяет мнение грамматистов Пор-Руаяля, что язык служит инструментом выражения готовой мысли, не принимая участия в ее создании.
Condillac. Grammaire. t. V. Discours preliminaire, p.XXXVIJ — XVIIJ.
Точна и недвусмысленна формулировка Кондильяка: «Язык есть средство анализа мысли». Как все же можно примирить два как будто бы противоречивых утверждения: язык — средство формирования мысли и язык — средство анализа мысли? В виде ответа на этот вопрос позволю себе привести рассуждения, опирающиеся на современные нам и весьма убедительные научные представления французского филолога и психолога Андрэ Жоли*. Статья, о которой я веду речь, помещена в книге «Condillac et les probl^mes du Langage». Textes recueillis par Jean Sgard. Edition Slatkine (Geneve — Paris, 1982), являющейся собранием материалов, представленных на Коллоквиум, состоявшийся в Гренобле 9 — 11 октября 1980 года и посвященный двухсотлетию со дня смерти Кондильяка. В нем участвовали видные французские и не-французские ученые — филологи, историки, философы, психологи и др., такие как Жорж Ле Руа, Андрэ Жоли, Сильвен Ору,Жан Сгар, Петер Свиггерс, Ульрих Рикен,Т. Такесада,А.-М. Риё и многие другие.
Андрэ Жоли рассуждает следующим образом. Для решения вопроса о соотношении языка и мышления, который ставился Кондильяком, в частности, в первой части его Грамматики, озаглавленной «Об анализе речи», необходимо проследить путь от ощущения, чтобы дойти до «хорошо организованного языка»,путь, образующий единую цепь, в которой каждый этап формирования мысли коррелирует с языком. Таких этапов три: 1) мысль «прекурсивная» (доречевая), 2) язык, 3) мысль «дискурсивная» (мысль в речи). Начинает Кондильяк Грамматику с заявления своего основного принципа: «первая задача языка — анализировать мысль». И дальше он поясняет, что расчленение мысли предполагает наличие этой мысли, и было бы абсурдно предполагать, будто сама эта мысль появится только тогда, когда ее расчленяют. Очевидно, идея о вещи предшествует слову, которым она обозначается**. Из этого можно заключить, что Кондильяк имеет в виду как бы две ипостаси мысли, состоящей из отдельных идей, обозначенных языковыми знаками. Тут Кондильяк напоминает, что, претворяя идеи в речь, человек пользуется знаками языка и, разлагая мысль на составляющие ее идеи, он слагает, формирует речь.
Joly А., указ. соч.,с. 243 — 256.
См. Condillac, Grammaire, Discours pr^liminaire, c. XXXVIJ — XVIIJ.
До языка речи существовал язык жеста. Жест не способен разлагать впечатление о вещи на составные части, он передает идею комплексно. Разложить, проанализировать впечатление о вещи можно только словами, располагая при этом слова линейно.
Ощущение, этот источник идей и знаний, ведет через наблюдение — внимание — сравнение к формированию доречевой глобальной мысли, то есть доречевой идеи о вещи. Это — прекурсивная мысль. Она непременно требует появления языкового выражения, она — предшественница этого выражения. Речь начинается с момента разложения прекурсивной мысли на составляющие ее элементы.
В языке жестов «целое» (впечатление о вещи, полученное непосредственно от ощущения) выражается глобально, нерасчле-ненно. Идеи, одновременные в восприятии, естественно одновременны в языке действия (жестов), который не анализирует. Напоминаем, что анализ осуществляется только словами, называющими составные элементы глобальной идеи, глобального впечатления от вещи. Стремление передавать сообщение во всех подробностях, то есть разбитое на составляющие его детали, приводило к поисками подходящего средства. Таким средством явился «язык речи». Состоящая из слов речь способна разлагать комплексные впечатления, комплексные представления на составные части.
Так, прекурсивная мысль, еще не облеченная в слова и представляющая собой, строго говоря, просто «мысль», еще не оформленную значением слова, будучи проанализирована, что значит расчленена словами на составляющие ее отдельные элементы, предстает как мысль, выраженная в речи.
Таким образом, говоря о «формировании» мысли, Кондильяк, видимо, имеет в виду переход от общего, неоформленного представление (напоминающего в какой-то мере «смутные представления» Лейбница) к точному и ясному представлению о вещи, необходимому для высказывания, для «сообщения».
Изложению своих представлений о языке, о его происхождении, о его отношении к мышлению Кондильяк посвятил значительную часть своих произведений. О языке он писал в «Опыте о происхождении человеческих знаний», несколько меньше в «Трактате об Ощущениях», в «Письмах к Крамеру», наконец, в основном, в Грамматике. Начинает он Грамматику с определения предмета грамматики как «первой части искусства мыслить», постоянно повторяя, что выявить законы, управляющие мыслью, можно только через анализ самой мысли, а он дан в языке, ибо
язык есть инструмент формирования и анализа мысли, так как анализировать — это значит разлагать на элементы, располагая их в определенном порядке*.
Поскольку слова являются знаками идей, система языка формируется в соответствии с нашими знаниями, утверждает Кондильяк. Слова делятся на классы потому, что на классы делятся сами идеи, и языки обладают средствами связывать слова потому, что идеи могут связываться между собой**. «Но не следует забывать, что сами идеи — это образы вещей и возникают они из восприятия вещей через ощущения. Количество языковых знаков языка пропорционально числу идей. Умножая свои знания, человек нуждается в большем числе знаков. Число идей человек умножает, наблюдая вещи. Сами же наблюдения вызываются практическими потребностями жизни»***. Так как слова создаются как результат познавания и обозначения вещей, наличие которых обусловлено практическими потребностями жизни, языки обогащаются по мере развития человеческого общества, по мере перехода от примитивного коллектива людей к цивилизации. Система идей в своей основе для всех одинакова: она различается лишь количественно. Поэтому в разных языках есть одинаковые правила, и все языки имеют слова разных классов, все располагают средствами для связывания слов между собой. Различия в языках создаются не тем, что они могут выразить, а тем, как они это выражают (ср. Liber Petri = Le livre de Pierre). Поэтому языки различны.
Возможность оперирования идеями, а не только ощущениями, присуща человеку благодаря наличию искусственных знаков идей •— слов****. Животные отличаются от человека тем, что, обладая органами чувств, они способны ощущать, то есть воспринимать вещи в их взаимоотношениях, но, не обладая языком, не могут их анализировать, претворить в идеи и осмыслить. Кондильяк полагал^ что животные лишены способности судить о воспринимаемом Органами чувств только потому, что, не обладая языком, ОНИ не могут произносить суждений5*.
Condillac, Grammaire, р.4, 18. ♦ ♦
Там же, с. 31.
Там же, с. 35—36.
Там же, с. 46 — 49.
Tata же, с. 51.
Интересно сопоставить это утверждение Кондильяка с доводами Декарта, видевшего разницу между человеком и животными в том, что первый обладает разумом, а вторые его не имеют. Нет ни1 одного животного, полагал Декарт, как бы совершенно оно ни было, которое могло бы говорить как человек, показывая тем самым, что оно мыслит о том, что говорит. Это свидетельствует о том, что животные совсем не одарены разумом, ибо для того, чтобы говорить, можно иметь совсем немного разума — мы видим это на примере глупых людей и детей; не следует думать, будто животные умеют говорить между собой: имея органы, сходные с органами человека, животные, уМей они говорить, могли бы объясняться и с людьми*. Это мнение Декарта, повторенное вслед за ним авторами «Общей и Рациональной Грамматики», очень далеко от того, что утверждал Кондильяк.
Стремясь проникнуть в сущность человеческого разума, интеллектуальных способностей человека, отличающих его от животных, Кондильяк определяет разум как деятельность, обнимающую целый комплекс операций, доступных человеку: видеть, отдавать себе отчет о виденном, обращать внимание, узнавать, воображать, вспоминать, оценивать, различать идеи, слагать и разлагать их, анализировать, утверждать, отрйцать, судить, рассуждать, постигать — вот в чем состоит разум**. Обыкновенно, пишет здесь Кондильяк,разум представляют себе как некую способность, отличную от наших знаний, как место, в котором они накапливаются. Я же полагаю, что разум есть только совокупность или комбинация операций нашей души. Душа воспринимает и постигает идеи, как ухо воспринимает звуки, говорит Кондильяк. Душа воспринимает идеи посредством внимания, сравнения, суждения, размышления, воображения и рассуждения. Деятельность разума охватывает все эти операции и сама является их результатом. Операции души называют также «способностями», но сами они есть не что иное, как ощущения, преобразованные во внимание, сравнение, суждение, размышление***.
Понимание Кондильяком разума как деятельности оригинально и перспективно. Оно подчеркивает принципиальное отличие его философской позиции от позиции создателей Грамматики
Декарт Р. Рассуждение о Методе. М., 1953, гл. V.
Condillac. Essai ... t. I, Sect.II, Ch. VIII, 73.
Condillac, Cours d’Audes... T.V. Grammaire, c. XCV —XCVJ.
Пор-Руаяля, для которых мысль была извечным, неизменным, статическим воплощением логических отношений.
Итак, искусственные языковые знаки необходимы для того, чтобы человек мог разбираться в своих ощущениях, во всех движениях своей души и получать отчетливые идеи о вещах нас окружающих. Отсюда с очевидностью вытекает, что «первой задачей языка является анализ мысли»*. «Мы способны передавать другим наши идеи, — писал Кондильяк, — в последовательном порядке, идеи, находящиеся в нашем сознании одновременно, лишь постольку, поскольку можем представить их сами себе в этом порядке; это значит, что человек может говорить с другим постольку, поскольку способен говорить сам с собой. Было бы ошибкой считать, что язык существует лишь в целях общения»**. Для того, чтобы осуществлять анализ мысли через идеи и обозначающие их слова (языковые знаки), нужно, чтобы последние представляли собой не хаотическое множество, а располагались в определенном порядке в сознании людей.
Так как человек располагает словами для обозначения идей и отношений между ними, то чем меньше в его распоряжении слов, тем меньше идей и их отношений он может выразить***. Язык является ^методом» анализа мысли более или менее совершенным в зависимости от уровня развития самого языка. Сперва способность к анализу мысли через язык была несовершенной: люди объяснялись неясно и с трудом формировали мысли. По мере развития языка, как метода анализа мысли, они стали говорить более ясно и более точно. Люди,создавшие языки, руководствовались потребностями,связанными с условиями жизни человека, они придумывали слова бессознательно, отталкиваясь от ощущений****. Но метод совершенствуется медленно,и медленно создавались языки.
Мысль у всех людей одинакова — она идет от ощущений, и во всех языках она слагается и разлагается одинаковым образом, одинаковым методом. Однако этот взгляд не приводил Кондильяка, подобно Арно и Лансело, к утверждению возможности создания единой Грамматики для всех языков. «Но, — писал Кондильяк, — знаки,которыми пользуется метод,в разных языках
Condillac, Grammaire, с. 52.
Там же, с. 67.
Там же, с. 68.
Там же,с. 71.
различны, и каждый язык имеет свои правила. Мы называем грамматикой науку, которая преподает принципы и правила этого метода анализа, каковым является язык. Изучать грамматику — значит изучать метод, которому следовало человечество, анализируя мысль. Для этого нам достаточно наблюдать, как мы поступаем, когда говорим, ибо система языка находится во всяком человеке, умеющем говорить»*.
Ход мысли Кондильяка, рисующей возникновение и дальнейшее функционирование языка, можно резюмировать так: первыми словами во всех языках были звуки, непроизвольно выражавшие чувства — страх, желание, просьбу о помощи и т. п. Постепенно к ним присоединились искусственные языковые знаки, созданные человеком. Наблюдая за своими ощущениями, люди пришли к наблюдению над вещами, вызывающими эти ощущения, создавая отвечающие им идеи и давая им имена. Вначале, по-видимому, звуковая речь лишь сопровождала речь жестов и касалась основных вещей, непосредственно связанных с самыми элементарными потребностями человека, называя словом то, что могло бы быть обозначено жестом или движением. Подобно тому, как это было установлено Грамматикой Пор-Руаяля, Кондильяк считал, что речь содержит суждение или серию суждений, а суждение, выраженное словами, и есть предложение**. Таким образом, речь состоит из предложения или серии предложений. Кондильяк заключает первую часть своей Грамматики соображениями о том, что разложение речи на предложения^ их на члены предложения и есть этапы языкового анализа мысли, позволившего человеку постигнуть природу своего собственного мышления и привести к созданию новых идей, новых образов вещей с помощью языка***. Можно сказать, что язык представляет собой индуктивный метод анализа мысли.
Итак, для Кондильяка центральным вопросом в изучении развития человеческого интеллекта оказывается язык. В «Опыте о происхождении человеческих знаний» он, как и Локк, искал источник интеллектуального прогресса в ощущениях, утверждая, что данные ощущений отвечают природе вещей, существующих вне человека, и приходил тем самым к позиции материализма.
Там же, с. 72 — 73.
Там же, с. 104.
Там же, с. 149.
Кондильяк чувствовал некую «таинственную» связь между языком и мышлением, понимая, что они нераздельны, и пришел к выводу, что мысль не способна завершиться до того, как она не найдет своего выражения в словах, и что, следовательно, для того, чтобы завершиться полностью, она непременно должна быть выражена языком. По его мнению, языковые знаки возбуждают мыслительную деятельность, как если бы между словом и мыслью существовала некая тайная аналогия. Достижение Кондильяка в том,что он старался уловить эту связь языка с мыслью и показать, что человеческая деятельность — это тот источник, из которого проистекают все языки. Кондильяк стремился к тому, чтобы прежде, чем прослеживать интеллектуальное развитие человека, развитие его умственных способностей, сам человек понял бы, что его окружает реальный мир, из которого он черпает ощущения, воспринимаемые им как «состояние души», но которые, однако, от него не зависят. Задача,которую ставил перед собой Кондильяк, состояла в том, чтобы объяснить, как открывается человеческому сознанию реальность вещей и каков механизм, конструирующий представление о мире.
В своих произведениях Кондильяк стремится: 1) доказать существование реального мира вне человека и независимо от него и 2) создать метод анализа мысли, ее формирования и функционирования через посредство языка.
В основе философской позиции Кондильяка лежит теория, выдвинутая Джоном Локком (1632—1704). Но, стремясь к абсолютной «чистоте» теории, что позволило бы ему полностью отмежеваться от рационалистической философии,переносившей всю работу по достижению познания мира в разум и в «душу» человека, и не интересовавшейся отношением мышления и языка к реальному миру, окружающему человека, Кондильяк неизбежно должен был прийти и пришел к критике некоторых взглядов Локка.
