АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ востоковедения
СОВЕТСКАЯ
ИСТОРИОГРАФИЯ
ЮГО-ВОСТОЧНОЙ
АЗИИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
I Л А И11Л Я РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 197?

tl
C56
Ответственный редактор
акад. Б. Г. ГАФУРОВ
В сборнике статей анализируются труды советских уче¬
ных по истории Бирмы, Индонезии, Филиппин, Таиланда и
других стран Юго-Восточной Азии. Показаны этапы в раз¬
витии историографии этого региона: от первых работ зачина¬
телей советского востоковедения до работ 70-х годов, свиде¬
тельствующих об огромных сдвигах в развитии этой области
науки.
Л 10601-049
С	162-77
013(02)-77
(6) Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1977.

Посвящается 75-летию со дня рождения
академика Александра Андреевича Губера
ОТ РЕДАКЦИИ
Предлагаемый читателю сборник посвящен изучению в СССР страд Юго-
Восточной Азии — одной .из молодых отраслей советского востоковедения,
развитие которой началось лишь после Великой Октябрьской социалистиче¬
ской революции в отличие от традиционных ^направлений отечественной ори¬
енталистики (индологии, китаеведения и др.), опирающихся на опыт .русских
дореволюционных востоковедных школ.
Публикации советских авторов, которые стали появляться в 20-х годах,
еще не носили научного характера и содержали главным образом материалы
о текущих событиях в Юго-Восточной Азии. Качественно новый этап, поло¬
живший начало глубокому и систематическому исследованию истории и со¬
циально-экономических отношений стран этого региона, наступил в 30-е годы
и был связан с именем А. А. Губера — основателя советской школы изучения
Юго-Восточной Азии.
В научной деятельности А. А. Губера, ученого с необычайно широким
диапазоном интересов и знаний, изучение Юго-Восточной Азии занимало
центральное место. Его труды, -написанные в 30-е годы, освещали важнейшие
исторические и социально-экономические процессы в Индонезии, на Филип¬
пинах п в странах Индокитая. Они были первыми марксистскими исследова¬
ниями в мировой историографии Юго-Восточной Азии и, отличаясь теорети¬
ческой глубиной, внесли неоценимый вклад в разработку страноведческих
и региональных проблем. Главные направления в изучении Юго-Восточной
Азии, определившиеся в трудах А. А. Губера, создали серьезную основу для
дальнейшего развития этой -отрасли советского востоковедения. В настоящее
время они продолжают разрабатываться его учениками и последователями.
Изучение Юго-Восточной Азии в нашей стране значительно продвинулось
в послевоенные годы, что было вызвано теми радикальными изменениями,
которые произошли в регионе в результате распада колониальной системы
империализма, успехов национально-освободительного движения и образова¬
ния молрдых независимых государств. Все это настоятельно потребовало
всестороннего марксистского исследования социально-экономических и поли¬
тических процессов, происходивших в странах Юго-Восточной Азии, всту¬
пивших на путь самостоятельного развития. Как видно из содержания на¬
стоящего сборника, в работах советских ученых, появившихся в первое после¬
военное десятилетие, основное внимание уделялось исследованию националь¬
но-освободительного движения, процессу ликвидации системы колониализма
и анализу наиболее актуальных экономических и социально-политических
проблем.
3

Новые тенденции и перемены в жизни народов Юго-Восточной Азии, на¬
метившиеся в середине 50-х годов (углубление национально-освободитель¬
ного движения, борьба за полную экономическую и политическую независи¬
мость, развитие и укрепление связей с СССР и другими страна:ми социали¬
стического содружества, активизация политики неоколониализма), выдвину¬
ли перед советскими учеными обширный комплекс проблем, требующих серь¬
езного научного осмысления.
Создание в 1956 г. специального отдела Юго-Восточной Азии в Институте
востоковедения АН СССР сыграло важную роль в развитии научно-иссле¬
довательской работы, способствовало формированию и росту научных кад¬
ров. Проблемы ЮВА (экономика, история, этнография и лингвистика) на¬
чали разрабатываться и в других научно-исследовательских учреждениях
(Институт мировой экономики и международных отношений АН СССР, Ин¬
ститут этнографии АН СССР), в Московском и Ленинградском университе¬
тах, а также в Институте международных отношений при МИДе СССР.
В последующее десятилетие (середина 50—60-х годов) внимание ученых
было направлено на расширение и углубление тематики исследований и уси¬
ление разработки теоретических вопросов.
Для исследований в области истории характерным становится расшире¬
ние источниковедческой базы (сравнительно с довоенным периодом и пер¬
вым послевоенным десятилетием), использование оригинальных документов,
хроник и эпиграфических материалов, как переведенных на западные языки,
так и на национальных языках изучаемых стран.
Существенный вклад в изучение новой истории стран Юго-Восточной
Азии внесла публикация трехтомного собрания дипломатических документов
из архивов МИДа царской России, подготовленного и изданного в 1962—
1965 гг. сектором истории отдела ЮВА Института востоковедения АН СССР.
В трудах по истории, вышедших в свет ,в середине 50—60-х годов, веду¬
щей темой оставалось исследование национально-освободительного движе¬
ния в странах Юго-Восточной Азии —особенностей его зарождения, разви¬
тия, роли различных классовых сил, участвовавших в антиколониальной и
антиимпериалистической борьбе. В тот же период советские историки обра¬
тились к изучению проблем еще не разработанных или недостаточно иссле¬
дованных в мировой литературе. Так, вышел в свет ряд работ, посвященных
отдельным наиболее важным и актуальным периодам новой и новейшей
истории стран Юго-Восточной Азии, истории колониальной экспансии и борь¬
бе народов ЮВА против иностранных завоевателей, анализу общест¬
венного и экономического строя стран этого региона в древности и в сред¬
невековье. Предметом специального изучения стали рабочее движение, на¬
циональный вопрос, международные отношения и особенности неоколониалист¬
ской политики. В экономических исследованиях получили освещение вопросы
формирования и положения рабочего класса, национальной буржуазии, аг¬
рарная проблема и положение крестьянства, а также новые тенденции в со¬
циально-экономическом развитии стран Юго-Восточной Азии после достиже¬
ния независимости.
Опыт, накопленный советским востоковедением в области исследования
стран данного региона, позволил перейти (с конца 60-х годов) к его комп¬
лексному изучению. Отдел ЮВА Института востоковедения АН СССР при¬
4

ступил к разработке проблем, сочетающих как страноведческую, так и ре¬
гиональную тематику; к исследованию рада новых для нашей и зарубежной
науки вопросов (идеологических процессов, общественного сознания, религий,
социально-экономических структур); к написанию сводных обобщающих ра¬
бот по истории региона и отдельных стран с древнейших времен до наших
дней {Бирма, Таиланд, Филиппины, Кампучия (Камбоджа)].
Вопросы историографии стран Юго-Восточной Азии также относятся к
числу наименее разработанных как в отечественном, так и в зарубежном во¬
стоковедении. Успехи советских ученых в исследовании данного региона, по¬
явление в научной печати фундаментальных трудов но его истории, введение
в научный оборот обширной литературы и источников позволили перейти к
специальной разработке источниковедческих и историографических проблем.
Материалы по некоторым вопросам источниковедения и историографии
Юго-Восточной Азии были включены в сборник «Из истории стран Юго-Во¬
сточной Азии» (1968) —первый из серии «Вопросы истории Юго-Восточной
Азии», которую выпускает сектор истории отдела ЮВА Института востоко¬
ведения АН СССР. В 1971 г. вышел в свет следующий сборник этой серии —
«Источниковедение и историография стран Юго-Восточной Азии», целиком
посвященный указанным темам. Историографическая часть материалов пред¬
ставлена статьями, исследующими в основном западную буржуазную исто¬
риографию новой и новейшей истории стран ЮВА. Сборник «Национальная
историография стран Юго-Восточной Азии», выпущенный сектором истории
в 1974 г., рассматривает вопросы формирования национальных исторических
школ и направлений и современное состояние исторической науки в различ¬
ных странах региона.
В настоящем сборнике, продолжающем разработку историографической
темы, впервые исследованы проблемы советской историографии стран Юго-
Восточной Азии, прослежены итоги ее полувекового развития, показан серь¬
езный вклад, внесенный в мировую востоковедную науку советской школой.
Из восьми статей сборника пять посвящены советской историографии
стран региона (Индонезии — Э. М. Гуревич, Филиппинам — Л. Л. Тайван,
Бирме — А. П. Муранова, Таиланду — Н. В. Ребрикова, Камбодже —
Э.	С. Чешкова), охватывающей период с 20-х годов до наших дней.
Предмет исследования статьи Е. И. Гневушевой — работы акад. А. А. Гу¬
бера по истории Вьетнама* в том числе до сих пор не публиковавшиеся от¬
зывы на диссертации советских ученых-востоковедов, способствовавшие раз¬
витию советского востоковедения.
В статье А. Б. Беленького рассматривается одно из направлений совет¬
ского индонезиеведения — исследование советскими учеными идеологии ин¬
донезийского национально-освободительного движения.
Статья А. Н. Узянова посвящена получившему заметное развитие в со¬
ветской историографии жанру — биографическим исследованиям советских
авторов, включающим ряд работ о жизни и деятельности выдающихся идео¬
логов национально-освободительного движения в странах ЮВА.
Сборник подготовлен сектором истории отдела ЮВА Института востоко¬
ведения АН СССР. В его составлении и редактировании участвовали
Ю. П. Дементьев, А. И. Ионова, Ю. О. Левтонова, А. Н. Узянов (руководи¬
тель работы).

Е. И. Гневушева
НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ИСТОРИИ ВЬЕТНАМА
В ТРАКТОВКЕ А. А. ГУБЕРА
Работы А. А. Губера о Вьетнаме отличаются глубиной про¬
никновения в историю страны, о чем свидетельствуют разделы
учебника для исторических факультетов «Новая история коло¬
ниальных и зависимых стран», вышедшего в 1940 г. Эти гла¬
вы, как и исторический очерк о Вьетнаме в Большой советской
энциклопедии, написаны на основании освоения и анализа ог¬
ромного материала и литературы по истории Вьетнама.
Никогда не публиковавшиеся отзывы ученого о диссертаци¬
ях, в обсуждении которых он принимал участие, позволяют бо¬
лее полно представить некоторые вопросы истории Вьетнама в
его толковании.
Источники и материалы, известные А. А. Губеру, убеждали
его, что Вьетнам знал рабовладельческую формацию, что в
XVIII в. он был феодальным государством, находился в со¬
стоянии раздробленности, потрясаемый междоусобными война¬
ми и крестьянскими восстаниями. Восстание тэйшонов в конце
этого же века он рассматривал не как результат кризиса фео¬
дального общества или своего рода раннюю буржуазную рево¬
люцию, к чему склонялись многие вьетнамские историки, а как
закономерное следствие феодальной эксплуатации. Это под¬
тверждалось, по его мнению, анализом социально-экономиче¬
ского положения Вьетнама накануне восстания [7].
А.	А. Губер советовал научной молодежи изучать древнюю
и средневековую историю Вьетнама. Он убеждал, что «под¬
линное раскрытие современных процессов немыслимо без тща¬
тельного изучения прошлого народа, его древней и сложной
истории, его взаимоотношений и связей с другими древними
государствами и культурами Восточной и Юго-Восточной
Азии» [5, 6] .
Что касается изучения колониального периода истории
Вьетнама, то А. А. Губер считал здесь важным исследование
колониальной, политики, показ методов экономической эксплуа¬
тации, политического и культурного подчинения; анализ про¬
6

цесса складывания нации, формирования классов, а также за¬
рождения и развития национально-освободительного движения.
Все эти исторические процессы он рассматривал в связи с
международной обстановкой и событиями, происходившими в
сопредельных странах. Но внешние факторы, какими бы зна¬
чительными они ни были, А. А. Губер не переоценивал. Он ви¬
дел «основные причины нарастания национально-освободитель¬
ного движения вьетнамского народа, изменения его форм и
методов, завоевания гегемонии в этой борьбе рабочим классом
во внутренних процессах самого Вьетнама» [5, 10].
«Изучение процессов формирования классов в колониаль¬
ных странах — задача столь же важная, сколь и трудная», —
говорил ученый [8]. Он был убежден, что предпосылки гегемо¬
нии рабочего класса Вьетнама в революции связаны «с уско¬
рением процесса формирования классов, способных вести борь¬
бу за национальное и социальное освобождение страны»
[4, 153].
Представляется чрезвычайно интересным высказывание
А.	А. Губера о двух направлениях в национально-освободитель¬
ном движении Вьетнама в начале XX в.: направлении, связан¬
ном «с решительной постановкой вопроса о революционном,
насильственном изгнании колонизаторов», и направлении
«борьбы за реформы из рук французского империализма...
Между тем эти два направления могут быть прослежены в
дальнейшем своем развитии как основные тенденции в нацио¬
нально-освободительном движении до выступления на полити¬
ческую арену пролетариата как самостоятельной силы, борю¬
щейся за гегемонию» [5, 10]. Хотя эта мысль была высказана
ученым по поводу истории Вьетнама, она, бесспорно, может
быть отнесена и к другим колониальным странам.
А. А. Губер отметил у демократической интеллигенции
Вьетнама одну свойственную ей особенность. Известно, что пе¬
риод надежд на реформы из рук колонизаторов был присущ
каждой колониальной стране. Но вот какое своеобразие уло¬
вил ученый, изучая Вьетнам: «Иллюзиями возможности реформ
сверху оказались зараженными не только представители фео¬
дально-помещичьей и буржуазной интеллигенции, но и часть
разночинной интеллигенции» (4, 153]. Отсюда и неправильные,
ошибочные представления о формах национально-освободитель¬
ного движения, медленное изживание этих представлений и
еще более медленное постижение революционных способов
борьбы и революционных теорий.
Наибольшее внимание проф. Губер уделял современному пе¬
риоду борьбы вьетнамского народа за независимость и станов¬
лению народно-демократической республики. Весь ход собы¬
тий, который привел вьетнамский народ к достижению подлин¬
ной независимости, к провозглашению Демократической
Республики Вьетнам, прослежен ученым с максимальной для
7

своего времени точностью. Особое внимание он обратил на то,
что в ходе войны «вьетнамский народ под руководством Ком¬
партии... приобрел опыт самостоятельного, государственного и
культурного строительства» [1, 8].
С особой тщательностью А. А. Губер изучал мероприятия
народного правительства, направленные на искоренение капи¬
тализма и подъем благосостояния трудящихся.
Много внимания уделял ученый и аграрному вопросу Вьет¬
нама. Этот вопрос для колониальной страны (или недавно пе¬
реставшей ею быть) А. А. Губер считал «важнейшим». Он
часто в своих работах касался аграрного вопроса в странах
Юго-Восточной Азии и неоднократно обсуждал его на приме¬
ре Вьетнама. В перечне мероприятий, проводимых ДРВ по
аграрному вопросу, он выделял: создание государственного зе¬
мельного фонда, из которого большое число крестьян получило
землю; помощь денежными ссудами, сельскохозяйственным ин¬
вентарем, удобрениями, позволившая крестьянам восстановить
разрушенное колонизаторами хозяйство, в частности иррига¬
ционные сооружения.
Рассмотрение аграрной политики ДРВ за период до 1954 г.
дало возможность А. А. Губеру определить несколько ее эта¬
пов: конфискации земли, принадлежавшей французским коло¬
низаторам и предателям вьетнамского народа; ликвидации
феодального помещичьего землевладения; становления его но¬
вых форм. «Без разрешения аграрного вопроса, — писал и го¬
ворил А. А. Губер, — без ликвидации господства феодальных
пережитков в деревне и докапиталистических форм эксплуата¬
ции, поддерживавшихся и насаждавшихся колонизаторами,
невозможно было обеспечить развитие производительных сил
страны» [3, 71].
В национально-освободительном движении Вьетнама
А. А. Губер выделял проблему размежевания классовых сил.
Для понимания положения страны в 1949 г. он обращался к
1930—1933 гг., стремясь выяснить причины, вызвавшие ситуа¬
цию описываемых им лет. Верный методу постигать сравни¬
вая, он рассматривал, как протекали схожие процессы^ в со¬
предельных Вьетнаму странах — в Таиланде и на Филиппинах.
Одной из самых «первостепенных задач» ученый считал
«исследование процесса завоевания рабочим классом руково¬
дящей роли в национально-освободительной борьбе колониаль¬
ных и зависимых стран» [2]. «Особенно важным» он признавал
изучение этих процессов во Вьетнаме, где рабочий класс «обес¬
печил свое бесспорное руководство в Августовской революции
1945 г., свою руководящую роль в Демократической Республи¬
ке Вьетнам» [2].
А. А. Губер исследовал причины, почему национальная бур¬
жуазия Вьетнама не выступила руководительницей в нацио¬
нально-освободительной борьбе. Он понимал, что было недо¬
8

статочно только констатировать нерешительность и непоследо¬
вательность вьетнамской буржуазии по отношению к колони¬
альному господству. Ученый понимал, что основной причиной
этого были связи национальной буржуазии с империализмом.
Он даже обратил внимание на то, что в сохранении полуфео¬
дальных отношений в деревне была заинтересована и нацио¬
нальная буржуазия: «Значительная часть вьетнамской буржуа¬
зии, не находя возможностей для создания национальной про¬
мышленности, вынуждена была обслуживать крупные
иностранные монополии, выступать в качестве подчиненного и
бесправного партнера в смешанных франко-вьетнамских акцио¬
нерных компаниях, вкладывать свои накопления в землю» [4].
Но простого и, казалось бы, логичного вывода о невозмож¬
ности для национальной буржуазии в любой исторический пе¬
риод быть выразительницей интересов народа А. А. Губер,
однако, не делал. Он видел такие черты колониальной систе¬
мы (невозможность для вьетнамской буржуазии самостоятель¬
ного экономического развития, устранение от участия в управ¬
лении своей страной), которые непреодолимо вели националь¬
ную буржуазию на путь освободительного движения. И тогда
ученый высказывался с большей определенностью: «Борьба
буржуазии (вьетнамской. — Е. Г.) за свои классовые интересы
до 1925 г. объективно отвечала и общенациональной задаче,
которая стояла тогда перед страной» [9}.
А. А. Губер не написал задуманной им полной и всеобъем¬
лющей истории Вьетнама, но его работы и мысли, высказан¬
ные во время дискуссий на защитах докторских и кандидат¬
ских диссертаций, побудили его учеников к разработке новых
тем, к углубленному исследованию страны. «Следует признать,
что вьетнамоведение, по существу, в советской науке столь же
молодо, как молода сама Демократическая Республика Вьет¬
нам,— говорил А. А. Губер. —По существу, лишь после вто¬
рой мировой войны можно говорить о начале подлинного изу¬
чения Вьетнама, его истории, культуры, языка советскими
исследователями» [6]. Но первым, кто перед читателями нашей
страны открыл страницы истории Вьетнама, был профессор
Губер.
1. Губер А. А. Вьетнам во время п после второй мировой войны, М., 'I960.
2. Губер А. А. Отзыв о работе Л. В. Шварца «О руководящей роли ра¬
бочего класса Вьетнама в национально-освободительной борьбе I960—
1931 гг.», представленной на соискание ученой степени канд. нстор. наук,
1952 (рукопись).
3.	Г у б е р А. А. Аграрные преобразования во Вьетнаме,— «Вестник АН
СССР», М„ 1954, № 3.
4.	Губер А. А. Послесловие к статье Минь Чаня в сборнике «Великий Ок¬
тябрь и Восток». М., 1957.
5.	Губер А. А. Предисловие к книге /Кана Шено «Очерк истории вьетнам¬
ского народа», М., 1957.
9

6.	Губер А. А. Отзыв о работе Н. И. Никулина «Творчество Нгуен Зу
(1765—<1820)», представленной на соискание ученой степени канд. филол.
наук, 1961 (рукопись).
7.	Губер А. А. Отзыв о работе И. А. Огнетова «Восстание тэйшонов во
Вьетнаме», представленной на соискание ученой степени канд. истор.
наук, 1963 (рукопись).
8.	Губер А. А. Отзыв о работе М. А. Чешкова «Некоторые особенности
зарождения и формирования вьетнамской буржуазии», представленной
на соискание ученой степени канд. истор. наук, 1965 (рукопись).
9.	Губер А. А. Отзыв о работе С. А. Мхитаряпа «Рабочий класс и нацио¬
нально-освободительное движение во Вьетнаме 1885—1930 гг.», представ¬
ленной на соискание ученой степени докт. истор. наук, 1966 (рукопись).

А. П. Муранова
ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИИ БИРМЫ В СССР
По советской историографии Бирмы нет ни одной сводной
работы до настоящего времени: дело ограничивалось главным
образом рецензиями на наиболее крупные исследования и биб¬
лиографическими обзорами в отдельных (далеко не во всех)
диссертациях. В данной статье делается попытка обобщить не¬
которые итоги изучения истории Бирмы в нашей стране, Ни
в коей мере не претендуя на полноту и глубину историогра¬
фического анализа всех работ, она ставит перед собой задачу
показать основные результаты советских исследований в об¬
ласти истории Бирмы.
Бирманистика в целом и ее важнейшая ветвь — историо¬
графия относятся к молодым отраслям советской ориентали¬
стики, не имеющим дореволюционных традиций. Непосредст¬
венным импульсом быстрого ее развития послужило провоз¬
глашение в январе 1948 г. государственной независимости
Бирмы и. установление в феврале того же года дипломатиче¬
ских отношений между СССР и молодым государством. С это¬
го времени изучение Бирмы приобрело систематический и все
более углубленный характер, постепенно переходя от' комп¬
лексного исследования к узкоспециальному, при этом эмпири-
чески-описательный метод все чаще уступает место проблемно¬
аналитическому. Одновременно в ряде вузов историю Бирмы
стали преподавать либо как отдельную дисциплину, либо в
общем курсе истории стран Азии. Разработка вузовских кур¬
сов истории Бирмы с древнейших времен до наших дней так¬
же стимулировала научные изыскания в этой области.
В советской историографии Бирмы можно определить два
этапа: 1917—1947 гг. и 1948—1975 гг. Ниже предлагается об¬
зор исторических публикаций каждого из указанных перио¬
дов, рассмотренных главным образом в хронологическом или
тематически-хронологическом порядке.
Изучение истории Бирмы в 1917—1947 гг. Для периода
1917—1947 гг. характерны крайняя скудость публикаций и пол¬
ное отсутствие оригинальных собственно исторических иссле¬
дований. При этом до 1937 г. публикации о Бирме носили спо¬
11

радический, случайный характер и касались главным образом
текущих событий [см. 9, 75]. Лишь изредка индологи исполь¬
зовали фактический материал о Бирме как дополнительный,
как иллюстрацию к исследованиям по Индии, в состав кото¬
рой она входила до 1937 г. в качестве отдельной провинции
[114; 142].
Единственной работой исторического плана можно считать
компилятивный очерк, написанный Д. П. Дементьевым в
1926—1927 гг. для первого издания Большой Советской Энцик¬
лопедии на базе вторичных материалов буржуазной, преиму¬
щественно английской, историографии [41]. Эта первая совет¬
ская публикация по истории Бирмы была создана в соответ¬
ствии с концепциями, существовавшими в советской историче¬
ской науке в 20-е годы, отражала слабое знание страны
вследствие недостатка материалов и содержала неправильные
оценки. Так, автор полагал, что «с 6 до 10 вв. окончательно
падает родовой строй, образуется ряд феодальных княжеств,
опиравшихся на землевладельческий военный класс — дворян¬
ство», что уже «к концу 10 в. феодализм потерпел поражение,
и землевладельческой знати пришлось поделить политическое
господство с торговым классом» [41, 403]. Историю Бирмы X —
начала XIX в. Д. П. Дементьев рассматривал как историю
борьбы феодалов с «торговым классом», в (результате которой
«усилившаяся торговая знать в сер. 18 века... вновь основы¬
вает единую империю» [41, 403—404].
Эта работа, написанная в период, когда проблемы истории
стран Востока были совершенно не разработаны, в основных
выводах устарела, но в свое время она была полезной и пред¬
ставляет историографический интерес. Кроме того, вплоть до
начала 40-х годов она оставалась единственной публикацией
на русском языке, где излагалась вся история Бирмы и выра¬
жались взгляды, которые были тогда распространены.
В конце 30-х годов положение несколько изменилось — по¬
явился интерес к изучению Бирмы. Однако он был вызван не
столько внутриполитическими событиями, в частности отделе¬
нием Бирмы от Индии в 1937 г., сколько обострением межим¬
периалистических противоречий на Дальнем Востоке, японской
агрессией в Китае и Индокитае, а также ростом международ¬
ного значения Бирмы как транзитного пути в Китай, после то¬
го как японцы блокировали его тихоокеанское побережье.
Интерес к Бирме возрос еще более после ввода в эксплуата¬
цию в конце 1938 г. дороги, которая связывала Рангун с Кунь¬
мином и которая стала главной, а вскоре и единственной ар¬
терией, обеспечивавшей американские и английские поставки
вооружения и других товаров Китаю. Все эти обстоятельства
и продиктовали практическую необходимость фундаментально¬
го ознакомления с Бирмой. В печати появилось несколько об¬
зорных статей об этой стране [см. 9, 75].
12

В 1939 г. индологами В. В. Балабушевичем (В. Бушевн-
чем) и А. М. Дьяковым была опубликована первая специаль¬
ная статья по Бирме. В ней был дан краткий обзор политиче¬
ских событий в последней, главным образом в 30-е годы [11].
Впервые в советской историографии Бирмы авторы дали оцен¬
ки общественного развития страны в 20—30-е годы. Они при¬
шли к заключению, что «организованное национально-освобо¬
дительное движение находится там на невысоком уровне раз¬
вития и в этом отношении Бирма резко отстает от Индии»,
что рабочий класс Бирмы не играет в этом движении «такой
видной роли, как в Индии», а «рабочее движение стоит на бо¬
лее низкой ступени развития» и что «на политическую жизнь
Бирмы оказывало влияние национально-освободительное дви¬
жение в Индии» [11, 120—121]. Они отмечали также, что ра¬
бочий класс в Бирме многонационален, что там много приш¬
лой рабочей силы и что «эти особенности умело использует
английский капитал» [11, 121].
Авторы уже тогда обратили внимание на важную деталь
политической жизни Бирмы — активизацию деятельности япон¬
цев, чему способствовали, по их мнению, отсталость нацио¬
нально-освободительного движения и низкий уровень полити¬
ческой сознательности масс [11, 121]. Они полагали, что столк¬
новения между бирманцами и индийцами в 1938 г. «возникли
и развивались не без участия японских агентов», которые хо¬
тели помешать провозу оружия в Китай и пытались использо¬
вать для этого национальное движение 1938 г. [11, 121, 125].
Во время войны, в связи с тем что с конца 1941 г. Бирма
стала одним из театров военных действий, были напечатаны
три публикации общего характера с небольшими историче¬
скими экскурсами [10; 27; 82}. В эти годы изучением Бирмы, в
том числе и ее истории, занимались В. Я- Васильева и
Н. И. Лазарев. Небольшая научно-популярная брошюра
В.	Я- Васильевой [27] значительно расширяла знания о Бирме.
Наряду с информацией по экономической географии и о теку¬
щих событиях (о военных действиях японцев в Бирме и их
захвате этой страны в 1942 г.) автор изложила краткие све¬
дения из истории завоевания Бирмьг Англией и развития ос¬
вободительного движения. в. я. в асильева полагала, что «хотя
среди бирманских националистов давно существовали крайне
левые элементы, тем не менее бирманский национализм не при¬
нимал таких острых форм, как в Индии» [27, 24]. По ее мне¬
нию, на усилении движения рабочего класса сказывалось влия¬
ние китайского и индийского рабочего движения.
После войны из печати вышла всего одна крупная статья,
принадлежавшая перу В. Я- Васильевой. Она может считаться
первой и для того времени наиболее обстоятельной научной
публикацией по Бирме, в которой была сделана попытка обоб¬
щения политических процессов и событий за большой истори¬
13

ческий отрезок времени (с конца XIX в. до 1947 г.) и научно¬
го анализа политического положения в 1945—1947 гг. [28].
В этой работе впервые были систематизированы основные
факты гражданской истории страны с 1917 г. по август 1947 г.
и даны оценки общественной жизни Бирмы, которые отлича¬
лись от оценок, бытовавших до войны. Автор отметила высо¬
кий уровень развития национально-освободительного движения
в стране и после ознакомления с требованиями, выдвигавши¬
мися политическими организациями до войны, пришла к вы¬
воду, что «главным лозунгом национально-освободительного
движения было создание независимого государства» [28, 117].
. В статье была дана расстановка общественных сил во вре¬
мя войны, отмечена сложность политической ситуации в пос¬
левоенные годы. В. Я. Васильева в целом правильно оценива¬
ла политические события послевоенной Бирмы, хотя некото¬
рые ее выводы не подтвердились. Например, согласие руковод¬
ства созданной во время войны Антифашистской лиги народ¬
ной свободы (АЛНС) во главе с Аун Саном на вхождение в
Исполнительный совет при губернаторе осенью 1946 г. (одно
из важных политических событий, получивших в советской
историографии Бирмы самые противоположные оценки) было
воспринято В. Я- Васильевой как отказ от расширения народ¬
ной борьбы. Подобного рода оценки не были заблуждением
только данного автора, они были свойственны всей историче¬
ской науке о Востоке в то> время и проистекали из теоретиче¬
ского положения международного коммунистического движения
о соглашательском характере национальной буржуазии, ее го¬
товности к сговору с империализмом и ее неспособности воз¬
главить освободительную борьбу и довести ее до конца, т. е.
до завоевания государственной независимости. В соответствии
с этими же установками В. Я- Васильева охарактеризовала и
раскол в Коммунистической партии Бирмы [28, 121].
Изучение истории Бирмы в 1948—1975 гг. Второй этап изу¬
чения истории Бирмы характеризуется резким количественным
и качественным сдвигом, большими достижениями в отечест¬
венной бирманистике, особенно с начала 60-х годов.
В конце 40-х — начале 50-х годов круг исследуемых проб¬
лем был все еще ограниченным: почти все ученые сосредото¬
чили основное внимание на двух проблемах — послевоенной
политике Англии в Бирме и национально-освободительном дви¬
жении. Со второй половины 50-х годов благодаря росту высо¬
коквалифицированных кадров стало возможным изучение всех
периодов и различных тем бирманской истории. Особенно ин¬
тенсивно стали исследоваться процессы политического и соци¬
ально-экономического развития в новейший период, особенно в
независимой Бирме.
Первые результаты научной деятельности до конца 50-х го¬
дов опубликовывались преимущественно в форме статей и раз¬
14

делов в общих или коллективных работах, но с уверенностью
можно сказать, что именно в 50-е годы были заложены основы
научного подхода к изучению проблем бирманской истории,
именно тогда начался переход к активному использованию пер¬
воисточников и поворот от описательного метода к проблемно¬
аналитическому. Итогом изучения Бирмы стали очерк В. Ф. Ва¬
сильева и А. Н. Узянова «Современная Бирма» (1956 г.) и сбор¬
ник статей «Бирманский Союз» (1958 г.). Последний написан
советскими учеными совместно с учеными из стран Юго-Во¬
сточной Азии.
С конца 50-х годов на базе проведенных исследований пред¬
принимаются попытки создания обобщающих работ в виде
очерков по истории Бирмы в Советской исторической энцикло¬
педии (1962), Большой Советской Энциклопедии (изд. 3, 1970),
в учебных пособиях для вузов — «Новая история стран зару¬
бежной Азии и Африки» (Издательство Ленинградского уни¬
верситета, изд. 1, 1959, изд. 2, 1971), «Новейшая история стран
зарубежной Азии и Африки» (Издательство Ленинградского
университета, 1963) и «Новейшая история стран Азии и Афри¬
ки» (Издательство Московского университета, 1965). Среди
собственно исторических исследований особого внимания за¬
служивают «Очерки истории Бирмы. 1885—1947»	(1962)
В.	Ф. Васильева, «Борьба за независимость и прогрессивные
преобразования в Бирме» (1970) Ю. Н. Гаврилова, «Партизан¬
ская война бирманского народа против английского закабале¬
ния. 1885—1896» (1967) Л. Н. Журавлевой, «Рабочий класс и
национально-освободительное движение в Бирме» (1961) и
«Бирма: идеология и политика» (1973) А. С. Кауфмана, «Бир¬
ма накануне английского завоевания» (1962) и «Английское
завоевание Бирмы» (1972) М. Г. Козловой, «США и Бирма»
(1970) В. С. Котлярова, «5000 храмов на берегу Иравади (Па-
ганское царство)» (1967) И. В. Можейко, «История Бирмы
(Краткий очерк)» (1973) И. В. Можейко и А. Н. Узянова.
Стремительному развитию советской историографии Бирмы
способствовали общие успехи советской исторической науки, а
также теоретические дискуссии об экономических и политиче¬
ских позициях национальной буржуазии в странах Востока
(1956), об «азиатском способе производства» (1964—1965),
теоретические конференции по аграрному вопросу, по вопросу
о генезисе капитализма в странах Востока, по проблемам гос¬
капитализма и др., проведенные в Институте востоковедения
АН СССР.
. Немаловажное значение имело расширение связей между
Советским Союзом и Бирмой, которое позволило советским
ученым выезжать в страну и работать там в ее книго- и архи¬
вохранилищах, а советским библиотекам — получать необходи¬
мые источники и материалы.
Вплотную роль сыграло также улучшение источниковедче¬
15

ской работы. В советских архивах ученые проделали обширный
объем рабш не» выявлению, обработке и публикации многих
ценных документов и материалов, касающихся как внутрипо¬
литического положения в Бирме, так и ее внешних сношений
[94; 109; ПО]. Архивные документы легли в основу статей по
истории русско-бирманских отношений в XIX в., внешней по¬
литике Бирмы, вопросам английской агрессии в этой стране и
движения сопротивления бирманского народа против британ¬
ских колонизаторов [40; 83; 96; 97; 123; 135; 136; 140; 154].
Значительную помощь в изучении проблем современной Бирмы
оказало также опубликование в переводе на русский язык
важнейших историко-правовых источников, партийных докумен¬
тов и материалов [2; 42; 78; 106; 122; 155]. Закономерным было
расширение изучения работ К. Маркса, Ф. Энгельса и
В. И. Ленина по вопросам колониализма на Востоке, чьи оцен¬
ки нашли отражение в ряде исследований советских бирмани-
стов. Специальный анализ взглядов К. Маркса на захватни¬
ческую политику Англии в Бирме в XIX в. был сделан в стать¬
ях А. Н.’ Узяноца (137; 139]. Им же было исследовано влияние
ленинских идей на антиимпериалистическое движение в Бирме
[138]. Определенное воздействие на развитие советской исто¬
риографии Бирмы оказали и активизировавшиеся в последние
годы исследования бирманских историков, результаты кото¬
рых советские ученые учитывают при разработке проблем исто¬
рии страны.
Важным достижением в изучении Бирмы был подход к ее
истории с позиций марксистско-ленинских закономерностей об¬
щественного развития.
В очерке, написанном для второго издания Большой Совет¬
ской Энциклопедии, индологи А. М. Дьяков и А. М. Осипов [43]
первыми из советских востоковедов охарактеризовали Паган-
ское государство XI—XIII вв. как «крупную державу ранне¬
феодального типа, в которой сохранялся рабовладельческий
уклад», а сложившуюся в конце XVIII в. империю Конбау-
нов — как крупную феодальную державу, в которой «государь
признавался верховным собственником всей земли» [43, 244].
Схему земельных отношений они представляли следующим об¬
разом: «Часть земли находилась в непосредственном владении
короны, остальная была роздана в служебные лены или пожа¬
лована в наследственные владения» [43, 244]. Основной тенден¬
цией общественного развития государства Конбаунов
А. М. Дьяков и А. М. Осипов считали быстрый рост феодаль¬
но-крепостнических отношений, усиление процесса закрепоще¬
ния бирманских крестьян, «обострение классовых противоречий
и классовой борьбы крестьянства» [43, 244]. Социально-эконо¬
мические процессы в стране в колониальный период они рас¬
сматривали как производное от английской экономической по¬
литики. Зарождение национально-освободительного движения
16