Так, Локк считал, что простые идеи, действительно, рождаются непосредственно через ощущения, получаемые человеком из его контактов с «вещами» реального мира. Идеи же сложные получаются в результате синтеза, сложения некоторых простых идей, и слагаются они в процессе некоего мыслительного процесса (rerflexion), происходящего в сознании человека.
Кондильяк видел в этом уступку со стороны Локка рационализму, признание работы разума в создании понятий, даже частичное отступление от сенсуалистского принципа познания, допущение отказа от значения ощущений, которые только одни
могут предоставить человеку знания о материальной природе мира.
Доказательством материальности мира и возможности его познания через ощущения послужил «Трактат об Ощущениях», написанный в 1754 году. В нем Кондильяк описывает, как статуя, лишенная каких бы то ни было знаний или врожденных идей, обретая постепенно способность к ощущениям, через вкус, слух, запах, визуальные впечатления и, наконец, тактильные свойства вещей, получает возможность познать природу окружающего ее реального мира. С точки зрения Кондильяка, для достижения познания достаточно обладать способностью ощущать. Из ощущений рождаются идеи о вещах, образы вещей, неосознанно, без участия мысли, через внимание к ним, память и воображение, идеи, проникающие в сознание человека, и получая обозначения в виде языковых знаков, закрепляются, фиксируются в мысли. Так как каждая идея получает свое языковое обозначение, то сложные идеи, состоящие из комплекса простых идей, могут разлагаться на эти простые идеи при помощи языка и затем располагаться в речи в линейном порядке. Таким образом, язык дает возможность осуществления общения и взаимопонимания среди людей.
Первоисточником всех знаний человечества Кондильяк утверждал ощущение и категорически отрицал какие бы то ни было иные факторы, которые могли бы участвовать в процессе познавания мира человеком вне зависимости от ощущений.
Для Кондильяка язык был решающим фактором в развитии интеллектуальных способностей человека. В этом он сильно отличался от Локка, не считавшего, что язык играл первенствующую роль в развитии человеческого мышления*.
Наш современник Жорж Ле Руа не без оснований считает, что заслуга Кондильяка состоит в том, что, в отличие от Локка, он понял тесную связь между языком и мышлением, сказав, что язык — не просто орудие общения людей, но в первую очередь средство формирования и анализа мысли.
Однако в утверждениях Кондильяка иногда проглядывает отклонение от твердой материалистической позиции, например, когда он определяет ощущение как некую «модификацию души». Надо полагать, что декартовская дуалистическая философская теория не обошла своим влиянием даже Кондильяка: то, что
См. Le Roy О.,указ. соч. ссылка на: Locke Dj. Essai,L.Ill,Ch.II, §1 u Ch.lX, § 21.
остается не совсем ясным и понятным, неизбежно оказывается отнесенным к этому таинственному и все «объясняющему» понятию нематериальной «души». Ле Руа напоминает* о том, что Дидро в своем знаменитом «Письме о глухих и немых» даже упрекал Кондильяка в некоторой склонности к идеалистическим идеям.
Впрочем, Кондильяк, называя ощущения особыми состояниями души, всегда повторяет, что именно эти ощущения дают человеку возможность познания реального мира. Жорж Ле Руа совершенно справедливо отмечает** крайнюю последовательность рассуждений Кондильяка, утверждающего, что ощущения через внимание и воображение приводят к созданию языка; создание языка приводит, в свою очередь, через комбинирование слов, называющих простые идеи, к формированию сложных идей и абстрактных понятий. Вся интеллектуальная деятельность человека через серию трансформаций основывается на первоначальном ощущении, получаемом человеком от окружающей его реальности.
Находясь, несомненно, под влиянием не только теорий английских философов, но и великого философа Франции Декарта, Кондильяк,тем не менее,не во всем с ним соглашался. Разумеется, его привлекало в первую очередь представление Декарта о материальной природе человека, хотя, как и подавляющее большинство его современников, он верил в Бога и в существование бессмертной и нематериальной души человека. Но, в противовес представлениям Декарта и следовавших его идеям Арно и Лансело, утверждавших полную независимость души и тела и считавших их соединение «случайным», Кондильяк полагал, что тело и душа человека находятся в отношениях взаимозависимости, а реальность воспринимаемых человеком ощущений приводит в конечном счете к познанию истины и развитию мышления. И главенствующую роль в этом играет язык. Как известно, авторы Грамматики Пор-Руаяля предоставляли языку лишь скромную роль инструмента, служившего для передачи готовой мысли от человека человеку, опираясь на представление о произвольности языковых знаков, а следовательно, невозможности тесной связи Между материальными элементами языка и идеальной природой идей. У. Рикен в цитированной выше работе*** подчеркивает, что
Там же,с. 119—121.
Le Roy G. La Psychologie de Condillac. Paris, 1937,p. 181 —188.
Ricken U. Linguistique et philosophic dans la Grammaire de Condillac B: S. Auroux,M. Glatigny,A. Joly, A. Nicolas,J. Rosiez. Mat^riaux pour une histoire des theories linguistiques. Universite de Lille III 1984, p.337 —345.
именно условный характер искусственно созданных человеком языковых знаков обеспечивает им функциональную связь с идеями. И для Кондильяка недостаточно убедительно звучит утверждение Декарта, будто бы различие языковых знаков в разных языках, обозначающих одну и ту же вещь, служит доказательством непреодолимого различия между языковыми знаками и обозначаемыми ими идеями. Оно служит для Кондильяка только доказательством того, что каждый язык может связывать идею с ее языковым обозначением ему одному свойственным образом.
Разумеется, Кондильяк относился со вниманием к мнениям своих предшественников и современников и не злоупотреблял критикой их работ, но противопоставлял им свою твердую и незыблемую позицию эмпириста-сенсуалиста, стремящегося к соблюдению чистоты и убедительности своей философской и лингвистической теории, опирающейся на индуктивный метод.
Философско-лингвистическая теория Кондильяка встретила значительное число противников. Несмотря на то, что сами ощущения Кондильяк называл «операциями души», его теория носила явно антиклерикальный характер, она опрокидывала еще живые в сознании многих схоластические представления о языке как о «даре Божьем». Против Кондильяка категорически выступали некоторые его коллеги — философы и грамматисты, всесильный Орден Иезуитов считал его идеи опасными, против него ополчилась «богословская» Сорбонна, которая осуждала философские положения его работ как богохульные, еретические, благоприятствующие нежелательному распространению материализма, вредные для общественного спокойствия, враждебные религии...*
♦ ♦ ♦
Е.-В. Condillac
Oeuvres de Condillac, revues, corrigees par I’Auteur, imprime'es sur ses manuscrits autographes, et augmented de la Logique des Calculs, ouvrage posthume.
Cours d’Etudes pour Pinstruction du Prince de Parme.
La Grammaire
A Paris de I’imprimerie de Ch. Houel
An 1798 Tome V.
Cm. Ulrich Ricken. Linguistique et Antropologie chez Condillac. B: Condillac et les probl^mes du Langage. Geneva — Paris, 1982, p.77.
Заглавный лист «Грамматики» Э.-Б. Кондильяка.
Труды Кондильяка, просмотренные и исправленные автором, напечатанные с подлинных рукописей с приложением «Языка вычислений»
(посмертное издание).
Курс занятий для обучения Принца Пармского
Грамматика.
В Париже в типографии Ш. Уэля.
1798 год Том V.
* ♦ ♦
Описанию грамматики французского языка, состоящему из двух частей — «Анализ Речи», и «Элементы Речи», — предпослано обширное Введение, в котором вкратце повторяются основные философские и лингвистические взгляды Кондильяка, а также ряд теоретических положений, имеющих непосредственное отношение к собственно грамматике.
Так, автор предупреждает читателя* *, что он понимает грамматику как первую часть «искусства мыслить», и для того, чтобы установить принципы речевой деятельности, необходимо наблюдать за тем, как мы мыслим, ибо искать эти принципы следует в анализе мысли. А анализ мысли представлен в речи. Речь — это и есть метод анализа мысли. Нужно лишь усвоить знаки и правила этого метода.
На поставленный самому себе вопрос о том, что такое «грамматика», Кондильяк отвечает так: «Грамматика — это система слов, представляющая систему идей в душе человека, когда он хочет выразить их или отношения между ними в определенном порядке; искусство письма — это та же система, доведенная до возможного совершенства»**.
Говоря о важности изучения грамматики, Кондильяк сводит к «искусству говорить» (art de parler), то есть к владению речью, все или почти все интеллектуальные способности человека. Так, во Введении к Грамматике читаем: «В конце концов, искусство говорить, искусство писать, искусство рассуждать и искусство
♦
Grammaire, р.4.
• •
Gr. Discours preliminaire, с. CXXXVIJ.
говорить, искусство писать, искусство рассуждать и искусство мыслить в основе своей одно и то же искусство. Действительно, когда мы умеем мыслить, мы умеем рассуждать; и для того, чтобы хорошо говорить и хорошо писать, надо только говорить так, как мы мыслим, и писать так, как говорим»*.
Что касается уменья рассуждать, автор утверждал, что «искусство рассуждать» это есть искусство хорошо наблюдать и хорошо судить о наблюдаемом**. Рассуждать, пишет Кондильяк несколько дальше***, это значит улавливать отношения, связывающие два, три или более суждения. Интересно, что, говоря о понятии «рассуждения» в Вводной главе Грамматики****, Кондильяк делает как бы уступку традиционному (рационалистическому, логистическому) пониманию этого явления, приводя следующий пример: Пьер — добродетельный человек; добродетельный человек заслуживает вознаграждения; следовательно, Пьер заслуживает вознаграждения. Это — рассуждение, оно состоит из трех суждений, называемых предложениями, пишет автор. Третье суждение заключено в первых двух. А «искусство говорить» это и есть «искусство мыслить» и «искусство рассуждать»,и становится «искусством писать», когда человек стремится к ясности и точности изложения.
Способность человека мыслить Кондильяк называет средоточием всех интеллектуальных процессов5*. «Испытыватьощущения, обращать на что-либо свое внимание, сравнивать и т. п. — это значит «мыслить» (penser). Испытывать потребность в чем-нибудь, желать, хотеть — это тоже значит «мыслить». Наконец, слово «мысль» (pensee) можно употреблять для обозначения всех операций души и каждой операции в отдельности, как слово «движение» приложимо ко всем действиям тела».
В вводной к Грамматике главе Кондильяк разъясняет смысл тех понятий, которые лежат в основе речевой деятельности человека6*. Это «внимание», «сравнение», «суждение», «рефлексия»
Там же,с. XXXVJ.
• •
Grammaire, с. 83 — 84.
***Там же, с. XXXIV.
Discours preliminaire, с. XCIIJ.
5 Там же, с. XCIX.
6*Там же, с IXXXVJ-XCIX.
(для Кондильяка «рефлексия» — это «внимание» + «сравнение»), «воображение», «рассуждение», «познавание», «желание», «воля» (рассматриваемая как способность), наконец, «способность мыслить».
1.	ВНИМАНИЕ может быть обращено на один объект, на его часть или на его качество. Во всех этих случаях это только ощущения. Внимание, обращенное к отсутствующему объекту, является воспоминанием о прошлом ощущении.
2.	СРАВНЕНИЕ есть не что иное, как внимание, обращенное на два или более сравниваемых объекта.
3.	СУЖДЕНИЕ. Сравнивая два объекта, мы видим, в чем они сходны и чем различаются. Сравнение содержит суждение. Оба эти понятия рождаются из ощущения.
4.	РЕФЛЕКСИЯ (в понимании Кондильяка) — это внимание, переходящее с одного объекта на другой до тех пор, пока в результате наблюдения и суждения мы не познаем объект.
5.	ВООБРАЖЕНИЕ. Внимание может быть обращено к,воспоминанию об одном или более отсутствующем объекте, который представляется в этом случае как бы присутствующим. Способность к воображению есть способность творческая.
6.	РАССУЖДЕНИЕ есть логическое суждение, выведенное из сопоставления двух суждений, представленных в виде предложений.
7.	ЖЕЛАНИЕ — это направленность способностей души к предмету, которого человек лишен. Живое и постоянное желание называется страстью.
8.	ВОЛЯ — способность души, обнимающая все операции, рожденные потребностями человека.
9.	ПОЗНАВАНИЕ — способность души, охватывающая все операции,основанные на внимании... Операции познавания представляют собой ощущения, трансформированные во внимание, сравнение, суждение, рефлексию*.
10.	СПОСОБНОСТЬ МЫСЛИТЬ. Воля и познавание объединяются в одну общую способность, которую именуют «способностью мыслить». Ощущать, обращать внимание, сравнивать и т. д. — это и значит мыслить (penser). Испытывать потребность, желать,хотеть — это значит «мыслить». Наконец,слово «мысль» (pensee) может обозначать любое движение души.
Там же, с. XCVJ.
Что же такое «ощущение», лежащее в основе всех прочих понятий? Тут Кондильяк впервые дает ему некое теоретическое определение. Ощущения рождаются, пишет он*, в результате движения (свет падает на сетчатку, звук вызывает движение воздуха, ударяющего по барабанной перепонке). Воспринимаемые органами чувств ощущения этого движения передаются душе. Субстанция души (substance spirituelle) совершенно отлична от тела, продолжает автор, она воспринимает и сравнивает ощущения, сообщаемые ей различными органами тела. В этом рассуждении Кондильяк точно следует учению Декарта о двух независимых, но случайно объединенных в человеке субстанциях: материальном теле и спиритуалистическом понятии души. Душа, продолжает Кондильяк, судит и рассуждает только потому, что обладает способностью чувствовать, и все операции души есть не что иное, как различные способы чувствовать. Душа может быть определена как чувствующая субстанция в отличие от тела, обладающего лишь протяженностью и способностью воспринимать физические ощущения, — субстанция души и субстанция тела абсолютно различны. Спиритуалистическая субстанция (substance spirituelle), получающая ощущения, передаваемые ей органами тела, это и есть «душа», «дух» (esprit)**.
Первые восемь глав Грамматики содержат краткое повторение описания философских и лингвистических взглядов Кондильяка, о чем более подробно шла речь выше. Здесь говорится о знаковости языка, о смене языка жестов артикулированной речью, о произвольности или искусственности языковых знаков; о роли ощущений в создании идей о вещах, существующих в реальном мире вне зависимости от человека; о том, что язык есть метод анализа речи, а следовательно, и мысли; о языке как средстве анализа сложных ощущений, сложных идей; о линейности речи, возможности расчленения комплексной мысли при помощи слов; о природе абстрактных понятий; о том, что первой задачей языка является анализ мысли; о том, что ошибочно мнение, будто бы язык существует только для осуществления общения между людьми; наконец, о том, что мышление, рассматриваемое в общем виде, одинаково у всех людей, и метод анализа мысли через язык должен подчиняться одним и тем же правилам,но знаки,которыми
*Там же, с. CVIJ-CXIIJ.
Там же, с. CVIIJ.
пользуется метод, в разных языках различны, и каждый язык может иметь и свои правила.
Грамматика, считает Кондильяк*, — это наука, которая учит нас принципам и правилам аналитического метода. Когда речь идёт о правилах, которые предписываются этим методом всем языкам, ее называют Общей Грамматикой; ее называют Частной Грамматикой, когда она преподает правила, которым метод следует в одном определенном языке.
Изучать грамматику, считает Кондильяк, — это значит изучать методы, применяемые людьми при анализе мысли. Это не слишком трудно, дело ограничивается необходимостью наблюдения над тем, что мы делаем, когда говорим. Ибо система языка, напоминает автор, находится в сознании каждого человека, умеющего говорить. Впрочем, речь — это не что иное, как суждение или серия суждений.
В последнем замечании как будто просматривается логистическая точка зрения, представленная в Грамматике Пор-Руаяля и отождествляющая предложение с суждением. Но не надо забывать, что Кондильяку само суждение представляется не мыслительной операцией, а результатом чувственного сравнения вещей, познаваемых ощущением, и суждение, так же как сравнение, рождается из ощущения.
Изложение собственно грамматики начинается с девятой главы Первой части, носящей название «Анализ Речи».
В противоположность традиции, которой следует и Грамматика Пор-Руаяля, Кондильяк начинает не с перечисления частей речи, а с анализа текста — речи Расина, произнесенной им при приеме Тома Корнеля в члены Французской Академии.
Такое начало изучения грамматического состава языка мы видели уже у Дю Марсэ, ибо ему, так же как и значительно позднее Кондильяку, было свойственно теснейшим образом связывать интеллектуальную деятельность человека, движение его мысли с построением языкового сообщения. Принцип, заявленный новой школой «Анализ мысли через речь», требовал изучения прежде всего предложения, комплекса предложений, более или менее полно содержащих эту мысль. Для анализа, то есть для разложения комплексной мысли на составляющие ее отдельные идеи, необходимы языковые обозначения этих идей, линейно рас
Grammaire, р.73.
полагающиеся в речи, в то время как комплексная мысль глобальна.
Анализ текста речи Кондильяк и начнет с представления этой глобальной мысли, являющейся «смыслом» всей речи Расина» Затем разбивает ее на отдельные сообщения или их части, в свою очередь отвечающие идеям, объединяющимся в законченное сообщение.
Таким образом, в главе, озаглавленной «Анализ речи», Кондильяк последовательно проводит идею сенсуалистской философии языка, декларирующей непосредственную связь между чувственным восприятием и познанием явлений.
Приступая к собственно анализу текста речи Расина*, Кондильяк повторяет свой основной принцип: «язык, языковые еди-ницы служат расчленению комплексного ощущения, комплексной идеи, представляющей объект наблюдения»; он тут же говорит** о том, что общий смысл речи Расина гласит: «Театр многим обязан Корнелю» — это основная мысль всей речи. Дальше говорится, что абзацы служат расчленению речи, а следовательно, и мысли, на части, которые могут быть подвергнуты анализу. Но и внутри абзацев имеются паузы (repos de la voix), которые выражают дальнейшее членение. Эти паузы рассекают мысль на части, предполагая относительную законченность каждой из них. Но, продолжает Кондильяк, законченные отрезки смысла могут и должны быть связаны друг с другом и вместе образовывают единое целое. Поэтому точки, находящиеся внутри абзаца, отмечают паузы, меньшие, чем последняя точка абзаца, которая его заканчивает.
В сущности, такие рассуждения очень напоминают то, чем руководствуется теория коммуникативного членения при изучении построения текста и сообщения ему связности,хотя считается, что эта теория родилась лишь в XX веке. Формы построения Кондильяк вполне логично переносит на построение мысли, считая, что через анализ членения текста можно прийти к анализу мысли, поскольку текст служит ее передаче.
Пытаясь следовать за ходом мысли Кондильяка, я буду знакомить читателя с его толкованием конкретных языковых явлений в том порядке, в каком он высказывает свое отношение к ним,
Grammaire, р.97.
Там же,с. 97—99.
описывая их природу и функционирование во французском языке в обеих главах Грамматики. Хотя, надо признаться, распределение материала по этим двум главам — «Анализ речи» и «Элементы речи» — иногда может показаться не очень логичным, равно как и последовательность рассмотрения в них грамматических категорий и частей речи. Я думаю, не будет ошибкой сказать, что в первой главе — «Анализ речи» — Кондильяк твердо придерживается принципов новой философии языка, исходящей из непосредственной связи языка и мышления, из представления о том, что речевая деятельность есть отражение движения человеческой мысли, получающей знания из ощущений. Во второй части — «Элементы речи» — автор переходит к традиционному порядку перечисления состава французского языка (примеры которого можно видеть с незначительным варьированием в любой грамматике), давая некоторым описываемым элементам языка свои толкования.
Анализируя построение речи Расина и перенося это построение на его «мысль», Кондильяк делит ее на три части. В первой говорится о том, какова была драматургия до Корнеля; во второй описывается успех Корнеля в театре, которому он обязан своим талантом; в третьей речь идет о превосходстве таланта Корнеля над дарованиями его собратьев-драматургов, его творения сопоставляются с творениями древнегреческих авторов. Затем анализируется собственно грамматическая структура рассматриваемого текста.
Что Кондильяк начинает Грамматику с анализа текста, свидетельствует о его полном отходе не только в теории, но и на практике от традиционного построения грамматики по типу труда Арно и Лансело, то есть по методу дедукции. Аналогичный прием исследования мы уже видели у Дю Марсэ, который довольно причудливо сочетал некоторые положения ставшей традиционной рационалистической грамматики с новыми идеями, хотя у него новое направление — в философии и в науке о языке — еще далеко не так ярко выражено и принципиально обосновано, как у Кондильяка.
Приступая к грамматическому анализу текста речи Расина*, Кондильяк пишет: «...всякая речь передает суждение или серию суждений. Но суждение, выраженное словами, есть предложение. Таким образом, всякая речь есть предложение Или серия предложений».
*
Там же, с. 104.
Напоминаю значение, придаваемое Кондильяком термину «суждение» (jugement): «Когда вы сравниваете два предмета, — писал он, — вы видите, что они либо сходны, либо различаются между собой. Сравнение содержит суждение (la comparaison геп-ferme, done, le jugement) ...в суждении, как и в сравнении, нет ничего, кроме ощущения»*.
Разлагая текст на составляющие его предложения и видя за построением текста построение его мыслительного содержания, Кондильяк рассматривает грамматическую структуру текста в зависимости от смыслового соотношения частей отдельных предложений и предложений между собой**. Например, во второй части речи Расина он выделяет в качестве основного положения слова: votre illustre frere fit voir sur la scene la raison. Все остальное в этой части служит детализации этого положения и подчинено ему. Исходя из этого, Кондильяк определяет приведенные слова как «главное предложение», а все остальное, входящее в тот же абзац, как «придаточные»: apres avoir cheche' le bon chemin, aprks avoir lutte' contre le mauvais gout.
Таким образом, Кондильяк исходит в своем анализе не из языковой формы, а исключительно из мыслительного содержания.
В начале третьего абзаца он рассматривает другой тип соотношения между предложениями в составе сложного предложения: la scene retentit encore des acclamations qu’exciterent, a leur na-issance, Le Cid, Horace... Кондильяк считает, что qu’exciterent Le Cid, Horace хотя и не является главным предложением, но оно и не подчинено никакому другому; эти слова относятся только к слову acclamations, определяя его... Подобного рода предложения он называет «инциденциями».
Кондильяк подводит итог***: предложение либо развивает предыдущее высказываение, либо характеризует отдельное слово, либо к нему сводится весь смысл речи. Исходя из этого положения, он делит предложения на главные, подчиненные и инцидентные: в «главном» предложении представлено законченное содержание; содержание подчиненных предложений не самостоятельно, оно зависит от главного; инцидентные предложения иногда необходимы для завершения смысла (sens), иногда — нет.
Gr.Disc.prelim., с. XXXIX.
Grammaire, р.105.
Там же, с. 106.
Поскольку инцидентными предложениями Кондильяк считает относительные придаточные предложения, такое определение их роли в сложном предложении как бы предвосхищает современное разделение их на детерминативные и экспликативные.
Кондильяк указывает* на разное положение подчиненных и инцидентных предложений по отношению к главному: первые могут предшествовать ему или следовать за ним, инцидентные — всегда следуют за главным.
При анализе предложения Кондильяк пользуется общепринятыми терминами, но в основе придаваемого им смысла всегда лежат принципы философии сенсуализма, и хотелось бы, чтобы читатель все время это помнил, чтобы он следовал за рассуждениями Кондильяка по тому же пути, по которому шел сам автор. Так, анализируя предложение, Кондильяк пишет**: «Так как предложение есть выражение суждения (мы помним его понимание содержания этого термина: «суждение есть результат сравнения объектов и представляет собой трансформированное ощущение»), то состоять оно должно из трех слов: два их них называют рассматриваемые идеи, третье является «знаком» операции души (operation de Г esprit), то есть духовной субстанции (substance spirituelle),знаком суждения об отношении между двумя идеями: Corneille est po^te — первое слово — субъект или имя, второе — атрибут. Это — знаки двух сравниваемых объектов. Третье есть знак операции души,которая устанавливает отношение между словами «Корнель» и «поэт». Это слово — глагол. Предложение может состоять из двух слов, но оно всегда равноценно состоящему из трех: Je parle = Je suis parlant.
Поддерживая традиционное представление, берущее начало из логистической грамматики, Кондильяк считает, однако, нужным уточнить свое понимание отношения между суждением и предложением***: «Суждение (jugement) отличается от предложения тем, что оно всегда простое, то есть состоит из трех слов. Предложение же может содержать несколько суждений и может распадаться на несколько частей,которые тоже суть предложения. Такое сложное предложение может содержать несколько субъектов или несколько атрибутов,выраженных несколькими словами».
*
Там же, с. ПО.
* *
Там же,с. 114.
Там же, с. 115 — 117.
С XII главы Кондильяк начинает рассмотрение членов предложения. Автор предпосылает ему напоминание* о том, что реально существуют лишь конкретные,индивидуальные вещи. Им и даются имена, называемые именами собственными (noms prop-res) или субстантивами. Если бы мы говорили только о реально существующих вещах, нам было бы достаточно таких субстанти-вов. Но есть еще так называемые «общие идеи»,приложимые ко многим индивидуумам, но они лишь кажутся нам реально существующими.. Им мы тоже даем имена, и эти имена суть «общие имена», как и сами называемые ими объекты, и обозначают они либо класс вещей (poete, philosophe, prince), либо качество (ron-deur, couleur, vertu, courage), но тоже являются субстантивами.
Для характеристики существительных служат прилагательные**, хотя то же самое могут делать и сами существительные. Разница в том, что прилагательные говорят о качестве объекта, а существительные — о принадлежности к определенному классу: Corneille — votre illustre frere. Кондильяк отмечает***, что атрибутом может быть прилагательное или существительное; когда это существительное, оно всегда шире по значению, чем субъект: Corneille est un po&te. Если субъект и атрибут идентичны, то есть обозначают одно и то же лицо, возможна их взаимная перестановка: Рinfant est le due de Parme = le due de Parme est infant.
Дальше идет глава о глаголе, озаглавленная «Анализ глагола»****. Читатель непременно заметит, что в этой главе начинает встречаться словосочетание Г operation de 1’entendement в том же смысле, в каком ранее мы видели сочетания operation de 1’esprit и operation de Гате, то есть «операция души». Нельзя упускать из вида, что для Кондильяка нет творческих мыслительных операций,для него мысль служит лишь местом фиксации языковых знаков с их значениями.
Глава о глаголе открывается констатацией того, что «суждение может выступать как утверждение»5*: cet arbre est grand. Это утверждение выражается глаголом «быть», говорящим о существовании субъекта и атрибута.
Там же,с. 120— 122.
• •
Там же, с. 122 — 123.
Там же, с. 125 —128.
Там же,с. 131.
$ Там же, с. 132.
Что основным значением всякого глагола следует полагать значение «утверждения», мы уже видели в Грамматике Пор-Руа-яля и у грамматистов — последователей Арно и Лансело. Правда, «чистое» утверждение свойственно только глаголу «быть». Другие глаголы присоединяют к нему еще включенные в них частные значения, которые служат как бы атрибутами, почему и сами глаголы получают наименование verbes-attributs или verbes-ad-jectifs.
Повторяя принятую в его время характеристику глагола как части речи, выражающей прежде всего утверждение, Кондильяк, однако, позволяет себе некую оговорку, свидетельствующую, как мне кажется, о том, что подобное определение глагола его не вполне удовлетворяет. Он пишет так; «Поскольку мы можем говорить о вещах только потому, что они существуют, по меньшей мере в нашем сознании (esprit), невозможно, чтобы слово, которое мы избираем, не выражало бы этого существования. Таким словом является глагол. Если мы ограничимся тем, что будем видеть в глаголе только знак утверждения (marque de 1’affirmation), нам было бы затруднительно объяснять, что представляет собой, например, отрицательное предложение, ибо мы должны были бы видеть утверждение во всяком предложении. Но если мы примем, что глагол выражает сосуществование, то предложение будет утвердительным, если в нем утверждается сосуществование субъекта и атрибута; и оно будет отрицательным, если в нем говорится, что они не сосуществуют»*.
Впрочем, Кондильяк соглашается со своими современниками в том, что для того, чтобы высказать любое суждение, достаточно одного глагола etre, ибо предложение с любым другим глаголом может быть перефразировано: il vit = il est vivant; il aime = il est aimant...
Вообще, считает автор**, для называния всех вещей, о которых человек может говорить, достаточно существительных; для обозначения их характеристик достаточно прилагательных; достаточно предлогов, чтобы обозначать отношения между ними; наконец, достаточно глагола etre, чтобы произносить все наши суждения. Строго говоря, мы не нуждаемся ни в каких других словах, а следовательно, все элементы речи (что и будет содержанием следующей части трактата) сводятся к этим четырем видам слов.
Там же, с. 132 — 133.
• •
Там же, с. 133.
Вторая часть Грамматики — «Элементы речи» — начинается с краткого рассуждения по поводу принципиальной позиции автора.