авторы относили к периоду до начала первой мировой войны.
Крестьянское восстание 1930—1932 гг. они расценили как мас¬
совое народное восстание против английского господства.
Несмотря на в целом верную характеристику истории Бир¬
мы, А. М. Дьяков и А. М. Осипов преувеличили степень поли¬
тического развития рабочего класса накануне второй мировой
войны, когда утверждали, что уже в 1938—1939 гг. роль аван¬
гарда в национально-освободительном движении «начинает
играть рабочий класс» [43, 245]. Оценка, которую они дали
политической ситуации в стране в первые послевоенные годы,
соответствовала принятой в те годы трактовке роли националь¬
ной буржуазии в освободительном движении. Решение лидеров
АЛНС войти в Исполнительный совет они охарактеризовали
как предательскую политику, отсюда и историографическая
концепция независимости Бирмы как фиктивной [43, 245]. Ав¬
торы полагали также, что англо-бирманский договор 1947 г. о
признании Англией независимости Бирмы лишь видоизменил
форму колониального господства. Поэтому они и дали резко
негативные характеристики первому национальному правитель¬
ству как послушному орудию в руках иностранного монополи¬
стического капитала [43, 242]. Начавшуюся в марте 1948 г.
гражданскую войну А. М. Дьяков и А. М. Осипов расценили
как борьбу компартии и возглавляемых ею вооруженных сил
против марионеточного правительства, как освободительное
движение за полное освобождение Бирмы от империалистиче¬
ского гнета [43, 246].
Сжатое изложение истории общественного развития
Бирмы со второй половины XVII в. до 1960 г. дано в програм¬
ме спецкурса по новой и новейшей истории Бирмы, подготов¬
ленной автором настоящей статьи на кафедре истории стран
Востока МГИМО МИД СССР в ходе чтения курса лекций по
истории Бирмы студентам бирманского отделения в 1956—
1960 гг. [112]. Автор начинала новую историю Бирмы со време¬
ни английской революции, следуя общепринятой тогда перио¬
дизации истории европейских стран, но в дальнейшем ее суж¬
дения о начале периода новой истории Бирмы изменились, и
теперь она разделяет мнение бирманистов о том, что его сле¬
дует начинать со второй половины XVIII в., когда сложилось
централизованное государство Конбаунов.
В начале 60-х годов В. Ф. Васильев и автор данной статьи,
опираясь на проделанную ими работу и на исследования своих
коллег, подготовили очерк по истории Бирмы для Советской
исторической энциклопедии, в котором предложили свою пе¬
риодизацию истории Бирмы с древнейших времен до 1962 г.
[19]. Проводя эту периодизацию, они исходили не только из
политических, но и из социально-экономических факторов раз¬
вития.
По мнению авторов, Бирма прошла через четыре этапа в
17

своем развитии, первобытнообщинный строй (примерно до
I в. н. э.); период феодализма (до второй половины XIX в. с
подпериодами: I—XI вв. — первые государственные образова¬
ния раннефеодального типа; XI — середина XVIII в. — разви¬
тие и укрепление феодальных отношений; вторая половина
XVIII—XIX в. — поздний феодализм и создание предпосылок
для развития капиталистических отношений); период формиро¬
вания и развития капиталистических отношений в условиях ко¬
лониального господства Англии (до 1948 г.) и период после
1948 г.
К особенностям исторического развития Бирмы В. Ф. Ва¬
сильев и А. П. Муранова отнесли отсутствие в стране рабо¬
владельческой формации, переход к феодализму от первобыт¬
нообщинного строя, длительное существование феодализма и
однобокое развитие капитализма в период колониального гос¬
подства Англии. В очерке дана развернутая характеристика со¬
циально-экономического строя в период развитого феодализма,
оценка реформ Миндона в середине XIX в., которые «объек¬
тивно открывали путь к развитию буржуазных отношений».
Последствия экономической политики Англии авторы расцени¬
ли как противоречивые, а к ее особенностям отнесли поощрение
колониальными властями иммиграции чиновничества, торговцев,,
ростовщиков и наемных рабочих йз Индии [19, стлб. 450], что
крайне осложнило и изуродовало процесс политического и со¬
циально-экономического развития страны в колониальный пе¬
риод.
По мнению авторов, с конца XIX в. усилился процесс скла¬
дывания бирманцев в буржуазную нацию и создания социаль¬
ных основ освободительного движения. Были показаны его
движущие силы, их возникновение и развитие, а также отмече¬
но, что подъем национально-освободительной борьбы в 20-е го¬
ды проходил под воздействием Великой Октябрьской социали¬
стической революции и под непосредственным влиянием осво¬
бодительной борьбы индийского народа и что левые круги уже
в 20-е годы фактически выдвинули требование предоставления
независимости [19, стлб. 451]. Восстание 1930—1932 гг. было
охарактеризовано как крупное антиимпериалистическое и анти¬
феодальное [19, стлб. 452]. Отделение Бирмы от Индии в
1937 г. они расценили как определенную уступку со стороны
английского империализма [19, стлб. 453].
Канун второй мировой войны был, по мнению авторов, од¬
ним из самых важных периодов, поскольку в это время нача¬
лось соединение социалистической идеологии с массовой борь¬
бой и была создана Коммунистическая партия Бирмы (1939).
1945—1947 гг. они считали решающим этапом борьбы за неза¬
висимость, отличительными чертами которого были резко воз¬
росшая роль рабочего класса и его политической партии, высо¬
кая политическая активность крестьянства, преобладание в
18

политическом руководстве национальной буржуазии более ра¬
дикальных элементов и наличие патриотических вооруженных
сил [19, стлб. 455). Авторы присоединились к оценке А. Н. Узя-
нова, охарактеризовавшего политическую ситуацию тех лет как
своеобразное двоевластие. Они отметили также, что после
провозглашения независимости руководящую роль в стране
стала играть национальная буржуазия. Гражданскую войну
они рассматривали как результат острой борьбы по вопросу о
перспективах развития [19, стлб. 456].
В. Ф. Васильев и М. Г. Козлова в очерке о Бирме для
третьего издания Большой Советской Энциклопедии [25] выде¬
лили пять этапов в истории этой страны: период первобытно¬
общинных отношений и первых государственных образований;
период развития и укрепления феодальных отношений (XI —
середина XVIII в.); период складывания развитого феодализ¬
ма и создания предпосылок для формирования капиталистиче¬
ских отношений (середина XVIII — конец XIX в.); период раз¬
вития капиталистических отношений в условиях английского
колониального господства (конец XIX в. — 1947 г.) и период
после 1948 г. Принципиально новым в этой работе, по сравне¬
нию с предыдущим очерком в СИЭ, были следующие положе¬
ния: более полная характеристика периода развитого феода¬
лизма; мнение о том, что разложение родо-племенного строя
усилилось в связи с индийским влиянием и что в первых го¬
родах-государствах была довольно высокая степень развития
рабовладения; четкое определение начала новой истории с
середины XVIII в.; выводы авторов о том, что основной опорой
Конбаунов были средние и мелкие феодалы; четкая характери¬
стика государственного аппарата; акцентирование авторами
ведущей роли иностранного капитала — английского, индийско¬
го и китайского в развивающемся, капиталистическом укладе;
более обстоятельные выводы о положении в Бирме с начала
50-х годов до 1958 г., как о периоде относительной стабилиза¬
ции; подробное изложение политической ситуации после 1962 г.
Древний период истории Бирмы (до XI в.) исследован еще
очень слабо. Пионером научного'изучения этого этапа являет¬
ся И. В. Можейко, впервые давший целостную картину ран¬
него периода бирманской истории [30; 101; 102; 104]. По мне¬
нию автора, «рубеж нашей эры можно считать той вехой, от
которой начинается отсчет истории Бирмы. Именно тогда в
Бирме сложилась своя, автохтонная культура» [104, 12]. Вопре¬
ки существовавшему мнению о решающем воздействии Индии на
процесс складывания первых государств в Бирме И. В. Можей¬
ко утверждал, что проходивший в первые века нашей эры про¬
цесс усиления индийского влияния на государства, создавав¬
шиеся в районе Юго-Восточной Азии, затронул Бирму очень
мало [102, 44—45; 104, 14). «Укрепление связей, в основном
торговых, с Индией нельзя считать „колонизацией** Бирмы и
19

навязыванием Бирме индийской культуры, как это делалось в
трудах некоторых английских и индийских ученых» [101, 11].
Большое внимание И. В. Можейко уделил первым государ¬
ственным образованиям на территории Бирмы. В своей канди¬
датской диссертации он предположил, что первые государст¬
венные образования (монов на юге Бирмы и пью в северной
части долины Иравади) возникли в один и тот же период — в
первых веках нашей эрьг [101, 12]. В дальнейшем он высказал
суждение о том, что «моны, по-видимому, первыми из народов
Бирмы создали государственность, начали строить города и
вышли на „международную арепу“, однако первым государст¬
вом на территории Бирмы, о котором мы имеем некоторые све¬
дения, является Шрикшстра — государство иыо» [104, 15].
И. В. Можейко рассмотрел три центра государственности в
Бирме: государства иыо--Шрикшстра, монов — Раманнадеса
и араканцев — Аракап [101, 12—13; 102, 46—66; 104, 15—26].
Наиболее четко он описал государство Шрикшетра, просущест¬
вовавшее до середины IX в. В отношении государства монов у
него еще не сложилось достаточно точного представления.
В кандидатской диссертации он писал, что государство монов
Раманнадеса возникло в первых веках нашей эры, а к середи¬
не X в. попало под власть кхмеров Камбоджи [101, 12, 13]. Не¬
много позже автор сообщал, что в VII—VIII вв. моны заняли
долину Ситтанга и дельту Иравади, а к началу X в. разверну¬
ли экспансию на север, заняв земли разгромленных китайцами
пью (когда бирманцы появились в долине Иравади, заметил
автор, они встретили там монов), что в X в. моиские города-
государства достигли вершины своего могущества и создали
союз с центром в Татоне, одном из двух крупнейших монских
городов (второй — Пегу). Далее автор отметил, что этот союз
в X—XI вв. был крупнейшим, хотя и не единственным, госу¬
дарственным объединением на территории Бирмы, что монские
города, возможно, в той или иной степени признавали сюзере¬
нитет Ангкора (Камбоджи), но вряд ли эти взаимоотношения
были более чем формальными, что к XI в. они окончательно
объединились под властью Татона в единое государство Ра¬
маннадеса [102, 61—64].
В кратком очерке «История Бирмы» И. В. Можейко совсем
не упоминал о Раманнадеее, сообщив лишь, что борьба с на¬
шествием китайского государства Наньчжао в середине XI в.
привела к сплочению монских городов, что и ускорило обра¬
зование двух монских государств (центром первого стал Татон,
второго — Пегу), что расцвета эти государства достигли в X в.
и что монские города-государства, возможно, в той или иной
мере признавали сюзеренитет Ангкора (Кхмерской империи)
[104, 25].
Автор изложил также процесс заселения долины Иравади
первыми племенами собственно бирманцев (мранма) и пере¬
20

числил обстоятельства, способствовавшие успешному переселе¬
нию мранма из Наньчжао в Центральную Бирму и основанию
там первого собственно бирманского государства [101, 13—14;
102, 66—72; 104, 26—33].
Вопросов древней истории Бирмы касался Г. Г. Стратано-
вич в связи с изучением им этнических процессов и роли ре¬
лигии в Бирме [124—126; 128]. Отметив, в частности, что до
XI в. взаимосвязи монов и бирманцев носили относительно
мирный характер и последние имели возможность широко зна¬
комиться с достижениями монской культуры, он возражал про¬
тив того, чтобы представлять эти контакты как односторон¬
ний процесс влияния монов на бирманцев, и попытался дока¬
зать ошибочность такого суждения на примере взаимной «от¬
дачи-заимствования» письменной культуры и буддийской ре¬
лигии [128, 10]. Автор обратил также внимание на то, что в
древней Бирме еще до буддизма шел процесс оформления ани¬
мистических по своему характеру верований в сложные и раз¬
витые религиозные системы [124, 10].
Оценка уровня развития общественной жизни и культуры в
первых государствах Бирмы (монском и пью) дана С. С. Оже¬
говым, специально изучавшим историю культуры, и в частности
архитектуры, Бирмы [107]. Он пришел к заключению, что в
обоих государствах была развитая общественная жизнь и вы¬
сокая культура, что «бирманцы явились наследниками культу¬
ры, созданной пью», что «уровень общественного и культурного
развития у бирманцев был значительно ниже, чем у пью, и
X в. следует считать периодом интенсивной ассимиляции бир¬
манцами достижений пью во всех областях» [107,	16].
С.	С. Ожегов подчеркнул, что изучение государств пью и мо¬
нов необыкновенно важно для понимания процесса бурного и
чрезвычайно высокого расцвета бирманской культуры, начав¬
шегося в XI в. «Паган явился наследником и продолжателем
художественных традиций пью и монов» [107, 28—29].
Социально-экономическую характеристику первых государ¬
ственных образований в Бирме дала М. Г. Козлова, которая в
соавторстве с Л. А. Седовым и В. А. Тюриным разработала
типологию раннеклассовых государств в Юго-Восточной Азии
[74]. Авторами были выделены три типа государств: «полис¬
ный» (приморские города-государства — наиболее ранний тип),
«ирригационный» (государства, сложившиеся позже в речных
долинах) и смешанный (государства, сложившиеся еще позже
на базе синтеза и взаимодействия государственных образова¬
ний первого и второго типов) [74, 523]. К первому типу
М. Г. Козлова отнесла монские государства, «известные под
общим названием Раманнадеса», ко второму — государство пью
Шрикшетра, к третьему — Паган, сделав при этом оговорку,
что оно «возникло как „ирригационное4' общество» [74, 535,
536]. В качестве обстоятельств, определияпшу характер, конк¬
21

ретные формы и многие специфические черты государств Юго-
Восточной Азии, в том- числе и Бирмы, были выделены такие,
как «существование общины, сохранявшей многие черты пер¬
вобытного коллективизма и медленно переходившей в общину
соседскую», и влияние «более зрелых обществ соседних стран,
в первую очередь Индии» [74, 520—521].
Авторы высказали мнение, что в силу удобства эксплуата¬
ции общины в целом рабовладельческий способ производства
не получил самостоятельного развития, хотя рабство сохраня¬
лось вплоть до европейской колонизации [74, 521]. М. Г. Коз¬
лова предположила, что вхождение кочевых тибето-бирманских
племен, занимавшихся скотоводством, в развитое государство
Наньчжао способствовало не только их переходу к оседлости
и занятию земледелием, но и разложению у них родо-племен¬
ных отношений. Проникнув в долину Иравади в IX в. и столк¬
нувшись с развитыми народностями пью и монов, бирманцы,
осев здесь, довольно быстро прошли процесс классообразова-
ния и уже к XI в. создали свое собственное государство [74,
536].
Средневековая история Бирмы, особенно период с конца
XIII до первой половины XVIII в., является весьма уязвимым
местом советской историографии этой страны. Основной иссле¬
дователь этого этапа бирманской истории — И. В. Можейко
[30; 98; 100; 101; 102; 104]. Его главный вклад — это исследо¬
вание первого собственно бирманского государства Паган
(XI—XIII вв.). Он изучил внутренние и внешние причины об¬
разования последнего, его политическую историю, государст¬
венный и социально-экономический строй, а также религию
и культуру. По мнению И. В. Можейко, на первых порах объ¬
единение не имело экономической и культурной базы и дер¬
жалось только силой оружия [101, 15]. Решающим элементом
политической истории Пагана в XI—XII вв. он считал бирма-
но-моиские отношения. На рубеже этих веков происходил про¬
цесс «монизации» бирманского государства — в определенной
мере вынужденный метод умиротворения завоеванных, но по¬
стоянно бунтовавших монов путем уравнения их в правах с
бирманцами и привлечения монской знати к управлению стра¬
ной. По мнению автора, этот процесс благотворно сказался
на экономическом и культурном развитии Пагана, но к концу
XII в. монское влияние сошло на нет.
И. В. Можейко отметил, что в политической системе Пага¬
на проступала двойственность, «проистекавшая от молодости
государства, .от того, что наряду с „новым*1 центром государ¬
ства, Паганом, существовала и оказывала большое влияние
на его жизнь долина Чаусхе — родовой центр ' бирманцев», и
заключил, что «под оболочкой средневекового царства можно
проследить родо-племенную структуру мранма» [104, 47—48].
И. В. Можейко полагал, что основой социальной структуры
22

Пагана было деление на свободных и зависимых членов об¬
щества (асан и чван). Автор не согласился с принятой в ли¬
тературе оценкой чванов как рабов [101, 20—21; 102, ПО; 104,
51—53], сославшись на то, что различного рода данные «ука¬
зывают на черты, роднящие чванов с феодально-зависимыми
производителями» [101, 21], и на то, что статут различных ти¬
пов чванов был далеко не одинаков [102, ПО; 104, 52]. Рассмот¬
рев положение различных категорий чванов, автор пришел к
выводу, что «чван является сложным собирательным поняти¬
ем, включающим и рабство с несколько патриархальным от¬
тенком... и крепостничество, и коммендацию» [104, 53]. Автор
подчеркнул подвижность границ некоторых социальных слоев,
в том числе и чванов, которые легко могли стать свободными
членами общества, и объяснил эту черту незрелостью, моло¬
достью общества.
Большой заслугой И. В. Можейко является раскрытие им
характера аграрного строя Пагана и особенностей феодализма.
Отметив сложность земельных отношений в этой стране и ука¬
зав', что «земли делились на государственные, частные и мона¬
стырские» и что «формально собственником всей земли был
царь», автор основное внимание в своих работах уделил важ¬
ной тенденции, характерной для того времени, — росту мона¬
стырского землевладения и превращению монастырей в круп¬
ных землевладельцев и возникновению на этой почве конфлик¬
та (в1 XIII в.) между монастырями и центральной властью. Ре¬
зультаты исследования этих проблем наиболее полно изложены
в статье «О некоторых чертах феодализма в Бирме» [100, в
которой И. В. Можейко сформулировал важные выводы о том,
что в ходе развития паганского общества церковная собствен¬
ность на землю из государственной переродилась в частную
феодальную, что конфликт государства и церкви явился одной
из причин ослабления и падения Пагана и что его гибель была
вызвана не столько внешними причинами (монгольское наше¬
ствие), как это обычно изображается в западной историогра¬
фии, сколько внутренними [100, 14—19].
В своих первых работах по Пагану И. В. Можейко охарак¬
теризовал его как раннефеодальное государство [100, 4]. Позже
он попытался избегать однозначных оценок. Наиболее полную
характеристику этому государству он дал в «Истории Бирмы»:
«В Пагане сложилась восточная деспотия, в системе которой
на протяжении длительного периода складывания феодализма
прослеживаются значительные элементы рабовладения при од¬
новременном сохранении сильного влияния родо-племенных от¬
ношений» [104, 53].
Много места в трудах И. В. Можейко занимают вопросы
развития культуры и религии [30; 98; 101; 102]. Его вывод о
многочисленности и разнообразии влияний, которые испытыва¬
ла на себе развивавшаяся бирманская культура, впитавшая

достижения сопредельных стран и в то же время сохранившая
оригинальность и самобытность, вполне обоснован.
И. В. Можейко принадлежит и единственное в советской
литературе систематизированное и наиболее подробное изло¬
жение средневекового периода (конца XII — первой половины
XVIII в.) истории Бирмы [104, 64— ПО]. Эпоху с конца XIII до
первой половины XVI в. автор характеризовал как период раз¬
дробленности, проводя аналогию с европейским средневековь¬
ем. Он описал социально-политическую структуру XIV—XV вв.,
внутреннее положение, феодальные междоусобицы, временное
возвышение отдельных княжеств (монских, бирманских, шан-
ских) и неоднократные, но малоуспешные попытки нового объ¬
единения страны под эгидой того или иного княжества. Период
с первой половины XVI до середины XVIII в. И. В. Можейко на¬
звал периодом великих царей, подчеркнув немаловажную роль
субъективного фактора в истории страны. Он рассмотрел по¬
пытки собрать в единое государство отдельные княжества — в
XVI в. вокруг Таунгу, в начале XVII в. — вокруг Авы, экспан¬
сию португальских колонизаторов, захватническую политику
Нидерландов, Англии и Франции в XVII — начале XVIII в., а
также крушение государства Ава в середине XVIII в.
Социально-экономический строй Пагана стал объектом изу¬
чения М. Г. Козловой [74]. Она отметила, что социальная
структура Пагана была сходна с социальной структурой «ир¬
ригационного» государства, но имела черты, сближавшие ее с
городами-государствами. Автор высказала предположение, что
единой административной системы в Пагане не сложилось
вследствие сильного влияния родо-племенных пережитков у бир¬
манцев [74, 542]. Именно сохранение пережитков родо-племен¬
ных отношений в Центральной Бирме, т. е. в районах перво¬
начального расселения бирманцев в долине Иравади, М. Г. Коз¬
лова считает главной особенностью развития Пагана. По мне¬
нию автора, одной из причин распада Паганского государства
было заложенное в нем с самого начала противоречие — «су¬
ществование п<зд единой властью двух разных типов обществ,
разделенных географически (долина — побережье), экономи¬
чески (земледелие — торговля), этнически (бирманцы — мо-
ны)... Хотя взаимовлияние обоих типов обществ привело к рас¬
цвету Паганского государства... полного синтеза на раннем
этапе развития Бирмьг не произошло» [74, 542]. По мнению ав¬
тора, в последующие периоды бирманской истории центростре¬
мительные тенденции постепенно нарастали, процесс синтеза
усиливался, причем перевес все больше получали бирманцы.
«К середине XVIII в., — писала она, — мы можем говорить о
почти полном решении проблемы синтеза двух типов общества
в едином бирманском государстве Конбаунов» [74, 543].
М. Г. Козлова провела исследование колониальной экспан¬
сии европейских государств в Бирме в XVI — первой половине
24

XVIII в., проследив их деятельность с момента появления в
стране португальских конкистадоров в самом начале XVI в. до
изгнания французских и английских колонизаторов в 50-х го¬
дах XVIII в. [72].
Проникновению европейских держав в Бирму в XVI — сере¬
дине XVIII в. посвящен один из разделов вышедшей в 1951 г.
книги С. С. Шнайдера (первой в Советском Союзе крупной
работе по Бирме) (156}.
Средневековье бирманской истории было исследовано
Г. Г. Стратановичем [126; 128], который выразил мнение, что
«XI веком можно датировать... начало завершающего этапа
сложения бирманской народности»; что в XV в. сложилась шан-
ская народность, что кая и карены долгое время сохраняли
родо-племенную структуру, что их племенные союзы шли к
классовому обществу через работорговлю (но в их обществе
рабовладение существенной роли не играло), что в XVI—
XVIII вв. под влиянием монов и бирманцев процесс феодали¬
зации кая и каренов усилился, но он мало захватил тех кая и
каренов1, которые жили в верхней горной зоне, где родо-пле¬
менная структура сохранилась до наших дней [128, 8—9].
Свое мнение по проблемам социально-экономической исто¬
рии средневековой. Бирмы выоказал А. Ф. Жабреев [46}. Он от¬
метил, что в Пагане государство юридически признало отно¬
шения рабской зависимости и эксплуатации, но не превратилось
здесь в общественно-экономическую формацию, чему «препятст¬
вовали такие важные факторы, как медленное и недостаточное
развитие товарного производства и обмена, живучесть и со¬
противление общины, господствующее положение государства в
системе общественно-экономических отношений» [46,	161].
В послепаганский период (с XIV в.) значение рабовладельче¬
ского) уклада постепенно уменьшалось.
Вопросам развития бирманской средневековой культуры по¬
святили свои исследования С. С. Ожегов [107] и Н. И. Ожего¬
ва [108].
Новая история Бирмы изучена несравненно лучше. Первый
очерк этого периода исторического развития страны появился
в книге С. С. Шнайдера [156, 48—58, 64—82]. Он был написан
на вторичных материалах западной историографии. Автор рас¬
смотрел здесь социально-экономический строй Бирмы накану¬
не английского завоевания, процесс объединения страны в еди¬
ное государство Конбаунов, англо-бирманские отношения в
конце XVIII — первой четверти XIX в., завоевательные войны
Англии в Бирме и первоначальные последствия установления
колониального режима. Он отметил, что господствующими про¬
изводственными отношениями были феодальные, своеобразно
сочетавшиеся с остатками рабства, что в Бирме существовало
общинное землевладение, которое, однако, к периоду захвата
страны Англией «уже находилось в стадии разрушения», что в
25

стране «шел процесс насаждения частной земельной собствен¬
ности и классовой дифференциации» [156, 51], что вся хозяйст¬
венная и политическая жизнь Бирмы носила на себе печать ти¬
пично военно-феодальных отношений. С. С. Шнайдер показал
последствия экономической политики английских колонизато¬
ров, подчеркнув, что она сопровождалась разрушением произ¬
водительных сил, разграблением природных богатств. Кроме
того, он отметил, что хозяйству страны был придан однобокий
аграрный характер.
Основными исследователями проблем новой истории Бирмы
являются Л. Н. Журавлева [47—52] и М. Г. Козлова [69—71;
73; 75—77].
Л. Н. Журавлева сосредоточила свои усилия на таких воп¬
росах, как завоевание Бирмы Англией и движение сопротивле¬
ния бирманского народа британским захватчикам в XIX в. Рас¬
ширение английской агрессии в Бирме в начале XIX в. она рас¬
сматривала как стремление английской буржуазии к захвату
новых рынков сбыта, источников сырья и стратегических пози¬
ций для дальнейших колониальных завоеваний. Активизацию
агрессивной политики в Бирме британских правящих кругов в
70—80-е годы XIX в. автор связала с возрастанием роли Бир¬
мы как плацдарма на подступах к Китаю.
Автор считала, что толчком к быстрому развязыванию треть¬
ей захватнической войны Англии в Бирме послужило резкое
обострение англо-французских противоречий в Верхней Бир¬
ме — «британские колонизаторы не хотели допустить перехода
к Франции всех подступов к Юго-Западному Китаю» [47, 14].
Вопросам соперничества капиталистических держав в Бирме в
конце XIX в., особенно Англии и Франции, Л. Н. Журавлева
посвятила специальную статью, в которой она снова подчерк¬
нула тезис о том, что капиталистические державы в своих ко¬
лонизаторских планах в Юго-Восточной Азии никогда не огра¬
ничивались задачей захвата и закабаления Бирмы, а всегда
рассматривали ее как базу для проникновения в Китай [48].
Бирма представлена в статье главным образом как объект по¬
литики соперничавших держав, вместе с тем автор показала ее
безуспешные попытки изменить ход исторических событий и
направить их в свою пользу посредством расширения и укреп¬
ления связей с державами, враждовавшими с Англией.
Л. Н. Журавлева явилась пионером изучения освободитель¬
ной борьбы бирманского народа [47; 49; 51; 52]. В своих иссле¬
дованиях она показала, что движение сопротивления британ¬
ским захватчикам в XIX в. носило характер партизанской вой¬
ны и что оно приняло особый размах в 1852—1860 и 1885—
1896 гг. и приобрело черты народной войны. Особенно тщатель¬
но она изучала движение сопротивления в 1885—1896 гг. [47;
49; 52]. Автор расценила его как революционную войну наро¬
дов всей страны против английского завоевания и выделила в
26

ней три этапа: начальный — декабрь 1885 г.; период наивысше¬
го размаха — 1886—1889 гг. и период 1890—1896 гг. [52, 136].
Автор отметила, что начальный этап характеризовался массо¬
вым подъемом повстанческого движения в разных районах;
второй отличался расширением борьбы по всей территории, да¬
же самым отдаленным районам, преобладанием наступатель¬
ных действий над оборонительными; третий — преобладанием
оборонительной тактики и деятельностью небольших разрознен¬
ных партизанских групп. Характеризуя особенности партизан¬
ской войны, она отметила участие в ней широчайших масс на¬
селения всей Бирмы, включая и небирманские народности.
Одну из главных причин поражения партизанской войны
Л. Н. Журавлева усматривала в общей отсталости страны, а
также отсутствии рабочего класса, «который мог бы возглавить
антибританское движение и дать ему правильное направление»
[49, 307]. Автор подчеркнула важность партизанской борьбы
1885—1896 гг. в формировании национального самосознания
бирманцев [47, 21; 49, 308—309; 52, 138].
Успехи советской бирманистики в области изучения новой
истории связаны прежде всего с исследовательской деятель¬
ностью М. Г. Козловой, чьи публикации, построенные на солид¬
ной источниковедческой базе, означали важную веху в станов¬
лении самостоятельности и оригинальности отечественной
историографии Бирмы. Наиболее сильной стороной ее работ яв¬
ляется глубокий анализ не только политических явлений, но
и — как обязательный элемент исследования — социально-эко¬
номических факторов.
В монографии М. Г. Козловой «Бирма накануне английско¬
го завоевания» [70] проанализированы основные процессы и
тенденции политического и социально-экономического развития
бирманского общества в период последней династии — Конбау-
нов (1752—1885). Автор утверждал, что «середина XVIII в.
стала переломной вехой в истории Бирмы: было создано еди¬
ное централизованное государство» [70, 14]. Объединение, про¬
диктованное внутренним развитием и внешней угрозой со сто¬
роны европейских держав, проходило на феодальной основе, н
его центром стала Верхняя Бирма, колыбель бирманской го¬
сударственности. Развивая эти положения в своей другой кни¬
ге [75], М. Г. Козлова связала проблему становления центра¬
лизованного бирманского государства со складыванием госу¬
дарств такого же типа в других районах Индокитая — Чакри в
Сиаме (Таиланде), государство Нгуэнов во: Вьетнаме, обратив
внимание на схожесть процессов развития, определяющим фак¬
тором которых было вовлечение стран Юго-Восточной. Азии с
XVI в. в складывающийся мировой рынок. Основной линией со¬
циально-экономического развития Бирмы в эпоху Конбаунов ав¬
тор считала переход от развитого феодализма к позднему и
полагала, что многие признаки-зарождения в недрах феодаль-
27

кого строя новых буржуазных отношений стали появляться в-
Бирме лишь с середины XIX в.
Центральное место в исследовании занимает анализ земель¬
ных отношений в Бирме [70, 68—125). Это позволило автору
построить довольно четкую схему форм земельной собствен¬
ности, вскрыв ее сущность и специфику в XVIII—XIX вв. Пра¬
вом верховной собственности на землю обладал правитель.
Земельная собственность феодалов, находившихся на службе,
была частной собственностью, подчиненной верховной собст¬
венности правителя. Самые крупные феодалы (мьоза) не име¬
ли юридического права собственности на землю, хотя их «по¬
ложение частных феодальных собственников было прочным»
[70, 79—85, 124]. За мьоза шли средние и мелкие феодалы
(мьотуджи), связанные отношениями иерархической зависи¬
мости не только с центральной властью, но и с мьоза.
На протяжении XVIII—XIX вв. мьотуджи превратились в
полных собственников земли, относившейся к категории туджи-
са, и делили с мьоза собственность на остальные земли в сво¬
ем мьо [70, 85—104, 124—125]. Следует отметить, что В. Ф. Ва¬
сильев, рецензируя книгу М. Г. Козловой и выделяя особую
ценность этого раздела, считал, что автор, в целом правильно
раскрыв общий процесс роста частного землевладения и раз¬
ложения государственного, «завела этот процесс слишком да¬
леко» и не всегда правильно расставила «акценты на источни¬
ках формирования частной собственности». По мнению рецен¬
зента, «наиболее бесспорной выглядит реконструкция собствен¬
ности мьотуджи... Напротив', неубедителен взгляд на мьоза как
на частных феодальных собственников (хотя бы и неполных,
условных, временных)» [29,	185]. Во второй монографии
М. Г. Козлова учла эти замечания и смягчила категоричность
характеристики мьоза. Она уже прямо не называла их частной
феодальной земельной собственностью, а подчеркивала ее
условность, временность, заметив, что владения мьоза «трудно
отличить от государственной земельной собственности» [75,
13].
М. Г. Козлова рассмотрела положение крестьянства и фор¬
мы его эксплуатации феодалами. Она показала, что в XVIII—
XIX вв. крестьяне постепенно лишались своих владельческих
прав на землю, что общинная организация превратилась в
придаток налогового аппарата, а общинное землевладение ис¬
чезало [70, 125].
Кроме того, автор выделила такие черты бирманского об¬
щества, как натуральный характер хозяйства, слабость меж¬
районных связей и бесправность купцов и ремесленников. По
ее мнению, объединение страны стимулировало развитие товар¬
но-денежных отношений, рост городов и расширение внешней
торговли, особенно с Китаем. Однако она считала, что ко вре¬
мени английского захвата развитие ремесла не пошло дальше
28

первичных элементов капиталистических отношений — простой
кооперации и зачатков мануфактуры [70, 126—172]. Завоевание
Бирмы Англией задержало генезис капитализма в стране, а во
многих случаях и уничтожило его зачатки [70, 172].
Вторая крупная работа М. Г. Козловой — «Английское за¬
воевание Бирмы»—охватывает весь XIX в. В этой книге ав¬
тор подчеркнула, что в этот период «совершался длительный,
сложный и мучительный процесс превращения Бирмы из неза¬
висимого государства в колонию, началась перестройка тради¬
ционной азиатской государственно-феодальной структуры в
структуру колониальную» [75, 4]. Автор не ограничилась изу¬
чением военных действий, а подняла широкий круг проблем,
практически написав историю Бирмы XIX в. на основе перво¬
источников и обширной литературы западной историографии.
Завоевание Бирмы Англией М. Г. Козлова рассматривала
как одно из звеньев в борьбе европейских держав за колонии.
Она выделила четыре фактора, которые, по ее мнению, опре¬
делили интерес Англии к Бирме: во-первых, образование общей
границы (после захвата Англией Индии) и стремление полу¬
чить важные стратегические позиции на берегах Бенгальского
залива; во-вторых, англо-французское соперничество в районе
Юго-Восточной Азии; в-третьих, желание открыть новый рынок
и, в-четвертых, возможность использования Бирмы как плац¬
дарма для проникновения в Китай [75, 25—30].
Исследование событий, предшествовавших первой англо¬
бирманской войне 1824—1826 гг., и хода военных действий да¬
ло автору основание заключить, что правящие круги Бирмы
недооценили британскую угрозу и что Англия искала лишь
удобный случай для развязывания давно запланированной
войны.
Период между первой и второй войнами (1826—1852) автор
расценила как период нестабильности и перехода от средневе¬
ковой замкнутости, «бирманоцентризма», к новым условиям,
которые были навязаны Бирме извне английским захватом
ее территории и расширением в связи с этим англо-бирманских
контактов. Приспособление бирманского общества к новым
условиям проходило на базе сохранения традиционных форм
общественного и политического устройства. По мнению автора,
сами институты не изменились, изменились лишь функции не¬
которых из них, но и это было значительным сдвигом для Бир¬
мы [75, 75].
Ценным разделом монографии является анализ реформа¬
торской деятельности Миндона (1853—1878). Придерживаясь
общепринятого среди советских бирманистов взгляда на ре¬
формы как на действия, способствующие развитию товарно-де¬
нежных отношений, М. Г. Козлова вместе с тем увидела их
внутреннюю противоречивость, которая заключалась в стремле¬
нии укрепить государственную собственность, несмотря на то
29