Кондильяк считает*, что при первом взгляде на какой-либо объект человек получает лишь общее представление о нем, и только после внимательного и последовательного рассмотрения и расчленения его на составляющие части можно говорить, что вещь «увидена» полностью, во всех деталях. То же происходит, когда человек хочет познать вещь «внутренним зрением»,зрением ума (души). Наши мысли, утверждает Кондильяк, — это лишь смутные картины, частей которых мы не различаем, пока не научимся расчленять составляющие их идеи и располагать их в определенном порядке. Но эта способноть пришла к человеку только с языком. Вот почему надо согласиться с тем, что язык — это и есть аналитический метод более или менее совершенный. Только при помощи языка человек может разложить мысль на составляющие ее части — идеи. Язык способствует развитию интеллектуальных способностей человека, обеспечивая возможность анализировать мысль. Мы ошибались бы, пишет Кондильяк**, если бы считали, что язык существует только для того, чтобы мы могли сообщать наши идеи друг другу. Надо было лишь выяснить, каковы те средства, которые используют языки для анализа мысли.
Напомнив читателю об одном из основных принципов своего учения, автор переходит к рассмотрению частей речи как ее «элементов», начиная с существительного.
♦ ♦ ♦
Кондильяк полагает, что наименование «субстантив», даваемое существительному, происходит от слова «субстанция»***, которая представляет собой некую опору для качеств, наблюдаемых нами в вещах. Вне качеств субстанция не-наблюдаема. Непосредственному наблюдению доступны лишь реальные вещи, или, иначе, индивиды. Если их качества воспринимаются органами чувств, мы называем их телами. Качества, познаваемые только мыслью, являются абстрактными. Отсюда субстантивы бывают двух типов: непосредственно воздействующие на органы чувств и прилагаемые
Там же, с. 148.
* * /
Там же, с. 149.
Там же, с. 150 и след.
к вещам: maison, arbre, cheval — и абстрактные, обозначающие качества, отвлеченные от имен: sagesse, probite, courage. Они существуют в сознании человека.
Сходства, наблюдаемые между вещами,позволили осуществить их классификацию — распределение по родам (более общее понятие) и видам (менее общее понятие).
Классификация,основанная только на различиях вещей,может быть бесконечной или прийти в конце концов к единицам. Чтобы этого не произошло, не следует забывать, предостерегает Кондильяк*, что классы вещей существуют в самой природе, хотя мы встречаемся в мире только с отдельными вещами, с индивидами.
Это последнее замечание очень примечательно, ибо оно позволяет думать о том, что, очевидно, автор его склонялся к пониманию классификации как естественной, а не искусственной, не научной, не только в отношении вещей, то есть объектов реального мира, но и их образов, представленных в сознании людей в виде идей о вещах и в отношении языковых единиц, называющих их и отношения между ними.
Относительно существительных, употребляемых только в единственном или только во множественном числе, Кондильяк советует обращаться к наблюдению и соблюдению «узуса», который научит и форме, принимаемой существительным во множественном числе.
Так как объяснение форм значительного числа существительных французского языка требует обращения к этимологии или к модификациям, зафиксированным в исторической фонетике, можно думать, что Кондильяк либо не имел достаточно документированных материалов, либо считал данный вопрос несущественным или, быть может, не относящимся к собственно грамматике.
Говоря о распределении существительных по родам, он соглашался с тем, что оно условно в тех случаях, когда не имеет отношения к разделению живых существ по полам. Забегая несколько вперед, замечу, что тут он высказывал довольно неожиданное и оригинальное мнение по поводу терминологии, согласно которой можно говорить о форме прилагательного мужского или женского рода. Форму, обычно относимую к мужскому роду, он предлагал считать просто «основной» формой прилагательного, от которой может быть образована вторая, производная, так называемая форма женского рода.
Переходя к рассмотрению прилагательных* *, автор прежде всего устанавливает разницу между существительным и прилагательным, состоящую, по его мнению, в том, что существительное обозначает одновременно некие качества и их «опору», субстанцию, в которой они объединяются. Прилагательное же обозначает только качество, которое мы должны присоединять к существительному, ибо без них вещи,обозначенные субстантивами,не могут существовать в действительности. Таким образом, описывая существительные и прилагательные, да и другие части речи, Кондильяк исходит из их семиологической природы и из употребления в речи. Не случайно обе части «Грамматики» обращены к речи: «Анализ речи» и «Элементы речи».
Прилагательному необходимо существительное, так как оно находит в нем опору, обозначая объем понятия, заключенного в нем, или качество субстанции; прилагательное, определяя существительное, тем самым модифицирует его.
Несколько странно, что Кондильяк, впрочем, как и многие другие современные ему французские грамматисты, относит артикль в разряд прилагательных. Видимо, трудность его определения проистекает из того, что грамматисты Нового времени не находят ему аналога в латинском языке. Что это имеет для них большое значение, видно из постоянного обращения к фактам латинского языка при описании французского даже самых видных и, казалось бы, самостоятельных ученых-грамматистов Франции XVIII века, как, например, С.-Ш. Дю Марсэ. Так или иначе, Кондильяк, подобно некоторым другим французским грамматистам этой эпохи, относит артикль к прилагательным, называя его средством определения объема понятия, как мы это делаем и сейчас, в XX веке. Так называемый «определенный» артикль 1е Кондильяк рассматривает как способ генерализации (чего еще не делал Дю Марсэ): «В сочетании I’homme прилагательное 1е,— пишет Кондильяк,— заставляет меня рассматривать идею «человек» в полном ее объеме и как относящуюся ко всем соответствующим индивидам»**. Прилагательные разделяются, говорит далее автор, на абсолютные и относительные, включающие представление о сравнении: grand и petit — это прилагательные относительные. Прилагательные, не вызывающие представления о сравнении, являются «абсолютными»: solide, mobile, divisible.
Там же, с. 155 и след.
• •
Там же, с. 158.
Впрочем, замечает автор, все прилагательные можно было бы считать «относительными», так как наше знание о них всегда предполагает знание противоположных качеств: подвижность вызывает представление о неподвижности; твердость — о мягкости и т. п.»*
Переходя к разделу о глаголе как «элементе речи», Кондильяк вкратце повторяет** то, что говорилось в предыдущей главе «Анализ речи» о свойственном глаголу значении утверждения и «сосуществования» субъекта с атрибутом, о «глаголах-прилагательных» (verbes-adjectifs), включающих в значение о сосуществовании еще и атрибут, о глаголе-существительном «быть» (verbe-substantif), которого было бы достаточно, и можно было бы обходиться безо всяких других глаголов. Но, замечает Кондильяк, глагол выражает утверждение не во всех формах, и это важно... «Я утверждаю сосуществование субъекта и атрибута, когда говорю vous etes tranquille, но я не утверждаю этого, когда говорю sois tranquille или je voudrais que vous fussiez tranquille. Различные формы глагола показывают, как понимает говорящий выражаемое формой глагола сосуществование. Формы эти называются наклонениями».
Арно и Лансело в Грамматике Пор-Руаяля уже высказали, правда только вскользь, мысль, что значение утверждения «особенно заметно в формах индикатива». Кондильяк согласен с этим положением и развивает его дальше, противопоставляя индикативу формы других наклонений. Он прямо заявляет, что императив, кондиционал и сюбжонктив не способны ни точно выражать время действия, ни утверждать действие. В подтверждение этого он приводит, например, употребление сюбжонктива в придаточном предложении дополнительном, где он может обозначать как действие, происходящее в настоящем времени, так и ожидаемое в будущем.
Il part — Je ne crois pas qu'il parte;
Il partira — Je ne crois pas qu'il parte;
Il a fallu que j’aie consulte;
Il n’entreprendra rien que je n’aie consulte.
Все эти формы, пишет Кондильяк***, выражают неопределенное отношение ко времени, и эта неопределенность особенно присуща
Там же, с. 160— 161.
Там же, с. 176 и след. ♦
Там же, с. 315 и след.
формам сюбжонктива. И добавляет: кажется, будто формы сюб-жонктива предназначены не столько для того, чтобы обозначать время действия, сколько для того, чтобы показывать подчинение глагола придаточного предложения глаголу главного предложения. Несколько дальше он опять говорит об употреблении сюбжонктива в придаточных дополнительных предложениях и почти такими же словами, какие могли бы быть сказаны любым грамматистом XX века, отошедшим от тех традиционных формулировок, которые не могут быть признаны удовлетворительными, и определяющим природу и функции наклонений (во всяком случае, романских языков) с позиций современной науки, а именно, он пишет: «Если глаголом главного предложения утверждается с полной уверенностью действие, выраженное глаголом придаточного предложения, то этот последний тоже должен его (то есть это действие) утверждать с уверенностью; и в этом случае следует употреблять форму индикатива, так как это и есть наклонение утверждения: Je sais qu’il est surpris». И дальше: «Мы должны были бы употребить форму сюбжонктива в придаточном, сохранив в нем такое же модальное значение, какое выражено главным предложением, если бы, например, его глагол выражал сомнение: Je doute qu’il soit surpis».
Правда, к этому очень верному наблюдению Кондильяк неожиданно добавляет, что наклонение сюбжонктива предназначено только для выражения подчинения придаточного предложения главному, то есть является чисто формальной категорией.
Рассуждения, подобные вышеприведенному о сюбжонктиве, представляются и в наше время, в конце XX века, весьма обоснованными и справедливыми, хотя и не исчерпывают до конца проблему довольно сложной глагольной системы французского языка. Во всяком случае, высказывая подобные мнения, Кондильяк значительно опережает свое время, ибо только в нашем веке романисты подошли к адекватному толкованию грамматической природы и функции так называемых «косвенных наклонений» романских языков — сюбжонктива и кондиционала. И это толкование созвучно мнению талантливого ученого давно ушедших времен, каким был Кондильяк.
Впрочем,уступая в этом случае традиции,Кондильяк называет* инфинитивную форму глагола наклонением и уточняет, что инфинитив лишен всех характеристик, свойственных другим гла
гольным формам: он не выражает времени, не образует предложения, лишь называя действие или состояние. Именно в силу этого инфинитив может считаться именем существительным (пот substantif) и употребляться в речи в качестве подлежащего: mentir est un crime = mensonge estun crime.
Несколько неожиданным образом автор, без особых объяснений, относит к существительным также и причастия*.
Отдавая себе отчет в том, что момент настоящего времени не имеет протяженности, Кондильяк утверждает, что** в понятие глагольного настоящего «времени» мы включаем частицу будущего, сообщая ему тем самым некую условную длительность. Будучи условной, эта длительность оказывается произвольной и может включать в «настоящее» любое количество времени, в силу чего можно говорить как о «настоящем времени» о сегодняшнем дне, о текущем месяце, годе, веке, наконец... вечности.
«Когда я говорю: я уеду завтра, я только называю день своего отъезда... Если я говорю: я еду завтра, то форма «еду» сближает завтрашний день с настоящим моментом, и это сближение показывает, что вопрос об отъезде окончательно решен, поскольку оно представляет меня как бы уже уехавшим»***.
Интересное объяснение дает Кондильяк возможности употребления некоторых глаголов с обоими вспомогательными глаголами. Он объясняет это так: в сложных формах вспомогательный глагол avoir передает действие, a elre — состояние; соответственно:
il est accouru — il a accouru
il est disparu — il a disparu
il est apparu — il a apparu
sa fievre est cesse, — sa fievre a cesse , il nous est echappe — il nous a echappe il est sorti (= iTn’est pas la) il a sorti (= il sortit)	ч
il est demeure a Paris (= Il vit encore a Paris) il a demeure a Paris (= il ne vit plus \ Paris) В этом наблюдении автор прав, хотя, разумеется, не всякий глагол может спрягаться с обоими вспомогательными глаголами, а только такой, который может обозначать как действие, так и состояние. Но если глагол выражает только состояние, замечает
Там же, с. 207.
Там же, с. 222 и след.
Там же, с. 223.
Кондильяк, он спрягается с вспомогательным глаголом avoir: il a langui, il a dormi, il a vieilli.
Такие, в общем довольно скупые, замечания свидетельствуют, однако, о чрезвычайной лингвистической наблюдательности Кондильяка, и можно только пожалеть, что ни он сам, ни его последователи не развивали их более основательно. Многие из его замечаний и утверждений еще и в наше время могли бы послужить для обсуждений и объяснений ряда деталей в функционировании языка, настолько привычных, что его носители и исследователи их не замечают,хотя,в сущности,они представляют значительный лингвистический интерес. И часто то, что могло бы быть научно объяснено, обосновано, бездумно относят на счет «языкового узуса».
Очень интересно мнение Кондильяка о природе и функциях артиклей*. В сущности, он объясняет артикль так, как это стало принято делать только в XX веке. Да и то, к сожалению, не всеми. Очень часто в грамматиках XIX, даже XX века можно прочитать, что артикль, помимо обозначения рода и числа существительного, служит для характеристики его как «определенного» или «неопределенного» (откуда и широко распространенное название артиклей), хотя в огромном числе случаев остается непонятным, в чем именно состоит эта «определенность» и «неопределенность». Такое, к сожалению, очень распространенное понимание артикля нельзя считать удовлетворительным, и оно имеет лишь приблизительное отношение к природе артикля и его функции в речи. Не случайно Кондильяк начинает главу об артикле, как элементе именно речи, следующими словами**: «Артикль доставлял много затруднений грамматистам, и это вопрос, который они решали самым туманным образом. Первым начал наводить порядок в этом хаосе Дю Марсэ».
Кондильяк признает артиклями только le, la, les, которые, впрочем, называет прилагательными. Свое объяснение артикля Кондильяк начинает с утверждения, что существительное может быть рассматриваемо как «определенное» и как «неопределенное». Но сразу же выясняется, что именно понимает автор под этими терминами. «Существительное, продолжает он***, является «определенным», когда оно употреблено с тем, чтобы указать на
Там же, с. 239 — 252.
Там же,с. 239.
Там же,с. 240 — 241.
род, вид или индивидуальный характер предмета. В сочетании les hommes существительное передает понятие рода, потому что оно взято в полном объеме. В сочетании «les hommes savans» существительное обозначает вид, ибо речь идет об одном классе, об определенном числе людей. В Гhomme dont je vous parle говорится об одном индивидууме, и это выражение равноценно имени собственному».
Так Кондильяк четко и просто разъяснил выполняемую артиклем le, la, les при существительных функцию генерализации и индивидуализации.
«Существительное мыслится «неопределенным», продолжает автор, когда ничего не говорится об объеме, протяженности понятия, обозначенного существительным: «II est moins qu'homme». «Он меньше, чем человек» — здесь говорящий хочет вызвать у слушателя лишь «неопределенную» идею, считает Кондильяк.
Мысль Кондильяка о роли артикля во французском языке, быть может, прозвучала бы еще более отчетливо и была бы еще ближе к современному пониманию языковой природы и роли этого небольшого, но столь важного в речи слова, если бы он совсем отказался от того, чтобы характеризовать существительное с артиклем le, la, les словом «определенное». Но то, как он объясняет, что значит «определенное существительное», которое он понимает как обозначение понятия, взятого в полном объеме, показывает, что он понимал природу и функцию артикля, в сущности, почти так же, как мы его понимаем сейчас, в XX веке, или, вернее, как его следует понимать.