что она изжила себя и разрушалась под воздействием товар¬
но-денежных отношений [75, 167].
Основным фактором, определившим внутри- и внешнеполи¬
тическое положение Бирмы в 70—80-е годы, было, по мнению
автора, дальнейшее развитие агрессии Англии. Рассмотрев раз¬
вернувшуюся уже в период третьей англо-бирманской войны
партизанскую борьбу бирманского народа против английских
захватчиков, М. Г. Козлова отметила такие ее особенности, как
широкое участие в ней не только мелких и средних, но и круп
ных феодалов, а также феодально-националистический харак¬
тер с явным монархическим оттенком.
Автор тщательно изучила также один из вопросов, порож¬
давших большие трения в отношениях между Англией, Фран¬
цией и Китаем в конце XIX — начале XX вв., — установление
границ колониальной Бирмы [76]. М. Г. Козлова отметила, что
этот вопрос в конце XIX в-, был тесно связан с проблемами по¬
давления освободительного^ движения бирманского народа про¬
тив английских колонизаторов и общими проблемами междуна¬
родных отношений в этом районе.
Период новой истории Бирмы стал предметом изучения
В. Ф. Васильева [14; 20, 13—58]. В его работах главное вни¬
мание уделялось XIX—XX вв. Он охарактеризовал независимую
Бирму XIX в. как феодально-деспотическое государство. Госу¬
дарственную собственность на землю он считал прогрессивным
явлением — фактором объединения страны. Расцвет бирман¬
ского феодализма он отнес к концу XVIII — началу XIX в.
По его мнению, в XIX в. стали проступать черты разложе¬
ния феодализма: ослабление государственной собственности на
землю, рост частного землевладения, товарно-денежных отно¬
шений и купеческого капитала, увеличение числа работников,
отделенных от средств производства. В. Ф. Васильев полагал,
что для внутренней истории Бирмы XIX в., особенно его вто¬
рой половины, фактор внешнего вмешательства стал играть
первостепенную роль. Основные причины поражения этой стра¬
ны он усмотрел в крупном военном превосходстве Англии,
международной изоляции Бирмы и непрочности ее политиче¬
ского тыла. Он считал, что патриотическое вооруженное дви¬
жение народа оказалось в русле феодального национализма,
уже изжившего себя, и что это было одной из главных причин
поражения этого движения.
В. Ф. Васильев рассмотрел основные направления и содер¬
жание колониальной эксплуатации Бирмы р конце XIX — нача¬
ле XX в. и пришел к заключению, что захват Бирмы привел к
«пересаживанию» в колонию элементов капиталистического
производства, что создавшийся капиталистический уклад по¬
влек за собою распространение капитализма в глубь, страны и
содействовал усилению внутреннего процесса первоначального
накопления. Однако последйий шел медленнее, чем шло «пе-
30

ресаживание» капитализма, о чем свидетельствует не только то,
что фабричное производство впервые вводилось иностранцами,
но и то, что из-за нехватки местных рабочих рук английский
капитал был вынужден ввозить рабочих из Индии. Это обстоя¬
тельство оказало колоссальное воздействие на процесс форми¬
рования бирманского пролетариата, да и на другие социально-
экономические и политические процессы.
Отдельные проблемы новой истории Бирмы, в частности анг¬
лийскую политику в Бирме в первой половине XIX в., англо-
бирманские войны XIX в., антибританскую борьбу бирманского
народа, отношение России к Бирме и к политике Англии в этой
стране, исследовал А. Н. Узянов, широко использовавший в
своих работах русские архивы и русскую прессу [135—137, 139,
140]. Наибольшее внимание он уделил политическим событиям
первой половины XIX в. А. Н. Узянов рассмотрел агрессивные
действия Англии в Бирме и ее захватнические войны в 1824—
1826 и 1852—1853 гг. и показал отношение к ним России. Он
подчеркнул, что демократические слои России осуждали анг¬
лийских захватчиков и симпатизировали справедливой борьбе
бирманского народа.
Развитием Бирмы в новое время занимался И. В. Можейко
[104, 111—186]. Автор рассмотрел важнейшие политические со¬
бытия второй половины XVIII —конца XIX в. В целом оценки
автора не отличаются от тех, которые были даны основными
исследователями этого периода. Вместе с тем он, например, дал
свою трактовку причин ослабления церковного землевладения
в XIX в. Подчеркнув, что постепенное свертывание монастыр¬
ского землевладения было важной отличительной чертой эпохи
Конбаунов по сравнению со средневековьем, автор объяснял
это не только захватами монастырских земель правителями, но
и тем, что монастырям не хватало рабочих рук для обработки
земли, отчего и изъятие их в государственный фонд проходило
безболезненно (104, 122—123]. Излагая процесс создания коло¬
ниального управления, И. В. Можейко отметил большую зна¬
чимость «Закона о деревнях Бирмы, 1889» и его прогрессивный,
антифеодальный характер [104, 177]. Автор не разделяет мне¬
ния, что Бирма привлекала английский капитал как рынок
сбыта товаров, полагая, что страна «не могла из-за сравни¬
тельно небольшой численности населения стать крупным потре¬
бителем английских товаров, но смогла играть роль житницы
Британской империи» [104, 179].
Свою точку зрения на процессы социально-экономического
развития Бирмы в новое время высказал А. Ф. Жабреев [46].
Главной особенностью экономического развития доколониаль¬
ной Бирмы он считал «огромную роль государства в распоря¬
жении средствами производства и в первую очередь землей»
[46, 161]. Он полагал, что к середине XIX в. государственно¬
феодальная общественно-экономическая система пришла в упа¬
31

док под воздействием развития товарного производства и об¬
мена, ускоренного в XIX в. внешнеторговыми связями. Это, а
также нависшая угроза английского порабощения вызвали
необходимость реорганизации общества и проведения реформ.
Провал последних в период правления Миндона автор объяс¬
нял сопротивлением различных классов, прежде всего феодалов.
В статье «Некоторые вопросы развития земельной собствен¬
ности в Бирме» [45] А. Ф. Жабреев рассмотрел процесс разви¬
тия форм земельной собственности. Отметив, что государство
выступало верховным собственником всей земли, он обратил
внимание на то, что это право на землю реализовалось по-
разному. Автор высказал отличную от М. Г. Козловой точку
зрения на характер земельных владений мьотуджи (тайтуджи),
подчеркнув, что они, как и крупные феодалы, выступали не
частными земельными собственниками, а лишь владельцами го¬
сударственной земли [45, 11]. Вместе с тем автор не исключал
возможности явлений, свидетельствовавших о разложении госу¬
дарственной земельной собственности и существовании частной.
Однако он полагал, что в Нижней Бирме частная феодально
помещичья собственность только начинала складываться, в то
время как в Центральной Бирме, исконной территории бирман¬
цев, к приходу англичан в 1885 г. развились гораздо более
сложные формы феодальных земельных отношений.
А. Ф. Жабреев присоединился к выводу В. Ф. Васильева
[20, 17] о том, что частные феодально-помещичьи владения в
Бирме оставались в основном некрупными [45, 18], и выразил
мнение, что класс феодалов не только не решался отменить
государственную земельную собственность на землю, но даже
стремился укрепить ее на не свойственной ей основе — товар¬
ном производстве. «Такая реформа, предпринятая Миндоном,
была по своей сути утопична, а поэтому и была обречена на
провал» [45, 18]. Автор провел анализ аграрной политики ко¬
лониальных властей и процесса складывания земельных отно¬
шений в колониальный период. Он подчеркнул, что колониза¬
торы фактически сохранили в этой стране азиатскую форму
верховной земельной собственности и на ее основе осуществля¬
ли эксплуатацию крестьянства.
Состояние ремесла в феодальной Бирме и проблемы гене¬
зиса капитализма в промышленности этой страны исследовала
С.	М. Макарова [84; 85; 86]. По ее мнению, ремесленное про¬
изводство Бирмы в исследуемый период находилось на разных
стадиях развития. Основной и наиболее распространенной фор¬
мой являлось индивидуальное хозяйство городского или сель¬
ского ремесленника. Через стадию мелкотоварного производст¬
ва это хозяйство поднималось на более высокую ступень, и ко
времени потери страной независимости отдельные ремесленные
производства приобрели не только характер простой коопера¬
ции, но и некоторые черты мануфактуры. Автор полагала, что
32

к первой четверти XIX в. в ремесленных центрах Бирмы уже
можно было обнаружить элементы, которые при независимом
развитии страны привели бы к становлению капитализма на
национальной основе [86, 9}.
По мнению С. М. Макаровой, процессы зарождения буржу¬
азных отношений в феодальном обществе Бирмы нашли свое
выражение и подтверждение в реформах Миндона. Однако она
явно их переоценила, когда утверждала, что реформы были
подготовлены развитием в самой Бирме товарно-денежных от¬
ношений, ростом разделения труда, складыванием местных и
общенационального рынков, известным уровнем развития бур¬
жуазных отношений [86, 43].
Особое внимание С. М. Макарова уделила рассмотрению
проблем развития промышленности в период до первой миро¬
вой войны и в связи с этим воздействию на местное промыш¬
ленное производство потока английских товаров и капиталов.
Автор пришла к заключению, что бирманское ремесло было
разрушено, старые производственные связи разорваны, эконо¬
мическая структура общества была деформирована и характер
развития промышленности был определен английскими колони¬
заторами, исходившими из задач использования природных бо¬
гатств Бирмы в своих целях.
Проблемы зарождения и развития промышленности, форми¬
рования и развития рабочего класса, национально-освободи¬
тельного движения и его идеологии в конце XIX — начале XX в.
исследовал А. С. Кауфман [56; 60; 67]. Он полагал, что в Бир¬
ме еще до захвата се Англией создавалась база для развития
национальной промышленности п начали возникать «элементы
капиталистических отношений, включая наемный труд» [60,
8—9[. Автор подчеркнул такие особенности формирования про¬
мышленного пролетариата, как наличие высокого удельного ве¬
са индийских рабочих, сохранение среди большой доли послед¬
них устойчивой связи с земледелием, преобладание рабочих,
запятых в мелком ручном производстве, существование патри¬
архальной формы найма через систему «майстри» и наличие
массы сезонных рабочих, кроме того, крайняя разнородность
в национальном, социальном и религиозном отношениях и не¬
равномерность размещения рабочих в стране [60, 20—38].
А. С.' Кауфман отметил, что наличие большого отряда ин¬
дийского пролетариата среди местных рабочих имело свои по¬
ложительные и отрицательные стороны. К положительной сто¬
роне он отнес передачу индийскими рабочими — носителями
боевых традиций пролетариата Индии, прошедшими школу
труда в промышленности Индии, — своего опыта бирманцам; к
отрицательной — сдерживание ими формирования и развития
собственно бирманского пролетариата и использование англий¬
скими колонизаторами межнациональных различий для разжи¬
гания вражды между бирманцами и индийцами, которая ослаб¬
33

ляла общую борьбу всего рабочего класса Бирмы за свои эко¬
номические и политические права.
В монографии «Бирма: идеология и политика» А. С. Кауф¬
ман проследил основные идеологические и политические проб¬
лемы национально-освободительного движения с момента его
зарождения и до наших дней [67]. Он подчеркнул, что буддизм
был очень влиятельной силой в доколониальной Бирме, чем и
объясняется его огромное воздействие на идеологическую жизнь
и различные идейные течения в современной Бирме. Ранний
этап возникновения и становления идеологии национально-ос¬
вободительного движения автор отнес к концу XIX — началу
XX в., назвав этот этап «буржуазно-либеральным», в котором
«буржуазно-националистические мотивы были выражены в то
время слабо» [67, 56]. Первыми носителями общественно-поли¬
тических концепций национального движения, по мнению
А. С. Кауфмана, выступали представители интеллигенции и
низшего монашества.
Миграции населения и ее влиянию на социально-экономиче¬
ские процессы в колониальной Бирме в конце XIX — первой по¬
ловине XX в. посвятил свое исследование А. Р. Вяткин [31]. Он
рассмотрел в основном внутренние миграции, их причины и со¬
циально-экономические последствия, хотя частично затронул и
вопросы внешней миграции. Сопоставив внутренние и внешние
потоки миграции, автор пришел к выводу, что в освоении при¬
родных богатств дельты Иравади индийская иммиграция при
всей своей огромной значимости играла явно второстепенную
роль и все тяготы интенсивного поднятия целины в Нижней
Бирме легли как раз на плечи бирманского крестьянства.
А. Р. Вяткин подчеркнул большую роль миграций населения в
социально-экономическом развитии Бирмы в колониальный пе¬
риод и их влияние как на производительные силы (рынок ра¬
бочей силы и капиталов), так и на социальную структуру
страны.
Г. Г. Стратанович проанализировал два процесса, происхо¬
дившие в Бирме накануне английских захватнических войн, на¬
ложившие, по его мнению, отпечаток на развитие взаимоотно¬
шений между народами страны и национальное развитие са¬
мих бирманцев: процесс ассимиляции монов, который начался
в XI в. и значительно ускорился с конца XVIII в., и процесс
сращивания аристократии, особенно ее служилого слоя — чи¬
новников местного административного аппарата бирманцев с
шанским, качинским, чинским и др. [128, 11 —12]. Автор пришел
к заключению, что лишь в начале XIX в., после повторных
разгромов монских феодалов и жестокого подавления кресть¬
янских восстаний монов (результатом чего стало массовое бег¬
ство монов в Сиам—Таиланд), ассимиляция последних стала
ощутимой. Большую роль в этом сыграли военно-администра¬
тивные меры правителей Бирмы — массовые переселения мо¬
34

нов — побежденных военных противников и крестьян-повстан-
цев — на север при чересполосном их расселении в погранич¬
ной зоне.
Касаясь национальных процессов в колониальный период,
Г. Г. Стратанович заметил, что на первых порах колониальный
режим затормозил социальное развитие национальных окраин.
Он полагал, что сложение бирманской нации приходилось на
XIX в.: у мямма (бирманцев) укрепилось представление об
этнической целостности и совершился переход от этнического
самосознания к высшей его стадии — национальному само¬
сознанию [128, 27].
Новейшая история Бирмы изучена более основательно, чем
предыдущие периоды. Первый наиболее развернутый очерк,
относящийся к этому времени, был написан С. С. Шнайдером
[156, 83—111]. В нем были затронуты вопросы национально-
освободительного движения в 20—30-е годы, японской оккупа¬
ции и движения Сопротивления в годы второй мировой вой¬
ны, политической ситуации 1945—1947 гг. и борьбы бирман¬
ского народа за независимость.
Автор в своей книге определил крестьянское восстание
1930—1932 гг. как настоящую крестьянскую войну, имевшую
ярко выраженный антиимпериалистический характер. Отделе¬
ние Бирмы от Индии в 1937 г. он расценил как действие Анг¬
лии, стремившейся ослабить национально-освободительное дви¬
жение в Бирме и Индии с помощью принципа «разделяй и
властвуй» и имевшей целью создать из Бирмы своеобразный
буфер, чтобы изолировать Индию от революционизирующего
влияния китайской революции. Решение руководства АЛИС о
вхождении в состав Исполнительного совета автор трактовал
как «отказ от продолжения и расширения национально-осво¬
бодительной борьбы против английских империалистов» [156,
97]. Оценка независимости Бирмы выдержана в духе господст¬
вовавших в то время концепций о ее формальном характерен
сговоре национальной буржуазии с британским империализ¬
мом. Отсюда же и оценка причин и характера гражданской
войны как борьбы за национальное освобождение «против
англо-американского рабства» [156, 107—109].
Основными исследованиями по новейшей истории Бирмы
являются работы В. Ф. Васильева [12—26; 29].
В очерке «Путь к независимости» [16] В. Ф. Васильев по¬
казал главные этапы борьбы бирманского народа против анг¬
лийского господства, противоречивый процесс социально-эконо¬
мического развития в 1918—1948 гг., обусловивший характер
и ход политической жизни страны. Зарождение национально-
освободительного движения автор отнес к началу XX в., под¬
черкнув, что на его дальнейшее развитие и политическое про¬
буждение масс сильное воздействие оказала Великая Октябрь¬
ская социалистическая революция.
35

В. Ф. Васильев обратил внимание на революционный ха¬
рактер программы первой политической организации Бирмы —
Генерального совета бирманских ассоциаций (ГСБА), лидеры
которой шли В' своих требованиях дальше, чем руководители
Национального конгресса Индии: уже в начале 20-х годов они
поставили вопрос о предоставлении Бирме независимости вне
рамок Британской империи. Крестьянское восстание 1930—
1932 гг. он охарактеризовал как крупнейшее антиимпериали¬
стическое выступление бирманского народа, усмотрев главные
причины его поражения в низком политическом и организаци¬
онном уровне рабочего и крестьянского движения. Автор счи¬
тал, что решающие предпосылки крушения английского гос¬
подства в Бирме создались во время второй мировой войны, а
решающий этап борьбы за независимость приходился на
1945—1947 гг. Принятие руководством АЛНС предложения анг¬
лийского губернатора участвовать в Исполнительном совете,
по мнению автора, «было совершенно неоправданно», ибо «ос¬
новной задачей бирманского народа было достижение незави¬
симости», а «участие же в Исполнительном совете ничего не
могло дать в этом отношении». Он полагал, что «это... задер¬
жало на известный срок достижение независимости и дало им¬
периалистам передышку» [16, 107—108]. В дальнейшем же
В. Ф. Васильев несколько изменил свои оценки [см. 20, 358].
Подписание в октябре 1947 г. англо-бирманского договора, в
котором Англия признала независимость Бирмы, автор расце¬
нил как «серьезнейшее поражение английского империализма»
[16, 112].
Появление монографии В. Ф. Васильева «Очерки истории
Бирмы. 1885—1947» [20], явившейся плодом многолетней рабо¬
ты, в том числе и около года в самой Бирме, означало важную
веху в советской бирманистике. Это — первое обобщающее ка¬
питальное исследование, в котором раскрыт процесс политиче¬
ского и социально-экономического развития страны в колони¬
альный период. Как правильно отметил в своей рецензии на
эту монографию А. М. Дьяков, «данную книгу правильнее было
бы назвать „Новейшая история Бирмы“» [44].
В этой книге В. Ф. Васильев показал развитие Бирмы в ко¬
лониальный период как процесс, в основе которого лежали ан¬
тагонистические противоречия между английскими колониза¬
торами и национальными силами, проявлявшиеся в различ¬
ных областях. Уделив основное внимание политическим собы¬
тиям, он проанализировал их, исходя из их неразрывной связи
с социально-экономическим базисом, и раскрыл «историческую
неизбежность движения страны от колониальной зависимости к
национальной свободе» [20, 11].
Период 1918—1922 гг., как упоминалось выше, автор счи¬
тал одним из наиболее важных, ибо в это время произошло об¬
щее политическое пробуждение страны и прокатился первый
36

мощный вал национально-освободительной борьбы, вызванные
Великой Октябрьской социалистической революцией и освобо¬
дительной борьбой индийского народа. В эти годы сложилась
первая политическая организация — ГСБА — и освободительное
движение приобрело общенациональное руководство. В. Ф. Ва¬
сильев подчеркнул, что уже в 1921 г. эта организация впервые,
хотя и в неясной форме, выдвинула требование независимости,
на что не отваживались буржуазные националисты Индии [20,
88—89]. Восстание 1930—1932 гг. автор расценил как народное
восстание против английского империализма, присоединившись,
таким образом, к оценке А. М. Дьякова и А. М. Осипова
[43, 245].
Большое внимание В. Ф. Васильев уделил одному из самых
острых вопросов политической жизни страны между двумя ми¬
ровыми войнами — вопросу об отделении Бирмы от Индии.
Острота этой проблемы, считал автор, определялась, по суще¬
ству, не вопросом «быть или не быть» отделению, а тем, как
это отразится на будущем политическом статусе Бирмы. Про¬
тивники отделения выражали интересы прогрессивных классов
и слоев, боровшихся за свободу; они увидели в этом средство
изоляции Бирмы от Индии и ее политической борьбы. Сторон¬
ники отделения, представлявшие интересы бирманских правых
и реакционных помещичье-буржуазных и компрадорских сло¬
ев, выступали за отделение на любых условиях, по существу
с позиций соглашательства с империализмом [20, 161). Отделе¬
ние от Индии, подытожил автор, объективно очищало борьбу
между Бирмой-колонией и английским империализмом от ис¬
кусственно созданной антииндийской направленности [20, 170].
Важнейшим явлением середины 30-х годов В. Ф. Васильев
считал развитие революционно-демократического движения та¬
нинов, создавших организацию «Добама асиайон». Наиболее
важные черты освободительного движения конца 30-х годов —
размах рабочего движения, распространение марксизма и со¬
единение его с рабочим движением, оформление коммунистиче¬
ских групп в Коммунистическую партию Бирмы.
События второй мировой войны и японской оккупации
В. Ф. Васильев расценил как тяжелую борьбу за осуществле¬
ние главной задачи — достижение независимости, борьбу, в хо¬
де которой руководители не избежали ошибок, в частности ил¬
люзий относительно реальной помощи Японии в их борьбе с
английским империализмом. Автор обратил внимание на важ¬
ную роль созданного во время войны общенационального
фронта и его организации — Антифашистской лиги народной
свободы (АЛНС), главными политическими компонентами и
членами-основателями которой были Коммунистическая партия
Бирмы, Народно-революционная партия (будущая Социали¬
стическая партия) и Национальная армия Бирмы. Вооружен¬
ное восстание, подготовленное АЛНС и поднятое в марте
37

1945 г., автор оценил как крупнейшую веху в истории освобо¬
дительного движения. По его мнению, оно имело не столько
военное, сколько политическое значение.
Послевоенная история Бирмы до 1948 г., полагал автор,
определялась стремлением Англии укрепить свои позиции и
сохранить в стране колониальные порядки, а также нарастав¬
шей борьбой бирманского народа за независимость. 1945—
1947	годы были решающим этапом борьбы.
В. Ф. Васильев выступил против версии, используемой им¬
периалистической пропагандой, о том, что предоставление Бир¬
ме независимости — это акт «доброй воли» со стороны Анг¬
лии. Автор показал, что это был вынужденный шаг с ее сто¬
роны. Победу Бирмы, которая первой среди английских коло¬
ний добилась разрыва с Британской империей, он увязал с
победой СССР во второй мировой войне, с общим подъемом
национально-освободительного движения в условиях упрочения
сил социализма и ослабления позиций империализма.
Продолжением рассмотренного выше исследования является
очерк того же автора по Бирме для университетского учебника
«Новейшая история стран Азии и Африки» {23]. В целом
В. Ф. Васильев придерживался в нем прежних оценок, но, на¬
пример, его трактовка отделения Бирмы от Индии отличается
от прежней: он считал отделение уступкой со стороны англий¬
ских империалистов, «которые рассчитывали ею упрочить свое
положение в стране, привязав к себе соглашательскую поме-
щичье-буржуазную верхушку» [23, 235]. Историю страны после
1948	г. он разделил на три этапа:	первый — этап прав¬
ления АЛИС	(1948—1958);	второй — переходный, после
раскола АЛИС (конец 1958 — начало 1959 г.) и третий —
открывшийся приходом к власти Революционного совета (с мар¬
та 1962 г.).
По мнению автора, в 1948 г. у власти встал блок нацио¬
нальной и мелкой буржуазии, а на положение дел в стране
по-прежнему большое влияние оказывал империализм. Автор
показал, как изменялась направленность национально-освободи¬
тельного движения, все больше концентрируясь вокруг вопроса
о перспективах развития страны. По мнению автора, вся поли¬
тическая история послевоенной Бирмы — это история борьбы
двух противоположных сил; одна выступала за капиталистиче¬
ский путь, другая — за некапиталистическое развитие. Граж¬
данская война как раз и была одним из проявлений этой борь¬
бы. Однако вооруженная борьба между правительством АЛНС
и компартией в 1948—1962 гг. так и не смогла решить основ¬
ной вопрос. Углубившиеся внутренние противоречия привели к
общенациональному кризису и государственному перевороту в
марте 1962 г. Как отметил автор, период после 1962 г. харак¬
теризуется прогрессивным изменением природы власти, соци¬
ально-экономическим углублением и расширением революцион¬
38

но го процесса и созданием условий для разрыва Бирмы с ка¬
питализмом.
Новейшая история страны представлена в четырех главах
книги И. В. Можейко и А. Н. Узянова «История Бирмы» [104,
186—373]. В настоящее время это единственная публикация, в
которой последовательно и подробно изложена политическая
история Бирмы с 1948 по 1972 г. Авторские оценки в целом
мало чем отличаются от принятых среди бирманистов. Вместе
с тем, например, И. В. Можейко, автор раздела «Бирма в со¬
ставе Британской империи (1886—1939)», не разделил точку
зрения В. Ф. Васильева в отношении характера крестьянского
восстания 1930—1932 гг. Он считал, что, «будучи по составу
участников крестьянским движением, восстание приняло харак¬
терные формы крестьянской войны» [104, 201]. А. Н. Узянов,
автор главы «Вторая мировая война и достижение независи¬
мости», оценил действия АЛНС осенью 1946 г. как решитель¬
ные, а ее требования, предъявленные английскому правительст¬
ву, — как ультиматум, в результате которого правительство
Эттли отступило [104, 254]. Политическое развитие страны с
1948 до 1962 г. авторы рассматривали под углом зрения борь¬
бы различных политических партий за власть [см. 104, 264,334,
335], логическим завершением которой был государственный пе¬
реворот 1962 г. В главе «Бирма на пути преобразований»
А. Н. Узянов показал, как изменилась экономическая и соци¬
альная структура страны в 1962—1972 гг.
Отдельные важные проблемы новейшей истории Бирмы ис¬
следовались также А. С. Кауфманом [53—68].
В книге «Рабочий класс и национально-освободительное дви¬
жение в Бирме» [60] рассмотрены проблемы формирования и
развития рабочего класса, его экономическое положение и
борьба на фоне общих политических событий в период до за¬
воевания независимости. Начало рабочего движения автор от¬
нес к первой половине 20-х годов. Основными чертами освобо¬
дительного движения до 30-х годов он считал стихийность, раз¬
дробленность и отсутствие четких политических программ. На¬
чало 30-х годов автор охарактеризовал как этап усиления на¬
ционально-освободительной борьбы и повышения в ней роли
рабочего класса и крестьянства. По его мнению, в середине
третьего десятилетия стали возникать коммунистические груп¬
пы, игравшие большую роль в развитии рабочего движения.
Он полагал, что накануне отделения Бирмы от Индии по их
инициативе и при их активном участии окончательно сформи¬
ровалась партия «Добама асиайон», в которую вошли пред¬
ставители рабочего класса, национальной буржуазии и кресть¬
янства [60, 70].
А. С. Кауфман считал, что в конце 30-х годов создались
предпосылки для превращения пролетариата в самостоятель¬
ную политическую силу — был создан Всебирманский конгресс
39

профсоюзов (1939) и складывалась политическая партия про¬
летариата. Автор отметил большие усилия компартии по объ¬
единению всех национальных сил во время японской оккупа¬
ции, результатом чего явилось создание АЛНС. Он считал, что
«с классовой точки зрения АЛНС была органом буржуазного
руководства в национально-освободительном движении. Однако
пролетариат в лице своей коммунистической партии имел в
АЛНС большую революционную силу» [60, 112—113]. После¬
военное освободительное движение А. С. Кауфман поделил на
два этапа: первый — с мая 1945 по октябрь 1946 г., когда
АЛНС оставалась общенациональным фронтом, и второй — с
октября 1946 г., когда произошел раскол АЛНС и из нее вы¬
шла КПБ и когда стало два центра антиимпериалистической
борьбы. Причину раскола автор усмотрел в непоследователь¬
ности национальной буржуазии [60, 130].
А. С. Кауфманом в нескольких работах рассмотрены еще
вопросы идеологии национально-освободительного движения и
некапиталистического пути развития [62; 65; 67; 68]. Наиболее
полно они изложены в монографии «Бирма: идеология и по¬
литика» [67].
Как уже отмечалось ранее, первоначальный этап возникно¬
вения и становления идеологии национально-освободительного
движения (конец XIX — начало XX в.) автор охарактеризовал
как буржуазно-либеральный. Следующий этап он увязал с по¬
явлением в 1920 г. ГСБА — «первой политически оформленной
буржуазно-националистической организации», идеология кото¬
рой вышла за рамки защиты национальных традиций, приоб¬
ретя буржуазно-демократические черты. По мнению А. С. Кауф¬
мана, 30-е годы стали важным рубежом в общественной жиз¬
ни страны, так как в этот период там сложились четыре ос¬
новных направления общественно-политической мысли — на¬
ционально-буржуазное. мелкобуржуазно-националистическое,
революционно-демократическое и пролетарский социализм. Ав¬
тор отметил, что к концу третьего десятилетия буддизм и мо¬
нашеская община в значительной мере сошли с политической
сцены, что облегчило идейную и политическую деятельность
первых марксистов в Бирме.
Много внимания А. С. Кауфман уделил деятельности соз¬
данной в 1930 г. национально-патриотической организации «До-
бама асиайон» (у автора «До Бама Асиайон»), возглавившей
освободительное движение в эти годы. По мнению автора,
идейным вождем этой организации и всего движения с сере¬
дины 30-х годов стала демократическая интеллигенция, пред¬
ставлявшая новое общественное направление — революционный
демократизм. Автор считал, что, «являясь идеологами кресть¬
янской революции, бирманские революционные демократы
соединяли в своей идеологии боевой демократизм и призыв к
революции с утопическим социализмом» [67, 89].
40

Большое место в монографии занимает анализ деятельности
Коммунистической партии Бирмы. Автор оценил ее роль в на¬
ционально-освободительном движении, ее стратегию и тактику
и вскрыл причины различного рода ошибок.
А. С. Кауфман рассмотрел идеологию, политику и практи¬
ческую деятельность АЛНС. По его убеждению, в начале сво¬
ей деятельности эта организация была общенациональным, а
не классовым органом руководства борьбой всех антиимпериа¬
листических сил и в ней соседствовали различные идеологии;
создание АЛНС было в значительной мере результатом идей¬
но-политического компромисса со стороны вошедших в нее ор¬
ганизаций [67, 103—104, 128]. Таким образом, считал автор, в
АЛНС с самого начала были заложены социальные противоре¬
чия. После 1948 г. АЛНС превратилась в буржуазно-поме¬
щичью коалицию. Нарастание противоречий между различны¬
ми политическими группировками в АЛНС привело к нацио¬
нальному кризису и государственному перевороту в марте
1962 г., результатом которого стало изменение общественного
развития Бирмы в направлении некапиталистического развития.
А. С. Кауфман изложил теоретические аспекты некапита¬
листического пути развития, содержание программных доку¬
ментов Революционного совета, его социально-экономическую
и политическую деятельность, дал оценку документам Партии
бирманской социалистической программы (ПБСП), охарактери¬
зовал роль армии и партии. Он расценил Революционный со¬
вет как «революционно-демократическую диктатуру, стремя¬
щуюся опираться на трудящихся» [67, 257], а его идеологиче¬
ские и политические программы — как большое достижение
общественно-политической мысли, поскольку они исходили из
некоторых положений научного социализма, хотя в них сосед¬
ствовали различные идеологические направления и источники.
Автор высказал мнение, что Бирма в 1962—1972 гг. находилась
на национально-демократическом этапе революции, которая раз¬
вивалась под лозунгом социального освобождения [67,
360—361].
Проблемы национально-освободительного движения в 30—
40-х годах и политического развития независимой Бирмы раз¬
рабатывались А. Н. Узяновым [15; 104; 129—134; 141]. Наибо¬
лее тщательно он изучил ход борьбы бирманского народа про¬
тив японских оккупантов в годы второй мировой войны и про¬
тив английских колонизаторов — после окончания войны [129;
130]. Автор подчеркнул огромную роль в этой борьбе Комму¬
нистической партии Бирмы, по чьей инициативе был создан
единый фронт — АЛНС [130, 224]. Он отметил большую гиб¬
кость компартии в тактических вопросах. После войны, писал
автор, антиимпериалистическая борьба переплелась с борьбой
против феодальных пережитков — главной опоры английского
империализма. Вместе с рабочим классом и крестьянством в
41

борьбе участвовала и национальная буржуазия. Однако автор
не смог избежать односторонних оценок, так как в то время
над ним тяготели теоретические установки о соглашательском
характере национальной буржуазии [130, 243—245, 248—249].
Вместе с тем в эти годы (1953—1954) уже наметился отход
советских историков от концепции фиктивности независи¬
мости — автор расценил объявление Бирмы суверенной респуб¬
ликой как поражение колониальной политики английского им¬
периализма в этой стране [130, 268].
А. Н. Узянов считал, что 30-е годы занимают особое место
в истории национально-освободительного движения, поскольку
в этот период социальная база движения расширилась, влия¬
ние либерально-буржуазного реформизма на патриотические
круги значительно ослабло и национально-освободительное
движение окрепло организационно, политически и идейно [141].
Специально рассмотрев деятельность патриотической общена¬
циональной организации «Добама асиайон», автор присоеди¬
нился к мнению В. Ф. Васильева о том, что создание этой ор¬
ганизации было результатом кризиса старого, реформистского,
буржуазно-либерального руководства движением, представлен¬
ного лидерами ГСБА. Автор показал, как эволюционировала
эта организация: до середины 30-х годов в ее руководстве тон
задавали реформисты — лидеры ГСБА, с середины этих же го¬
дов произошли полевение и радикализация руководства в ре¬
зультате вхождения в него революционно-демократической
молодежи, в основном воспитанников Рангунского университе¬
та. «Манифест Добама» (1940) А. Н. Узянов назвал «ради¬
кальным революционным документом» в силу его антиимпе¬
риалистической, антиколониальной, антикапиталистической и
антифеодальной направленности [141, 165].
Проблемы освободительного движения в 30—40-е годы за¬
тронуты А. Н. Узяновым в очерке о национальном герое Бир¬
мы, вожде революционных демократов Аун Сане [134].
Послевоенное развитие Бирмы рассмотрено А. Н. Узяновым
в нескольких публикациях [15; 104; 131 —133].
В очерке «Бирма на пути упрочения независимости» [132]
автор, в частности, коснулся крайне сложного национального
вопроса в Бирме. Он полагал, что обострение напряженности
между бирманским большинством и национальными меньшин¬
ствами произошло в результате провокационной политики анг¬
лийского империализма, использовавшего национальную рознь
в своих целях и в колониальный период, и в первые годы не¬
зависимости. Так, по мнению автора, сепаратистское движение
каренских феодалов было спровоцировано в 1948 г. английской
агентурой с целью ослабления молодого государства [132, 117].
Много места в очерке отведено раскрытию роли Бирмы как
активного субъекта мировой политики и развитию ее связей с
социалистическими странами. Беглый обзор хозяйственного раз¬
42

вития страны за первое десятилетие независимости дал автору
возможность говорить лишь «о некоторых успехах в восстанов¬
лении и подъеме экономики» [132, 131].
Исследование отдельных проблем новейшей истории Бирмы
проводил Ю. Н. Гаврилов [32—35]. В частности, он проанализи¬
ровал процесс национально-освободительного движения а Бир¬
ме с 30-х годов до провозглашения независимости [35]. По его
мнению, руководство борьбой оказалось в руках главным об¬
разом интеллигенции, поскольку рабочий класс страны был
идейно и организационно слаб. На формирование же идеоло¬
гии руководителей борьбы большое влияние оказали идеи на¬
учного социализма, демократические и революционные идеи
Европы и воззрения руководителей антиколониальной борьбы
народов Азии [35, 10]. Автор обратил внимание на тот факт,
что под влиянием бирманских марксистов политическая орга¬
низация «Добама асиайон» превратилась в первую в истории
Бирмы партию, которая разработала программу, предусматри¬
вавшую ликвидацию колониального режима и создание неза¬
висимой республики [35, 10—11]. Ю. Н. Гаврилов отметил, что
Коммунистическая партия Бирмы с самого начала своего ста¬
новления столкнулась с огромными трудностями в связи с тем,
что у руководства оказались люди, воспринявшие отдельные
стороны марксизма, но не сумевшие окончательно порвать с
крестьянской националистической идеологией. Это были рево¬
люционные демократы [35, 16].
Автор считал, что после достижения независимости поли¬
тическая власть оказалась в руках широкой коалиции, вклю¬
чавшей мелкобуржуазных демократов, представителей нацио¬
нальной буржуазии и феодалов, что в правительстве и АЛНС
руководящую роль играла верхушка мелкобуржуазной демо¬
кратии, проводившая соглашательскую политику и лавировав¬
шая между революционно настроенными народными массами
и имущими классами [32, 56: 33, 238—239]. По его мнению, в
начале 50-х годов руководство АЛНС перешло к реакционным
кругам национальной буржуазии, которая управляла страной
в союзе с местными помещиками и феодалами национальных
окраин [32, 56]. Он считал, что «дело шло к превращению стра¬
ны в объект полуколониальной эксплуатации и даже утрате за¬
воеванного долгой борьбой государственного суверенитета» [32,
56—57]. Автор подчеркнул, что возникший в стране кризис раз¬
решился в форме военного переворота, но что это не был путч,
организованный узкой группой заговорщиков, что «приход к
власти офицерства был порождением революционной ситуации
в стране» [35, 60].
Анализируя программные документы Революционного сове¬
та и Партии бирманской социалистической программы,
Ю. Н. Гаврилов отметил, что они являются широкой програм¬
мой революционно-демократических преобразований. Он высо¬
43

ко оценил один из важных пунктов философской программы
ПСБП — открытое провозглашение светского мировоззрения
вместо религиозного [34, 13—14, 35, 70]. Однако, заметил ав¬
тор, идеологические концепции Революционного совета не бы¬
ли последовательно материалистическими, сильное влияние на
их формирование оказал буддизм. Автор отметил отсутствие в
документах элементов антикоммунизма, что также являлось
большим шагом вперед по сравнению с официальной филосо¬
фией последних лет правления АЛНС и У Ну [35, 70, 74].
Ю. Н. Гаврилов исследовал социально-экономические меро¬
приятия Революционного совета, его отношение к различным
классам бирманского общества — буржуазии, крестьянству и
рабочим [34, 17—35, 120—129; 35, 74—120]. Автор проследил
эволюцию взглядов руководства этого совета по вопросу о пар¬
тии и ее роли в обществе. По его убеждению, в апреле—мае
1962 г. Не Вин был далек от мысли о создании собственной
партии. Только после провала попыток создания политическо¬
го фронта появилась мысль о ее формировании, и в июле
1962 г. было сделано заявление об образовании ПБСП. Но и
тогда, как считал автор, еще не было ясности, какую форму
должна принять эта организация. Мыслилось, что партия бу¬
дет создаваться как кадровая политическая организация,
строящаяся по принципу централизма, что, до тех пор пока
кадровая партия не превратится в массовую (переходная ста¬
дия развития ПБСП), ее верховным органом будет Революци¬
онный совет [34, 35—36; 35, 137—142]. Ю. Н. Гаврилов показал,
что деятельность последнего по созданию партии в 1962—
1968 гг. была направлена на реализацию этого замысла. Ана¬
лиз партийных документов и документов Революционного сове¬
та дал автору основание сделать вывод о том, что они выхо¬
дят за рамки национально-демократической революции, что
ПБСП «является той политической силой, которая осуществи¬
ла разрыв с капитализмом и повела страну по пути револю¬
ционных преобразований» [34, 45].
Изучением некоторых проблем новейшей истории занимал¬
ся Ю. К. Барсков [3—8]. Так, исследование идеологии нацио¬
нально-освободительного движения привело автора к выводам
о том, что зарождение на рубеже XIX—XX вв. нового идеоло¬
гического течения (буржуазного национализма) было проявле¬
нием процесса складывания бирманской нации, что буржуаз¬
ный национализм был главным идейным течением в 20-е годы
и в начале 30-х годов, что от феодального национализма его
отличали не только большая политическая активность масс и
ее организованность, но прежде всего иные- цели борьбы, на¬
правленной на создание независимого буржуазного государст¬
ва, а не на восстановление старой монархии [7, 15—16, 5, 134].
Ю. К. Барсков подчеркнул огромное влияние буддизма, ко¬
торый, несмотря на распространение в 20-х — начале 30-х го¬
44

дов буржуазно-националистических, а с конца 20-х годов —
социалистических идей, долгое время продолжал оставаться
господствующей идеологией большинства населения. Наиболь¬
шее влияние буддизм оказывал на крестьянство, что автор
объяснял особенностями общественной психологии этого клас¬
са, его консерватизмом и приверженностью к традиционным
формам идеологии. Автор считал, что значительная роль буд¬
дизма в идеологии национально-освободительного движения
являлась отражением неразвитости общественно-политических
отношений в Бирме в те годы, отсталых форм освободительной
борьбы и программных требований [4, 96, 98; 7, 17; 8, 77—78).
Анализ проблем крестьянского движения в колониальной
Бирме в 20—30-е годы дал Ю. К- Барскову основание утверж¬
дать, что крестьянство было главной движущей силой нацио¬
нально-освободительного движения. Автор отметил не только
массовость участия крестьянства в активной освободительной
борьбе, но также и слабость его идейной и политической свя¬
зи с буржуазно-националистическим руководством освободи¬
тельного движения [6, 147; 7, 25—26]. Он рассмотрел формы
участия крестьян в организованном освободительном движе¬
нии («вунтану атин» — национальные общества и «сибуайе
атин» — экономические общества) и назвал «сибуайе атин»
«первой известной нам зачаточной формой классовой органи¬
зации бирманского крестьянства, не связанной с буржуазно¬
помещичьими партиями» [8, 77].
Особое внимание автор уделил крестьянскому восстанию
1930—1932 гг. [6; 7]. Он выразил мнение, что в своей основе
оно имело причины социально-экономического порядка, а его
цели носили четко выраженный политический характер (изгна¬
ние колонизаторов). Главными причинами поражения восста¬
ния Ю. К. Барсков считал оторванность крестьян от освободи¬
тельного движения других слоев населения, отсутствие единого
руководства и связи между повстанческими отрядами и огром¬
ное военное превосходство правительственных сил [6, 161 —162;
7, 25]. Автор полагал, что «его поражение знаменовало собой
конец периода в национально-освободительном движении, ког¬
да деятельность политической партии проходила в значитель¬
ной мере в отрыве от массовой борьбы народа. ГСБА теряет
свое значение и сходит с политической арены» [6, 162].
Проблемами идеологии национально-освободительного дви¬
жения занимался А. Ф. Жабреев (46). Он считал, что распрост¬
ранение в Бирме социалистических идей началось с 20-х годов
XX в., что в 30-х годах главными идейными течениями были
идеология революционной демократии, научный социализм и
буржуазный национализм. Идеологию первого направления
представляла «Добама асиайон», второго — Коммунистическая
партия Бирмы, третьего — партия Синъета [46, 162].
Анализ програмхмы и практической деятельности буржуаз¬
45

ных лидеров АЛНС в 1948—1962 гг. привел автора к выводу о
банкротстве идеологии и политики буржуазных партий.
А. Ф. Жабреев определил период после 1962 г. как этап нека¬
питалистического развития [46, 163—164].
Некоторые аспекты национального вопроса в Бирме иссле¬
довались Г. Г. Стратановичем, рассматривавшим национальные
процессы в стране на протяжении всего XX в. [126; 128]. Автор
полагал, что решение национального вопроса в Конституции
независимой Бирмы [1947 г.] «не было ни четким, ни последо¬
вательным», что законодательно не было оформлено решение
таких острых проблем, как вопрос об араканцах, о микстиро-
ванном населении, об индийцах и китайцах и др., и это созда¬
ло почву для сепаратистских выступлений. По мнению автора,
разжиганию национальной розни способствовало объявление в
1961 г. буддизма государственной религией, что оскорбило ре¬
лигиозные чувства населения, исповедующего другие религии,
главным образом населения национальных окраин [128, 35—
36]. Автор отметил, что, хотя Революционный совет пытался
решить национальный вопрос исходя из принципа солидарности
и братства всех живущих в Бирме народностей, отношения
между бирманцами и национальными меньшинствами даже к
началу 70-х годов оставались сложными [128, 37].
Национальному вопросу и национальной политике прави¬
тельства АЛНС посвятила свои исследования А. Г. Гаврилова
[36—39]. Она охарактеризовала национальную политику прави¬
тельства как «противоречивую и в целом неудачную» [37, 31].
Автор сделала вывод, что пришедшая к власти национальная
бирманская буржуазия ущемляла интересы национальных
меньшинств, стремясь насильно объединить страну, навязать
национальным меньшинствам свою религию — буддизм, насиль¬
ственно внедрить бирманский язык и т. д., что с укреплением
позиций бирманской буржуазии во внутриполитической жизни
Бирмы буржуазный национализм все более приобретал реак¬
ционные черты, перерастая в национальный шовинизм [38, 59;
39, 11]. А. Г. Гаврилова исследовала также процесс создания
каренского государства и политическую борьбу вокруг этого
вопроса [37].
Политические, идеологические и социально-экономические
процессы в Бирме после прихода к власти Революционного со¬
вета изучались Р. А. Ульяновским [1; 143; 144; 151; 152]. Бирма
стала для этого исследователя одной из сфер наблюдения за
новыми процессами, происходящими в развивающихся стра¬
нах, и в частности процессом перехода некоторых из них на
некапиталистический путь развития. Конкретные фактические
данные, почерпнутые из практики Бирмы, служат автору ил¬
люстративным материалом и основой для выводов при разра¬
ботке теоретических аспектов проблемы некапиталистического
развития [145—150; 152; 153].
46

Р. А. Ульяновский дал анализ и оценки государственной
власти, армии, программных документов Революционного со¬
вета и ПБСП, социально-экономических мероприятий прави¬
тельства.
Автор считал, что с приходом к власти Революционного со¬
вета «во всей общественной жизни страны резко усилилось
стремление к некапиталистическому развитию, происходит
серьезный сдвиг влево как в соотношении классовых сил, так
и в характере государственной власти» [143, 42). По его оцен¬
ке, с марта 1962 г. «в стране развертывается общедемократи¬
ческий этап национально-освободительной революции, револю¬
ционно-демократической диктатуры. Смена правительства была
не просто военным переворотом. Это была революция, харак¬
теризовавшаяся переходом власти из рук буржуазии и поме¬
щиков в руки революционной демократии, выражавшей инте¬
ресы широких масс народа» [151, 22].
Специфику развития Бирмы по некапиталистическому пути
автор увидел в том, что оно началось под руководством рево¬
люционно-демократического офицерства бирманской армии. По
мнению автора, армия была единственной крупной организо¬
ванной силой, которая могла в условиях глубокого социально¬
го и национального раскола взять на себя руководство стра¬
ной [151, 22—23].
Р. А. Ульяновский отметил особенности бирманской армии:
она не является привилегированной военной кастой, созданной
и воспитанной колонизаторами, она сформировалась под руко¬
водством революционных демократов и коммунистов как на¬
родная армия борьбы против японских и английских империа¬
листов, как вооруженная сила национальной революции. Это
демократическая, крестьянская по своему составу армия, в ко¬
торой широко представлены городская беднота, рабочий класс
и мелкая городская буржуазия; ее офицерский корпус рекру¬
тируется в основном из средних слоев города, а солдатская
масса — из трудящегося крестьянства и городских низов; в ней
прочна патриотическая традиция антиимпериалистической
борьбы и сохранилось революционно-демократическое офицер¬
ство, несмотря на то что прежние правительства насаждали в
ней идеологию и практику антикоммунизма [143, 43; 144, 105—
106; 145, 115—116; 151, 22—23; 155; 499—500].
Анализ программных документов Революционного совета к
ПБСП позволил Р. А. Ульяновскому сделать заключение, что
для них характерны отчетливо выраженное глубоко демокра¬
тическое, антикапиталистическое содержание, близость к марк¬
сизму по ряду политических и социальных проблем, светский
характер, последовательный антиимпериализм, признание необ¬
ходимости опоры на трудящихся, конкретные меры по завер¬
шению антиимпериалистической и антифеодальной революции.
Автор обратил внимание также и на идейно-теоретическую не¬
47

зрелость некоторых документов [143, 43]. Первый съезд ПБСП
он расценил как шаг к превращению'партии из малочисленной
кадровой партии с работниками, назначавшимися сверху, в
массовую авангардную партию, построенную на основе демо¬
кратического централизма. Он отметил социальную неоднород¬
ность ПБСП и политическую незрелость многих ее членов, со¬
существование различных политических взглядов — от право¬
социалистических и мелкобуржуазных до воззрений научного
социализма [151, 25].
На основании изучения мероприятий Революционного сове¬
та по реорганизации социально-экономического строя и их
результатов Р. А. Ульяновский .заключил, что деревня в основ¬
ном очищена от докапиталистических отношений, а капитали¬
стические подорваны, частнокапиталистическая промышлен¬
ность охвачена государственным регулированием и лишена воз¬
можностей расширенного воспроизводства, госсектор расширил¬
ся и его социальная сущность изменилась — до 1962 г. он
обслуживал интересы национальной буржуазии, помещиков и
буржуазной бюрократии, после этого года он обрел антикапи-
талистический характер [151, 29—30].
Что касается гражданской войны, то Р. А. Ульяновский вы¬
сказал мнение о том, что ее истоки лежат в упорном нежелании
и неспособности антиправительственных сил увидеть новые усло¬
вия развития страны и в отстаивании не оправдавшей себя
тактики вооруженной борьбы в период, когда страна пошла по
некапиталистическому пути [151, 24].
Период после 1962 г. изучал А. Ф. Малов, опубликовавший
ряд работ научно-публицистического характера [61; 87—93].
Роль армии в общественном развитии Бирмы исследовали
Г. И. Мирский и А. И. Розенбанд.
Г. И. Мирский, изучавший роль армии в странах Азии, в
том числе и в Бирме [95, 121 —139], раскрыл общие причины,
обусловившие выдвижение армии и позволившие ей играть от¬
носительно самостоятельную роль в политической жизни не¬
которых развивающихся стран. Автор попытался определить
специфику бирманской армии. Он писал: «Бирманская армия
возникла одновременно с зародышем будущей национальной
власти... Одни и те же люди... создали в 1941 г. армию, в
1944 г. — АЛНС, а в 1947 г. — правительство независимой Бир¬
мы. Они не были профессиональными военными: они были
кадровыми революционерами. Поэтому офицерский корпус бир¬
манской армии был укомплектован революционерами-национа-
листами, и это определило его характер, заложило основу для
превращения армии в будущем в политическую силу» [95, 122].
Г. И. Мирский отметил, что пришедшие в 1962 г. к власти
офицеры были вооружены четкой программой и хорошо разра¬
ботанной системой теоретических взглядов, и подчеркнул, что
«ни до этого, ни после в третьем мире не было случая, когда
48

.армия приходила к власти, имея готовую теоретическую плат¬
форму и план создания политической организации для моби¬
лизации масс» (95, 125]. По мнению автора, это стало возмож¬
ным вследствие, во-первых, особого, «непрофессионального»,
политического и революционного характера армии; во-вторых,
большого влияния еще на раннем этапе социалистической
идеологии на формирование мировоззрения военных руководи¬
телей; в-третьих, полученного в 1958—1960 гг. опыта управле¬
ния страной, когда армия в первый раз временно пришла к
власти [95, 125].
А. И. Розенбанд исследовал историю создания армии и ее
роль в национально-освободительном движении в 1941 —1945 гг.
и эволюцию военного режима в 1962—1974 гг. [115—118]. Он
отметил, что корни тех идейно-теоретических концепций, кото¬
рые легли в основу социально-экономической программы Рево¬
люционного совета, уходят в период конца 30-х — середины
40-х годов, когда среди различных идеологических течений
наибольшее распространение получили мелкобуржуазные рево¬
люционно-националистические концепции средних слоев и раз¬
ночинной интеллигенции, которые и составили костяк офицер¬
ского корпуса национальной армии Бирмы, созданной в 1941 г.
с помощью японцев-[118, 23].
Автор поддержал вывод Г. И. Мирского о том, что армия
была создана кадровыми революционерами, а не профессио¬
нальными военными. Он подчеркнул, что создание армии
сыграло важную роль в консолидации патриотических сил и
знаменовало новый этап в национально-освободительной борь¬
бе бирманского народа, придало ей более высокий организа¬
ционный и политический уровень [115, 210, 221]. Именно на¬
личие армии, считал автор, укрепило освободительное движе¬
ние, принявшее в 1945—1947 гг. особенно острый и опасный
для английских империалистов характер, и вынудило их пре¬
доставить Бирме свободу — одной из первых среди колоний Анг¬
лии в Азии [115, 222].
А. И. Розенбанд отметил также, что на различных этапах
истории независимой Бирмы армия играла заметную роль, но
особенно значительной она стала в 1962—1974 гг., когда воз¬
главила решение коренных социально-экономических проблем,
взяла курс на развитие Бирмы по некапиталистическому пути.
Он считал, что и после марта 1974 г., когда армия передала
политическое руководство в стране в руки ПБСП, офицерский
корпус остался решающей социально-политической силой, оп¬
ределяющей развитие страны [118, 25]. В то же время автор
полагал, что трансформация военного режима неизбежна,
«коль скоро он действительно борется за осуществление про¬
граммы революционно-демократических преобразований», что
без эволюции этого режима, без создания массовой опоры и
демократизации общественной жизни военные не могут решить
49

тех насущных социально-экономических проблем, которые по¬
буждают их к взятию власти [116, 87, 107].
Некоторые внешнеполитические аспекты новейшей историк
Бирмы исследовались В. Ф. Васильевым [12;	15;	21;	22],
В. С. Котляровым [79—81], Л. В. Саплиной [119;	121],.
А. Н. Узяновым [131; 132] и автором настоящей статьи [105].
В брошюре «Внешняя политика Бирмы» [21] В. Ф. Василь¬
ев изложил основные принципы и характер внешней политики,
обратив внимание на то, что «с момента своего возникновения
Бирманский Союз стремился проводить независимый курс во'
внешней политике, отвергая домогательства империалистов,
пытавшихся вовлечь его в замкнутые военно-политические
группировки в Азии» [21, 20]. Основой внешней политики Бир¬
мы, подчеркнул автор, являются мирное сосуществование и
политика нейтралитета.
Участию Бирмы в международном движении сторонников,
мира посвящена публикация Л. В. Саплиной [119]. Она же ис¬
следовала политику британского империализма в Бирме и.
англо-бирманские отношения в 1943—1962 гг. [121]. Автор из¬
ложила вопросы, связанные с подписанием в октябре 1947 г..
«Договора о независимости Бирмы». Л. В. Саплина расценила
его как огромную победу бирманского народа и вместе с тем
указала, что заключение договора продемонстрировало гибкость
политики английского правительства, сумевшего при отступле¬
нии сохранить в Бирме свои экономические и военно-стратеги¬
ческие позиции [121, 197]. Автор показала, что после 1948 г.
политика Англии в Бирме вступила в противоречие с задача¬
ми национально-освободительной революции, вследствие чего-
правительство Бирмы предприняло ряд шагов, направленных
на ограничение английского влияния. Позиции Англии особен¬
но сильно ослабли после денонсации Бирмой в 1954 г.
военного соглашения 1947 г. По мнению Л. В. Саплиной,
после 1962 г. «британский империализм не занимает в Бирме
не только главного, но сколько-нибудь значительного места»
[121,214].
Экспансии США в Бирме посвящено исследование автора
настоящей статьи [105]. В нем сделана попытка показать место
Бирмы в политике США накануне и во время второй мировой
войны, шаги американской дипломатии по укреплению поли¬
тических и идеологических позиций в Бирме в конце 40-х —
начале 50-х годов, поощряемую Соединенными Штатами го-
миньдановскую агрессию и ее влияние на развитие бирмано¬
американских отношений в 50-е годы, экономическую и идеоло¬
гическую экспансию США в 1947—1960 гг.
Политику США в Бирме и отношения между этими страна¬
ми исследовал также В. С. Котляров, который рассмотрел ши¬
рокий круг вопросов, связанных с деятельностью США в Бир¬
ме с первого десятилетия XIX в. до конца 60-х годов XX в.,
50

уделив основное внимание американо-бирманским отношениям
в 1948—1969 гг. [79—81].
Автор показал, что деятельность США в XIX в. проходила
в форме миссионерства, что попытки короля Миндона устано¬
вить официальные отношения с США, чтобы противостоять на¬
тиску Англии, успеха не имели, поскольку США не хотели
брать на себя какие-либо обязательства, которые могли бы
связать их действия в Азии и в Бирме. Захват Бирмы Англи¬
ей изменил ситуацию, но не изменил целей США в Бирме —
она оставалась желанным объектом колониальной экспансии
[81, 18—24].
В. С. Котляров отметил, что интерес США к Бирме усилил¬
ся накануне второй мировой войны и во время войны, когда
Бирма оказалась в орбите ожесточенной борьбы за насильст¬
венный передел мира между США, Англией и Японией. Вопрос
о Бирме рассматривался в США прежде всего с точки зрения
их интересов в Китае, а также в тихоокеанском бассейне.
Наиболее подробно деятельность США в Бирме во время
войны освещена в статье этого же автора «Бирма в планах
США в годы второй мировой войны» [79]. По его мнению, од¬
ним из важнейших средств достижения своей цели в Бирме
стало для американцев широкое использование подготовленных
и вооруженных ими гоминьдановских сил.
При рассмотрении отношений между Бирмой и США в
1948— 1950 гг. автор стремился обосновать тезис о том, что
«ближайшей целью США в Бирме после достижения ею не¬
зависимости было подчинить ее внутреннюю и внешнюю поли¬
тику своим корыстным интересам, использовать трудности, ко¬
торые встали перед страной с первых же дней ее самостоя¬
тельного развития» [81, 59]. В. С. Котляров показал, что дип¬
ломатическое давление, запугивание «угрозой коммунизма»,
втягивание в создание антикоммунистического пакта в Азии,
обещание экономической помощи на условиях проведения Бир¬
мой прозападного курса и подписание в сентябре 1950 г. со¬
глашения об экономическом сотрудничестве — все это входило
в арсенал американской политики в эти годы. По мнению ав¬
тора, результатом такой политики США явилось углубление
раскола национальных сил страны, а соглашение «открывало
перед США значительные возможности влиять на внутреннюю
и внешнюю политику бирманского правительства» [80, 129].
Последующий этап бирмано-американских отношении
(1950—1953) автор расценил как период военно-политического
и экономического нажима США на Бирму, когда США стали
использовать в своих целях гоминьдановские войска, вторг¬
шиеся в Бирму в конце 1949 г.
После отказа Бирмы от американской помощи в 1953 г. на¬
ступил, как отметил автор, период кризиса политики США в
Бирме, продолжавшийся до 1955 г. С 1955 г. начался новый
51

курс США в отношении Бирмы — возобновилась американская
помощь, усилилась идеологическая экспансия, вновь были пред¬
приняты попытки военно-политического нажима на страну [81,
179—222]. Приход к власти в 1962 г. Революционного совета и
его мероприятия по пресечению американского воздействия на
внутреннюю жизнь страны ослабили американское влияние и
вынудили США пересмотреть свою политику в Бирме [81,
223—246].
В заключение следует отметить, что в бирманистике сло¬
жилась самостоятельная советская историческая школа, фор¬
мирование которой проходило в истекшие четверть века и на¬
правления которой прослежены в настоящем обзоре.
1.	Аникеев Н. П., Ульяновский Р. А. Программа национального
возрождения (философия партии «Бирманский путь к социализму»),—
«Народы Азии и Африки», 1964, № 4.
2.	Аун Сан. Бирмн бросает вызов. Статьи и речи, М., 4965.
3.	Б ар сков Ю. К. Бирмн (1917—1945),—^«Новейшая история стран за¬
рубежной Азии и Африки». Учебное пособие-для университетов, Л., 1963.
4.	Барское Ю. К- Буддизм и национально-освободительное движение
в Бирме в 20—30-х годах XX н.,—«XXI Герценовские чтения. Истори¬
ческие науки. Краткое содержание докладов», Л., 1969.
5.	Б ар сков Ю. К. Зарождение и ранний этап буржуазного национа¬
лизма в Бирме,— «XXII Герценовские чтения. Исторические науки. Крат¬
кое содержание докладов», Л., 1969.
6.	Б а рек о в Ю. К. Крестьянское восстание в Бирме в 1930—>1932 гг.,—
«Проблемы истории рабочего движения и международных отношений»
(Ученые записки Ленинградского государственного педагогического ин¬
ститута им, А. И. Герцена), т. 396, Л., 1969.
7.	Б а р с к о в Ю. К. Крестьянское движение в Бирме в 20—30-х годах
XX в., Л., 1969 (автореф. канд. дисс.).
8.	Барское Ю. К. Роль крестьянства в национально-освободительном
движении в Бирме в 20-х годах,— «Вестник Ленинградского универси¬
тета», вып. 4, Л., 4969, № 20.
9.	Библиография Юго-Восточной Азии, М., 1960.
10.	Бирмн,— «Британская империя», М., 1943.
11.	Бушевич В., Дьяков.А. Обострение империалистических проти¬
воречий на Дальнем Востоке и Бирма,— «Мировое хозяйство и миро¬
вая политика», М., 4939, № 42.
12.	Васильев В. Ф. Бирма, М., 4954.
13.	Васильев В. Ф., Левинсон Г. И., Руднев В. И. Из истории
освободительной борьбы народов Юго-Восточной Азии в 1941—1945 гг.,—
«Вопросы истории», М., 1955, № 40.
14.	Васильев В. Ф. Рабочий класс и освободительное движение в Бир¬
ме до второй мировой войны,— «Краткие сообщения Института востоко¬
ведения», вып. 20, М., 4956.
15.	Васильев В. Ф., Уз я нов А. Н. Современная Бирма, М., 1956.
16.	Васильев В. Ф. Путь к независимости,— «Бирманский Союз», М.,
1958.
17.	Васильев В. Ф. Заметки о современной английской и американской
литературе о Бирме,— «Против колониализма», М., 4960.
18.	Васильев В. Ф. К вопросу о достижении Бирмой независимости,—
«Доклады делегации СССР. XXV Международный конгресс востоко¬
ведов», М., 1960.
52

19.	Васильев В. Ф., Муранова А. П. Бирма,—«Советская истори¬
ческая энциклопедия», т. 2, М., 1962.
20.	В а	с	и л ь е в	В. Ф. Очерки истории Бирмы. 1885—1947,	М.,	1962.
21.	В а	с	и л ь е в	В. Ф. Внешняя политика Бирмы, М., 1963.
22.	В а	с	и л ь е в	В. Ф. Бирма на новых рубежах, М., 1965.
23.	В а	с	и л ь е в	В. Ф. Бирма,— «Новейшая история стран	Азии	и	Афри¬
ки», М., 1965.
24.	В а с и л ь е в В. Ф. Национально-освободительное движение в Бирме,—
«История международного рабочего н национально-освободительного
движения», ч. II, М., 1969.
25.	Васильев В. Ф., Козлова М. Г. Бирма. Исторический очерк,—
«Большая советская энциклопедия», изд. 3, т. 3, М., 1970.
26.	В а с и л ь е в В. Ф. О составе городской мелкой буржуазии,— «Лени¬
низм, классы и классовая борьба в странах Востока», М., 1973.
27.	В а с и л ь е в а В. Я. Бирма, М., 1942.
28.	Васильева В. Я. Бирма,— «Мировое хозяйство и мировая полити¬
ка», 1947, № 9.
29.	В а с и н В. Ф. Рецензия на книгу М. Г. Козловой «Бирма .накануне
английского завоевания»,— «Народы Азии и Африки», 1964, № 3.
30.	В с е в о л о д о в И. В. Развитие бирманской культуры в эпоху феода¬
лизма,— «Очерки из истории Юго-Восточной Азии», М., 1965.
31.	Вяткин А. Р. Миграции населения и их влияние на социально-эконо¬
мическое развитие колониальной Бирмы (конец XIX — первая половина
XX вв.),— «Колониализм и национально-освободительное движение в
странах Юго-Восточной Азии». Сборник статей памяти акад. А. А. Гу¬
бера, М., 1972.
32.	Г а в р и л о в Ю. Н. Экономические преобразования в Бирме,— «Миро¬
вая экономика и международные отношения», М., 1965, № 4.
33.	Гаврилов Ю. Н. Основные черты социально-экономических преоб¬
разований в Индонезии и Бирме,— «Национально-освободительная борь¬
ба народов на современном этапе», М., 1966.
34.	Г а в р и л о в Ю. Н. Программные документы Революционного Совета
Бирманского Союза,—«Современные теории социализма „националь¬
ного типа"», М., 1967.
35.	Г а в рилов Ю. Н. Борьба за независимость и прогрессивные -преоб¬
разования в Бирме, М., 1970.
36.	Гаврилова А. Г. Положение национальных меньшинств в Бирме и
их политическая борьба в первые годы независимости, — «Тезисы до¬
кладов на конференции молодых научных сотрудников и аспирантов».
Институт этнографии АН СССР, М., 1967.
37.	Г а в р и л о в а А. Г. Роль каренских политических партий в создании
каренского государства,— «Страны Дальнего Востока и Юго-Восточной
Азин. Вопросы истории и экономики», М., 4970.
38.	Г а в р и л о в а А, Г, Некоторые тенденции в межнациональных отно¬
шениях в первые годы независимости Бирмы,— «Вестник Московского
университета», сер. 14. Востоковедение, М., 1974, Л° 4.
39.	Гаврилова А. Г. Религиозная -политика правительства Бирманского
Союза в 50-х годах,— «Идеология ц культура стран Юго-Восточной
Азии», М., 1973.
40.	Гневушева Е. И. Забытый путешественник. Жизнь и путешествия
Петра Ивановича Пашин-о, М., 1958.
41.	Дементьев Д. П. Бирма. Исторический очерк,— «Большая Совет¬
ская Энциклопедия», изд. 1, т. 6, М., 1927.
42.	Договор о дружбе и взаимном ненападении между КНР и Бирмой. Со¬
глашение между правительством КНР и Бирмой по вопросу о границе,—
«Международная жизнь», М., 1960, Л° 3.
43.	Дьяков А. М., Осипов А. М. Бирма. Исторический очерк,—«Боль¬
шая Советская Энциклопедия», изд. 2, т. 5, М., 1950,
44.	Дьяков А. М. Рецензия на -книгу Васильева В. Ф. «Очерки истории
Бирмы. 1885—1947»,— «Вопросы истории», 1964. Ла 9.
53

45.	Жабреев Л. Ф. Некоторые вопросы развития земельной собствен¬
ности в Бирме.— «Аграрные отношения в странах Юго-Восточной Азии»,
М„ 1968.
46.	Жабреев А. Ф. Бирма. Общественно-экономическая мысль. Эконо¬
мическая политика,— «Экономическая энциклопедия. Политическая эко¬
номия», т. I, М., 1972.
47.	Журавлева Л. Н. Завоевание Бирмы английскими колонизаторами,
Л., 1952 (автореф. канд. дисс.)
48.	Ж У р а в л е в а Л. Н. Колониальная экспансия капиталистических госу¬
дарств в Бирме в 70—80-х годах XIX в.,— «Ученые записки Вологод¬
ского государственного педагогического института», т. 14. Исторический,
Вологда, 1954.
49.	Ж у р а в л е в а Л. Н. Партизанская война бирманского народа против
английских захватчиков в 1885—1896 гг.,— «Ученые записки Ленинград¬
ского государственного педагогического института им. А. И. Герцена»,
т. 102. Исторический факультет, Л., 1955.
50.	Журавлева Л. Н. Бирма,—«Новая история стран зарубежной Азии
и Африки», Л., 1959; изд 2, 1971.
51.	Журавлева Л. Н. Партизанская война бирманского народа против
английского закабаления в 1852—1860 гг.,— «Научные доклады высшей
школы. Исторические науки», М., 1961, № 3.
52.	Ж у р а в л е в а Л. Н. Партизанская война бирманского народа против
английского закабаления. 1885—1896, Саратов, 1967.
53.	К а у ф м а н А. С. Национально-освободительное движение в Бирме в
30-х годах,— «Советское востоковедение», М., 1955, № 5.
54.	Кауфман А. С. Октябрьская революция и национально-освободитель¬
ная борьба народов Бирмы,— «Великий Октябрь и народы Востока», М.,
1957.
55.	Кауфман А. С. Восстановление и развитие промышленности Бирман¬
ского Союза,— «Бирманский Союз», М., 1958.
56.	К а у ф м а н А. С. О формировании и развитии промышленного про¬
летариата в Бирме до провозглашения независимости,— «Вопросы исто¬
рии», 1958, № 3.
57.	Кауфман А. С. Антиимпериалистические движения в Бирме перед
второй мировой войной,— «Страны Юго-Восточной Азии. История и эко¬
номика», М., 1959'.
58.	Кауфман А. С. Государственный строй Бирмы, М., 1959.
59.	К а у ф м а н А. С. О событиях в Бирме,—«Международная жизнь»,
1959, № ГО.
60.	Кауфман А. С. Рабочий класс и национально-освободительное дви¬
жение в Бирме, М., 1961.
61.	Кауфман А. С., Малов А. Ф. Новая история древней страны, М.,
1962.
62.	Кауфман А. С. Успехи и трудности бирманской революции,— «Меж¬
дународная жизнь», 1965, № 2.
63.	Кауфман А. С. Провал гоминьдановской авантюры в Бирме,— «На¬
роды Азии и Африки», 1966, № 1.
64.	Кауфман А. С. Рабочее движение в странах Юго-Восточной Азии,—
«Рабочее движение в странах Азии и Африки», М., 1969.
65.	Кауфман А. С. Влияние социалистических идей на программные до¬
кументы Революционного Совета Бирмы,— «Современные идеологиче¬
ские проблемы в странах Азии и Африки», М., 1970.
66.	К а у ф м а н А. С. Вступительная статья, — Т а к и н Л в и н, История
рабочего движения Бирмы, М., 1972.
67.	Кауфман А. С. Бирма: идеология и политика, М., 1973.
68.	Кауфман А. С. Идейный путь Аун Сана,— «Народы Азии и Африки»,
1973, № 3
69.	К о з л о в а М. Г. О государственном устройстве Бирмы накануне анг¬
лийского завоевания.— «Краткие сообщения Института востоковедения»,
54