Таким образом, пишет дальше Кондильяк, «артикль является прилагательным»*. Он исходит в таком определении, видимо, из того соображения,что прилагательное служит для характеристики существительного, а указание на полный объем понятия, заключенного в слове, или на объем ограниченный — это его характеристика. А так как это указание осуществляется артиклем, значит, артикль — прилагательное.
Рассматривает Кондильяк также возможность отсутствия артикля при существительном, объясняя это очевидной ненадобностью в подобных случаях указания на объем понятия.
К сожалению, Кондильяк не сопоставляет употребления так называемого «определенного» артикля с артиклем, который называется «неопределенным», — un. О последнем он только замечает, что, мол, будучи прилагательным, он также может вы
полнить функцию артикля. Но, артикли le, la, les он считает не просто способом выражения рода и числа существительного (как иногда это думают и сейчас), а средством указания на объем понятия, на его полноту или ограниченность, или, наконец, на отсутствие указания на объем (в случае отсутствия артикля) — это уже огромный шаг вперед по сравнению с подавляющим большинством грамматистов — его современников, да и тех, которые писали об этих вопросах значительно позднее Кондильяка.
Местоимения, так же как артикли, Кондильяк называет прилагательными, находя, что их природа и роль при существительном сходны с природой и ролью артиклей. Более того, он полагает, что слова il, elle, le, la — это тоже прилагательные, но употребленные с эллипсом. «Если,— пишет Кондильяк,— говоря о деревне, я произношу je 1’aime (я ее люблю), то это значит je la campagne aime (я деревню люблю),и, стоит заполнить эллипс, становится видно, что мы имеем здесь дело с прилагательным»*.
Так, il, ils, elle, elles автор называет прилагательными, a le, 1а, les — прилагательными-артиклями, но при этом добавляет, что, поскольку ни те, ни другие не требуют после себя существительного, их часто называют местоимениями, так как они кажутся занимающими место существительных, которые на самом деле просто пропускаются. При этом часто местоимения замещают не слова, а идеи в сознании человека: Voulez vous que j’aille vous voir? — Je le veux (Вы хотите, чтобы я пришел к вам? — Я этого хочу)**.
Относительно приглагольных местоимений je, tu, il и т.д. Кондильяк высказывает любопытное соображение, что, мол, они не употребляются в этой позиции вместо каких-либо других слов, а следовательно, их надо считать существительными***.
Местоимение, которое сейчас именуется неопределенно-личным — on, 1’on, — Кондильяк тоже называл существительным на том основании, что оно никогда не заменяет имени.
Возвращаясь к ранее высказанной мысли, что прилагательные сами по себе не имеют ни грамматического рода, ни числа, он считает, что поэтому и местоимения в тех случаях, когда они замещают прилагательные, должны употребляется в их «основной»
Там же, с. 253 — 254.
Там же, с. 254.
Там же, с. 179—180.
форме, которую выбрали для обозначения мужского рода и единственного числа: Etes-vous malade? — Je le suis. Le quoi? — malade, но сама идея malade (больной, болен) не имеет рода*.
Местоимения mien, tien, sien и т.п. Кондильяк также относит к прилагательным, добавляя, что при них следует ставить артикль и подразумевать существительное**: Voila votre plume, donnez-moi la mienne. La mienne обозначает: la plume mienne. Это — эллипс.
Все замечания Кондильяка по поводу местоимений интересны, так как до сих пор природа их далеко не всеми грамматистами понимается однозначно. Многие склонны полагать, что весь смысл существования местоимений состоит в том, что они служат словами-заместителями и что якобы употребляются они только в качестве замены других слов. Хотя эта точка зрения и очень распространена, ее трудно признать правильно отражающей лингвистическую природу местоимений. Коррективы такого понимания стали появляться лишь в наше время.
Любопытными, хотя и весьма запутанными, представляются рассуждения Кондильяка по поводу причастий***. Так, считая partici ре present (причастие настоящее) прилагательным, он тут же оговаривается, что, сопровождаемое предлогом еп, оно становится существительным. Таким образом в Je I’ai rencontr^e allant a la campagne — allant — прилагательное (Я встретил ее идущую...), a Je I’ai rencontree en allant a la campagne — en allant — существительное (Я встретил ее идя...). Автор замечает тут же, что некоторые грамматисты считают причастие с предлогом еп герундием (gerondif), но, утверждает он, герундия во французском языке нет, так что такое утверждение звучит по меньшей мере странно. Попутно высказывается сожаление о том, что во французской грамматике можно найти глаголы-субстантивы, гла-голы-адъективы, активные глаголы, пассивные, средние, депонент-ные,возвратные,взаимные,безличные; причастия,герундии,супины и многое другое. «Как мы усложняем дело! — восклицает Кондильяк, — и все это потому, что мы хотим следовать латинской грамматике. Ее надо упростить, обратив должное внимание на речевые построения. Насколько проще была бы грамматика, если быв качестве глагола у нас был бы только один глагол «быть»****. Здесь он намекает на отождествление глагольной формы и струк-
Там же, с. 268.
Там же, с. 270.
Там же,с. 295—312.
Там же, с. 299.
туры типа je suis parlant, прокламируемое большинством современных ему грамматистов, повторяющих в этом идею Грамматики Пор-Руаяля.
Не менее оригинален взгляд Кондильяка на partici ре passe (причастие прошедшее). Он ссылается на Дю Марсэ*, считавшего, что в предложении j’ai une terre глагол «иметь» в своем основном значении «владеть» получает прямое дополнение в виде существительного, а сочетания je’ai peur, j’ai besoin образованы по аналогии, в них глагол и имя существительное теряют свое конкретное значение, хотя peur и besoin остаются существительными. То же имеет место в сочетании j’ai habille: глагол ai имеет прямое дополнение и, следовательно, habi11^ — существительное.
Но, пишет Кондильяк**, такого рода существительные, связанные с глаголом, могут получать прямое дополнение: j’ai habille mes troupes. Но если глагол прямого дополнения иметь не может, то и образованное от него существительное не получает такового: в j’ai parle — parle не может иметь объекта.
В заключение говорится, что в рассмотренных случаях существительное неизменяемо, его окончания не варьируются.
Но причастия могут быть и прилагательными,и те причастия, которые являются прилагательными***, сочетаются с глаголом etre или с глаголом avoir. В первом случае сам глагол может сохранять или не сохранять свое основное значение «быть». Если он его сохраняет, то причастие должно согласоваться с подлежащим предложения: il est aime; elle est aimee; ils sont aimes. Глагол etre не сохраняет своего основного значения тогда, когда употребляется вместо глагола avoir; так, говорят il s’est tue вместо il a tue soi; il s’est creve les yeux вместо il a crev^ les yeux 1 soi.
Действие, выраженное причастием, может иметь в качестве объекта подлежащее предложения. В этом случае причастие является прилагательным и должно принимать род и число существительного, им характеризуемого: il s’est tue; elle s’est tuee; ils se sont tues. В тех же случаях, когда объектом причастия является какой-либо другой предмет,такое причастие надо считать существительным, и оно не должно ни с чем согласовываться: il ♦
Du Marsais. Logique et Principes de Grammarie. Paris, 1818, p.334 et suiv.
Там же,с. 303.
Там же, с. 304 — 306.
s'est creve les yeux; elle s'est creve les yeux; ils se sont creve les yeux.
В этих предложениях se не является объектом причастия, оно служит обозначению отношения и употреблено вместо soi.
Сформулированное им таким образом правило Кондильяк считает постоянным и не допускающим исключений.
Последнее замечание о причастиях гласит, что, если прямое дополнение следует после причастия, его надо считать субстан-тивом и оно неизменяемо: *j’ai reju les lettres; если же прямое дополнение предшествует причастию, то последнее является прилагательным, согласующимся в роде и числе с существительным-объектом: les lettres que j’ai revues.
Верный своему принципу исходить во всех теоретических заключениях только из фактов, Кондильяк, естественно, исходит из фактов речи, то есть из употребления слов, а не из их установленной категориальной принадлежности к той или иной части речи. В результате получается не возможность различных употреблений одной и той же части речи при соответствующем изменении формы, а устанавливается принадлежность слова как бы к различным частям речи в зависимости от его употребления и принимаемой при этом формы.
Рассматриваемые далее наречия Кондильяк считал* сокращенным выражением, эквивалентным сочетанию предлога с существительным: sagement = avec sagesse. При этом некоторые наречия он относил в разряд существительных, объясняя их употребление эллипсом: Je n’ai pas pu vous voir hier, je vous verrai demain, полагая, что здесь пропущено слово jour (день): c’est au jour d'hier, au jour de demain. В некоторых случаях, которые, по мнению автора, являются также эллиптическими построениями, он называет наречия прилагательными: il est en haut, il est en bas, полагая, что здесь пропущено существительное lieu.
Что касается междометий, то, будучи способами выражения эмоций, они находятся, по мнению Кондильяка, вне компетенции грамматики.
На этом, в сущности, заканчивается описание «Элементов речи», составляющее содержание второй части «Грамматики». Дальше следуют несколько кратких замечаний о синтаксисе и некоторых общих вопросах.
Главу о синтаксисе Кондильяк начинает** с утверждения, что для того, чтобы правильно понять мысль, выраженную языком,
Там же,с. 317 — 319.
Там же, с. 322.
надо, чтобы все ее составные части были представлены с максимальной четкостью со всеми отношениями, связывающими их воедино. Отдельных слов, составляющих предложения, недостаточно, нужно иметь возможность сложить из них некое целое высказывание во всех его деталях. Это и есть задача синтаксиса.
Отношения между элементами предложения выражаются различным образом: местом, занимаемым словом в предложении, его формами, предлогами, указывающими на второстепенные члены предложения, союзами, связывающими отрезки речи. Говоря о порядке слов, как и о некоторых других правилах синтаксиса, Кондильяк ссылается в основном на узус, видимо не находя других объяснений, которые надо было бы искать в эмоциональности или нейтральности характера речи и, конечно же, в коммуникативном членении. Но во времена Кондильяка ни тому ни другому еще не придавали подобающего им значения в вопросах построения речи. Признанием того факта, что в построении предложения, в частности в последовательности составляющих его слов,ведущую роль должно играть коммуникативное членение, ибо только оно может недвусмысленно показать адресату речи, что в предложении является наиболее важным, грамматисты обязаны новым лингвистическим представлениям конца XIX — начала XX века. Даже в таких языках, где прямой порядок слов издавна считался обязательным, как, например, французский, под влиянием коммуникативного членения, то есть стремления со стороны говорящего максимально отчетливо показать адресату речи, как делится высказывание на тему и рему, произошли заметные сдвиги, и прямой порядок слов все чаще и чаще не соблюдается и постепенно перестает быть нерушимым синтаксическим правилом.
Останавливаясь на случаях инверсии подлежащего*, Кондильяк не находит им объяснения, опять-таки ссылаясь на узус либо на «свободу выбора». Нам известно, что в XVIII веке прямой порядок слов если и не считался абсолютно незыблемым для французского языка, ибо допускалась инверсия подлежащего, то, во всяком случае, он полагался твердым и всякий пишущий должен был, по возможности, ему следовать. Однако наблюдение над живой речью, менее последовательно соблюдающей грамматические правила, чем письменная, не могло не показать, сколь возможны, даже неизбежны нарушения этих правил. Считая по традиции, что прямой порядок слов предпочтительнее инверсии,
Там же, с. 327 — 340.
Кондильяк высказывает предположение, что смысл фразы может быть безразличен к построению предложения. Он приводит в качестве примера предложение: Les conqu^tes qu’Alexandre а faites (победы, которые Александр одержал) и говорит, что смысл его остался бы тем же, если бы оно было построено иначе: Les conquetes qu’a faites Alexandre. Конечно, он прав в том, что в обоих случаях представлен один и тот же объективный факт, но акцент переместился бы, так как в первом случае ударение, падая на рему, подчеркнуло бы одержание побед, а во втором, падая на рему (здесь — имя победителя), подчеркнутым оказался бы тот факт, что победителем был именно Александр.
Говоря об инверсии, Кондильяк, разумеется, не мог не упомянуть широко принятого даже в его время нарушения прямого порядка слов в случае, когда фраза начинается с обстоятельства времени или места: alors arriva votre ami. Кондильяк, конечно, видит, что обстоятельственные слова, относящиеся к глаголу, могут довольно легко менять свое место в предложении. Считая, что тут нет никакого твердого правила, но, видимо, отдавая себе отчет в том, что нельзя эти перемещения безоговорочно сводить к «свободе выбора», он предупреждает о необходимости быть внимательным, как бы не возникло недоразумения или двусмысленности. Он настаивает на том, что синтаксис состоит не только в выборе средств языкового выражения отношений, но и в построении «конструкций», которые разрешены его правилами.
Прямой порядок слов Кондильяк называет «прямой конструкцией» (construction directe). Непрямой порядок — это инверсия. Инверсия не является, по мнению Кондильяка, порядком, противоположным «естественному». Это просто иной порядок. Отлично понимая, что непрямой порядок наравне с прямым —' неотъемлемая черта французского синтаксиса, но не задумываясь над его объяснением или не находя такого объяснения, Кондильяк не видит принципиальной разницы между этими двумя «конструкциями», как он их называет, и признает их в равной мере «естественными». В его рассуждениях по этому вопросу ясно проглядывает его сенсуалистская позиция. Вот как он пишет*: «В действительности^ сознании (esprit) человека нет ни прямого, ни обратного порядка, ибо в нем возникают одновременно все идеи, о которых человек судит; он произнес бы все соответствующие этим идеям слова одновременно, если бы это было возможно. Вот это было бы «естественно», и именно так говорит человек,
Там же, с. 363.
когда он не знает другого языка, кроме языка жестов. Только в артикулированной речи идеи располагаются в прямом или обратном порядке, ибо только в речи они расположены в последовательном, линейном порядке». Для большей убедительности Кондильяк прибегает к сравнению физического зрения и «мысленного видения». Глаз охватывает разом все, что перед ним находится. Приглядывась внимательно к деталям, к составляющим вещь элементам, он располагает их в определенном порядке для того, чтобы иметь возможность передать то, что он видит, в форме линейной речи. Инвертированный порядок связывает отдельные идеи в глобальную мысль, глобальное сообщение совершенно так же, как и прямой, хотя предложения с прямым порядком слов обладают большей «отдельностью», большей «законченностью», чем с инвертированным.
Сравнивая прямой и обратный порядок слов, Кондильяк утверждает «связность» и «целостность» всякой речи. Связность яснее проявляется при прямом порядке слов, целостность — при обратном. Поэтому последний совершенно необходим, считает он, а следовательно, его надо полагать «естественным».