вьш. 43. Вопросы истории и экономики стран Юго-Восточной Азии, М.,
1960.
70.	Козлова 'М. Г. Бирма макаку не английского завоевания, М., 1962.
71.	Козлова М. Г. Из истории общественных отношений в Бирме до
английского завоевания (землевладение мьотуджи),— «Краткие сообще¬
ния Института народов Азии», вып. 52, М., 1962.
72.	К оз лов в М. Г. Начало европейской колониальной экспансии в Бир¬
ме (XVI—первая половина XVIII в.),— «Из истории стран Юго-Восточ¬
ной Азии», 'М., Г968.
73.	Козлова М. Г. Обзор источников и литературы по истории общест¬
венного строя Бирмы до английского завоевания,— «.Историография и
источниковедение стран зарубежного Востока», М., 1967.
74.	К о з л о в а М. Г., Седов Л. А., Тюрин В. А. Типы раннеклассовых
государств в Юго-Восточной Азии,— «Проблемы истории докапитали¬
стических обществ», 1кн. 1,М., 1968.
75.	Козлова М. Г. Английское завоевание Бирмы, М., 1972.
76.	Козлова М. Г. Установление границ колониальной Бирмы и обостре¬
ние международных противоречий в Юго-Восточной Азии,— «Колониа¬
лизм и национально-освободительное движение в странах Юго-Восточ¬
ной Азии. Сборник статей памяти акад. А. А. Губера», М., 1972.
77.	Козлова М. Г. Бирма,— «Зарождение идеологии национально-осво¬
бодительного движения», М., 1973.
78.	Конституция Бирманского Союза, М., 1957.
79.	Котляров В. С. Бирма в планах США в годы второй мировой вой¬
ны,— «Колониализм вчера и сегодня», М., 1964.
80.	Котляров В. С. Политика США в Бирме (1948—1950 гг.),— «Коло¬
ниализм: история и современность», М., '1968.
81.	Котляров В. С. США и Бирма (американская стратегия и полити¬
ка) , М„ 1970.
82.	Л а з а р е в Н. И. Бирма,— «Мировое хозяйство и мировая политика»,
М., 1942, № 1—‘2.
83.	Л у цк а я Т. П. Русские путешественники в Бирме (конец XIX в.),—
«Историография и источниковедение стран Азии п Африки», вып. 2, Л.,
1968.
84.	Макарова С. М. Особенности формирования бирманской националь¬
ной буржуазии,—«Конференция молодых научных сотрудников и аспи¬
рантов Института народов Азии АН СССР, июнь 1965. Тезисы докла¬
дов», М., 1965.
85.	Макарова С. М. Ремесло в феодальной Бирме,— «Очерки из исто¬
рии Юго-Восточной Азии», М., 1965.
86.	Макарова С. М. Бирма: развитие капитализма в промышленности,
М„ 1968.
87.	Малов А. Ф. Сдвиги в экономике и политике Бирмы,— «Новое время»,
М., 1963, № 33.
88.	Малов А. Ф. Новое в жизни и политике Бирмы,— «Новое время»,
1964, № 22.
89.	Малов А. Ф. Бирма на новом пути,—«Азия и Африка сегодня», 1965,
ЛЬ ,1.
90.	Малов А. Ф. Важный рубеж Бирмы (К итогам I съезда ПБСП),—
«Новое время», 1971, № 30.
91.	Малов А. Ф. По заветам Аун Сана (об успехах прогрессивного раз¬
вития Бирмы),— «Новое время», 1972, № 29.
92.	Малов А. Ф. Бирма: четверть века независимости,— «Новое время»,
1973, № 1.
93.	Малов А. Ф. Бирма на -пути прогресса,— «Новое время», 1974, № 1.
94.	М и н а е в И. П. Дневники путешествий в Индию и Бирму. 1880 к
1885—1886, М., 1955.
95.	Мирский Г. И. Армия и политика в странах Азии и Африки, М.,
1970.
96.	Мкртчян Л. К. Письмо министра иностранных дел Бирмы армянско¬
55

му каталикосу Георгу IV (резюме на русск. яз.)«Историко-филоло¬
гический журнал АН Армянской ССР», Ереван, 1958, № 1.
97.	Мкртчян Л. К. и Тер- М к р т ч я н Л. X. Из истории армянской об¬
щины в Бирме,— «Народы Азии и Африки», М., 1961, № 3.
98.	Можейко И. В. Зарождение и истоки бирманской культуры,— «Вест¬
ник истории мировой культуры», М., 19’61, № 1.
99.	М о ж е й к о И. В. Аун Сан, М., 1965.
100.	Можейко И. В. О некоторых чертах феодализма в Бирме (XI—
XIII вв.),— «Очерки из истории Юго-Восточной Азии», М., 1965.
101.	Можейко И. В. Паганское государство (Бирма, XI—XIII вв.), М.,
1965 (автореф. канд. дпсс.).
102. Можейко И. В. 5000 храмов на берегу Иравади, М., 1967.
103. Можейко И. В. Просвещение в колониальной Бирме,— «Из истории
стран Юго-Восточной Азии», М., 1968,
104.	Можейко И. В., Узянов А. Н. История Бирмы (краткий очерк),
М„ 1973.
105.	Муранова А. П. Бирма.— «Политика США в странах Южной Азии»,
М.; 1961.
106.	Не В и н, Бирма на новом пути, М.. 19,65.
107.	Ожегов С. С. Архитектура Бирмы, М., 1970.
108.	Ожегова Н. И. Об иконографии сцен настенной живописи Бирмы
XII—XIII вв,,—«Сообщения Государственного музея искусства народов
Востока», вып. 3, М.. 1970.
109.	Политика европейских держав в Юго-Восточной Азии (60-е годы
XVIII в.— 60-е годы XIX в.). Документы и материалы, М„ 1962.
ПО. Политика капиталистических держав и национально-освободительное
движение в Юго-Восточной Азии (1871 —1917). Документы и материа¬
лы, ч. II, М„ 1967.
111.	Попов Г. П. Бирманская литература. Краткий очерк, М., 1967.
112.	Программа спецкурса по новой и новейшей истории стран Юго-Восточ¬
ной Азии (Индонезия, Бирма, Таиланд, Филиппины), М., 4961.
113.	Р а з в и н а В. П. К вопросу об идейном наследии Аунг Сана,— «Проб¬
лемы востоковедения. Сборник статей», вып. 1, М., 1970.
114.	Рейснер И. М. Подъем крестьянского движения в Индии,— «Аграр¬
ные проблемы», М., 1932, Л° '10—11.
115.	Розенбанд А. И. Армия независимости Бирмы, история ее созда¬
ния и роль в национально-освободительной борьбе бирманского наро¬
да,— «Проблемы востоковедения. Сборник статей», вып. 2, М., 1972.
116.	Розенбанд А. И. Бирма: эволюция власти, — «Проблемы востоко¬
ведения. Сборник статей», вып. 3, М., 1973.
117.	Р о з е н б а н д А. И. К вопросу о стратегии и тактике бирманского на¬
ционально-освободительного движения на первом этапе второй мировой
войны (1939—1941 гг.),— «Проблемы востоковедения. Сборник статей»,
вып. 4, М., 1974.
118.	Розенбанд А. И. Армия и ее роль в национально-освободительной
борьбе бирманского народа (1941 — 1945 гг.), М., 1975 (автореф. канд.
дисс.).
119.	Сап л ин а Л. В. Народ Бирмы в борьбе за мир,— «Борьба народов
Азии за мир (1945—1961)», М., 1962.
120.	Саплина Л. В. Национально-освободительное движение в Бирме
(1939—-1945 гг.),— «Всемирная история», т. X, М., 1965.
121.	Саплина Л. В. Политика британского империализма в Бирме после
второй мировой войны,— «Политика Англии в Южной и Юго-Восточной
Азии», М., 1966.
] 22. Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, вып. 26.
Действующие договоры, соглашения, М., 1973.
123.	Соловьев О. Ф. Отношения между Россией и Бирмой в XIX в.,—
«Советское востоковедение», 1956, № 4.
124.	Страта нов и ч Г. Г. Добуддийские верования народов Западного и
56

Центрального Индокитая,— «Доклады делегации СССР. XXV Между¬
народный конгресс востоковедов», М., 1960.
125.	Стратанович Г. Г. Добуддийокие верования народов Западного и
Центрального Индокитая (Бирма и Таиланд),—«Краткие сообщения
Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР», вып. 36,
М„ 1962.
126.	Стратанович Г. Г., Чес нов В. Я. Народы Бирманского Союза,—
«Народы Юго-Восточной Азии. Этнографический сборник», М., 1966.
127.	Стратанович Г. Г. Современная религиозная ситуация в Бирман¬
ском Союзе,— «История географических знаний и историческая геогра¬
фия. Этнография», вып. 3, М., 1969.
128.	Стратанович Г. Г. Бирма,—«Этнические процессы в странах Юго-
Восточной Азии», М., 1974.
129.	Уз яяов А. Н. Новые черты в освободительной борьбе народов бри¬
танских колоний после второй мировой войны,— «Краткие сообщения
Института востоковедения», вып. 8, М., 1953.
130.	Уз янов А. Н. Колониальная политика английских империалистов в
Бирме в 1945—1947 гг.,— «Ученые записки Института востоковедения
АН СССР», т. X, М„ 1954.
131.	Узянов А. Н. Бирма в борьбе за упрочение своей независимости, М.,
1956.
132.	Узянов А. Н. Бирма на пути упрочения независимости, — «Бирман¬
ский Союз», М., 1958.
133.	Узянов А. Н. Десять лет независимости Бирмы,—«Советское восто¬
коведение», 1958, № 4.
134. Узянов А. Н. Аун Сан,— Аун Сан. Бирма бросает вызов, М., 1965.
135. Узянов А. Н. Вклад Минаева И. П. в изучение Бирмы,— «Иван Пав¬
лович Минаев», М., 1967.
136.	Узянов А. Н. Английская агрессия в Бирме в первой половине XIX в.
в оценке русских современников,— «Из истории стран Юго-Восточной
Азии», М., 1968.
137.	У з я н о в А. Н. К. Маркс против колониализма в Бирме,—«Азия и Аф¬
рика сегодня», М., 4968, № 8.
138.	У з я 41 о в А. Н. Воздействие ленинских идей на антиколониальное ре¬
волюционно-демократическое движение в Бирме,— «Ленин и националь¬
но-освободительное движение в странах Востока», М., 1970.
139.	Узянов А. Н. К. Маркс об англо-бирманских войнах,— «Марксизм и
страны Востока», М., Г970.
140.	Узянов А. Н. Русские архивы об антиколониальных движениях в
Юго-Восточной Азии .в конце XIX — начале XX в..— «Источниковедение
и историография стран Юго-Восточной Азии», М., 1971.
141.	Узянов А. Н. Антиколониальное движение и Ассоциация «Наша Бир¬
ма» в 30-х годах XX в.,— «Колониализм и национально-освободительное
движение в Юго-Восточной Азии», М., 1972.
142.	Ульяновский Р. А. К характеристике развития революционного
крестьянского движения в Индии,— «Аграрные проблемы», 1933,.
№ 9—10.
143.	Ульяновский Р. А. Бирма на новом пути развития,— «Народы Азии
и Африки», '1963, № 6 .
144.	Ульяновский Р. А. Бирманский народ находит правильный путь,—
«Коммунист», М., 1964, № 46.
145.	Ульяновский Р. А. Некоторые вопросы некапиталистического раз¬
вития освободившихся стран,— «Коммунист», 1966, № 1.
146.	Ульяновский Р. А. О некоторых чертах современного этапа нацио¬
нально-освободительного движения,— «Народы Азии и Африки», 1967,
№ 5.
147.	Ульяновский Р. Научный коммунизм и 'освободившиеся страны.
К вопросу о некоторых доктринах социально-экономического развития
освободившихся стран,— «Коммунист», 1968, № 4.
57

] 48. Ульяновский Р. О некоторых вопросах некапиталистического раз¬
вития Азии и Африки,— «Проблемы мира и социализма», '1969, Х° 9.
] 49. У л ь я н о в с к и й Р. А. Ленинская концепция некапиталистического
развития и современность,— «Вопросы истории», 1970, № 4.
150.	У л ь я и о в с к и й Р. Некоторые вопросы некапиталистического разви¬
тия,— «Коммунист», 1971, № 4.
151.	Ульяновский Р. Бирма на новом пути,—«Международная жизнь»,
1972, № 4.
152.	Ульяновский Р. А. Социализм и освободившиеся страны, М., 1972.
153.	Ульяновский Р. А. Генезис и развитие марксистско-ленинской кон¬
цепции некапиталистического пути,— «Новая и новейшая история», М.,
1975, № 2.
154.	Халфин А. Из истории русско-бирманских отношений (70-е годы
XIX в.),— «Звезда Востока», Ташкент, 1955, № 2.
155.	Хрестоматия по новейшей истории, т. I. 1917—1939. Документы и ма¬
териалы, М., 1960; т. II. 1939—1945. Документы и материалы. М., I960;
т. III. 1945—4961. Документы и материалы, М., 1961.
156.	Ш н а й дер С. С. Бирма, М., 1951.

Э. М. Гуревич
СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ НОВОЙ
И НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ ИНДОНЕЗИИ 1
Систематизированное изучение Индонезии в дореволюцион¬
ный период практически не велось. Тем не менее об интересе
русской общественности к жизни народов, населяющих остро¬
ва Индонезийского архипелага, свидетельствуют опубликован¬
ные на рубеже XIX—XX вв. труды русских путешественников,
дипломатов и ученых, из которых можно почерпнуть ценные
сведения по истории, экономике, системе колониального управ¬
ления, культуре и быту этой страны.
Лишь после Великой Октябрьской социалистической рево¬
люции история Индонезии становится предметом углубленного
и всестороннего исследования. Методологической основой скла¬
дывавшейся советской востоковедной школы стали труды ос¬
новоположников марксизма-ленинизма, в которых была выдви¬
нута принципиально новая концепция исторического процесса
в странах Востока, дан глубочайший анализ главных тенден¬
ций их развития в новое и новейшее время.
Развитие советского индонезиеведения хронологически мож¬
но разделить на два основных периода. Первый период охва¬
тывает 20-е — середину 40-х годов, второй начинается с
1945 г. и продолжается до настоящего времени.
20-е — середина 40-х годов. Интерес советских ученых к
проблемам Индонезии был продиктован не только широтой ос¬
вободительного движения, охватившего страну в первое после¬
октябрьское десятилетие, но и целым рядом особенностей ин¬
донезийского революционного процесса. В Индонезии раньше,
чем в других странах региона (еще до первой мировой войны),
началось распространение идей марксизма, осуществлявшееся
1 Настоящая статья охватывает не всю советскую литературу по новой
п новейшей истории Индонезии. Поскольку автор стремился включить в об¬
зор по преимуществу монографическую литературу и отдельные статьи,
имеющие принципиальное научное значение, вне поля зрения, как правило,
осталась литература справочного, учебного пли популярно-публицистического
характера, а также общие работы, в которых Индонезия рассматривается
вместе с другими странами Востока.
59

Индийским социал-демократическим союзом2. На базе этой
организации в 1920 г. была создана Индонезийская коммуни¬
стическая партия, одна из первых в Юго-Восточной Азии. Про¬
паганда социалистического учения подготовила в Индонезии
благодатную почву для распространения и восприятия идей
Великого Октября, что сказалось на подъеме национально-ос¬
вободительного движения.
С середины 20-х годов советские нндонезиеведы приступают
к разработке наиболее актуальных проблем новейшей истории
Индонезии: исследуется эволюция освободительного движения
в Индонезии, рассматривается роль в нем различных социаль¬
ных слоев, рабочие и крестьянские выступления, разбираются
различные аспекты колониальной политики Голландии. При¬
стальное внимание уделяется изучению и новой истории.
В конце 20-х годов начинается научная деятельность из¬
вестного советского ученого-востоковеда академика А. А. Губе¬
ра, с именем которого неразрывно связаны становление и раз¬
витие советской школы по изучению истории стран ЮВА.
Уже первые работы ученого по актуальным социально-эко¬
номическим и политическим проблемам новой и новейшей
истории Индонезии отличают высокий аналитический уровень,
точность формулировок, широта выводов, стремление рассмат¬
ривать индонезийские события в общем контексте мирового
исторического процесса.
Большим событием в советском индонезиеведении довоен¬
ного периода стал опубликованный в 1932 г. капитальный труд
А. А. Губера «Индонезия. Социально-экономические очерки»
[13]. Хронологически эта монография охватывала главные эта¬
пы развития страны с древнейших времен до 1930 г.
В этой работе впервые был дан марксистский анализ во¬
просов экономического, социального, политического и идеологи¬
ческого характера. Комплексное рассмотрение широкого круга
проблем дало возможность понять и раскрыть особенности и
проявления частных и общих закономерностей исторического
процесса в Индонезии.
Анализируя социальную структуру страны в доколониаль¬
ный период, автор характеризует средневековый строй Явы,
Бали, Мадуры и других близлежащих островов, как основан¬
ный на феодальной системе производственных отношений [13,
8—10]. Большое внимание уделяется в работе исследованию
форм и методов голландской колониальной политики. Эпоха
управления Ост-Индской компании, установившей в Индонезии
в начале XVII в. свою монополию на торговлю ценными тро¬
пическими товарами, охарактеризована как период жестокой
эксплуатации страны. По мнению автора, прямым следствием
2 Индийский социал-демокрэтический союз (ИСДФ) был создан в 1914 г.
левыми голландскими социал-демократами.
60

управления компании было торможение развития производи¬
тельных сил страны, консервация традиционной социально-эко¬
номической системы [13, 25}.
Введение принудительных культур в начале XIX в. квали¬
фицируется как установление монопольно-крепостнической си¬
стемы эксплуатации населения. Переход к новым методам ко¬
лониальной эксплуатации, подчеркивается в книге, с одной сто¬
роны, имел своим следствием разрушение хозяйства яванского
крестьянина, обнищание основной массы производителей, с
другой — способствовал быстрому промышленному расцвету
Нидерландов, обеспечив большой приток капиталов в метро¬
полию [13, 59, 64J.
Рассмотрев основные направления голландской колониаль¬
ной политики к концу XIX в., А. А. Губер показал, что пере¬
ход к империалистическим методам эксплуатации ускорил раз¬
ложение феодально-традиционных и развитие капиталистиче¬
ских отношений в индонезийском обществе. А это с усилением
колониального угнетения создавало базу для зарождения об¬
щеиндонезийского национально-освободительного движения, для
пробуждения национального самосознания [13, 66, 291].
А. А. Губер впервые дал марксистский анализ аграрных
отношений и социальной структуры деревни в колониальной
Индонезии, исследовал специфику развития капитализма в
сельском хозяйстве в условиях империалистической эксплуата¬
ции и засилья докапиталистических пережитков. В итоге был
сделан вывод, что результатом происходивших процессов яви¬
лось разложение сельской общины, классовое расслоение кре¬
стьянства и зарождение сельской буржуазии [13,	190,
198—216].
Исследование политических и экономических аспектов ко¬
лониальной политики, проведенное автором, имеет большое
значение для понимания тех коренных перемен, которые про¬
изошли под их влиянием в социальной структуре индонезий¬
ского общества. В специальном разделе работы детально осве¬
щены особенности формирования рабочего класса, его числен¬
ность, размещение и состав [13, 267—286]. Отмечается, что не¬
посредственная смена методов государственно-крепостнической
эксплуатации колонии господством империалистических моно¬
полий обусловила слабость национальной буржуазии, процесс
образования которой шел более медленными темпами, чем фор¬
мирование пролетариата на иностранных предприятиях.
Детальный анализ социально-экономической специфики ко¬
лониальной Индонезии дал возможность выявить предпосылки
зарождения национально-освободительного движения. Особое
место в монографии занимает характеристика основных этапов
и движущих сил этого движения, политических программ и
социальной базы первых общенациональных организаций (Буди
Утомо, Сарекат ислам и др.).
61

На фоне изучения истоков и характера рабочих выступле¬
ний в монографии раскрыта огромная роль, которую сыграла
в национально-освободительном движении Коммунистическая
партия Индонезии. Вместе с тем А. А. Губер обратил внима¬
ние на слабые стороны работы компартии, вытекавшие из не¬
понимания буржуазно-демократического характера революции,
недооценки роли крестьянства и антиимпериалистических по¬
тенций буржуазии в деле борьбы за единение антиколониаль¬
ных сил [13, 314—315].
Широкий круг проблем, разработанных в монографии
А. А. Губера, многие выводы, к которым пришел автор на ос¬
новании углубленного анализа объективных и субъективных
факторов, повлиявших на развитие индонезийского общества, в
значительной мере сохраняют свою актуальность и в настоя¬
щее время.
В последующих работах А. А. Губера была продолжена
разработка тематики, рассмотренной в монографии. Результаты
этих исследований были, в частности, обобщены в кратком
историческом очерке для первого издания Большой Советской
Энциклопедии. Автор исследовал ключевые вопросы новой и
новейшей истории, такие, как: колониальная экспансия евро¬
пейцев в XVI—XVII вв., установление господства Ост-Индской
компании, колониальная политика и ее влияние на социально-
экономическое развитие индонезийского общества, на транс¬
формацию ее классов и зарождение национально-освободитель¬
ного движения в стране на рубеже XIX—XX вв.
Значительным явлением в советском индонезиеведении на¬
чала 40-х годов стала глава по новой истории Индонезии,
подготовленная А. А. Губером для университетского учебника
«Новая история колониальных и зависимых стран» [52]. В ней
как составная часть всемирного исторического процесса рас¬
сматривается история страны с конца XVIII в. до 1917 г.
В свете проходивших в 1925—1935 гг. социологических дис¬
куссий, в ходе которых вырабатывались марксистские принци¬
пы периодизации истории в соответствии со сменой обществен¬
но-экономических формаций, А. А. Губером были предприняты
попытки решения проблемы о зарождении и формах генезиса
капитализма в Индонезии. В результате этого в советском ин¬
донезиеведении утвердилась точка зрения, согласно которой
начало VIII — первая половина XIX в. характеризовались как
период доминирования в стране феодальной формации. Вызре¬
вание же капиталистического уклада относилось лишь ко вто¬
рой половине XIX в., и этот процесс связывался с переходом
Нидерландов к империалистическим методам эксплуатации ко¬
лонии.
В 20—40-е годы изучением истории Индонезии кроме
А. А. Губера занимаются также И. Ванин, А. Л. Гальперин.
О. И. Забозлаева, И. Мильграм и Н. Н. Францевич.
62

Среди их первых публикаций обращает на себя внимание
статья Н. Н. Францевича, предшествовавшая вышеназванной
монографии А. А. Губера. В этой статье была дана характери¬
стика первой массовой индонезийской организации Сарекат
ислам, а также содержался ряд обобщений по некоторым воп¬
росам развития национально-освободительного движения в Ин¬
донезии.
Н. Н. Францевич показал, что в колониальных условиях
призыв к объединению всех мусульман, ставший главным ло¬
зунгом Сарекат ислама, воспринимался как призыв к сплоче¬
нию различных слоев индонезийского населения в борьбе про¬
тив иностранных поработителей [67, 316]. Однако, указывается
далее, активизация процесса размежевания классовых сил
индонезийского общества неизбежно должна была привести к
политическим расхождениям внутри Сарекат ислама, а затем
и к его расколу. В немалой степени, по мнению автора, этому
способствовала его организационная слабость (неспособность
мелкобуржуазного руководства оформить разрозненные дейст¬
вия в организованные выступления) [67, 323]. Н. Н. Францевич
делает важный вывод о совпадении элементов классовой борь¬
бы с национальной. Автор исходит из того факта, что классо¬
вая борьба на начальных этапах освободительного движения
в Индонезии отождествлялась с борьбой за национальную не¬
зависимость, ибо основная группа иностранных угнетателей
была одна и та же и в экономике и в политике [67, 323].
Не останавливаясь на подробном рассмотрении остальных
работ 20—40-х годов, необходимо отметить те общие заключе¬
ния, к которым пришли А. А. Губер и другие авторы при раз¬
работке актуальной темы современности — проблем националь¬
но-освободительной революции. Подчеркивая, что рабочий
класс играл ведущую роль в национально-освободительном
движении, советские исследователи тем не менее не представ¬
ляли тогда местный пролетариат его единственным и постоян¬
ным руководителем. Отмечались факты противоборства индоне¬
зийского пролетариата с национальной буржуазией за гегемо¬
нию в национально-освободительном движении. В работах со¬
ветских авторов содержится также важный вывод о совпаде¬
нии задач классовой и антиимпериалистической борьбы индо¬
незийского пролетариата, поскольку его быстрый рост в усло¬
виях империалистической эксплуатации Индонезии происходил
главным образом на предприятиях, принадлежавших иностран¬
ному капиталу.
Исходя из глубокого анализа генезиса и развития капита¬
лизма, особенностей формирования местной буржуазии в стра¬
не, первые советские индонезиеведы обращали внимание на
тот факт, что слабость национального капитала, не способного
выдержать конкуренцию империалистических монополий, яви¬
лась побудительным мотивом активного участия индонезийской
63

буржуазии в антиколониальной борьбе в союзе с пролетариа¬
том. Однако неуклонный процесс классовой дифференциации
индонезийского общества способствовал тому, что в националь¬
но-освободительном движении довольно быстро определились
интересы национальной буржуазии, с одной стороны, и проле¬
тариата и крестьянства — с другой.
В литературе 20-х и 40-х годов была определена роль кре¬
стьянства в национально-освободительном движении, борьба
которого все отчетливее обнаруживала свою антиимпериали¬
стическую и антифеодальную сущность и превращала крестьян
наряду с пролетариатом в основную движущую силу антиколо¬
ниальной революции.
Другая важная тема советского индонезиеведения тех лет
касалась обострения противоречий между колониальными дер¬
жавами в связи с японской экспансией в ЮВА и войной на
Тихом океане, в ходе чего Индонезия как основная «нефтяная
база» региона приобретала исключительное значение. Этой
проблеме, в частности, посвящает свои первые публикации
О. И. Забозлаева, в которых Индонезия рассматривается в ос¬
новном как объект борьбы крупных империалистических госу¬
дарств [32; 33].
Отмечая безусловные достижения индонезиеведческой лите¬
ратуры 20-х — середины 40-х годов, следует также сказать и
об элементах схематизма, допущенных при рассмотрении от¬
дельных вопросов новейшей истории. В частности, в середине
30-х годов наметилась тенденция к преувеличению степени зре¬
лости социальных и политических предпосылок революции в
Индонезии в связи с мировым экономическим кризисом, к не¬
дооценке роли и деятельности национально-революционных
партий, а также отдельных лидеров. Но, несмотря на подобные
промахи, которые объясняются прежде всего как рядом дог¬
матических установок, распространенных в рассматриваемый
период, так и молодостью советского индонезиеведения, иссле¬
дования 20—40-х годов имели большое научное и практиче¬
ское значение. Марксистско-ленинская методология, положен¬
ная в основу исследований советских ученых, позволила дать
углубленный анализ процесса национально-освободительного
движения, рассмотреть различные его аспекты и этапы, опре¬
делить позиции и роль различных классов в национально-ос¬
вободительной революции.
Работы ретроспективного характера давали возможность
понять логику исторического развития Индонезии, проследить
эволюцию и выявить специфику антиколониальных выступле¬
ний индонезийского народа. Стремление к воссозданию еди¬
ного процесса истории Индонезии подтолкнуло исследователей
к разработке научной периодизации истории страны. В работе
над этим комплексом проблем перед учеными вставали боль¬
шие трудности, связанные прежде всего с узостью источнико¬
64

ведческой базы. Сложность заключалась также и в необходи¬
мости одновременно разрабатывать марксистскую методологию
применительно к изучению истории Индонезии, создавать об¬
щие курсы и расширять фактологическую базу для дальней¬
ших исследований.
Таким образом, 20-е — середина 40-х годов составляют оп¬
ределенный период в становлении и развитии советского индо-
незиеведепия. Труды ученых этих лет заложили прочный фун¬
дамент для последующих исследований индонезийского истори¬
ческого процесса. Многие выводы и обобщения советских индо-
незиеведов старшего поколения сохранили свою актуальность
и по сей день.
1945—1975 гг. Второй период изучения Индонезии начался с
1945 г. и совпал по времени с величайшим событием, которым
открывалась новая страница в истории страны, — провозгла¬
шением независимости. Внутри этого периода можно выделить
два этапа: первый— 1945 г. — середина 50-х годов; второй —
середина 50-х годов до настоящего времени.
Главной темой советских исследований в первое послевоен¬
ное десятилетие были проблемы, стоявшие перед молодой рес¬
публикой на пути завоевания и упрочения суверенитета.
Большая часть работ по этой тематике принадлежит перу
А. А. Губера. В его лекциях и статьях, опубликованных в эти
годы, дается характеристика вооруженной борьбы индонезий¬
ского народа за независимость в 1945—1949 гг., рассматри¬
ваются основные аспекты внутренней и внешней политики Рес¬
публики Индонезии, вскрывается реакционная суть политики
Голландии, Англии и США, которая была направлена на вос¬
становление голландского колониального господства как пря¬
мой вооруженной агрессией, так и путем раскола страны на
марионеточные государства. Кроме того, в них показывается
огромная дипломатическая и политическая поддержка, оказан¬
ная Советским Союзом Индонезии.
Наряду с этим в поле научных исследований ученого про¬
должала оставаться также и тематика, касающаяся новой
истории. Опираясь на накопленный фактический материал,
А. А. Губер пишет исторический очерк для второго издания
Большой Советской Энциклопедии, разделы по Индонезии для
«Новой истории стран зарубежного Востока» [53], охватываю¬
щие период от середины XVII в. до Октябрьской революции
1917 г. Автор анализирует этапы и формы колониальной
эксплуатации и ее последствия, характеризует процессы внут¬
реннего развития в Индонезии, подчеркивает, что его естест¬
венный ход был насильственно прерван колонизацией страны.
Широкое распространение в эти годы получают и работы
страноведческого характера. В этой литературе, не претендую¬
щей на освещение широких теоретических вопросов, в научно-
популярной форме излагались важнейшие события внутриполи¬
65

тического развития Индонезии (работы И. Л. Халюты, А. Хо-
лоповой, В. И. Перова [55, 68, 69]').
Следует сказать, что развитие советского индонезиеведения
в середине 40—50-х годов в силу ряда причин отставало от
исторических потребностей и объективных возможностей. Собы¬
тия бурных послевоенных лет требовали немедленного ответа
на выдвигаемые реальной действительностью вопросы. В этих
условиях не всегда имелась возможность для тщательного и
всестороннего анализа. Информация о происходивших в Индо¬
незии событиях была неполной, что в значительной степени
определяло и некоторую неточность в их оценке. Отрицатель¬
но сказывались на работе ученых и утвердившиеся в советском
востоковедении еще с конца 30-х годов некоторые догматиче¬
ские концепции, в частности, в оценке роли национальной бур¬
жуазии и отдельных ее лидеров.
В исправлении этих ошибочных теорий, а также в общей
активизации работы советских историков огромную роль
сыграл XX съезд КПСС, на котором были намечены пути
дальнейшего развития отечественной исторической науки в це¬
лом и востоковедения в частности. Последующие за съездом
годы стали наиболее продуктивными в изучении Индонезии.
За это время было опубликовано большое число как моногра¬
фических исследований, так и отдельных статей по различным
проблемам новой и новейшей истории Индонезии. Все они
характеризуются высоким научным уровнем, актуальностью
разрабатываемых проблем и глубиной теоретического анализа.
В известной мере это стало возможным благодаря расшире¬
нию источниковедческой базы, пополнившейся целым рядом
ранее неизвестных архивных и документальных материалов.
Другой особенностью было начавшееся в эти годы изуче¬
ние индонезийского языка, что значительно расширило возмож¬
ности использования трудов индонезийских историков и самым
положительным образом сказалось на развитии советской исто¬
риографии Индонезии.
Начиная с 60-х годов наблюдается постоянное расширение
тематики исследований по Индонезии. Наряду с совершенст¬
вованием методов исследований это привело к более четкой
дифференциации научных изысканий. Основное внимание ста¬
ло уделяться проблемам политического развития страны, роли
народных масс, формам классовой борьбы, деятельности раз¬
личных партий и массовых организаций, их стратегии и такти¬
ке в борьбе за гегемонию в национально-освободительном
движении. В это время публикуются специальные исследова¬
ния, посвященные истории антиколониальной борьбы индоне¬
зийского народа в новое и новейшее время, рабочему движе¬
нию, внешней политике, сотрудничеству Индонезии и Совет¬
ского Союза и общественно-политической мысли. Иными сло¬
вами, в советском индонезиеведении определяется предмет
66

гражданской истории. Экономическая же история становится
самостоятельным направлением.
Столь интенсивное изучение страны в этот период стало
возможным также благодаря притоку новых научных кадроЕ.
Именно в эти годы начинает свой творческий путь плеяда бли¬
жайших учеников и последователей А. А. Губера. Среди них
Ю. А. Алешин, А. Г. Андреев, А. Б. Беленький, Е. И. Гневу-
шева, Л. М. Демин, В. А. Жаров, Е. П. Заказникова, Э. X. Кя-
милев, А. И. Ионова, Ю. В. Маретин, А. Б. Резников,
Р. Э. Севортян, Н. А. Симония, В. А. Тюрин, В. А. Цыганов и
многие другие. Продолжают свою научную деятельность
А. А. Губер и О. И. Забозлаева. Опираясь на достижения со¬
ветской историографии Индонезии предшествующего времени,
творчески переосмысливая в своих исследованиях более широ¬
кий круг источников, ученые сумели полнее и глубже осве¬
тить ряд узловых проблем новой и новейшей истории Индоне¬
зии.
Значительным явлением этого периода следует считать
обобщение ленинского наследия по вопросам индонезийской
истории. Особое значение в этом плане имеют статьи А. А. Гу¬
бера [24], А. Б. Беленького [7], О. И. Забозлаевой [35] и
Е. П. Заказниковой [37], анализирующих как ленинские поло¬
жения по многим проблемам индонезийской истории, так и
вопрос о распространении марксистско-ленинских идей в этой
стране.
Значительным достижением советских ученых следует счи¬
тать разработку общей концепции развития Индонезии на ос¬
нове марксистско-ленинского учения о закономерной смене об¬
щественных формаций. Большая заслуга в этом принадлежит
А. А. Губеру. Наиболее последовательно, с учетом политиче¬
ских и социально-экономических факторов, схема общественно¬
го развития страны изложена в вузовских учебниках [40; 42;
52; 53; 54], в исторических очерках для энциклопедических
изданий [10; 64], в академических исследованиях [11; 42], обоб¬
щающих достигнутые результаты по изучению принципиально
важных проблем новой и новейшей истории. Вопросам перио¬
дизации истории Индонезии посвящена статья В. А. Жарова
[31]. В работе Н. А. Симония выделяются важнейшие этапы
развития индонезийской революции 1945 г. [62].
Опираясь на перечисленные выше труды, мы представляем
следующую схему общественного развития Индонезии в новое
и новейшее время.
К XVII в., т. е. к началу колониальной экспансии, общест¬
венно-экономические отношения на Яве, в прибрежных райо¬
нах Суматры, Калимантана и других островов характеризуют¬
ся как развитой феодализм. Для внутренних районов характер¬
но разложение первобытнообщинного строя и возникновение
классовых обществ. Отмечается, что начиная с XVII в. Индоне¬
67

зия все больше становится объектом, а не субъектом истории.
Период колониального господства, хронологически охватываю¬
щего время с начала XVII в. по 1945 г., делится авторами на
подпериоды, исходя из анализа как колониальной политики,
оказавшей воздействие на социально-экономическую структуру
индонезийского общества, так и внутренних процессов в самой
Индонезии. Первый подпериод приходится на начало XVII —
конец XVIII в. — установление господства нидерландской
Ост-Индской компании (к особенностям колониальной полити¬
ки этого времени отнесен метод «косвенного управления», при
котором феодально-крепостническая эксплуатация населения
осуществлялась местными правителями, вынужденными стать
вассалами компании); второй — на начало XIX в.— 70-е годы
XIX в. — введение новых методов колониальной эксплуатации
(системы принудительных культур, в основе которых лежала
государственно-крепостническая форма эксплуатации); тре¬
тий— на время с 1870 по 1917 г. — переход к империалистиче¬
ским методам эксплуатации колонии и время зарождения и
развития в Индонезии капиталистических отношений. Специфи¬
ка колониальной политики Нидерландов в эти годы выводит¬
ся из особенностей и уровня развития метрополии и ее поло¬
жения на международной арене. Так, особо выделяется тот
факт, что в Индонезии монопольно-крепостническая государст¬
венная эксплуатация, практически минуя период свободного
капитализма, сменилась господством монополистического капи
тала. Политика «открытых дверей», обеспечившая иностран
ному неголландскому капиталу доступ в Индонезию, рассмат¬
ривается как мера, к которой слабая в экономическом отно¬
шении Голландия вынуждена была прибегнуть, дабы сохранить
свою колонию. С началом империалистической эпохи начинает¬
ся складывание индонезийской нации, идет процесс становле¬
ния индонезийского самосознания, создаются первые нацио¬
нальные организации и предпосылки к общеиндонезийскому
национально-освободительному движению, зарождение которого
отнесено к рубежу XIX—XX вв.
В новейшей истории Индонезии выделяются два больших
периода: первый — 1918—1945 гг. — характеризуется нараста¬
нием обострения противоречий между колонией и метрополи¬
ей и развертыванием организованного национально-освободи¬
тельного движения; второй — с 1945 г. и до настоящего време¬
ни— рассматривается как качественно новый этап развития в
условиях независимости. В. А. Жаров подразделяет новейшую
историю Индонезии на три периода: первый— 1918—1942 гг.,
для которого характерно широкое общенациональное движение
под руководством современных политических партий; второй —
1942—1945 гг. — период японской оккупации и борьбы за не¬
зависимость; третий—с 1945 г.— период существования неза¬
висимой Республики Индонезии [31, 13].
68

Начиная с 1945 г. в развитии республики, с учетом соотно¬
шения и расстановки классовых сил и политических группиро¬
вок, советские авторы выделяют следующие основные этапы:
первый — 1945—1949 гг. — определен как период становления
Республики Индонезии и вооруженной борьбы за признание ее
суверенитета; второй— 1950—1956 гг. — как борьба за унитар¬
ную республику и ликвидацию соглашений «круглого стола»;
третий— 1957—1960 гг. — как усиление борьбы национальных
сил против реакции и укрепление национального фронта; чет¬
вертый— 1960 — сентябрь 1965 г. — отмечен углублением со¬
циальных противоречий внутри индонезийского общества; пя¬
тый— с 30 сентября 1965 г. — новый этап, характеризуется
значительным изменением в расстановке политических сил,
подрывом позиций левых партий и поворотом вправо как внут¬
ри страны, так и в ее внешнеполитическом курсе.
Определяя основные вехи развития индонезийской револю¬
ции, Н. А. Симония также выделяет несколько этапов: пер¬
вый— 1945—1948 гг. — стремление мелкобуржуазной демокра¬
тии и представителей пролетариата укрепиться у власти; вто¬
рой— 1948—1950 гг. — его отличительным признаком было вы¬
движение буржуазных партий на передний план; третий —
1950—1956 гг. — завершение вооруженной борьбы за нацио¬
нальную независимость, обострение борьбы между двумя бур¬
жуазными партиями — Машуми и НПИ — и неуклонный рост
влияния КПИ; четвертый — с марта 1957 г. по сентябрь
1965 г. — принципиальные изменения в характере государствен¬
ной власти и пятый — с 1965 г. — новый этап внутриполитиче¬
ской борьбы [62, 25—28}.
Следует отметить, что между схемами, в которых выделя¬
ются главные вехи развития Индонезии после 1945 г., нет про¬
тиворечий. Отличие состоит лишь в том, что хронологические
рамки отдельных этапов внутри периода определяются в пер¬
вом случае с позиций общегражданской истории, во втором —
Н. А. Симония — с точки зрения национально-освободительно¬
го движения.
Немаловажное значение для исследований проблем новой
истории Индонезии имела публикация архивных документов и
материалов, относящихся ко второй половине XVIII — началу
XX в. Ценность ее состоит в том, что в ней освещаются основ¬
ные этапы и методы голландской колониальной политики,
борьба европейских держав за колониальные владения на ар¬
хипелаге, а также содержатся свидетельства жестокого угне¬
тения местного населения и сведения о первых антиколониаль¬
ных выступлениях индонезийского народа.
Важным направлением советской историографии новой
истории Индонезии стало изучение массовых народных движе¬
ний XIX в. Так, двум крупнейшим антиколониальным выступ¬
лениям посвящены монографии П. М. Мовчанюка «Яванская
69

народная война 1825—1830 гг.» [49] и В. А. Тюрина «Ачехская
война» [65].
П. М. Мовчанюк в своей работе вскрывает социально-эко¬
номические предпосылки войны, анализирует ее ход, опреде¬
ляет основные этапы и движущие силы и рассматривает при¬
чины ее поражения. Исходя из анализа колониальной полити¬
ки Нидерландов на Яве в первой четверти XIX в., автор ука¬
зывает, что она была направлена на максимальное ограбление
яванского народа в интересах торгово-промышленной буржуа¬
зии метрополии. Усиление эксплуатации способствовало нара¬
станию протеста со стороны угнетенных, причем недовольство
зрело не только среди крестьянства, но и среди феодалов.
П. М. Мовчанюк выделяет три периода в Яванской войне,
различающихся по силе, размаху борьбы и движущим силам:
первый (июль 1825 — октябрь 1826 г.)—период подъема, ког¬
да вооруженное сопротивление колонизаторам оказывало поч¬
ти все население Центральной Явы, когда особенно ярко про¬
явился ее народный освободительный характер; второй период
(октябрь 1826 — март 1828 г.), когда сложилось относительное
равновесие сил восставших и колониальных войск, но наметив¬
шийся раскол среди представителей светской и духовной вер¬
хушки, отсутствие четкого представления о целях и задачах
движения и, наконец, лишения, голод, болезни третьего года
войны ослабили ряды повстанцев; третий (март 1828 — март
1830 г.)—период отхода крестьянства от восстания, а также
наращивания голландцами военных сил и их победы.
Яванскую войну П. М. Мовчанюк характеризует в целом
как антиколониальное движение, в котором крестьянство и
феодалы на определенных этапах выступали единым фронтом
против голландских колонизаторов. Тем самым была дана от¬
личная от западной историографии трактовка, согласно кото¬
рой восстание Дипонегоро рассматривалось как война между
феодальными правителями.
Монография В. А. Тюрина «Ачехская война» посвящена бо¬
лее позднему, но не менее яркому событию из истории анти¬
колониальной борьбы народа северосуматранского княжества
Аче, продолжавшейся с 1873 по 1913 г.
Значение работы В. А. Тюрина состоит прежде всего в том,
что он выходит за традиционные рамки «явацентризма», ха¬
рактерного для большинства индонезиеведческих зарубежных
работ, и обращается к исследованию важнейших событий
истории ачехского народа на рубеже XIX—XX вв.
В книге В. А. Тюрина использован большой и чрезвычайно
разнообразный фактический материал (ачехские хроники, текс¬
ты выступлений руководителей и идеологов сопротивления,
голландские официальные документы), а также литература на
индонезийском и европейских языках. Это позволило автору
рассмотреть многогранный комплекс социальных и идейно-по¬
70

литических проблем, а главное дать наиболее целостное по
сравнению с предшествующими западными работами исследо¬
вание Ачехской войны.
В монографии дается анализ общественно-экономической
структуры Аче перед войной, показан характер взаимоотноше¬
ний между светскими феодалами, мусульманским духовенством
и крестьянством. Излагая историю военных действий, автор
прослеживает глубинные сдвиги, имевшие место в социальном
строе и политической организации Аче в ходе борьбы с гол¬
ландскими колонизаторами. В книге дан глубокий анализ ко¬
лониальной политики, ее основных этапов и особенностей в
связи с переменами во внутреннем положении самой Голлан¬
дии.
В. А. Тюрин разработал вопрос о периодизации войны, ис¬
ходя из степени активности и роли различных слоев ачехского
общества в этой войне. Он выделил, во-первых, начальный
этап— 1873 г.; во-вторых, период 1874—1880 гг., когда руко¬
водство сопротивлением осуществлялось феодальной знатью;
в-третьих, период подъема сопротивления ачехского народа —
1881—1896 гг., что, по его мнению, было тесно связано с уси¬
лением антифеодальных настроений крестьянства, вызванных в
значительной мере капитуляцией части владетельной знати пе¬
ред колонизаторами (на этом этапе руководство движением
сосредоточивается в руках духовенства и деревенской верхуш¬
ки [65, 147, 149]), и, в-четвертых, переломный период в Ачех¬
ской войне и ее окончание— 1896—1913 гг.
Особого внимания заслуживает раздел монографии, посвя¬
щенный анализу общественно-политических структур, возникших
на базе мощного народного антиколониального движения,—
военно-теократического государства саманистов и объедине¬
ния Теуку Умара [65, 200; 64а]. Автором раскрыт сложный
характер этих структур, выявлена та Ьбгцая основа, кото¬
рая предопределила их жизнеспособность (надежда и стрем¬
ление крестьянских масс создать «справедливое государство»)
[65, 164, 200], а также их различие: если саманисты апеллиро¬
вали к идее возрождения раннеисламских идеалов, то сторон¬
ники Теуку Умара возлагали все надежды на личность своего
предводителя, в лице которого они видели справедливого го¬
сударя.
По мере того как шло нарастание противоречий между кре¬
стьянством и деревенской верхушкой, дополнявшихся осложне¬
нием отношений с местной знатью, пишет автор, расшатыва¬
лись основы вновь созданных политических структур, что в
конечном счете привело к их ликвидации [65, 174, 200—201].
В этой работе В. А. Тюрин создает галерею ярких образов
героев Ачехской войны, дает критическую оценку историческо¬
го значения сложной, подчас противоречивой цели отдельных
вождей сопротивления. В итоге Ачехская война, рассматри¬
71

вавшаяся прежде западными, в первую очередь голландскими,
историографами с европоцентристских позиций, лишь как эпи¬
зод завоевательной политики Нидерландов, предстала как
героическая страница сопротивления колонизаторам, как «на¬
ционально-освободительное движение феодального типа» Г65,
308].
Монография А. Б. Беленького «Национальное пробуждение
в Индонезии» [5] — первая в советской историографии работа,
дающая полное представление о зарождении организованной
общенациональной освободительной борьбы индонезийского на¬
рода в эпоху пробуждения Азии. В книге показано, как под
влиянием широкого проникновения иностранного капитала и
перехода к империалистическим методам эксплуатации в стра¬
не начались качественно новые процессы, вызвавшие серьез¬
ные изменения в положении старых классов индонезийского
общества, а также ускорение формирования новых классов —
буржуазии и пролетариата. Автор пишет о том, как обостри¬
лись противоречия между «огромным большинством индоне¬
зийского народа — крестьянством, городской мелкой буржуази¬
ей, пролетариатом, буржуазией — и голландскими колонизато¬
рам» [5, 47].
На страницах монографии дан анализ этического курса
колониальной политики Нидерландов, рассчитанного прежде
всего на создание условий, наиболее благоприятных для экс¬
плуатации Индонезии методами финансового капитала. Пока¬
зано, что этот курс привел не к смягчению, а к дальнейшему
обострению противоречий между индонезийским народом и ко¬
лонизаторами [5, 47—77].
А. Б. Беленький проследил процесс пробуждения нацио¬
нального самосознания, выразителем которого выступала мел¬
кобуржуазная интеллигенция, возглавившая затем националь¬
но-освободительное движение. Привлекает внимание раздел мо¬
нографии, посвященный индонезийской просветительнице и ос¬
новательнице женского движения Раден Адженг Картини, чьи
взгляды оказали немалое влияние на формирование индоне¬
зийского национализма [5, 88—135; 6].
Большое место в работе занимает также история первых
национальных организаций Индонезии: Буди Утомо, Сарекат
ислама и Индийской партии. Автор подробно анализирует их
программы и социально-классовый характер, дает характери¬
стики их основателям и лидерам, выявляет воздействие внут¬
ренних и международных факторов на национально-освободи¬
тельное движение в Индонезии.
Специальные разделы монографии посвящены истории пер¬
вой марксистской организации не только в Индонезии, но и во
всей Юго-Восточной Азин — Индийского социал-демократиче¬
ского объединения (ИСДФ). Автор прослеживает борьбу меж¬
ду левым и правым крылом этой организации, характеризует
72

позиции представителей обоих направлений по важнейшим
проблемам революционного движения.
Большой научный интерес представляют разделы, посвя¬
щенные истории и идеологии крупнейшей национальной орга¬
низации Индонезии — Сарекат ислама, использованию мусуль¬
манских религиозных лозунгов для вовлечения широких масс
в антиколониальную борьбу.
Проведенное А. Б. Беленьким исследование начального эта¬
па организованной борьбы индонезийского народа против гос¬
подства голландских колонизаторов способствует пониманию
последующих событий в истории страны, с особой силой раз¬
вернувшихся под влиянием идей и практики Октябрьской ре¬
волюции. В работе показано, как развитие Индонезии в период
с 90-х годов XIX в. до 1917 г. подготовило почву для такого
быстрого и глубокого воздействия.
Проблема «Великий Октябрь и народы Востока» занимает
значительное место в советском индонезиеведении. Этот воп¬
рос широко освещается в монографических работах А. А. Гу¬
бера [13], А. Б. Беленького [5], Е. П. Заказниковой [36; 38] в
плане изучения различных этапов национально-освободитель¬
ного движения, а также в специальных научных работах. Сре¬
ди таковых — статьи А. А. Губера [23], О. И. Забозлаевой [35],
А. Б. Беленького [7], Е. П. Заказниковой [37], Л. М. Демина
[27]. Историографии вопроса посвящена статья В. А. Тюри¬
на [66].
В этих работах отмечается, что в эпоху империализма и
особенно в годы первой мировой войны в связи с наметившим¬
ся ускорением социально-экономического развития колониаль¬
ной Индонезии повышается удельный вес рабочего класса в
экономической и политической жизни страны. Поскольку фор¬
мирование современного пролетариата из-за слабости нацио¬
нального предпринимательства происходило главным образом
на иностранных предприятиях, то уже с первых шагов борьба
индонезийских рабочих приобретала ярко выраженную антиим¬
периалистическую направленность. Недовольство разоренного
колониальной эксплуатацией и войной крестьянства, указывает¬
ся далее, создавало объективные предпосылки для его актив¬
ного участия в антиколониальной борьбе.
По мнению авторов, для этого периода характерна акти¬
визация выступлений и национальной буржуазии, которая про¬
являет все большую заинтересованность в развитии местного
капиталистического производства. Однако политическое бес¬
правие этого класса мешало достижению этой цели, вызывало
обострение противоречий между индонезийской буржуазией и
голландским империализмом.
Исходя из анализа положения различных классов индоне¬
зийского общества, делается вывод, что национальный гнет
ощущался в стране всеми слоями общества и потому в общем
73

потоке национально-освободительной борьбы соединились пред¬
ставители различных классовых сил. Подчеркивается также ог¬
ромное значение пропаганды марксистских идей, которую ле¬
вые голландские социал-демократы развернули в Индонезии
накануне и во время первой мировой войны для активизации
этой борьбы. В дальнейшем эти внутренние факторы предоп¬
ределили силу воздействия на Индонезию Великой Октябрь¬
ской социалистической революции. Подтверждением глубокого
революционизирующего влияния Октября служит подъем заба¬
стовочного движения в 1918—1920 гг.
В эти же годы массовый характер приобретает профсоюз¬
ное движение. Размах рабочих выступлений выдвинул на по¬
вестку дня вопрос о создании политической партии рабочего
класса. В 1920 г. была образована Коммунистическая партия
Индонезии. С этих пор пролетариат становится мощной силой
освободительного движения.
В работах этих авторов обращается внимание и на тот
факт, что наряду с рабочим классом в авангарде националь¬
но-освободительного движения шли революционеры-национа¬
листы из среды мелкобуржуазной интеллигенции.
Следует заметить, что в период между двумя мировыми
войнами влияние политических партий, выражавших идеи ра¬
дикального мелкобуржуазного национализма, чрезвычайно воз¬
росло. Концепция А. А. Губера относительно роли и места
мелкобуржуазной интеллигенции в общенациональной освобо¬
дительной борьбе [23] получила свою дальнейшую разработку
в книге В. А. Цыганова «Национально-революционные партии
в Индонезии» [70]. Введение в научный оборот новых докумен¬
тальных материалов позволило В. А. Цыганову оригинально
осветить ряд вопросов из истории антиколониального движе¬
ния в Индонезии в 1927—1942 гг. Автор посвятил свою работу
истории и характеристике деятельности крупнейших левых
партий Индонезии: Национальной партии Индонезии (НПИ),
Партии Индонезии (Партиндо), партии «Движение индонезий¬
ского народа» (Гериндо), последовательно сменявших друг
друга на политической арене в указанный выше период.
В книге тщательно выявлены обстоятельства, способство¬
вавшие выдвижению на первый план политической жизни Ин¬
донезии в 20—30-х годах, после поражения восстания 1926—
1927 гг. мелкобуржуазной интеллигенции, выступавшей под
знаменем радикального общеиндонезийского национализма. Это
происходило, пишет В. А. Цыганов, «в условиях, когда слабая
индонезийская буржуазия обнаружила неспособность устано¬
вить свою гегемонию в национально-освободительном движе¬
нии, а коммунистическая партия была разгромлена и лишена
возможности руководить массами» [70, 160].
Основанная на солидной фактологической базе, монография
содержит сравнительный анализ и критические оценки про¬
74

грамм и лозунгов национально-революционных партий. Автор
указывает на прямую зависимость изменения основных про¬
граммных лозунгов от условий конкретной политической об¬
становки. Он пишет, что если в программе НПИ (1927—1931)
главным был призыв к освобождению страны силами самого
народа, то преемница НПИ — Партиндо (1931—1936), появив¬
шись на политической арене в годы мирового экономического
кризиса, в условиях подъема рабочего движения и крестьянских
выступлений, считая как и НПИ своей главной задачей дости¬
жение независимости, наряду с этим выдвигает в своей про¬
грамме ряд радикальных социально-экономических требований.
Автор подчеркивает более революционный характер ее про¬
граммы, отмечает большую роль партии в активизации нацио¬
нально-освободительного движения Индонезии начала 30-х го¬
дов. Такая оценка была в корне отлична от мнения некоторых
как индонезийских, так и западных историков (Принггодигдо,
Ситоруса, Кейна), склонных рассматривать деятельность Пар¬
тиндо как отход от революционных методов НПИ.
Вместе с тем В. А. Цыганов указывает, что программа
Партиндо не была социалистической, как утверждали отдель¬
ные ее создатели; она носила антиколониальный, антифео¬
дальный характер [70, 93]. Более умеренный характер програм¬
мы, созданной в 1937 г. Гериндо, автор объясняет угрозой на¬
падения Японии. В этих условиях, указывается в книге, Ге¬
риндо шла на тактические уступки (были сняты наиболее
острые антикапиталистические и антиколониальные требования,
партия отказалась от лозунга несотрудничества и т. д.) в це¬
лях создания единого антифашистского фронта [70, 119]. Одна¬
ко, подчеркивается далее, это не означало перехода на пози¬
ции буржуазных партий. Более того, сходство отдельных задач,
которые ставили перед собой КПП и Гериндо, облегчили ком¬
мунистам возможность работы в этой организации, а через нее
и в освободительном движении в целом [70, 119, 125—126].
В. А. Цыганов одним из первых дал марксистский анализ
сущности идеологической основы НПИ и Партиндо — мархаэ-
низма. Оценивая с критических позиций ряд установок послед¬
него по теории революции, ее движущим силам, формам и ме¬
тодам революционной борьбы, автор вместе с тем подчеркивает
радикально-народнический антиимпериалистический характер
учения.
Исследованию одного из важнейших периодов новейшей
истории Индонезии, непосредственно предшествовавшего про¬
возглашению независимой Индонезийской республики, посвя¬
щена монография Л. М. Демина «Японская оккупация Индо¬
незии (1942—1945)» [26]. Отдельные аспекты этой темы рас¬
смотрены также в работах Л. Я- Дадиани [25] и Р. Э. Севортя-
на [60].
Л. М. Демин в своей работе анализирует империалистиче¬
75

ские противоречия в Индонезии, место последней в экспансио¬
нистских планах Японии и в политике западных держав. Мно¬
го внимания уделяет автор изучению особенностей японской
оккупационной политики и движения сопротивления индонезий¬
ского народа, завершившегося провозглашением Республики
Индонезии 17 августа 1945 г.
Представляет интерес и анализ объективных последствий
японской оккупации для развития освободительной борьбы. Ав¬
тор указывает, что ни политика террора, ни тактика незначи¬
тельных уступок, осуществляемая японскими оккупационными
властями и рассчитанная на создание в стране более широкой
опоры, чем имели голландцы, не могли приостановить роста
борьбы, в которой в различной мере приняли участие все слои
индонезийского общества; он считает, что антиимпериалистиче¬
ские лозунги, требования независимости отвечали тогда инте¬
ресам не только революционных сил, боровшихся против коло¬
ниальной зависимости, засилья иностранного капитала и за де¬
мократические преобразования, но и буржуазной верхушки, не
желавшей мириться со своим политическим бесправием.
Большое внимание уделяет автор рассмотрению и анализу
деятельности Коммунистической партии, которая, находясь в
глубоком подполье, осуществляла сотрудничество со всеми пат¬
риотическими силами, что не могло не оказать революционизи¬
рующего влияния на развитие национально-освободительного
движения. Таким образом, объективным результатом японской
оккупационной политики, заключает автор, явилось участие в
освободительной борьбе различных социальных сил —от по¬
следовательно-демократических до правых, что предопределило
силу и размах национально-освободительного движения в Ин¬
донезии накануне провозглашения независимости [26, 116—148].
Л. М. Демин полагает, что сами формы и методы этой поли¬
тики, в которой жестокая эксплуатация сочеталась с политиче¬
ским маневрированием, способствовали соединению вооружен¬
ного сопротивления индонезийского народа с использованием
легальных методов борьбы.
Немалое значение для консолидации национальных сил име¬
ла, по мнению автора, деятельность таких видных руководите¬
лей, как Сукарно, Хатта и другие, использовавших легальные
возможности в целях подготовки условий для провозглашения
независимости [26, 123—126].
Большое внимание Л. М. Демин уделяет анализу принципов
«панча сила», выдвинутых Сукарно 1 июня 1945 г. Подчерки¬
вается их историческое значение как антиколониальной и анти¬
империалистической программы объединения патриотических
сил страны [26; 170—187].
Попытку научно обобщить результаты пятнадцатилетней
борьбы Республики Индонезии за укрепление национальной
независимости и ликвидацию последствий голландского господ¬
76

ства предприняли авторы коллективного труда «Республика
Индонезия. 1945—1960» [59]. Сборнику предпослана вступитель¬
ная статья А. А. Губера, в которой автор, продолжая тематику
более ранних работ [13; 23], дает краткий анализ колониально¬
го периода истории страны, наложившего свой отпечаток на
особенности формирования индонезийских классов и партий,
рассматривает характерные черты национально-освободитель¬
ного движения в период между двумя мировыми войнами.
Одна из главных особенностей, указывает автор, состояла з
том, что в Индонезии не могла возникнуть не только крупная,
но даже сколько-нибудь влиятельная национальная буржуа¬
зия. Это объясняется не только тем фактом, что на смену мо¬
нопольно-крепостнической эксплуатации непосредственно при¬
шло господство империалистических монополий, но также и
тем, что все торговые и посреднические функции осуществля¬
лись главным образом китайскими и арабскими купцами
[59, 14],
Слабость индонезийской буржуазии и непримиримые проти¬
воречия с иностранным монополистическим капиталом обусло¬
вили ее революционность, радикализм и готовность к борьбе
против колониального господства. В отличие от национальной
буржуазии рабочий класс, возникший прежде всего на иност¬
ранных предприятиях, складывался относительно быстро.
Острие зарождающегося рабочего движения было направлено
против иностранных капиталистов, так как практически пол¬
ностью отсутствовали крупные и средние национальные пред¬
приятия. Именно в силу этого обстоятельства, по мнению авто¬
ра, слабая национальная буржуазия не боялась пролетариата.
А. А. Губер указывает, что выступления индонезийского кре¬
стьянства, испытывавшего двойной гнет — голландского импе¬
риализма и местных феодалов, превращали его в активнейшую
силу национальной антиимпериалистической революции [59, 14].
Рассматривая положение феодальной верхушки индонезий¬
ского общества, А. А. Губер подчеркивает, что эти слои, яв¬
ляясь в целом опорой иностранного господства, в то же время
выдвинули из своей среды немало представителей революци¬
онной интеллигенции [59, 13].
Разночинная мелкобуржуазная интеллигенция, пришедшая
на смену феодально-бюрократической, возглавила националь¬
но-освободительное движение, выступила основателем и руко¬
водителем ряда организаций и партий, появившихся на поли¬
тической арене страны в период между двумя мировыми вой¬
нами [59, 15]. Исходя из анализа особенностей классовой струк¬
туры и соотношения классовых сил, А. А. Губер делает вывод
о том, что в стране создавались объективные условия для
консолидации всех патриотических сил в борьбе за независи¬
мость. Дальнейшая активизация освободительного движения
связана с антияпонской борьбой индонезийского народа [59, 24].
77

В статье О. И. Забозлаевой рассматриваются важнейшие
этапы и проблемы становления и развития Республики Индо¬
незии: провозглашение независимости и борьба индонезийского
народа за ее упрочение, голландско-индонезийские отношения,
империалистическая агрессия, позиции основных политических
партий и организаций в ходе Августовской революции 1945 г.
В частности, большое внимание уделено в статье анализу
роли и позиции КПИ по вопросам создания единого фронта
патриотических сил. Августовскую революцию автор характери¬
зует как национально-демократическую, движущими силами
которой являлись пролетариат, крестьянство, мелкая и сред¬
няя буржуазия, а также интеллигенция. О. И. Забозлаева ука¬
зывает, что «национальная буржуазия не осуществляла без¬
раздельно руководство национальной революцией. Нуждаясь в
поддержке рабочего класса, она вынуждена была допускать
выступления пролетариата под его знаменем, во главе с его
партией» [59, 41]. Большой фактический материал, использо¬
ванный в статье О. И. Забозлаевой, показывает все сложности
внутриполитического развития Республики Индонезии за пят¬
надцать лет ее существования. Многие выводы и оценки со¬
бытий, представленные в этой статье, получили дальнейшую
разработку и уточнение в трудах А. Б. Беленького, В. А. Жа¬
рова, Н. А. Симония, Э. X. Кямилева и др.
Важной теме посвящена статья Е. П. Заказниковой, в ко¬
торой характеризуется роль рабочего класса и КПИ в борьбе
за сохранение единства республики, за создание единого на¬
ционального фронта. В ней серьезное внимание уделено исто¬
рии создания и деятельности единого профцентра (СОБСИ).
Проблемам советско-индонезийских отношений посвяшена
статья В. А. Жарова и О. Н. Кондрашкина. Помимо рассмот¬
ренных выше статей этот сборник включает в себя исследова¬
ния экономического (авторы — Г. С. Шабалина, К- В. Нови¬
ков, Ю. А. Сотников, О. А. Харламов), а также литературо¬
ведческого плана (автор — В. В. Сикорский).
Изучению и анализу отдельных этапов, проблем и событий
истории освободительной борьбы индонезийского народа пос¬
ле 1945 г. советские ученые посвятили целый ряд монографий
и статей.
Книга Э. X. Кямилева «Завоевание Индонезией независи¬
мости» посвящена поворотному моменту в истории страны
1945—1949 гг., когда борьба индонезийского народа против
почти трехвекового колониального гнета переросла в нацио¬
нально-освободительную революцию, завершившуюся создани¬
ем суверенного государства [44].
Характер и движущие силы Августовской революции, вну¬
триполитическая борьба периода становления республики, ме¬
роприятия республиканского правительства в социально-эконо¬
мической области; строительство центральных и местных орга¬
78

нов власти; первая и вторая колониальные войны; междуна¬
родная ситуация и ее влияние на ход освободительной борьбы
в Индонезии — таков основной круг проблем, рассматриваемых
автором монографии.
Внутриполитическое положение в Индонезии к концу
1945 — началу 1946 г. характеризуется как период обострения
противоборства между ведущими партийными группировками.
Э. X. Кямилев указывает, что главным вопросом, из-за которо¬
го в республиканском лагере сформировались два противопо¬
ложных направления, был вопрос о проведении или об отказе
переговоров с Голландией [44, 63].
Излагая историю голландско-индонезийских переговоров,
автор акцентирует свое внимание на значении Лингаджатского
соглашения (март 1947 г.), которое он расценивает как серьез¬
ную победу молодой республики. Укрепление Индонезийской
республики, рост ее влияния на остальные районы, вошедшие'
по соглашению в состав Соединенных Штатов Индонезии,
Э. X. Кямилев рассматривает как главную причину, побудив¬
шую голландское правительство пойти на разрыв подписанных
им соглашений [44, 109].
Подписание тяжелого для страны Ренвилского соглашения
(1948), которым закончилась первая колониальная война, ав¬
тор характеризует как вынужденную меру, обусловленную
крайне неустойчивым военным и экономическим положением
республики. Это соглашение автор расценивает как один из
решающих факторов ускорения процесса размежевания нацио¬
нальных сил и последовавшего затем политического кризиса.
В результате отставки кабинета Шарифуддина были ослабле¬
ны позиции левого крыла республиканского лагеря, что, по су¬
ществу, исключило его из участия в определении внутренней
политики нового кабинета М. Хатты, в котором ведущую роль
стали играть представители либеральной буржуазии [44, 145].
В ходе анализа первой и второй колониальных войн
Э. X. Кямилев уделяет большое внимание позициям ведущих
империалистических держав Англии и США, оказавших дейст¬
венную помощь голландским колонизаторам. В противовес та¬
кой политике подчеркивается огромное значение поддержки и
солидарности Советского Союза и всего лагеря прогрессивных
сил с борьбой индонезийского народа. Значительное место от¬
водится рассмотрению индонезийского вопроса в ООН. В каче¬
стве иллюстративного материала автор широко привлекает до¬
кументы и официальные отчеты ООН.
Касаясь событий внутриполитической жизни страны,
Э. X. Кямилев анализирует программы, лозунги, социальный со¬
став Национальной партии Индонезии, Машуми и Социалисти¬
ческой партии. Много места в монографии уделено деятель¬
ности КПИ в 1945—1948 гг.
Оценивая роль республики в 1945—1949 гг., автор подчер¬
79

кивает, что, несмотря на трудности и сложности внутриполити¬
ческого положения, четырехлетняя освободительная борьба ин¬
донезийского народа привела страну к завоеванию суверени¬
тета.
Проблемы становления независимого индонезийского госу¬
дарства стали главной темой исследования В. А. Жарова «Ин¬
донезия на пути упрочения независимости (1949—1956 гг.)»
[30]. Анализируя решения конференции «Круглого стола», ко¬
торые в завуалированном виде восстановили основные пози¬
ции колонизаторов, автор показывает, что страна добилась
лишь формальной политической независимости. В книге рас¬
сматривается, как создавались условия для дальнейшего раз¬
вития освободительной борьбы, как ликвидировались остатки
колониального наследия, какие социальные и политические си¬
лы принимали участие в движении и какие формы оно прини¬
мало на разных этапах борьбы. Автор делает вывод, что в
современных условиях даже формальная политическая незави¬
симость может оказаться достаточной предпосылкой, для того
чтобы страна пошла по пути подлинного национального осво¬
бождения.
В. А. Жаров отмечает, что федеральная система, навязан¬
ная стране Голландией в ходе переговоров, отражала стремле¬
ние последней растворить революционную Республику Индоне¬
зию в марионеточных государственных образованиях (Соеди¬
ненные Штаты Индонезии), созданных голландскими властями,
и представляла собой конкретное проявление неоколониализма
в Индонезии. «Поэтому, — пишет В. А. Жаров, — ликвидация
этой системы стала общенациональной задачей, объединившей
все классы и слои индонезийского общества» [30, 59]. Особо
подчеркивается решающая роль республики в объединении
страны и создании унитарного государства в августе 1950 г.,
чему в большой степени способствовали как авторитет послед¬
ней, приобретенный в годы борьбы за независимость, так и тот
факт, что ее возглавляли известные во всей стране националь¬
ные лидеры [30, 36].
По достижении поставленной цели, как справедливо указы¬
вает В. А. Жаров, обозначилось ослабление единства действий
различных социальных сил и дальнейшее размежевание полити¬
ческих группировок.
В новых условиях начинается борьба между двумя круп¬
нейшими буржуазными партиями — Машуми и Национальной
партией Индонезии, от исхода которой зависело определение
путей развития страны, в том числе и степень зависимости от
иностранного капитала и империалистических держав.
Автор анализирует процесс укрепления позиций националь¬
но-патриотических сил в Индонезии, начавшийся в 1953 г. с
приходом к власти правительства Али Састроамиджойо. На
большом фактическом материале рассматриваются изменения
80