Думается, что подобные соображения Кондильяка не только очень точны, но и весьма перспективны. Действительно, почему прямой порядок больше обеспечивает связность? Видимо, потому, что при таком порядке всякое слово, зависящее от другого слова, стоит рядом с ним. Глобальность же картины при обратном порядке слов обеспечивается чаще всего постановкой подлежащего на конце предложения. Очевидно, это имеет место в тех случаях, когда подлежащее служит ремой и как бы «заключает» предложение. В наше время все подобные построения изучаются в плане теории коммуникативного членения.
♦ ♦ ♦
Хотя сенсуалистская теория Кондильяка принималась далеко не всеми его современниками, значительное число французских философов и грамматистов в XVIII веке находилось под несомненным влиянием его идей. Так, полностью принял основные положения Кондильяка о том, что язык — это есть метод анализа мысли, его ученик и последователь Мопертюи*. Он добавлял лишь, что для изучения истории развития человеческого разума полезно наблюдение над примитивными языками. Велико влияние
Maupertuis. Reflexions philosophiques sur 1’origine des langues et la signification des mots. P. 1755.
Кондильяка и на Вольтера, который, хотя и не занимался специально проблемами философии языка, писал о языке в статьях Энциклопедии «Алфавит» и «Язык», а также в своем «Философском Словаре»*. По мнению Вольтера, все языки не могли произойти из одного, первоначального, название же «язык-источник» (langue-m^re) можно давать только тому языку,от которого, как мы это доподлинно знаем, произошли известные нам языки, а именно латынь' — источник языков романских. Это уже историческая концепция языка, которая получит свое полное развитие в XIX веке. В вопросах собственно философии языка Вольтер стоит на позиции Кондильяка, которого называет «великим философом»**. Он согласен (статья «Язык») с тем,что слова любого языка представляют собой образы ощущений,ибо человек способен выражать ими лишь то, что он ощущает, и только пять органов чувств лежат в основе как всех языков, так и всех наших идей. В статье «Пределы человеческого разума» (Bornes de 1’esprit humain) Вольтер высказывал сожаление о том, что способности человеческого ума настолько ограничены,что он не может познать своей собственной интеллектуальной деятельности и установить, как в нем формируется мысль. Из этого можно сделать вывод, что концепция Кондильяка, которого Вольтер ставил как философа очень высоко,все же казалась ему не вполне убедительной. Определяя понятие «идея» (в статье «Идея»), Вольтер все же прибегает к формулировкам Кондильяка: идея — это образ вещи, запечатленный в нашем мозгу, и все мысли представляют собой такие образы, ибо самые абстрактные идеи суть не что иное, как последствия впечатлений от виденных нами вещей. Однако точного представления о природе вещей у человека не имеется. Тут же несколько неожиданно Вольтер заключает, что способность чувствовать и думать дана человеку Богом и что она непостижима. В статье «Ощущение» («Sensation») Вольтер повторяет мысль о том, что ощущения хотя и находятся в человеке, но не зависят от него. Они зависят от предметов, находящихся вне человека. Ссылаясь на древних философов, он соглашается с тем, что в сознании человека нет ничего, чего не было бы в чувствах или, вернее, в ощущениях, что чувства (или ощущения) есть «двери» разума. В языке это подтверждается метафорами типа: разум видит, сердце пылает, душа светла и т.п. Вольтер согласен с Кондильяком в том, что познание начинается с ощущения и что
Voltaire. Dictionnaire philosophique I — II, par J.Benda, Paris, s.d. ♦ ♦
Там же, «Sensation».
память есть продолжение ощущения, и человек, лишенный способности ощущать, был бы не в состоянии мыслить*.
Интересны рассуждения о языке у Дестю де Траси, сторонника идей Кондильяка, у которого он заимствовал основное положение о том, что язык — это инструмент, необходимый не только для сообщения мыслей,но в первую очередь для осуществления самого процесса мышления**. Поскольку речь — это манифестация наших мыслей,только через знание этих мыслей мы можем прийтй к тому, чтобы понять истинную организацию речи, показать скрытый механизм ее образования. Поэтому все наше внимание должно быть обращено на интеллектуальную деятельность, которая состоит в том, что мы чувствуем и рассуждаем... «Но рассуждать — это значит чувствовать». Де Траси уточнял, что, если идея не получит своего языкового выражения, она ускользнет из сознания человека, он не получит возможности фиксировать ее, что необходимо для ее дальнейшего развития, для разложения ее на элементы. Слова необходимы для выработки идей и для их комбинирования. Де Траси интересовался также проблемой происхождения языка. Впрочем, по этому вопросу у него не было достаточно отчетливого убеждения: с одной стороны, он считал, что слова не могли определяться природой вещей, с другой — что они не могли являться и результатом установления, так как для того, чтобы договориться, надо было уже уметь говорить, то есть манипулировать словами. Он приходил к неясному выводу, что языковые знаки обусловлены неким «постоянным» отношением, которое существует между действиями человека и его мыслями и чувствами. Отсюда он заключает, что первый язык — это язык жестов, заменившийся позднее звуковым языком как более богатым и удобным. Впрочем, он полагал, что нет особой необходимости углубляться в изучение происхождения языка, ибо всякий язык — это лишь модификация предшествующего своего состояния, и прийти к первоисточнику все равно невозможно.
Тем не менее де Траси высказывал мнение, что изучение языковых знаков может дать человеку возможность проникнуть в глубины сознания, познать механизмы, обеспечивающие образование сложных идей из простых ощущений, получаемых человеком в общении с действительностью.
См. Harnois. Les th/ories du langage en France de 1660—1821. Paris, 1929, Ch.IV.
Destut. de Tracy <Les Elements de 1’ideologic» Seconde Partie: grammarie,Paris, 1817,c. 21 — 22; 32.
Затрагивает де Траси и вопрос о том, способны ли животные мыслить. Он соглашается с Кондильяком, что, не имея языковых знаков, обозначающих идеи, животные не могут разлагать изучаемые впечатления на составляющие их части, не могут анализировать их и обобщать*.
Современник Кондильяка (1715—1780) Жан-Жак Руссо (1712 — 1778) не создал сколько-нибудь стройной системы взглядов по вопросам философии языка. Мысли его по этому поводу изложены в посмертно изданной работе «Опыт о происхождении языков»** и состоят в следующем: если общество пагубно влияло на внутренний мир человека, мешая свободному развитию его духовной жизни, то оно испортило и человеческий язык. Языки родились не для сообщения мыслей, а для передачи чувств, которые в прошлом человечества были чисты и приятны. Цивилизация, заставившая человека размышлять, вместо того чтобы следовать чувствам, лишила язык «прелести его свежести». Подчинение языка размышлениям, деятельности ума сделало его сухим и холодным. Чувства были свойственны человеку раньше рассуждений, и они-то и породили язык. Поэтому, считал Руссо, первые языки — это языки поэтов, а не геометров. Наиболее древние известные нам языки красочны и живописны, они полны метафор и тропов.
Связывая происхождение языка с чувствами,а не с мышлением и разумом, Руссо противопоставлял свои «лингвистические» взгляды всем современным ему теориям, и в первую очередь — рационалистической теории Грамматики Пор-Руаяля. Руссо симпатизирует «климатической» теории,противопоставляя языки юга языкам севера. Первые — «дочери наслаждения, рожденные живостью и приятными чувствами», вторые — «грустные дочери необходимости, рожденные не для чувствования, а для понимания».
Так, для Руссо первым толчком к образованию языка как средства общения является не необходимость физической жизни, а потребность морального порядка. Как и Кондильяк, Руссо предполагал, что языку слов предшествовал язык жестов, что язык слов несравненно выразительнее и эффективнее языка жестов. Слова возникли таким же путем, каким возникает пение, в их образовании принимает участие голос, звуки, ударение, ритм. Преобладают гласные, согласные служат разделению гласных.
• Grand Dictionnaire du XIX si^cle. Par Pierre Larousse. Paris, t.VIII, p.1436.
Rousseau J.-J. Essai sur 1’origine des langues. Bordeaux, 1968.
Речь, в сущности, носила сперва характер пения. Большая часть корневых слов представляла собой имитацию природных звуков, вызванных либо чувствами, либо ощущениями. В основе всегда лежит ономатопея.
Руссо, верный своему критическому отношению к последствиям отдаления человека от природных условий жизни, считал, что чувства сближают людей, тогда как необходимость удовлетворения физических потребностей отдаляет людей друг от друга: съедать пищу, охотиться на зверя человек мог молча; для обращения к чувствам другого человека, для того, чтобы вызвать его жалость, любовь, нужны слова. Это и есть самые древние слова, изобретенные человеком, и вот почему древние языки были певучими и проникнутыми чувством, прежде чем стать сухими и точными.
Впрочем, в этом же произведении можно найти мысли, свидетельствующие о значительном влиянии идей сенсуалистов на Ж.-Ж. Руссо, что неудивительно, так как многие из положений философии Кондильяка и его непосредственных последователей очень прочно вошли в сознание его современников. Так, у Руссо находим утверждение, что язык, будучи первым социальным установлением человечества, обязан своими формами «естественным причинам» и что «язык отличает человека от животных». Правда, последнее можно было заимствовать и у Декарта.
♦ ♦ ♦
Одним из кардинальных вопросов философии XVIII века являлся вопрос о происхождении языка*. Мнение философов-сенсуалистов противопоставлялось схоластическому представлению о языке как о «даре Божьем» и мнению картезианцев — как «порождению разума». Для Кондильяка язык создан необходимостью общения, то есть происхождение его имеет социальные корни, слова же являются условными названиями идей, которые, в свою очередь, суть образы вещей, к познанию которых человек приходит через ощущения. Эти представления восходят к Локку, который не ставил прямо вопроса о происхождении языка, но, выясняя вопрос о происхождении идей, не мог не коснуться и происхождения слов. Дидро в «Письме о глухих и немых...»** воспроизводит, в сущности, точку зрения Локка: прежде всего человек научился распознавать вещи, воздействовавшие
Chouillet J. Le probleme de 1’origine des langues, Dixhuitieme siecle. Paris, 1972.
Diderot D. Lettre sur les sourds et les muets... Paris, 1749.
одновременно на разные органы чувств. Это вещи, образующие внешний мир и первыми получившие свои языковые обозначения в виде существительных. Затем человек стал распознавать свойства и качества этих вещей, воздействующие на органы чувств, и давать им наименования: появились прилагательные. Свойства, общие разным вещам и отвлеченные от этих вещей, дали абстрактные существительные и т. д.
Наиболее ортодоксальные последователи философии Декарта — авторы из Пор-Руаяля — ставили на первое место существительные, ибо существительное обозначает субстанцию, существующую сама по себе, тогда как прилагательные — это атрибуты (или акциденции) субстанции, без которой они не могут существовать.
Что касается Кондильяка, то он утверждал, что, говоря о субстанции, человек имеет в виду только носителя качеств, и если бы человек мог видеть эту субстанцию без присущих ей качеств, он, может быть, именовал бы ее иначе*.
Позиции рационалистов и сенсуалистов в вопросе об отношении между словом и идеей диаметрально противоположны. Кондильяк опрокинул представление о том, что слова есть пассивное порождение и отображение идей. Для него и его последователей сперва возникли слова, вызванные к жизни реальной необходимостью общения, а затем слова способствовали формированию идей из ощущений.
Особняком стоит в этом вопросе Руссо, видевший источник языка в стремлении человека к выражению своих чувств.
Лингвофилософские воззрения большинства французских философов XVIII века отличает двойственность их теоретических позиций. Между влиянием двух направлений — рационалистического, опирающегося на философию Декарта, и эмпирико-сен-суалистского, выросшего на основе учений английских философов XVII века, — нет четкого разграничения. В ряде работ, касающихся вопросов языка, причудливо сочетаются представления, несомненно навеянные чтением двух выдающихся трактатов эпохи: Грамматики Пор-Руаяля и Трактата об Ощущениях. Несмотря на то, что сенсуалистская теория языка Кондильяка отделяется от рационалистический Грамматики Арно и Лансело почти сотней лет, идеи этой последней еще в значительной мере владели умами филологов и философов Франции к моменту появления творений Кондильяка, перенесшего на почву Франции английскую философию сенсуализма, где она завоевала себе довольно прочное положение, отодвинув в прошлое классическую
Condillac Е.-В. Grammaire, II Partie, ch.I, р Л50.
теорию о субстанции и ее акциденциях, и картезианскую теорию врожденных идей, и рационалистическое объяснение природы языка.
В XIX веке вопросы философии языка мало волновали французских лингвистов. Их внимание было в основном сосредоточено на изучении истории языков, на сравнительно-историческом методе, господствовавшем вплоть до XX века. И только в наше время возродился интерес к философским проблемам языка,найдя наиболее яркое свое выражение в менталистской теории языка Гюстава Гийома (1883—1960).
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В виде заключения я позволю себе познакомить читателей в очень свободном и вынужденно кратком изложении с теми словами Г. Гийома, которыми он закончил свою последнюю лекцию в Ecole Pratique des Hautes Etudes в 1949 году.
«Иногда спрашиваешь себя, — сказал Г. Гийом*, — что может дать лингвистика для познания человеческого мышления? Мысль живет в нас независимо от языка, но через анализ языковых фактов мы можем увидеть ее как бы в зеркале, наблюдать и изучать ее в этом зеркале. Лингвистика не изучает.самое мысль, ее природу, но показывает нам те способы, какими мысль, перехватывая себя в своем движении,дает точкам перехвата языковые обозначения, которые фиксируются нашим сознанием и позволяют нам заглянуть в мыслительный процесс». Гийом тут же замечает, что возможность проникновения в глубину мыслительного процесса обусловливается развитием языка, по мере которого совершенствуется способность мысли к самопознанию.
«Философия языка требует внимательного исторического изучения постепенного развития способов, которыми располагает мысль для наблюдения над своей собственной работой и для передачи результатов этого наблюдения языку.
Стремление лингвистики проникнуть через язык в глубины человеческого мышления ставит ее в один ряд с другими науками о человеке. Разумеется, лингвистика не всесильна, она не может
Guillaume Gustave. Lemons de linguistique. 1948—1948. Serie C. Grammaire particuliere du francais et. grammaire general e (IV) Quebec — Paris, 1973, c-230-231.	3
непосредственно проникнуть в мысль, но она может пытаться сделать это через язык и постараться понять действие механизмов тех операций, которые мысль осуществляет в себе и над собой. Ибо мысль обладает этой способностью, и в этом ее сила: мысль, неспособная познать самое себя, не могла бы выразить себя языком» .