во внутренней и внешней политике республики. Отмечается, что
осуществленные кабинетом А. Састроамиджойо мероприятия по
восстановлению демократических свобод способствовали
укреплению сотрудничества антиимпериалистических партий.
Важным моментом этого периода, подчеркивает автор, являл¬
ся неуклонный рост влияния КПИ, выступавшей по вопросам
дальнейшего расширения и углубления прогрессивных демо¬
кратических преобразований, развития страны в блоке с НПИ
и мусульманской партией Нахдатул Улама. В результате во
время первых всеобщих выборов КПИ получила пятую часть
голосов избирателей, став четвертой общенациональной парти¬
ей по числу полученных в парламенте мест.
Характеризуя этот важный в истории Индонезии период, пе¬
риод окончательного становления независимого индонезийско¬
го государства, В. А. Жаров указывает, что особенностью ан¬
тиимпериалистической борьбы 1949—1956 гг. была руководя¬
щая роль в ней национальной буржуазии при активном уча¬
стии широких народных масс; что успешный исход этой борь¬
бы был обусловлен изменением соотношения сил в стране в
пользу прогрессивных, антиколониальных группировок, а также
рядом внешних факторов — поддержкой индонезийского наро¬
да Советским Союзом и другими социалистическими странами
и размахом антиколониальной борьбы в зависимых странах.
Однако в связи с усилением роли и влияния прогрессивных сил
активизировали свои действия и реакционные круги. Это и пре¬
допределило обострение внутриполитического положения в по¬
следующие годы [30, 206—207].
Развитие Индонезии конца 50-х — начала 60-х годов по¬
требовало специального анализа системы «направляемой де¬
мократии». Марксистско-ленинская оценка проблем этого пе¬
риода содержится в книге А. Ю. Другова и А. Б. Резникова
«Индонезия в период „направляемой демократии"» [28]. Авторы
рассматривают внутри- и внешнеполитический аспекты разви¬
тия страны, вскрывают диалектику противоречий индонезий¬
ского общества, которые явились главной причиной трагиче¬
ских событий 30 сентября 1965 г.
Рассматривая политическую жизнь страны в 1960—1962 гг.,
авторы указывают, что в этот период во всех аспектах «„на¬
правляемой демократии" постепенно усиливались негативные
тенденции, трудно различимые — даже если они были уже
сильны — под традиционной прогрессивной оболочкой» [28, 58].
Во внешней политике прежний курс неприсоединения и пози¬
тивного нейтрализма уступил место сформулированной Сукар-
но концепции «новых нарождающихся сил». Эта концепция,
как указывается в монографии, подменявшая классовый кри¬
терий геополитическим подходом к проблеме единства, ослабля¬
ла связи Индонезии не только со странами социалистического
лагеря, но и со многими странами Азии и Африки. Вместе с тем
81

новая концепция стала своего рода заявкой на руководящую
роль Индонезии в ЮВА [28, 58—59].
Уделяя много внимания анализу внешней политики Индо¬
незии, авторы приходят к выводу, что курс Сукарно в 1963—
1965 гг. претерпел коренные изменения; национализм перера¬
стал в гегемонистские устремления, борьба за укрепление по¬
литической и экономической независимости все более подме¬
нялась внешнеполитическими авантюрами, «призванными от¬
влечь внимание стомиллионного народа от решения главной ан¬
тиимпериалистической задачи — доведения до конца националь¬
но-демократической революции». Этим, по мнению автора, и
были обусловлены такие акции, как «противостояние Малай¬
зии», выход из ООН, провозглашение Индонезии маяком рево¬
люционного процесса во всем мире [28, 135]. Результатом вы¬
шеуказанных негативных процессов стало появление тенденции
к восстановлению связей с рядом империалистических госу¬
дарств и ослаблению их с социалистическими странами.
В области внутренней политики на фоне ухудшения эконо¬
мического положения страны, указывают авторы, происходит
ускоренное перерождение режима в интересах бюрократической
прослойки, источником существования которой являлось ис¬
пользование своего служебного положения в государственных
учреждениях в целях личной наживы. В этих условиях все от¬
четливей проявляется линия на ограничение демократических
прав и политической активности трудящихся масс. В частности,
авторы отмечают ту негативную роль, которую сыграл провал
попыток проведения аграрной реформы в жизни страны, в
участи прогрессивных сил, и прежде всего КПИ. Страна всту¬
пила в период политического кризиса, вызванного резкой по¬
ляризацией сил по вопросам отношения к наиболее важным
проблемам демократической революции [28, 76].
Подводя итог событиям рассмотренного периода, А. Ю. Дру-
гов и А. Б. Резников подчеркивают, что существенные полити¬
ческие сдвиги первой половины 60-х годов явились логическим
следствием отрицательных факторов режима «направляемой
демократии».
В 1970 г. была опубликована коллективная монография
«Национально-освободительное движение в Индонезии (1942—
1965)» [51]. Издание этого труда способствовало выработке
единой концепции, конкретизации и уточнению более ранних
оценок по кардинальным вопросам современной индонезийской
истории.
Национально-освободительное движение в годы японской
оккупации, Августовская революция и борьба против империа¬
листической агрессии, укрепление национальной независимости,
становление и кризис системы «направляемой демократии»—
такова основная тематика монографии. На основе широкого
круга индонезийских и других источников авторы дают марк-
82

•систский анализ соотношения социальных и политических сил,
исследуют политику различных партий и организаций, их роль
в жизни государства. В монографии даны характеристики вид¬
нейших деятелей национально-освободительного движения. Ав¬
торы анализируют узловые проблемы внутренней и внешней
политики Индонезии в 1945—1965 гг., указывая при этом на
значение поддержки СССР и других социалистических стран в
завоевании и упрочении независимости республики, вскрывают
суть политики империалистических держав, направленной на
подрыв суверенитета молодого государства.
Вводная глава, написанная А. А. Губером, содержит анализ
основных итогов и особенностей национально-освободительного
движения к началу второй мировой войны, а также глубокий
и всесторонний анализ голландской колониальной политики,
во многом определившей специфику социальной структуры и
развития индонезийского общества. Он отметил незавершен¬
ность процесса формирования .единой индонезийской или обра¬
зования какой-либо отдельной нации до конца голландского
господства, но вместе с тем подчеркнул, что именно колони¬
альная политика объективно способствовала усилению предпо¬
сылок к общеиндонезийскому национально-освободительному
движению. А. А. Губер прослеживает диалектику внутреннего
развития этого движения, начиная с «ранних форм еще очень
слабой классовой дифференциации в годы первой мировой
войны и непосредственно после ее окончания» [51, 24] до созда¬
ния единого антиимпериалистического фронта в обстановке
размежевания классовых сил и роста классового и националь¬
ного самосознания накануне японской оккупации [51, 23—
24, 33].
Период между двумя мировыми войнами он характеризует
как обострение противоречий между основными массами индо¬
незийского народа и голландским империализмом и заключает,
что все это подготовило почву для создания широкого фронта
индонезийских организаций, инициатором которого выступали
наиболее последовательные партии, находящиеся под руковод¬
ством революционной мелкой буржуазии [51, 33]|.
Проблемам национально-освободительного движения в годы
японской оккупации (1942—1945) посвящена первая глава этой
же монографии. Ее автор Л. М. Демин рассматривает особен¬
ности японской колониальной политики, выявляет их влияние
на развертывание движения сопротивления. В главе обраще¬
но внимание на участие в этом движении батальонов ПЕТА
(Добровольная армия защитников родины, созданная в каче¬
стве территориальных сил обороны на случай высадки союз¬
ников в Индонезии), на то, что рост антияпонских настроений
в рядах этой армии превращал ее в важный резерв сил Сопро¬
тивления. Л. М. Демин пишет: «Вооружая и обучая индонезий¬
скую армию и давая некоторую военную подготовку различным

военизированным молодежным организациям и трудовым ба¬
тальонам, японские оккупационные власти сами способствова¬
ли созданию боевой силы, охваченной революционными на¬
строениями и готовой в определенной обстановке выступить с
оружием в руках против оккупантов. Все эти формирования
впоследствии сыграли активную роль в августовских революци¬
онных событиях, а затем влились в состав вооруженных сил
Индонезии» [51, 59].
В главе рассмотрены такие важные проблемы, как расста¬
новка классовых сил, определившая размах и характер на¬
ционально-освободительной борьбы против японских оккупан¬
тов, деятельность различных антияпонских организаций, анали¬
зируется также деятельность КПИ и подчеркивается, что ее
основной задачей в те годы было «создание единого фронта
всех национальных патриотических сил, включая и буржуазию,
против захватчиков» [51, 50].
Вторая глава монографии, написанная А. Б. Беленьким, по¬
священа анализу политического развития страны в первые го¬
ды независимости (1945—1949).
Особенности социально-экономической структуры индонезий¬
ского общества — большая роль мелкобуржуазных элементов,
слабость национальной буржуазии, незрелость пролетариата —
предопределили, по мнению автора, тот факт, что у власти в
первые годы существования независимой Индонезии «находил¬
ся блок национальной буржуазии с мелкобуржуазной револю¬
ционной демократией, а в отдельные периоды и с представите¬
лями пролетариата. При этом особенно активную роль играли
мелкобуржуазные демократы, выдвигавшие в условиях борьбы
с засильем иностранного капитала не только антиимпериали¬
стические, но и антикапиталистические и социалистические ло¬
зунги» [51, 72].
А. Б. Беленький анализирует не только основные этапы
борьбы индонезийского народа против попыток голландских
колонизаторов восстановить свое господство в Индонезии, но и
внутриполитическую ситуацию в стране. Характеризуя значе¬
ние Лингаджатского соглашения с Голландией, подписанного в
марте 1947 г., он подчеркивает, что позиции ведущих буржу¬
азных партий Машуми и НПИ, выступивших против политики
компромиссов и соглашений с Нидерландами, «определялись
стремлением подорвать влияние поддерживающих эту полити¬
ку левых партий. Вместе с тем такая позиция угрожала раско¬
лом республиканских сил и срывом соглашения» [51, 113]. Не
менее острой была и борьба, разгоревшаяся вокруг Ренвилско-
го соглашения. Однако истинную причину последовавшего за¬
тем правительственного кризиса автор видит не в подписании
соглашения, а в обострении внутриполитических противоречий,
завершившихся падением правительства Шарифуддина. Отстав¬
ка кабинета последнего, заключает А. Б. Беленький, способст¬
84

вовала ослаблению и расколу коалиции «левого крыла», свиде¬
тельствовала о начале распада национального фронта. Власть
в республике целиком оказалась в руках буржуазии [51,
124—125],
Большой интерес представляют разделы главы, в которых
рассматриваются позиции ведущих политических партий по
кардинальным вопросам развития индонезийской революции.
В этой связи заслуживает внимания анализ резолюции «Новый
путь для Республики Индонезии», принятой на Чрезвычайной
конференции Компартии Индонезии в августе 1948 г. Отмече¬
но, что наряду с целым рядом правильных положений (харак¬
теристика индонезийской революции как буржуазно-демокра¬
тической, а не социалистической; выдвижение лозунга созда¬
ния в стране единого антиимпериалистического фронта) в ре¬
золюции содержались ошибки сектантского догматического тол¬
ка. Таковыми были резкое осуждение Лингаджатского и Рен-
вилского соглашений, тезис о том, что в эпоху империализма
национально-освободительная революция может победить толь¬
ко под руководством пролетариата, следствием чего было игно¬
рирование возможности участия национальной буржуазии в
освободительном движении.
Описывая мадиунские события 1948 г., А. Б. Беленький про¬
водит мысль о том, что они были спровоцированы силами ре¬
акции, опасавшимися укрепления и консолидации КПИ. В ре¬
зультате компартия оказалась втянутой в восстание и разгром¬
ленной. Мадиунские события, указывается далее, означали
раскол национальных сил и разрыв единого антиимпериали¬
стического фронта. Эта вспышка гражданской войны ослабила
республику накануне новой агрессии колонизаторов. Тем не
менее, заключает автор, и вторая колониальная война не при¬
несла успеха агрессорам. Наоборот, в результате нарастающе¬
го сопротивления индонезийского народа она привела «к про¬
валу всей голландской политики в Индонезии и вынудила ко¬
лонизаторов в апреле 1949 г. пойти на переговоры с
республикой, приведшие в конечном счете к признанию сувере¬
нитета Индонезии» [51, 147].
«Борьба за укрепление национальной независимости (1949—
1956)» — тема следующей главы монографии, автором кото¬
рой является В. А. Жаров. Главные проблемы, на которых ав¬
тор сосредоточивает свое внимание, — это Конференция «круг¬
лого стола» и ее результаты, внутриполитическое положение в
Индонезии и расстановка классовых сил, экономические меро¬
приятия правительства и основные аспекты внешней политики
республики в 1950—1955 гг.
Период после Конференции «круглого стола» В. А. Жаров
расценивает как важный этап национально-освободительного
движения в Индонезии. Автор аргументирует свою точку зре¬
ния тем, что именно в это время происходило становление и
85

укрепление централизованной власти, за которую боролись
прогрессивные силы страны. В. А. Жаров подчеркивает, что
провозглашение унитарного государства укрепляло позиции
центрального правительства и открывало перед страной «воз¬
можности проведения национального курса во многих решаю¬
щих вопросах внешней и внутренней политики» [51, 160].
Автор указывает на сложности внутриполитического разви¬
тия страны после завершения борьбы за унитарную республи¬
ку, проявившиеся прежде всего в утверждении у власти пра¬
вых буржуазных партий, в усилении размежевания различных
социально-политических сил. Это нашло свое наиболее яркое
выражение в противоборстве двух ведущих буржуазных пар¬
тий — НПИ и Машуми.
Если НПИ, указывает В. А. Жаров, расценивала ликвида¬
цию федеральной системы как начало борьбы за полную по¬
литическую независимость, призывала к отмене постановлений
Конференции «круглого стола», выступала за регулирование
деятельности иностранного капитала и развитие национальной
экономики, то, напротив, Машуми и правые социалисты счита¬
ли революцию законченной и стремились к развитию частно¬
капиталистического сектора при широком сотрудничестве с
иностранным капиталом [51, 160].
Наряду с этим автор отмечает активизацию борьбы трудя¬
щихся масс за свои права, против засилья иностранного капи¬
тала, против кабальных соглашений Конференции «круглого
стола». Например, обращается внимание на большую роль ло¬
зунга борьбы за возвращение Западного Ириана. С точки зре¬
ния автора, именно этот лозунг «оказался той основой, на ко¬
торой стало возможно объединение самых широких и разных
кругов общественности страны» [51, 164].
Рассматривая эволюцию внешней политики независимой
Индонезии в начале 50-х годов, В. А. Жаров критически оце¬
нивает отрицательные для суверенитета последствия односто¬
ронней прозападной ориентации кабинетов Натсира и Сукима-
на. С точки зрения автора, политика пришедшего к власти
кабинета Али Састроамиджойо более соответствовала провоз¬
глашенному курсу активной и независимой политики и разви¬
валась по двум главным направлениям — «укрепление нацио¬
нальной независимости страны и политика мирного сосущест¬
вования и взаимопонимания между народами Азии и всего
мира» [51, 178]. Касаясь проблемы укрепления положения Ин¬
донезии на международной арене, автор в числе прочих важ¬
ных событий указывает на большое значение установления
дипломатических отношений между Индонезией и Советским
Союзом, а также между Индонезией и другими социалистиче¬
скими странами.
В главе «Национально-освободительное движение в Индо¬
незии 1957—1960 гг.», принадлежащей перу Н. А. Симония, ав¬
86

тор основное внимание уделяет анализу процесса становления
системы «направляемой демократии».
Характеризуя развитие страны в рассматриваемый период,
автор в качестве основных компонентов, составлявших и опре¬
делявших специфику политической ситуации, выделяет сле¬
дующие: во-первых, неспособность индонезийской буржуазии в
обстановке острых политических кризисов (активизации дея¬
тельности правых сепаратистских мятежей, имевших тогда ме¬
сто) справиться посредством парламентской системы с основ¬
ными проблемами, стоявшими перед государством; во-вторых,
неуклонный рост авторитета и влияния КПИ в широких мас¬
сах (по мысли автора, это не могло не встревожить различные
буржуазные и мелкобуржуазные слои); в-третьих, резко возрос¬
шая роль армии в жизни страны, особенно в ходе подавления
мятежей; в-четвертых, позиция президента Сукарно, старавше¬
гося использовать противоборство ведущих политических сил
для осуществления своей концепции «направляемой демокра¬
тии» [51, 190).
Анализируя концепцию президента, Н. А. Симония заост¬
ряет особое внимание на ее противоречивом характере, указы¬
вая, что программа Сукарно, с одной стороны, носила позитив¬
ный характер, так как в ней отражалось стремление к сохра¬
нению государственной целостности и стабильности и содер¬
жался призыв к сплочению всех сил в антиимпериалистической
борьбе. С другой стороны, в концепции «направляемой демо¬
кратии» отчетливо проявлялись ее авторитарные черты — стрем¬
ление президента «держать контроль над политической ситуа¬
цией в стране, над государственным аппаратом, и в первую
очередь над армией, в своих руках» [51, 192, 195—198]. В це¬
лом, заключает автор, выдвижение подобной1 доктрины отра¬
жало «типично мелкобуржуазную озабоченность процессом
дальнейшего углубления социального размежевания в стране»
[51, 192].
Н. А. Симония широко освещает позиции различных поли¬
тических сил по отношению к концепции «направляемой демо¬
кратии». Он указывает, что если буржуазные и мелкобуржу¬
азные националисты поддержали программу Сукарно в на¬
дежде использовать ее в качестве барьера на пути к дальней¬
шему росту влияния КПИ, то руководство компартии одобрило
концепцию президента, надеясь, что при создании правительст¬
ва «готонг-ройонг» (сотрудничества) с участием коммунистов
и при сохранении демократической системы им удастся мирным
путем достичь своих политических целей [51, 223—224]. Автор
подчеркивает, что помимо поддержки некоторых партий, в пер¬
вую очередь КПИ как наиболее организованной, Сукарно была
необходима опора в армии. Анализ политической концепции
армии, данный в монографии, как не только военной, но и со¬
циальной силы, помогает понять планы армейской верхушки
87

относительно переустройства Индонезии. Правда, этому препят¬
ствовала парламентская демократия, в которой военным отво¬
дилась роль простых исполнителей воли правительства. В ре¬
зультате армейская верхушка выступила за введение системы
«направляемой демократии».
Продолжая тему предыдущей главы, А. Ю. Другов и
и А. Б. Резников дали в этой же монографии углубленную
разработку вопроса об утверждении и причинах кризиса си¬
стемы «направляемой демократии», о влиянии сдвигов в рас¬
становке классовых сил на дальнейший процесс развития Ин¬
донезии в 1960—1965 гг. Эти авторы показали, что становление
«направляемой демократии» происходило на фоне экономиче¬
ской и политической консолидации нового слоя буржуазии —
капиталистов-бюрократов (кабиры), —зародившегося в недрах
индонезийского общества еще в середине 50-х годов, на фоне
крепнущего антикоммунистического союза правых сил и армии
{51, 239—240].
А. Ю. Другов и А. Б. Резников вполне обоснованно считают,
что изменения в высших органах государственной власти не
сводились к простому перераспределению мест между полити¬
ческими партиями и группировками, а имели своей основной
целью превращение парламента и Временного народного кон¬
сультативного конгресса в орудие политики главы государства.
Останавливаясь на рассмотрении политической ситуации в
стране в первой половине 60-х годов, авторы указывают на
позитивный характер мероприятий правительства Сукарно, на¬
правленных против внутренней и внешней реакции, что сниска¬
ло ему поддержку прогрессивных сил. Однако по мере эволю¬
ции системы «направляемой демократии» в ней все отчетливее
начинают проявляться негативные тенденции: стремление к ог¬
раничению демократических прав трудящихся и к «заморажи¬
ванию» политической активности масс. Такой курс, по мнению
авторов, в первую очередь отвечал интересам как бюрократи¬
ческой буржуазии и армии, так и сельских эксплуататоров,
опасавшихся утратить свои позиции в случае прогрессивного
социально-экономического развития, и сыграл решающую роль
Расценивая разрешение западноирианского конфликта в
1960—1965 гг.
Расценивая разрешение западноирианского конфликта в
пользу республики как бесспорную и крупную победу, «кото¬
рая нанесла удар не только по системе колониализма, но кос¬
венно и по западным военным союзам», авторы вместе с тем
подчеркивают, что борьба за освобождение Западного Ириана
была использована правящими кругами для отвлечения внима¬
ния народных масс от внутренних проблем, свидетельствовав¬
ших о необходимости проведения прогрессивных социально-
экономических реформ. Они указывают также на то, что вве¬
дение чрезвычайного положения ограничило деятельность

левых сил, и прежде всего КПИ. Этим же целям была подчине¬
на и политика конфронтации с Малайзией {51, 246—250, 260—
264, 267—268]. Для внешней политики Индонезии середины
60-х годов в целом был характерен отход от сотрудничества с
социалистическими странами [51, 273].
Большой научный интерес представляет рассмотрение воп¬
роса о позициях КПИ в системе «направляемой демократии».
Развитие партии в	1960—1965 гг. характеризуется
А. Ю. Друговым и А. Б. Резниковым как отход от последова¬
тельной пролетарской линии, как утрата идеологической само¬
стоятельности. Безоговорочная поддержка компартией основ¬
ных направлений политики Сукарно затрудняла борьбу индоне¬
зийских коммунистов за насущные интересы народных масс,
вызвала резкое падение ее авторитета среди трудящихся.
В главе анализируется ряд установок лидеров КПИ, способство¬
вавших углублению ошибок партии по многим вопросам полити¬
ческого и идеологического характера, а также отходу от между¬
народного коммунистического и рабочего движения [51, 279—
289].
Подводя итог политическому развитию Индонезии 1960—
1965 гг., А. Ю. Другов и А. Б. Резников делают вывод, что «в
первой половине 60-х годов в Индонезии происходил политиче¬
ский сдвиг, сопровождавшийся не только ослаблением нацио¬
нально-революционных сил, но и существенными изменениями
в самом их характере. Этот сдвиг привел к спаду освободи¬
тельного движения индонезийского народа» [51, 290].
Весь последующий ход истории с особой наглядностью про¬
демонстрировал реальное соотношение политических сил,
острейшие социальные противоречия, в течение длительного вре¬
мени скрываемые за завесой «направляемой демократии». В ре¬
зультате трагических событий 30 сентября 1965 г. в Индоне¬
зии утвердился военно-бюрократический режим, получивший
официальное название «нового порядка». Установление в стра¬
не нового режима привело к серьезным сдвигам как во внеш¬
неполитическом, так и во внутриполитическом курсе Индонезии.
Большое теоретическое значение для понимания крупного
поражения, понесенного КПИ в результате событий 30 сентяб¬
ря 1965 г., имеют статьи А. Б. Беленького, Б. Ильичева «Неко¬
торые уроки событий в Индонезии» и А. Б. Резникова «Два до¬
кумента— два курса в коммунистическом движении Индоне¬
зии» [8; 58].
В работе А. Б. Беленького и Б. Ильичева дан глубокий ана¬
лиз позиции руководства КПИ, определявшей его политическую
и тактическую линию по узловым вопросам развития страны в
50—60-е годы. Авторы указывают, что на первом этапе станов¬
ления «направляемой демократии», когда не были еще утрачены
позитивные тенденции этой системы, стремление руководства
КПИ к сотрудничеству с Сукарно с целью дальнейшего упро¬
89

чения позиций партии в стране было вполне оправданным. Од¬
нако, подчеркивается далее, безоговорочная поддержка поли¬
тического режима, в котором все отчетливее начинали прояв¬
ляться антидемократические тенденции, в конечном результате
привела к забвению коренных интересов трудящихся масс, к ут¬
рате партией престижа и влияния в народе [8, 112, 122].
А. Б. Беленький и Б. Ильичев подчеркивают, что такая линия
привела к отказу от ряда марксистско-ленинских принципов.
В частности, в условиях мелкобуржуазной аграрной страны ру¬
ководство КПИ встало на путь приспособления марксистско-
ленинской теории к мелкобуржуазной теории крестьянства, объ¬
явив все крестьянство самым революционным классом. В своем
практическом осуществлении такой курс наряду с возрастающим
давлением мелкобуржуазных националистических элементов в
самой партии привел к тому, что руководство КПИ постепенно
утрачивало классовые позиции.
Авторы констатируют, что ошибочные установки лидеров
КПИ по вопросам международного коммунистического движе¬
ния способствовали изоляции партии от КПСС и других брат¬
ских партий. А. Б. Беленький и Б. Ильичев рассматривают по¬
ражение КПИ и связанных с ней прогрессивных организаций
как прямой результат ее следования политике, направленной
на искусственное формирование революционных взрывов без
учета наличия объективных и субъективных факторов револю¬
ции, как пример огромной опасности, какую представляет для
коммунистического движения мелкобуржуазное левачество [8,
122].
В статье А. Б. Резникова представлен сравнительный ана¬
лиз двух документов — «Самокритика Политбюро ЦК КПИ»
(сентябрь 1966 г.), выпущенного оставшимися на свободе чле¬
нами руководства КПИ, и обращения подпольной марксистско-
ленинской группы компартии «За правильный путь индонезий¬
ской революции» (начало 1967 г.)—по таким жизненно важ¬
ным проблемам, как эволюция характера государственной
власти в Индонезии до 1965 г., политический курс руководства
КПИ, КПИ и международное коммунистическое движение и
проблемы внутрипартийной жизни.
А. Б. Резников приходит к выводу, что курс, на который
толкает индонезийских коммунистов «Самокритика Политбю¬
ро», не соответствует задачам возрождения партии. Эта груп¬
па явно стремится к тому, чтобы под флагом «самокритики»
утвердить и еще более настоятельно проводить ту же политиче¬
скую линию, которая привела партию к тяжелому поражению.
По мнению автора, документ «За правильный путь индонезий¬
ской революции» может быть полезным для выработки програм¬
мы действий пытающейся подняться из руин КПИ.
Первая попытка дать обобщенный анализ классового со¬
держания, основных тенденций развития Индонезии после «дви¬
90

жения 30 сентября 1965 г.» была предпринята А. Ю. Юрьевым
в работе «Индонезия после событий 1965 года» [72]. В этой
книге, написанной исключительно сжато и содержательно, на
богатой фактической и документальной основе, освещается
большой круг сложных и малоизученных проблем исторического
развития Индонезии после 1965 г.
А. Ю. Юрьев исходит из анализа процессов, имевших место
в период «направляемой демократии», и выдвигает ряд новых
положений относительно классовой сущности этой системы.
Так, автор указывает, что «скрытой целью концепции „направ¬
ляемой демократии4' была попытка задержать индонезийскую
революцию на ее первом этапе, предотвратить обострение про¬
тиворечий» [72, 10]. Следуя по пути трансформации ряда демо¬
кратических институтов, правительство Сукарно фактически
встало на позиции покровительства зарождавшегося в недрах
индонезийского общества нового, антидемократического по сво¬
ей социальной природе слоя буржуазии — капиталистов-бюро-
кратов. Автор приводит убедительные доказательства того, как
разрастание этой прослойки (прежде всего за счет армейской
верхушки), которая в условиях военного положения 1957—
1959 гг. контролировала большинство предприятий государст¬
венного сектора, в последние годы «направляемой демократии»
превратило ее в доминирующую силу государства.
А. Ю. Юрьев детально анализирует основные этапы перево¬
рота 1966—1967 гг. На богатом фактическом материале он вы¬
являет различные аспекты политики военного руководства. Ав¬
тор подробно анализирует характер антисукарновской коалиции,
созданной под эгидой военных, а также рассматривает противо¬
речия между ее правым и левым крылом.
Указывая на известную преемственность в ряде аспектов
между установленным в стране «новым порядком» и системой
«направляемой демократии», автор выдвигает тезис о том, что
«утвердившийся в 1965—1967 гг. в Индонезии режим с его по¬
литическим курсом возник как результат тех тенденций и про¬
цессов, которые зародились в недрах „направляемой демокра¬
тии41, и явился их логическим завершением» [72, 246].
Большое место уделяет автор рассмотрению вопроса о
взаимоотношениях между политическими партиями и военным
руководством. В этой связи особый интерес представляет дан¬
ный в книге анализ политической борьбы, развернувшейся в
ходе подготовки к проведению всеобщих выборов 1971 г., и их
итогов. При этом подчеркивается, что руководители„«нового по¬
рядка» использовали предвыборную кампанию для ослабления
и дискредитации партий и создания в противовес им собствен¬
ной массовой организации — Голкар, призванной расширить
массовую базу режима.
А. Ю. Юрьев посвящает специальный раздел рассмотрению
классовой направленности и результатов социально-экономиче¬
91

ской политики «нового порядка». Он убедительно показал уси¬
ление тенденций к развитию капиталистического предпринима¬
тельства и отметил процесс широкого проникновения иностран¬
ного капитала в экономику Индонезии, который влечет за со¬
бой усиление ее экономической и политической зависимости от
стр ан-кредиторов.
Исследуя острейшую проблему сегодняшней Индонезии,
проблему аграрных отношений, автор подчеркивает, что лиде¬
ры «нового порядка» пошли в этом вопросе по пути отказа от
осуществления аграрной реформы 1960 г. и тем самым пре¬
секли саму возможность осуществления аграрных преобразова¬
ний.
Одним из главных направлений внешней политики страны
после 1965 г. была ориентация на установление отношений с
западными странами и замораживание отношений со странами
социалистического содружества. Юрьев рассматривает такую
направленность внешнеполитического курса страны как следст¬
вие глубокой экономической зависимости от империалистиче¬
ского Запада, в которой новый режим оказался с первых лет
своего существования [72, 184]. Далее исследуются некоторые
аспекты азиатской политики современной Индонезии, в част¬
ности активизация действий, направленных на расширение ре¬
гионального сотрудничества.
Большой научный интерес представляет трактовка автором
основных проблем индонезийского коммунистического движе¬
ния. А. Ю. Юрьев дает всесторонний анализ причин тяжелей¬
шего поражения КПИ, характеризует деятельность марксистско-
ленинских сил по возрождению и сплочению КПИ.
Видное место в советском индонезиеведении заняло изуче¬
ние рабочего класса, зарождения рабочего движения и его
взаимодействия с национально-освободительной борьбой. От¬
дельные аспекты этой проблемы освещались в большинстве
рассмотренных выше работ. Кроме того, имеется целый ряд
научных статей, специально посвященных данной проблемати¬
ке (статьи А. А. Губера, О. И. Забозлаевой и Е. П. Заказни¬
ковой). Опубликованная в 1971 г. монография Е. П. Заказни¬
ковой «Рабочий класс и национально-освободительное движе¬
ние в Индонезии» [38] представляет собой глубокое и всесто¬
роннее исследование рассматриваемой темы с начала XX в. до
японской оккупации в 1942 г.
В монографии разработан ряд кардинальных вопросов, не¬
разрывно связанных с проблемой рабочего движения: труд¬
ности организации индонезийских рабочих (тесная связь с де¬
ревней; текучесть состава; низкий удельный вес кадрового
пролетариата по сравнению с сельскохозяйственным и др.); за-
рождение и развитие профсоюзных организаций; создание
коммунистической партии, возглавившей борьбу пролетариата;
формы и методы работы коммунистов среди трудящихся масс.
92

Е. П. Заказникова разработала мотивированную периодиза¬
цию рабочего движения с учетом объективных и субъективных
факторов, которые в отдельные исторические моменты опреде¬
ляли его подъемы и спады, раскрыла историческое значение
рабочего и коммунистического движения в Индонезии.
Автор делает важный вывод о том, что в Индонезии вы¬
ступления рабочих были составной частью национально-освобо¬
дительной борьбы, что это являлось определяющим условием
политического роста пролетариата и развития его классового
самосознания [38, 41].
Размах индонезийского рабочего и национально-освободи¬
тельного движения в Индонезии Е. П. Заказникова обоснован¬
но ставит в прямую зависимость от силы воздействия между¬
народного революционного процесса, и прежде всего Великой
Октябрьской революции [38, 50—52].
Представляет большой интерес рассказ о первых выступле¬
ниях индонезийского пролетариата, о создании старейшего от¬
раслевого профсоюза железнодорожных и трамвайных служа¬
щих (ФСТП), о революционно-социалистической пропаганде
первой на Востоке марксистской организации — Индийского
социал-демократического союза (ИСДФ),— на базе которой
впоследствии была создана КПИ. Создание Компартии Индо¬
незии, подчеркивает автор, оказало большое влияние на харак¬
тер борьбы местного пролетариата в последующий период и
означало, что рабочее движение начало превращаться в само¬
стоятельный общественно-политический фактор, воздействие
которого сказывалось на позициях ведущих национальных ор¬
ганизаций.
Автор исследует позиции ИСДФ и КПИ по важнейшим
проблемам национально-колониальной революции и перспекти¬
вам рабочего движения. Вместе с тем Е. П. Заказникова ука¬
зывает на некоторые левацко-сектантские ошибки КПИ, выра¬
зившиеся в непонимании антиколониальной направленности
индонезийской революции, в ошибочности теоретических уста¬
новок по вопросам соотношения общедемократических и соци¬
альных требований на этом этапе. Неверное представление о
том, что Индонезия стоит перед социалистическим переворотом,
влекло за собой отрицание революционных потенций не толь¬
ко национальной буржуазии, но и крестьянства, что станови¬
лось главным препятствием на пути создания единого нацио¬
нального фронта [38, 135—136]. Такие установки способствовали
ослаблению позиций рабочего класса в национально-ос¬
вободительном движении, которое произошло в результате по¬
ражения восстания 1926—1927 гг.
Специальный раздел монографии Е. П. Заказниковой по¬
священ рассмотрению истории подготовки, хода и результатов
восстания 1926—1927 гг. Детально анализируя имевшие место
разногласия внутри руководства КПИ по вопросам проведе¬
93

ния восстания и его характера, автор обращает внимание на
то, что оно явилось первым крупным общенациональным анти¬
колониальным выступлением в истории Индонезии новейшего
времени. Однако далее она подчеркивает, что восстание прак¬
тически с первых дней было обречено на провал, так как было
преждевременным, стихийным и не имело достаточной органи¬
зационной, политической и тактической подготовки [38, 207—
210]. В результате поражения восстания компартия была раз¬
громлена, а деятельность ее запрещена. Тем не менее, заклю¬
чает Е. П. Заказникова, «как бы ни складывалась судьба ра¬
бочего движения в Индонезии, печать его глубокого воздейст¬
вия ощущалась на всем ходе национально-освободительной
борьбы» [38, 311].
Годы накануне второй мировой войны автор характеризует
как период дальнейшего обострения противоречий между ин¬
донезийским народом и империализмом, когда были заложены
объективные предпосылки для образования широкого фронта
национальных организаций, создание которого ускорялось угро¬
зой вторжения японских агрессоров.
Революционные потенции пролетариата Индонезии в корот¬
кий срок превратили его в одну из активных и организован¬
ных сил антиколониального движения, с которой не могла не
считаться буржуазия. Однако укрепление позиций буржуазии
после образования Индонезийской республики, с одной сторо¬
ны, и идейная и организационная сплоченность пролетариата —
с другой, способствовали усилению классовых противоречий,
разобщению интересов в ходе антиимпериалистической борь¬
бы. По мере укрепления классовой зрелости пролетариата
и буржуазии меняется и характер взаимоотношений между
ними.
Рассмотрению этой проблемы посвящена работа А. И. Ионо¬
вой «Индонезийская буржуазия и рабочий класс (1945—
I960)» [39]. В книге анализируется эволюция борьбы раз¬
личных буржуазных партий за политическое и идеологи¬
ческое влияние в рабочих массах, рассматривается отношение
различных политических группировок к выступлениям пролета¬
риата.
Хронологически автор делит свою работу на три части. Пер¬
вый период (август 1945 — январь 1948) А. И. Ионова харак¬
теризует как период подъема антиимпериалистического движе¬
ния и относительного единства национальных сил, укрепления
политических позиций рабочего класса. Для индонезийской
буржуазии этого периода характерны нарастающие расхожде¬
ния между различными ее фракциями по ряду важнейших воп¬
росов — о методах и путях борьбы против попыток реставра¬
ции колониализма.
Второй период (январь 1948 —июль 1959) отмечен прихо¬
дом к власти лидеров правого крыла буржуазии и крупных
94