RESUME
«Grammaire Generale et Raisonnee» de A.Arnauld et Cl. Lancelot, publiee en 1660, etait la premiere oeuvre scientifique traitant les questions linguistiques, qui e'tait basee sur les principes de la philosophic rationaliste, propagee par R.Descartes. Ses auteurs s’e'taient assigne' comme objectif de creer une Grammaire s’appuyant sur les principes de la logique qui s’occupe de Panalyse formelie de la pensee. La langue, creeepar la raison humaine, devait, con-forme'ment a Pidee des savants de Port-Royal, suivre les lois de la logique, et la t^che du Grammairien ^tait de de'couvrir les rapports etroits qui existent entre la langue et la pense'e. Mais, comme la maniere de penser est identique pour tous les hommes, la grammaire qui etudie ces relations peut etre envisage'e comme identique pour toutes les langues dont la structure coincide avec celle de la penseen Cette conception avait donne naissance a I’idee de realiser une Grammaire applicable a toutes les langues.
La propagation de la doctrine rationaliste cartesienne qui avait servi d’appui pour la Grammaire Generale et Raisonnee, avait assure le succes de celle-ci, dont les idees etaient adoptees par de nombreux linguistes frangais du XVIII siecle.
En meme temps, ces idees se sont trouvees en contradiction avec les nouvelles idees philosophiques transferees en France de I’Angleterre. Celles-ci etaitent empruntees surtout au deux grands savants anglais — T. Hobbes et Dj.Locke, qui avaient considere la langue non comme une image de la raison, mais comme telle du monde reel, forme'e par les sensations et eclaire'e de la lumiere de la raison. Cette these philosophique avait contribue a la creation d’une nouvelle ecole linguistique, dite sensualiste, repre'sente'e en France par E.-B. Condillac. Les sensualistes frangais affirmaient que la connaissance humaine e'tait base'e sur la perception du monde reel par les sensations et effectue'e sans aide de la pensee. Nean-moins, un certain nombre de savants frangais, dont C.-Ch. Du
Marsais, se refusaient de nier entierement le role de Pesprit humain dans la creation de la langue et dans la perception des faits re'els du monde.
L’auteur du present ouvrage s'est propose" de soumettre au ju-gement des lecteurs les resultats d’une analyse de quelques oeuvres linguistiques illustrant la confrontation des deux conceptions phi-losophiques de la langue ayant eu cours en France au XVIII siecle.
Ont e'te soumis а Г analyse:
1)	La Grammaire Generale et Raisonnee de Port-Royal qui, selon ses createurs, pouvait etre appliquee a toutes les langues du monde connues, et deux Grammaires appartenant a Г ecole ratio-naliste: la Grammaire de B. Lamy, publiee en 1676, et celle de N. Beauzee, parue aprfes cent ans, en 1767. D’ailleurs, Hauteur de cette derniere, adepte de la vieille ecole philosophique rationaliste, avait apporte dans son expose nombre d'interpretations nouvelles, ce qui etait evidemment du a 1’influence de la theorie sensualiste.
2)	L’oeuvre de Du Marsais qui avait joui de grande notoriete' jusqu’au XIX siecle. Le brillant philosophe frangais du milieu du XVIII siecle se distingait de ses contemporains par ce qu’a cote" de la these rationaliste, il avait exprime maintes idees congues sous Г influence de la philosophic materialiste-sensualiste.
A cause de cette dualite de 1’opinion, il se fut trouve, pour ainsi dire, au seuil qui separait les deux camps des savants frangais traitant les problemes de la science du langage.
3)	Les principes linguistiques de E.-B. Condillac, chef de Г ecole sensualiste, qui dans les oeuvres bien connues «Essai sur 1’origine des connaissances humaines», «Traite des sensations» et la Grammaire avait trace un tableau juste de ses ide'es sur les merites de la methode experimentale pour etudier les liens qui unissent la langue et le monde reel, sur le role de la langue dans la formation de la pensee, sur son caractere en tant qu’instrument d’analyse de la pense'e, qui donne aux hommes la possibilite" d’atteindre les sommets de la connaissance.
L’ecole sensualiste avait compte beaucoup de partisans parmi les auteurs de I’Encyclope'die — philosophes et grammairiens — devant lesquels elle avait ouvert une voie nouvelle de la recherche linguistique.
L’analyse de la position theorique des grammairiens du XVIII siecle et de leur interpretation des faits de la parole nous font connaitre combien la science particuliere du langage depend, d’ailleurs de meme que toutes les autres sciences humaines, des ide'es philosophiques etant en cours dans le pays et dans le temps envisages.
ПРИЛОЖЕНИЕ
«Об Универсальной Грамматике»
Возможность создания единой грамматики для всех языков издавна интересовала ученых, обращавшихся к вопросам языка. Не углубляясь в слишком отдаленные времена, нельзя не упомянуть об одном из крупных философов и ученых Англии XIII века — Роджере Бэконе (1214 —1294), видевшем цель науки в овладении тайнами природы. Как большинство философов его времени, он был не чужд интереса к проблемам языка. Считается, что именно им было введено в европейскую науку понятие «универсальной грамматики». Разработкой этой идеи занимались ученые XIII — начала XIV века, так называемые «модисты» (Боэций и Мартин Дакийские, Сигер из Куртрэ, Томас Эрфуртский и др.), систематизировавшие вопросы философии языка и создавшие спекулятивную грамматику, утверждавшую, что универсальность бытия, постигнутая универсальным человеческим разумом, может быть выражена универсальным языком, каковым следует почитать латынь.
«Общая и Рациональная Грамматика» Пор-Руаяля (о которой речь шла выше) появилась в 1660 году и оказалась кульминационным пунктом идеи о возможности создания единой для всех существующих языков грамматики. Распространение ее идей не удивительно для XVII века, века господства рационалистической философии, утверждающей язык созданием человеческого разума. Но идеи Грамматики, построенной на принципах рационализма, владели умами многих философов и грамматистов вплоть до конца XVIII века, несмотря на соперничество между философией рационализма и новым для Франции материалистическим философским направлением сенсуализма.
Идей создания Универсальной Грамматики, основанной на принципах логики, поддерживалась многочисленными последователями А. Арно и Кл. Лансело, авторов Общей и Рациональной Грамматики Пор-Руаяля. Так, например, Никола Бозэ, один из последних грамматистов рационалистического направления, уже почти на пороге XIX века писал о том, что «метафизическая грамматика», выражающая средствами языка общие понятия, раскрывает в языке принципы, ведущие свое начало от «вечного разума», управляющего человеческой речью. Человек может не осознавать этого, ибо он еще не изучил их систему, но он, несомненно, чувствует их в глубине своего существа. Естественная
логика направляет тайно, но неотвратимо все операции человеческого ума. И Общая Грамматика есть не что иное, как систематическое изложение действующих механизмов логики. Грамматика, объектом изучения которой является выражение мысли через речь, допускает два типа принципов: одни из них универсальны и вытекают из самой лрироды мысли; они являются результатом анализа мысли, они постоянны и неизменны. Другие зависят от преходящих условий, произвольных и изменчивых, которые дали начало различным языкам. Первые — объект Общей грамматики, вторые — Частных грамматик*.
Аналогичные определения Общей грамматики, как и признание необходимости иметь Частные грамматики, можно видеть и у других французских грамматистов XVII, XVIII и даже XIX веков (например, Лами, Де-Марэ, д’Оливэ, Дю Марсэ, Кур де Жеблена, Мазюра и др.)
♦ ♦ ♦
Начиная с XVIII века во Франции идея возможности создания универсальной грамматики постепенно тускнеет, сужается. Повышение общей образованности, установление международных связей, знакомство с литературой и наукой других стран, расширяющийся круг изучаемых языков не могли не повлиять на представление о возможности создания единой грамматики для всех языков. Необходимость иметь в руках грамматики отдельных языков, учитывающих все детали их строения, становилась все более настоятельной. Такие грамматики назывались «частными». Их множественное появление, а главное, признание их значения при изучении разных языков сыграло не последнюю роль в появлении новых языковых теорий и методов, которые к началу XIX века сформируются в виде метода сравнительно-исторического изучения языков, который будет господствовать во Франции в течение всего XIX века.
Возрождение во Франции интереса к проблемам философии языка датируется началом XX века.
Представляется небезынтересным коротко остановиться на возвращении интереса в лингвистической науке нашего времени и в разных странах к «Общей и Рациональной Грамматике» Пор-Руаяля. В этом отношении интересна позиция американского ученого Н. Хомского, высказанная им в работе Cartesian Lingu-
Beauzee N. Grammaire Generale. Paris, 1767, p. V —VI, XV—XVI.
istics* и имевшая значительный резонанс в западно-европейской и американской лингвистике. Если в XVIII веке во Франции имело место соперничество между рационалистической философией и новым направлением, основанным на материалистическом представлении о мире и создавшим сенсуалистекую теорию языка, то, обращение к картезианскому языкознанию в XX веке было вызвано, очевидно, реакцией против увлечения структурализмом и, может быть, блумфильдовским эмпиризмом, противопоставляющей их чисто менталистской теории языка**.
Роль авторитета и опоры сыграла Универсальная Грамматика Пор-Руаяля.
В поисках утверждения лингвистики в качестве точной науки, в поисках строгой и неоспоримой аргументации в лингвистических формулировках было отвергнуто, как не поддающееся научному лингвистическому определению, все относящееся к психике человека, к мыслительному содержанию языка. Рационалистическая грамматика оказалась тем оружием, с которым Н. Хомский выступил против эмпиризма и дескриптивизма XX века. Выдвигая новое направление в лингвистике — генеративную грамматику, — он видит истоки своих идей в картезианской философской традиции. Он принимает целый ряд положений, сформулированных А. Арно и Кл. Лансело. Так, например, он соглашается с тем, что изучение языковой структуры дает возможность проникнуть в психический мир человека, что даже повседневное использование языка требует наличия интеллектуальных способностей высокого порядка, свойственных только человеку, и что язык ведет к познанию природы человеческого разума и его деятельности***. Он согласен и с тем, что только человеку свойственно выражать свои мысли языком, которому присущ творческий характер.
Хомский считал, что установление того общего, что есть в языках и что является непосредственным отражением человеческой мысли и делает язык объектом науки, дает возможность выявить «частные» особенности языков. Эти частные особенности есть результат условий жизни языка и установившихся обычаев, неподведомственных лингвистическому научному анализу, а от
Chomsky N. Cartesian Linguistics. N.-Y. — London, 1966.
**
См. об этом подробнее в кн.: Звегинцев В. А. Язык и лингвистическая теория. М., 1973, с. 60-86.
Chomsky N. Cartesian Linguistics. N.-Y. — London, 1966, Preface, p.IX.
носится к «искусству». Впрочем, Хомский упрекает Грамматику Пор-Руаяля в недостаточно последовательном соблюдении принципа рационализма в выявлении «общего» для всех языков, в частых уступках традиционным взглядам, в описаниях и определениях, не имеющих отношения к науке. Тем не менее он отдает должное грамматистам XVII и XVIII веков, которые заменили ориентацию лингвистики на естественную историю ориентацией на философию и принцип универсализма^ объяснения языковых фактов с позиций рационализма.
Таким образом, вопрос о возможности обнаружения если и не универсального языка с универсальной грамматикой,то,во всяком случае, универсального характера отдельных элементов языковой структуры заново возник в наши дни. Особенно большое внимание этому вопросу уделяют англоязычные лингвисты,хотя и не только они.
Пожалуй, с наибольшей настойчивостью вопрос об универсальной грамматике связывается с синтаксической проблематикой и с традиционной классификацией слов как членов предложения. Наибольшее число споров вызывал вопрос о возможности полагать универсальными синтаксические отношения, представленные в виде членов предложения. Учение о членах предложения было воспринято из грамматик классических языков, и традиционной грамматикой понятия членов предложения считались универсальными.
Позднее постулат Хомского об универсальной грамматике был преобразован из поиска субстанциональных или формальных универсалий в попытку создания единого, универсального понятийного аппарата лингвистики, который отражал бы принципиально универсальное устройство естественных языков*.
Такой взгляд на проблему универсальности, замечает А. Е. Кибрик**, отразился на отношении к типологическому изучению языков, которое включается в универсальную грамматику через поиск реализующихся в отдельных языках универсальных принципов устройства языковой структуры.
Реляционная грамматика,представленная работами П. Постала и Д. Перлмуттера (начало 70-х годов), считала синтаксические отношения в предложении заданными, универсальными. Универ
♦
Новое в зарубежной лингвистике. М.,1982,т. 9,с. 9—11.
Там же,с. 16 — 26.
сальными почитались правила пассивизации и релятивизации (Э. Кинен, Б. Комри).
Большое число ученых нашего времени так или иначе затрагивают в своих работах проблему языковых универсалий,создавая формальные и функциональные теории грамматических универсалий.
Направление функционализма 70-х годов искало принцип универсальности не в грамматических категориях, а в единстве языковой функции, выходя таким образом за пределы собственно языковой структуры (Гроссман, США).
Сторонники референциально-ролевой грамматики (Р. Ван Валин, У. Фоли) стояли на позиции функционального подхода к описанию языковой структуры,полагая,что основной их задачей является рассмотрение соотношения между функцией и формой, признавали примат функции. Они утверждали,что для того,чтобы познать природу языка, следует прежде всего обратиться к его употреблению в речи с учетом прагматики. С этой позиции формальные свойства языков могут быть выражены в универсальных терминах таким образом, что прагматические и семантические, то есть функциональные, соображения оказываются наиболее существенными и перевешивают формальные*.
Ролевую структуру элементарного предложения и прагматические свойства именных групп референциально-ролевая грамматика считает входящими в универсальную грамматику. Падежные роли, как то: агенс, патиенс, инструмент, источник, цель и т. п.— можно обнаружить во всех языках, следовательно, они универсальны. Тот факт, что в речи новая информация следует за «данной» информацией, референциально-ролевая грамматика считает универсальной тенденцией языка.
* * *
Интересно отношение к вопросу об Универсальной Грамматике крупнейшего лингвиста-теоретика Франции XX века Гюстава Гийома. Хотя специально проблемой языковой универсальности он не занимался, но имел по этому поводу свое особое мнение. В каждом языке, писал Г. Гийом**, есть элементы общие, если не
Там же,т. XI,с. 377 — 379.
Lecons de linguistique de Gustave Guillaume 1948—1949. Grammaire parti culiire du fran^ais et grammaire g£n£rale (IV) S^rie C.3. 1973, Quebec — arlS c. 234-240.
для всех, то, во всяком случае, для многих языков. Иногда факты, которые кажутся присущими всем языкам, оказываются свойственными только некоторым. Например, можно предположить, что имя и глагол есть во всех языках. Многие так и думают. Но это далеко не так. Эти две категории широко распространены, но не универсальны. Есть множество языков, в которых имя и глагол не имеют формального морфологического различия.
Особенность глагола — рождать идею «времени». Но выделение категории глагола возможно лишь при условии наличия представления об антиномии «время/пространство». Человек может иметь время в опыте, но переход от опыта к абстрактному представлению времени затруднен тем, что время не имеет собственного обозначения и может обозначаться лишь в терминах пространства. Надо думать, что время может быть представлено в языке глаголом только в том случае, если сознание человека способно прибегнуть к спатиализации времени. Если каждый язык на определенном этапе своего развития получит возможность представлять время через действие, то тогда категорию глагола можно будет считать универсальной.
Г. Гийом делит языковые категории универсального типа на 1) те, которые обязательно присутствуют в языке с момента возникновения речевой деятельности и ею обусловлены, и 2) те, которые появляются в языке по мере его развития и время появления которых может быть установлено.
Язык предполагает, говорит Гийом*, что человек, желающий выразить свою мысль, будет искать способ это сделать, воспользовавшись имеющимися в его распоряжении знаками, а не придумывать для этого новые средства. Такая ситуация — универсальна. Существование языка, само его создание — факт универсальный. Уровень языка, созданного человеком, зависит от уровня цивилизации, и надо согласиться, что языковые факты, подведомственные универсальной грамматике, представляет собой отражение фактов достигнутой цивилизации. Уже сама необходимость для человека иметь язык есть факт цивилизации. Потребность и способность переводить данные опыта в представления (например,опыт времени в представление о времени) — это тоже факт цивилизации. Негативным фактом цивилизации является отсутствие у понятия «время» собственного выражения, заменяемого терминами пространства (например, векторная стрелка, которой выражается движение времени).
Там же, с. 235.
Но, утверждает Гийом*, все факты языка, относящиеся к общей (универсальной) грамматике, отражают развитие цивилизации, а формальная история языка (история языковых форм) отображает историю развития духовной культуры людей,и,рождаясь из опыта, через ступень абстрактного представления, языковые обозначения входят в структуру языка. На них опирается архитектура языка, они определяют внутреннюю систематизацию языка, пребывающего в сознании человека до всякого речевого акта, и это тоже является фактом цивилизации.
Г. Гийом утверждал, что в определенных условиях, в прямой зависимости от развития языка и уровня культуры, лингвистические категории, отображающие структуру мира, могут стать всеобщими, то есть универсальными.
* * *
Идея возможности создания единой Грамматики для всех языков, а следовательно, и признание существования языковых универсалий, и противопоставление Общей грамматики Частным грамматикам, описывающим специфические особенности разных языков, нашли отклик в работах русских филологов уже в самом начале XIX века. В некоторых случаях это результат непосредственного влияния Грамматики Арно и Лансело. Такова «Всеобщая Философская Грамматика» Н. Язвицкого, изданная Российской Академией Наук в 1810 году в Петербурге**.
Во Введении*** автор предупреждает своих читателей: «...Во всем держался я всеобщей Грамматики французского писателя Порт-Рояля; только где нужно сделал перемены; многое выбросил, многое прибавил. Примеры приводил большею частью только трех языков: Российского, латинского и французского, из коих можно делать заключение и к другим...»
Там же, с. 240.
Язвицкий Н. Всеобщая Философская Грамматика, изданная Николаем Язвицким. Печатано с дозволения Санкт-петербургского Ценсурного Комитета. В Спб., при Императорской Академии Наук, 1810 года.— В кн.: Specimina Philologicae Slavicae. Herausgegeben von О. Horbatsch und G. Freidhof Supplementband 5 Texts and Studies an Russian Universal Grammar 1806—1812 Edited in three volume by J. Biedermann und G. Freidhof Volume II The Universal Grammar of I. Rizskij, Char’kov 1806 N. Jazvickij SPb. 1810 I. Timkovskij,Char’kov 1811 L. G. lakobSPb 1812 Verlag Otto Sagner, Munchen 1984.
Там же, «Предварительное Известно,с. 3 — 4.
Автор утверждает, что* «Всеобщая, или философская, грамматика может назваться основанием всех Грамматик и всех языков как живых, так и мертвых».
Н. Язвицкий придерживался признания знакового характера языка, соглашался с тем, что языковые знаки изобретены людьми и видел в языке механизм отражения деятельности человеческого ума. Он писал**: «Все философы в том согласны, что три суть действия ума нашего: понятие, суждение и умозаключение... Таким образом понимать, судить и заключать суть три должности разума человеческого... понятие называется словом; суждение — предложением, умозаключение — доводом».
Следуя за рационалистическими представлениями Арно и Лансело, Н. Язвицкий не соотносит языка с явлениями реального мира.
В том же 1810 году в Харькове была опубликована работа профессора И. Орнатовского «Новейшее начертание правил Российской Грамматики», стоявшего также на позициях рационализма. По его словам***, «...дар слова есть дар общий,естественный, необходимый; напротив того, язык, употребление сего дара, есть нечто искусственное, произвольное, зависящее от людей ... но, несмотря на то, основание языка... у всех народов света есть одно и то же. Все языки,— считал автор,— обладают общим свойством — выражать понятия, в этом они универсальны, но частные языки — это результат согласия народов об употреблении языка. Поэтому правомерно существование грамматики общей, философской, и частных, отражающих употребление языка, свойственное данному народу»****.
«Все то, что составляет предмет мыслей человеческих, суть его познания. Человек имеет два источника познаний: способность чувствования и разум, — писал И. Орнатовский. — Когда многоразличный представления, возбужденный внешними чувствами, начинают упражнять наш разум, тогда оне превращаются в
Там же, с. 8.
Там же, с. 11,30. ♦ ♦♦
Орнатовский И. Новейшее начертание правил Российской Грамматики. Харьков, 1910, с. 8 — 9. — В кн.: Specimina Philologiae Slavicae Herausgegeben von О-Horbatsch und G. Freidhof Supplementband 4 Texts und Studies an Russian Universal Grammar 1806—1812 Edited in three volumes by J. Biedermann and G. Freidhof Volume II. Ornatovskij Novejsee na^ertanie pravil Rossijskoj grammatiki Char’kov, 1810 Verlag Otto Sagner, Munchen 1984.
Там же,с. 37 — 38,39.
понятия. Таковы суть: дерево, зелень, солнце... Но душа наша производит также понятия собственною своею деятельностью, независимо от внешних впечатлений... напр. время, свобода и пр.». В таких представлениях теоретическая позиция Орнатовс-кого приближалась к принципиальным положениям французских филологов XVIII века, преодолевшим рационализм и восходящим к воззрениям английских философов. Тем не менее он поддерживал представления логистической грамматики о том, что: «Рассуждение, выражаемое звуками или письменными знаками, называется предложением (propositio)»*.
Теоретические представления, заявленные И. Орнатовским, во многих отношениях совпадают с тем, что мы видели в работах французских филологов XVIII века, в период конфликта между рационализмом и материалистическим направлением сенсуализма и эмпиризма в науке о языке. Создание частных грамматик, являвшееся признанием наличия принципиальных различий между языками, идея развития языков приведут позднее и в России к принятию и господству сравнительно-исторического метода, возможного только при различении языков и условий их существования, то есть при исключении или, во всяком случае, ограничении приложения принципа универсальности.
Через два года после выхода книг Н. Язвицкого в Санкт-Петербурге и И. Орнатовского в Харькове был опубликован Курс философии Л. Г. Якоба, вторая часть которого посвящена грамматике**. Общее Введение к книге и дальнейшее изложение фактического материала изобилуют рассуждениями, в которых обнаруживается теоретическая позиция автора, объединяющая некоторые положения рационалистической теории языка и основную идею его универсальности со взглядами, противоречащими этой теории, потеснившими и в конце концов заменившими ее.
Во Введении, озаглавленном «Основания Всеобщей Грамматики», автор говорит*** о знаковости языка, о знаках естественных и произвольных, обозначающих не только вещи, но и понятия, о том, что цель языка — это есть «сообщение мыслей»; говорит о мышлении, которое состоит в раздельном представлении призна
Там же, с. 40.
Якоб Л. Г. Курс философии для гимназий Российской Империи,сочиненный Лудвигом Гейнрихом Якобом, коллежским советником и кавалером. Издан от Главного Управления Училищ. Часть вторая, содержащая Начертание Всеобщей Грамматики. С.-Петербург, печатано при Императорской Академии Наук, 1812.
Там же,с. 1—3,14 — 16.
ков вещи, о том, что разум ни о чем не мог бы мыслить, «ежели бы чувства не доставляли ему материал...»
Признание необходимости наличия языка для осуществления мышления очень напоминает рассуждения на ту же тему Кондильяка. Орнатовский пишет так: «Но хотя бы словесный язык был и не совершенно необходим к мышлению, однакож разум, неоспоримо, без онаго никогда не мог бы достигнуть той степени совершенства, котораго он при помощи языка достигнуть может, поелику язык способнее всех возможных признаков, как к сохранению, так и сообщению наших мыслей... Следственно словесный язык необходим к усовершенствованию разума»*.
Впрочем, уже на следующей странице** автор, в противоположность только что высказанному взгляду, явно перекликающемуся с положениями сенсуалистской теории языка, возвращает читателей к идее Универсальной Грамматики***: «Но мы усматриваем также и некоторые законы ... без коих нигде и никакой язык состоять не может; усматриваем еще и другие, коим всякой язык должен быть подвержен, естьли хотят его усовершенствовать. Сии законы выводятся из понятия формы языка вообще, и следственно, необходимы для всякого языка без различия, a priori. Наука, излагающая законы и формы каждого языка вообще, называется Всеобщею Грамматикою, или Всеобщим Языкоучением.
Для того Всеобщая Грамматика показывает существенное и необходимое во всех языках...»
Интересно, что, описывая систему глагольных времен, автор приводит все временные формы, известные из спряжения глаголов западно-европейских и древних языков и предпосылает этому перечислению утверждение, что оно представляет собой систему всех возможных форм в каком-либо языке****.
I. Самостоятельные времена (tempora absoluta)
(начинающиеся, продолжающиеся, неопределенные, inchoativa, continuativa, indeterminata).
1.	Настоящее (praesens)
2.	Совершенно прошедшее (perfectum absolutum)
а)	недавно (proximum)
б)	давнопрошедшее (remotum)
Там же, с. 16.
ТаМ' же, с. 17 — 18.
•••
Там же, с. 17 — 18.
Там же, с. 67 — 68.
3.	Совершенно будущее (futurum absolutum)
а)	приближенно (proximum)
б)	отдаленно будущее (remotum)
II. Формы времен друг к другу относящиеся (tempora relativa)
1.	Не-совершенно прошедшее (praeteritum imperfectum)
а)	относительно к какому-либо другому действию в каком-либо другом времени
б)	относительно к какому-либо другому настоящему или прошедшему времени
2.	Совершенно прошедшее (praeteritum perfectum)
а)	простое
б)	сложное — будущее время в виде прошедшего (futuro-praeteritum)
в)	относительно к какому-либо другому действию прошедшее г) относительно к какому-либо другому времени прошедшее 3. Не-совершенно будущее (futurum imperfectum)
4.	Совершенно будущее
а)	простое
б)	сложное — прошедшее в виде будущего (praeteritofuturum)
Автор заканчивает этот перечень значений временных форм словами: «Времена в суждениях можно выражать то особенными словами, то расположением глаголов,то одною переменою формы оных. Но чем определеннее, посредством самих глаголов, можно показать различия видоизменения времени, тем более язык приближается к совершенству»*. Отсюда можно заключить, что понятие универсальности автор позволяет перенести с грамматической формы на значение, которое может быть выражено и не грамматикой.
Наклонения глаголов Л. Г. Якоб называет «формами глагола, коими показываются различные изменения, или способы суждения...»**
В список наклонений автор включает формы, имеющиеся в разных языках, и замечает, что он представляет «полную систему всех наклонений».
Определяя структуру науки Грамматики, Л. Г. Якоб говорит о том, что язык служит выражению как отдельных мыслей, так и объединению их в комплексы. Соответственно этому, Всеобщая
Там же, с. 68.
Там же,с. 70 — 71.
Грамматика разделяется на две части*: «... на Руководство к Грамматическим началам и Грамматическое Методоучение. Руководство к Грамматическим началам есть Всеобщая Теория частей речи; Грамматическое Методоучение есть Всеобщий Синтаксис».
«Изобретение» Всеобщей Грамматики автор относит «к новейшему времени»** и приводит ряд филологов Франции и Германии, на труды которых он опирается. Не совсем понятно, как он понимает «новейшие времена», но, перечисляя таких французских грамматистов,как Бозэ, Дю Марсэ,де Бросс,он не упоминает о первой и основополагающей работе Арно и Лансело,хотя трудно поверить, чтобы он ее не знал.
Приведенные выше теоретические воззрения русских филологов начала XIX века весьма сходны со взглядами их европейских предшественников, особенно тех из них, которые сочетали в своих трудах ставшую традиционной позицию рационалистической философии с положениями эмпиризма и сенсуализма английской материалистической философии XVII века. Примером такого сочетания взглядов на языковые явления можно считать труд С.-Ш. Дю Марсэ. Созданный известным французским ученым и пользовавшийся большим успехом, он, разумеется, был не единственным в этом роде. Наука развивалась, в философии рационалистические идеи понемногу отодвигались на второй план, менялись философские основы науки о языке, которая пока еще, по крайней мере во Франции, носила скромное название «грамматики».
Однако идея языковых универсалий оказалась довольно стойкой, хотя представление о действительной возможности создания Единой Грамматики для всех языков померкло. Это не мешало, впрочем, признавать наличие несомненного сходства в языках, сходства, основанного на единстве реального мира, выражению представления о котором служит язык, и идентичности мыслительного процесса в сознании людей.
Так или иначе, вопрос о языковых универсалиях возродился в XX веке и получил различные интересные истолкования, основанные на представлении о единстве мыслительного процесса.
Там же,с. 18—19.
Там же, с. 23.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение......................................... 3
Философские основы Грамматики Пор-Руаяля..........И
«Общая и Рациональная Грамматика Пор-Руаяля» ... 19 Последователи Грамматики Пор-Руаяля .............47
Двойственный характер взглядов С.-Ш. Дю Марсэ ... 95 Философия сенсуализма и Грамматика
Э.-Б. Кондильяка................................108
Заключение......................................160
Resume..........................................161
Приложение: «Об Универсальной Грамматике».......163
Е. А. Реферовская
ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА И ГРАММАТИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ ВО ФРАНЦИИ (из истории лингвистики)
Редактор Е. Д. Светозарова Технический редактор С. И. Раснюк Компьютерная верстка А. В. Яковлев
Подписано в печать 12.02.96. Формат 60x84/16. Тираж 1000 экз. Заказ 44 Издательство «Петербург — XXI век».
ЛР № 063477 от 21.06.94.
Отпечатано с оригинал-макета в СППП-2. Санкт-Петербург, Парголово, ул. Ломоносова, 115.