землевладельцев. К этому времени индонезийская буржуазия
укрепила свои позиции, что позволило ей активизировать борь¬
бу, направленную на ослабление деятельности рабочих орга¬
низаций. Большое внимание А. И. Ионова уделяет вопросам
трудового законодательства, борьбы различных буржуазных
партий за усиление своего влияния на рабочий класс. Как
справедливо отмечает автор, формы и методы подхода этих
партий к выступлениям пролетариата отражали изменения в
отношениях между отдельными группировками местного капи¬
тала. Если партии, выражающие интересы консервативной
буржуазии (Машуми, СПИ), «становятся центром раскольни¬
ческих действий против рабочего движения», то партии, руко¬
водимые лидер-ами либерального крыла, «берут курс на сотруд¬
ничество с рабочими организациями под антиимпериалистиче¬
скими лозунгами» [39, 71].
Наконец, третий период (июль 1953 — декабрь 1960) харак¬
теризуется углублением противоречий между политикой и це¬
лями буржуазии, укрепившей свои социальные и экономиче¬
ские позиции, и трудящимися массами, выступавшими с тре¬
бованиями радикальных социально-экономических преобразова¬
ний [39, 128].
Представленный автором материал свидетельствует о двой¬
ственном характере политики национального капитала в об¬
ласти труда и трудовых отношений. С одной стороны, давала
себя знать объективная заинтересованность национальных
предпринимателей в осуществлении основных задач националь¬
но-освободительной революции, а с другой — склонность к со¬
глашательству с империалистами и феодальной реакцией по
мере обострения классовой борьбы и борьбы рабочих за свои
права [39, 219].
Большое внимание уделяется развитию различных буржу¬
азных идейных течений, степени их воздействия на рабочий
класс. Автор анализирует эволюцию мархаэнизма и процесс
формирования на его основе «индонезийского социализма»,
дает характеристику «мусульманского» и демократического
социализма правосоциалистического толка (39, 23—27, 60, 65,
98—104].
Как известно, среди важных и актуальных проблем Индо¬
незии национальный вопрос отличается чрезвычайной слож¬
ностью и малоизученностью. Эта проблема затрагивалась в
статье А. А. Губера «К вопросу об особенностях формирова¬
ния классов и партий в колониальной Индонезии» и в моно¬
графии А. Б. Беленького «Национальное пробуждение Индоне¬
зии». Большой интерес представляет книга Н. А. Симония
«Буржуазия и формирование нации в Индонезии» [63], в кото¬
рой рассматривается сложный и противоречивый процесс кон¬
солидации индонезийской нации. Автор стремился охарактери¬
зовать процесс этнической неоднородности буржуазии, выявить
95

особенности развития различных народностей страны как в
колониальный период, так и в период республики, вызванные
различным уровнем социально-экономического развития.
Длительность и сложность процесса образования индонезий¬
ской нации Н. А. Симония объясняет целым рядом причин:
разнообразием этнического состава населения; различным
уровнем социально-экономического развития; территориальной
разобщенностью; утверждением в Индонезии голландского ко¬
лониального господства, разорвавшего существовавшие между
различными островами и районами экономические и политиче¬
ские связи и нарушившего естественный ход общественно-исто¬
рического развития страны. Все это в дальнейшем усложнило
процесс национальной консолидации индонезийцев. В то же
время борьбу против голландских, а затем и японских колони¬
заторов автор квалифицирует как стимулирующий фактор в
формировании единой индонезийской нации, ибо она способст¬
вовала осознанию большинством народностей общности своих
судеб и целей.
Отмечая роль этнорелигиозного, языкового и территориаль¬
ного факторов в процессе образования индонезийской нации,
Н. А. Симония во главу угла ставит экономический аспект
проблемы. Что же касается политической надстройки, то от
нее, по мнению автора, зависит замедление или ускорение ста¬
новления экономического базиса формирующейся индонезийской
нации.
Отметив, что после второй мировой войны для социально-
экономической эволюции Индонезии было характерно дальней¬
шее усиление и углубление развития капиталистических отно¬
шений, автор указывает на значение проблемы укрепления
экономических взаимосвязей между различными народностями
страны. Учитывая различия общественного развития отдельных
групп населения, эта проблема приобретает первостепенное
значение в деле формирования и консолидации индонезийской
нации после создания Республики Индонезии. В связи с этим
Н. А. Симония рассматривает вопрос об экономических цент¬
робежных и центростремительных факторах в процессе образо¬
вания нации. Если, с одной стороны, пишет автор, выступает
тенденция к централизованному руководству экономикой, про¬
исходит формирование общеиндонезийского рынка, то, с дру¬
гой — существует тенденция к экономическому сепаратизму.
Последняя главным образом характерна для районов, произ¬
водящих экспортные товары и ориентирующихся на мировой
капиталистический рынок, и «отражает узкие националистиче¬
ские интересы части буржуазии этих районов... в ущерб обще¬
государственным интересам» [63, 102].
Свое политическое оформление эта тенденция получила в
сепаратистских мятежах 1956—1958 гг., которые автор квали¬
фицирует не как узконационалистические движения отдельных
96

народностей Индонезии, а как «продолжение и логическое за¬
вершение острой политической борьбы между основными де¬
мократическими и реакционными силами страны» [63, 119]. По
мнению автора, националистический момент в возникновении
мятежей всегда имел второстепенный характер, под ним
«скрывалась острая принципиальная политическая борьба
различных по своему внутреннему содержанию социальных
сил за тот или иной путь капиталистического развития Индо¬
незии» [63, 115], тем не менее сами эти движения оказали
громадное отрицательное влияние на процесс консолидации
различных народностей и племен в индонезийскую нацию [63,
128]. Подчеркивая, что прочность индонезийского государства
и общеиндонезийского самосознания получила свое подтверж¬
дение и в ходе длительной борьбы против голландских коло¬
низаторов, и в поражении сепаратистских мятежей 1956—
1961 гг., и в борьбе индонезийского народа за Западный
Ириан, Н. А. Симония вместе с тем справедливо указывает на
незавершенность процесса формирования индонезийской нации,
«ибо еще не ликвидированы существенные различия в уровне
социально-экономического и культурного развития между от¬
дельными народностями и племенами» [63, 5—6].
Важные аспекты национального вопроса рассматриваются
также в работах Ю. В. Маретина и А. И. Кузнецова [46; 47; 43].
Ю. В. Маретин считает, что для всей истории Индонезии,
начиная с периода первых крупных политических образований
и до настоящего времени, характерны две тенденции: центро¬
бежная — «к сохранению, а иногда и к углублению этнической
раздробленности страны» и центростремительная — к сближе¬
нию различных народов на базе общих элементов культуры,
на основе общности целей в борьбе за государственную само¬
стоятельность [46, 130]. Рассматривая особенности этнического
процесса в колониальный период, Ю. В. Маретин отмечает, что
на начальных этапах голландская колониальная политика за¬
держивала развитие национальной консолидации, способствова¬
ла разобщению и замкнутости отдельных народов [46, 126]. Но
к началу XX в. ускорение темпов социально-экономического
развития, сам факт объединения территории Индонезии в рам¬
ках колониальной политической системы объективно ускорили
процесс общенациональной консолидации [46, 126].
Среди основных факторов национального процесса автор
называет распространение в качестве общенационального индо¬
незийского языка, на базе которого впоследствии развивалась
и современная индонезийская культура [46, 129]. Значительное
место, указывает автор, занимала и религия, Подчеркивается
связь процесса национального развития с особенностями со¬
циальной структуры.
Национальную ситуацию в современной Индонезии
Ю. В, Маретин характеризует как параллельный процесс, в
97

котором происходит, с одной стороны, консолидация отдель¬
ных народностей в нации, с другой — формирование общеиндо¬
незийской нации. При этом отмечается огромная роль государ¬
ственной политики в «строительстве» нации.
А. И. Кузнецов, рассматривая процессы формирования ин¬
донезийской нации, главное внимание обращает на политиче¬
ские, идеологические и культурные факторы. Не умаляя осно¬
вополагающей роли базисных явлений, автор высказывает точ¬
ку зрения, согласно которой в условиях развития националь¬
но-освободительного движения, зарождения национального
самосознания возрастает значение политической и идеологиче¬
ской надстройки. А. И. Кузнецов замечает, что необходимость
национального единства диктовалась прежде всего заинтересо¬
ванностью в завоевании и упрочении независимости, как глав¬
ного условия развития страны.
Политический аспект проблемы национально-государствен¬
ного строительства в Индонезии рассматривается в моногра¬
фии Г. А. Андреева «Индонезийское государство:	проблема
единства и автономии (1945—1965)» [2].
Автор стремится раскрыть причины провозглашения Рес¬
публики Индонезии как унитарного государства, показывает
несостоятельность навязанной голландцами федеральной си¬
стемы, анализирует политику правящих кругов Индонезии по
вопросам развития местной автономии в рамках унитарного
государства, характеризует антиправительственные мятежи
1956—1958 гг.
Г. А. Андреев убедительно показал, что провозглашение
Индонезии как унитарного государства наиболее полно отве¬
чало устремлениям индонезийского народа как на этапе борь¬
бы за независимость, так и в процессе становления и укрепле¬
ния Республики Индонезии в условиях островного положения
страны, населенной многочисленными племенами и народностя¬
ми, стоящими на различных ступенях социально-экономическо¬
го развития. Несостоятельность федеральной системы автор
видит в том, что в основе ее лежало стремление колонизаторов
внести раскол, подорвать национальное и государственное
единство молодой республики. Это в корне противоречило жиз¬
ненным интересам индонезийского народа, весь опыт борьбы
которого показал, что «объединение всей территории страны в
едином государстве, равно как и единство национальных сил,
является важнейшим условием сохранения независимости»
[2, 53].
Исходя из учета специфики этнических и социально-эконо¬
мических условий Индонезии, Г. А. Андреев считает, что раз¬
витие местной автономии должно было стать основополагаю¬
щим принципом единого централизованного государства
[2, 20].
Опираясь на большой фактический материал, Г. А. Андреев
98

анализирует первые законы республиканских кабинетов об ад¬
министративном управлении и местных органах власти, выяв¬
ляет позитивные и негативные стороны таких постановлений.
Наряду с определенной правовой базой для создания органов
самоуправления на местах, указывает автор, в этих законах
содержался ряд существенных недостатков, вызвавших недо¬
вольство населения национальных окраин. Так, в ряде случа¬
ев при создании автономных районов на административной
основе игнорировались особенности и потребности различных
этнических групп, ущемлялись права местных органов власти.
Трудности во взаимоотношениях центральных и местных вла¬
стей усугублялись сложностями экономической жизни. Все это
способствовало подстрекательству местной реакции к разжи¬
ганию сепаратистских мятежей [2, 63—71]. Однако истинную
причину мятежей автор видит в обострении противоречий
между различными политическими группировками, главным об¬
разом между основными группировками национальной буржуа¬
зии — яванской, суматранской и т. д. [2, 74].
Отмечая определенные успехи в развитии местной автоно¬
мии в 1957—1958 гг., которые способствовали разгрому мяте¬
жей на Суматре и Сулавеси и укреплению национального
единства, Г. А. Андреев останавливается далее на рассмотре¬
нии политики правительства в этом вопросе в период утверж¬
дения «направляемой демократии». Автор подчеркивает, что с
утверждением этой системы практически были сведены на нет
ранее достигнутые успехи в развитии местной автономии. Ад¬
министрация па местах назначалась центральной властью.
Была резко ограничена автономия прав отдельных народностей
и районов.
Проблема автономии остается одной из важнейших и после
установления «нового порядка»; от решения ее, говорится в
заключении книги, во многом будет зависеть политическая ста¬
бильность в Индонезии и судьба национальных преобразований
в целом.
Ряд советских работ был посвящен исследованию внешне¬
политического курса Индонезийской республики. Среди них
книга Ю. Алешина «Советско-индонезийские отношения в
1945—1962 гг.» [1]. Тема работы раскрывается на фоне борьбы
народа Индонезии за национальную независимость. Автор под¬
черкивает то огромное значение, которое последовательно про¬
водимый Советским Союзом курс защиты интересов республи¬
ки в ООН имел для укрепления позиций молодого государства
на международной арене. На конкретном материале он пока¬
зывает положительные результаты и методы советско-индоне¬
зийского сотрудничества в экономической и культурной обла¬
стях.
Н. П. Малетин, автор вышедшей в свет в 1973 г. моногра¬
фии «Внешняя политика Индонезии (1959—1972 гг.)» [45], цент¬
99

ральной темой своих исследований избрал анализ главных
международных акций и деятельности Индонезийской респуб¬
лики периода «направляемой демократии» и «нового порядка».
Им особо выделены два аспекта такого рода активности: от¬
ношения страны с империалистическими державами, с одной
стороны, с СССР и странами социализма — с другой.
Вполне обоснованным представляется выделение автором
двух периодов во внешней политике Индонезии по мере разви¬
тия системы «направляемой демократии». Если 1959—1963 гг.
И. П. Малетин характеризует как период расширения сотруд¬
ничества между Индонезией и странами социалистического ла¬
геря, осуществления независимой и активной внешней полити¬
ки, то 1963—1965 гг. — как период отхода от этого курса.
Анализируя глубинные процессы социального перерождения
режима Сукарно, автор показывает, как они отражались в об¬
ласти внешней политики, когда все более отчетливо стали про¬
являться тенденции к подмене принципов мирного сосущество¬
вания и неприсоединения выдвижением сугубо шовинистиче¬
ских и гегемонистских требований.
События 1965 г. выделены автором как начало нового эта¬
па. Н. П. Малетин связывает его с «резким ослаблением отно¬
шений с социалистическим миром и усилением связей с импе¬
риалистическими государствами, прозападной ориентацией
Индонезии» [45, 196]. В книге рассмотрены различные аспекты
неоколониалистской политики империалистических держав в
отношении Индонезии.
Среди проблем новейшей истории большое место занимает
тема колониальной и неоколониальной политики империалисти¬
ческих государств. Следует отметить, что различные стороны
этой проблемы неоднократно разрабатывались в трудах совет¬
ских ученых, посвященных истории Индонезийской республики
(работы А. А. Губера, О. И. Забозлаевой, А. Б. Беленького,
В. А. Жарова, Г. А. Андреева, Э. X. Кямилева, Л. М. Демина
и др.). К этой проблеме непосредственно относится и моногра¬
фия Г. Л. Кессельбреннера «Западный Ириан» [41].
Автор трактует соглашение Конференции «круглого стола»,
навязанное Индонезии голландскими колонизаторами, как по¬
пытку превратить республику в объект неоколониальной
эксплуатации, а отказ от передачи суверенитета над Западным
Ирианом — как стремление использовать в дальнейшем эту
территорию в качестве плацдарма против республики.
Г. Л. Кессельбреннер вскрывает маневры колониальных
держав по западноирианскому вопросу и рассматривает эко¬
номические интересы империализма и его стратегические пла¬
ны в этом районе.
Г. Л. Кессельбреннер широко освещает национально-освобо¬
дительную борьбу индонезийского народа за освобождение
Западного Ириана. Особый интерес вызывает та часть моно¬

графин, в которой показано освободительное движение в За¬
падном Ирйане, являвшееся составной частью борьбы всего ин¬
донезийского народа за ликвидацию остатков колониального
господства.
В монографии содержатся ценные данные о создании пер¬
вых в истории Западного Ириана патриотических организаций,
о движении сопротивления ирианцев в годы японской оккупа¬
ции, о выступлениях против голландского колониального гос¬
подства. Автор уделяет большое внимание рассмотрению исто¬
рии создания и характера деятельности одной из самых влия¬
тельных политических организаций Западного Ириана — Ириан-
ской партии индонезийской независимости [41, 202—208].
Книга знакомит с историей голландско-индонезийских пе¬
реговоров по проблеме Западного Ириана и позицией импе¬
риалистических держав по этому вопросу.
Политику империалистических держав в Индонезии рас¬
сматривает А. С. Шин в работе «Американский империализм
и Индонезия (1945—1962)» [71]. Основная цель данной моно¬
графии — раскрыть неоколониалистскую сущность американ¬
ской политики в Индонезии.
Как указывает автор, экспансия США в Индонезии нача¬
лась задолго ДО' второй мировой войны и была главным обра¬
зом направлена на расширение экономических позиций амери¬
канского капитала, особенно в отраслях нефтедобывающей
промышленности и производства каучука. Осуществление этих
планов было осложнено провозглашением 17 августа 1945 г.
независимой Республики Индонезии. Автор подробно прослежи¬
вает все повороты американской дипломатии в зависимости от
изменения политической обстановки.
В книге А. С. Шина нашли свое отражение проблема эко¬
номических взаимоотношений между США и Индонезией, по¬
литика США в ирианском вопросе и развитие американской
политики в Юго-Восточной Азии.
В советском индонезиеведении наметился определенный ин¬
терес и к изучению истории общественной мысли и формиро¬
ванию идеологии национально-освободительного движения3.
Актуальность этой проблематики определяется прежде всего
тем, что глубокое осмысление социально-политических и исто¬
рических процессов в Индонезии невозможно без всестороннего
анализа идейных течений, выражавших интересы и устремле¬
ния различных социальных сил. Большое внимание формиро¬
ванию идеологии национально-освободительного движения
уделялось в работах А. А. Губера, А. Б. Беленького, В. А. Тю¬
рина, Е. П. Заказниковой, А. И. Ионовой и др.
Таковы основные работы советских авторов по новой и. но¬
3 Эта тема подробно 'рассмотрена в статье А. Б. Беленького в настоя¬
щем сборнике.
101

вейшей истории Индонезии, которые являются ярким свиде¬
тельством больших успехов советского индонезиеведения. За
сравнительно короткий срок Советский Союз наряду с Голлан¬
дией и США стал одним из ведущих индонезиеведческих цент¬
ров мира.
1. Алешин Ю. Сов еток о - инд онези иски е отношения ,в 1945—1962 гг., М.,
1963. Рец. в «Вопросы .истории», 1963, № 11.
2.	Андреев Г. А. Индонезийское государство: проблемы единства и ав¬
тономии (1945—'1965), !М., 1974.
3.	Андреев Г. А. Развитие местной автономии в Республике Индоне¬
зии,— «Очерки истории Юго-Восточной Азии», М., 1965.
4.	Андреев Г. А. Конец «Даруль-ислама»,— «Азия и Африка сегодня»,
1962, № 8.
5.	Беленький А. Б. Национальное пробуждение Индонезии, М., 1965.
Рец. в «Народы Азии и Африки», 1966, № 1. Рец. в «Азия и Африка
сегодня», 1966, № ,12.
6.	Беленький А. Б. Картини— дочь индонезийского народа, М., 1967.
7.	Беленький А. Б. Лепин и освободительное движение в Индонезии,—
«Азия и Африка сегодня», '1969, № 11.
8.	Беленький А. ,Б., Ильичев Б. Некоторые уроки событий в Ин¬
донезии,— «Коммунист», 1968, № 15.
9.	Библиография Юго-Восточной Азии, М., 1960.
10.	Большая Советская Энциклопедия.
М. «Всемирная история», т. VII, IM., 4960; т. VIII, М., 1961.
12.	Гальперин А. Л. Экономические предпосылки национально-револю¬
ционного движения Индонезии,— «Новый Восток», 1929, № 25.
13.	Губер А. А. Индонезия. Социально-экономические очерки, М.—Л., 1932.
14.	Губер А. А. Кризис и национально-освободительное движение в Индо¬
незии, — «Материалы по национально-колониальным проблемам», 1932,
№ 4—5.
15.	Губер А. А. Национально-освободительное движение в Индонезии,—
«Революционный Восток», 1933, №'1.
16.	Губер А. А. Национально-освободительное движение в Индонезии,—
«Революционный Восток», 1932, № 3—4.
17.	Губер А. А. Революционное движение в Индонезии,—«Революционный
Восток», М., 1933, № 5.
18.	Губер А. А. К истории голландского проникновения в Индонезию,—
«Ученые записки Моек. гор. пед. ин-та», т. III, кафедра ист. ф-та, вып. I,
М., 1941.
19.	Губер А. А. Национально-освободительное движение в Индонезии.
Стенограмма публ. лекции, М., 1946.
20.	Губер А. А. Война в Индонезии, Стеногр. публ. лекции, М., 1947.
21.	Губер А. А. Империалисты — душители свободы и независимости на¬
родов (К событиям в Индонезии),— «Большевик», 1947, № 19.
22.	Губер А. А. Индонезийский народ в борьбе за независимость,— «Кри¬
зис колониальной системы», М.—Л., 4949.
23.	Губер А. А. К вопросу об особенностях формирования классов и пар¬
тий в колониальной Индонезии,— «Вопросы новой и новейшей истории»,
М„ 1958.
24.	Губер л. А. В. И. Ленин и некоторые вопросы исторического развития
Индонезии,— «Ленин и Восток», М.. I960.
25.	Д адиани Л. Я. Управление и политический режим в Индонезии в пе¬
риод японской оккупации,— «Ученые записки МГИМО», вып. I. Вопросы
государства и права зарубежных стран, 1960.
26.	Демин Л. М. Японская оккупация Индонезии, М., 1964. Рец. в «На¬
роды Азии и Африки», 1964, Kg 2.
102

27.	Демин Л. М. Великий Октябрь и национально-освободительное дви¬
жение в Индонезии между двумя мировыми воинами,— «Труды Универ¬
ситета дружбы народов им. 'Пэрриса Лумумбы», М., 1968.
28.	Д ругов А. Ю., Резников А. Б. Индонезия в период «направляемой
демократии», М., 19*69. Реп. в «Народы Азии и Африки», М., 1970, №
29.	Жаров В. А. Образование унитарного государства в Индонезии,— «Во¬
просы новой и новейшей истории», М., 1958.
30.	Жаров В. А. Индонезия на пути упрочения независимости (1949—
1956), М., 1964. Рец. в «Азия и Африка сегодня», 1965, № 4.
34.	Жаров В. А. К вопросу о периодизации новой и новейшей истории
Индонезии,— «Из истории стран Юго-Восточной Азии», М., 1968.
32.	3 а б о з л а е в а О. И. Голландская Индия после оккупации Голлан¬
дии,— «Мировое хозяйство и мировая политика», 4941, № 4.
33.	3 а б о з л а е в а О. И. Борьба держав за голландскую Индию,—«Миро¬
вое хозяйство и мировая политика», 1940, № 6.
34.	З.абозлаева О. И. Западный Ирная,— сб. «Последние колонии в
Азии», М., 11958.
35.	3 а б о з л а е в а О. И. Великий Октябрь и национально-освободительная
борьба индонезийского народа (1917—‘1927),— «Великий Октябрь и на¬
роды Востока», М., 1967.
36.	Заказникова Е. П. Профсоюзное движение в Индонезии в 1918
—1926 гг.,— «Юго-Восточная Азия. Очерки экономики и истории», М.,
1958.
37.	3 а к а з н и к о в а Е. П. В. И. Ленин и национально-освободительное
движение в Индонезии,— «Ленин и национально-освободительное движе¬
ние в странах Востока», М.. 1970.
38.	Заказникова’ Е. П. Рабочий класс и национально-освободительное
движение в Индонезии, М., 1971. Рец. в «Натюды Азии и Африки», 1973,
№ 5.
39.	Ионова А. И. Индонезийская буржуазия н рабочий класс 1945—1960,
М., 1966. Рец. в «Народы Азии и Африки», 1967, Mb 1.
40.	История стран Азии и Африки в новое время, М., 1971.
41.	Кессельбреннер Г. Западный Ириап, М., 1960. Рец. в «Народы
Азии и Африки», 1962, № '1.
42.	Краткая всемирная история, кн. 1, ч. 2, ч. 3; кн. 2.
43.	Кузнецов А. И. Политические и идеологические факторы в формиро¬
вании индонезийской нации,— «Расы и народы», № 4, 1974.
44.	К я м и л е в Э. X. Завоевание Индонезией независимости, 1972. Рец. в
«Вопросы истории», 4973, № 8. Рец. в «Народы Азии и Африки», 1973,
№ 6.
45.	Малетин Н. П. Внешняя политика Индонезии 1059‘—1972, М., 1973.
Рец. в «Вопросы истории», 1973, № 14. Рец. в «Международная жизнь»,
1974, № 2.
46.	М а р е т и я Ю. В. Индонезия,— «Этнические процессы в странах Юго-
Восточной Азии», М., 1974.
47.	Маретин Ю. В. Основные тенденции национального и этнического
развития современной Индонезии,— «Колониализм и национально-осво¬
бодительное движение в странах ЮВА», М., 1972.
48.	М и л ь г р а м И. К вопросу о национально-освободительном движении
в Индонезии,— «Тихий океан», 1936, № 3.
49.	Мовчанюк П. М. Яванская народная война 1825—1830 годов, М„
1969.
50.	Национальная историография стран Юго-Восточной Азии, М., 1974.
54.	Национально-освободительное движение в Индонезии (1942—1965), М.,
1970.	Рец. в «Вопросы истории», 1971, '№ 2.
52.	Новая история колониальных и зависимых стран, М., 1940.
53.	Новая история стран зарубежного Востока, М., 1952.
.54. Новая история стран зарубежной Азии и Африки, Л., 1971.
55.	Перов В. И. Независимая Индонезия, М., 4956.
103

56.	Политика европейских держав в Юго-Восточной Азии (60-е годы
XVIII в.—60-егоды XIX в.), iM., 1962.
57.	Политика капиталистических держав и национально-освободительное дви¬
жение в Юго-Восточной Азии (1871 — 1917), ч. I, 1965, ч. II, 1967.
58.	Резников А. Б. Два документа — два курса в 'коммунистическом дви¬
жении Индонезии,— «Народы Азии и Африки», 1968, № 1.
59.	Республика Индонезия. 1945—'I960, М., 196.1.
60.	С ев орт ян Р. Э. Армия защитников отечества,—«Из истории стран
Юго-Восточной Азии», М., 1968.
61.	С ев орт ян Р. Э. Яванская война 1825—11930 гг.,— «Народы Азии и
Африки», 1964, № 4.
62.	С и >мои и я Н. А. Путь индонезийской революции,— «Азия и Африка
сегодня», 1967, №6.
63.	Симония Н. А. Буржуазия и формирование нации в Индонезии, М.,
1964. Рец. в «Народы Азии и Африки», 11965, № 3.
64.	Советская историческая энциклопедия, т. 5, 1964.
64а. Тюрин В. А. Теуку Умар — национальный герой Индонезии, М., 1971.
65.	Тюрин В. А. Ачехская война (Из истории национально-освободитель¬
ного движения в Индонезии), М., 1970. Рец. в «Вопросы истории», 1972,
№ 2. Рец. в «Народы Азии .и Африки», 1972, № 2.
66.	Тюрин В. А. Влияние Великой Октябрьской социалистической .револю¬
ции на страны Юго-Восточной Азии в советской историографии, — «Со¬
временная историография стран зарубежного Востока», М., 1969.
67.	Францевич Н. Н. Сарекат Ислам,— «Революционный Восток», 1928,
№ 4—б.
68.	X а л юта И. Л. Индонезия, М, 1949.
69.	Холопов а А. Индонезийская республика, М., 1956.
70.	Цыганов В. А. Национально-революционные партии Индонезии (1927—
1942) ,'М., 1969.
71.	Шин Л. С. Америк а некий империализм в Индонезии, 'М., 1963. Рец. в
«Азия и Африка сегодня», 1964, № 3.
72.	Юрьев А. Ю. Индонезия после событий 1965 г., М., 1973. Рец. в «На¬
роды Азии 'и Африки», 1974, № 3.

А. Б. Беленький
СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ИДЕОЛОГИИ
НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ
В КОЛОНИАЛЬНОЙ ИНДОНЕЗИИ
В настоящей статье рассматриваются не только труды, це¬
ликом посвященные идеологии индонезийского освободительно¬
го движения, число которых пока еще весьма невелико, но и
те работы по истории этого движения, где его идеологическим
аспектам уделено серьезное внимание. Первые исследования
в этой области связаны с именем основателя советского индо-
незиеведения академика А. А. Губера (1902—1971).
В отличие от трудов А. А. Губера по истории Филиппин
среди его индонезиеведческих работ нет книг и статей, специ¬
ально посвященных идеологическим проблемам. Однако вклад
Александра Андреевича в изучение идеологии национально-ос¬
вободительного движения Индонезии весьма значителен.
В данной статье мы попытаемся выделить наиболее ценное из
того, что сделал А. А. Губер в этом направлении; что же ка¬
сается общей характеристики его трудов по Индонезии, то ей
посвящена специальная статья, к которой мы и отсылаем чи¬
тателя [2].
В 1932 г. была опубликована капитальная монография
А. А. Губера «Индонезия. Социально-экономические очерки»
[4], явившаяся как бы краткой научной энциклопедией по этой
стране. Наряду с анализом социально-экономического развития
Индонезии, голландской колониальной политики и ее последст¬
вий, формирования и положения различных классов индоне¬
зийского общества в монографии содержалась характеристика
движущих сил и основных этапов национально-освободитель¬
ного движения до конца 20-х годов и идеологии некоторых
национальных организаций.
Наибольший интерес для рассматриваемого нами круга
проблем представляют разделы монографии, посвященные Са-
рекат исламу, Коммунистической партии Индонезии (КПИ) и
ее предшественнику — Индийскому социал-демократическому
объединению (ИСДФ).
105

Автор характеризует движение Сарекат ислама как пер¬
вое массовое национальное движение в истории Индонезии.
Анализируя его идеологию, А. А. Губер отмечает, что «оформ¬
ление движения религиозными мусульманскими лозунгами» не
только свидетельствовало о большом значении «религиозного
момента» на данном этапе, но и отражало противоречия меж¬
ду национальной буржуазией и местным китайским капиталом.
«На дальнейших этапах мусульманские лозунги должны были
оформить национальную борьбу против империализма» [4, 292].
В результате «пропаганда объединения мусульман для защиты
своих национальных интересов... послужила толчком к рево¬
люционной борьбе индонезийского пролетариата и крестьянст¬
ва» (4, 293].
А. А. Губер подчеркивает, что руководство Сарекат исла¬
мом уже на ранних этапах в основном переходит к мелкой
буржуазии, в результате чего идеология движения прежде все¬
го «являлась идеологией радикальной мелкой буржуазии» [4,
294]. В частности, «преобладание мелкой буржуазии и кресть¬
янства как среди основной массы членов Сарекат ислама, так
и в лице мелкобуржуазной интеллигенции и в руководящем
центре Сарекат ислама сказалось на отождествлении ,,греш¬
ного" капитализма с империализмом, со всем режимом коло¬
ниального угнетения» [4, 296].
Автор анализирует идеологию и деятельность первой марк¬
систской организации в Юго-Восточной Азии — основанного в
1914 г. голландскими социал-демократами ИСДФ, которое еще
в дооктябрьский период начало распространение идей марк¬
сизма в Индонезии и оказало революционизирующее влияние
на идеологию национально-освободительного движения.
А. А. Губер подробно характеризует влияние ИСДФ и
КПИ на Сарекат ислам и его программу, внутреннюю борьбу
в этой организации, завершившуюся расколом, который «явил¬
ся организационным выражением» процессов «классовой диф¬
ференциации внутри национального движения» и показал, «до
какой остроты уже дошла борьба за гегемонию» в этом дви¬
жении [4, 308—309].
В монографии показана видная роль КПИ в освободитель¬
ной борьбе индонезийского народа и в то же время дан глу¬
бокий анализ ее левацких ошибок, выразившихся в попытках
перескочить через этап антиимпериалистической революции, в
недооценке роли крестьянства, в «непримиримом отношении к
националистическим организациям» [4, 313]. Анализируя при¬
чины этих ошибок, А. А. Губер отмечает, что КПИ «находи¬
лась в первое время после своего возникновения под непосред¬
ственным влиянием голландских ,,левых" марксистов», зада¬
вавших тон в ИСДФ [4, 315].
В целом в этой первой книге А. А. Губера не только про¬
анализированы основные предпосылки зарождения националь¬
106

но-освободительного движения, социально-классовая база раз¬
личных политических течений, но и охарактеризованы некото¬
рые важные идеологические проблемы. В частности, показаны
антиимпериалистический характер мусульманских лозунгов Са-
рекат ислама, мелкобуржуазный характер его идеологии, па¬
губные последствия негативных, левацких оценок национали¬
стических организаций лидерами КПИ.
После выхода в свет монографии А. А. Губер опубликовал
в 30—40-х годах ряд брошюр и статей, в которых продолжил
и углубил исследование проблем индонезийского национально-
освободительного движения. Особое значение имела опублико¬
ванная в 1958 г., уже после завоевания Индонезией независи¬
мости, статья «К вопросу об особенностях формирования
классов и партий в колониальной Индонезии» [5]. В этой ра¬
боте, явившейся итогом тридцатилетних исследований автора,
показано, как особенности формирования различных классов
и партий определили их отношение к национально-освободи¬
тельному движению.
А. А. Губер глубоко проанализировал причины слабости
индонезийской национальной буржуазии, в результате которой
главными выразителями национального движения стали пред¬
ставители средней и особенно мелкой буржуазии, что наложило
отпечаток на национализм в Индонезии.
Характеризуя своеобразие положения феодальной аристо¬
кратии, А. А. Губер показал, что этот класс, бывший в целом
опорой колонизаторов, в то же время выдвинул немало пред¬
ставителей революционной интеллигенции, принявших самое
активное участие в освободительной борьбе. Вскоре на смену
этой интеллигенции пришла мелкобуржуазная интеллигенция,
которая возглавила большинство национальных организаций и
выработала их идеологию. Анализируя последнюю, А. А. Гу¬
бер впервые в марксистской литературе дал характеристику
программ партий (НПИ и Партиндо), возглавлявшихся Су-
карно, как «наиболее яркого выражения народнически воспри¬
нимаемого и неразрывно связанного с национально-освободи¬
тельной борьбой социализма» [5, 328].
В этой же статье А. А. Губер поставил вопрос о роли ре¬
лигиозной общности как важного объединяющего фактора для
неграмотных мусульманских масс в борьбе против колонизато-
ров-христиан в условиях еще не сложившейся нации. Сравни¬
вая программы различных мусульманских организаций Индо¬
незии, А. А. Губер выразил мнение, что основное отличие меж¬
ду реакционными и прогрессивными элементами в движениях
под мусульманскими лозунгами заключалось в ориентации
первых на панисламизм, который нередко использовался импе¬
риалистами, а вторых — на объединение под знаменем ислама
для достижения национальных задач, в первую очередь неза¬
висимости. В то же время он отметил, что у многих панисла¬
107

мистов до второй мировой войны еще сохранилась способность
к антиимпериалистической борьбе [5, 327].
Анализируя борьбу двух тенденций — к образованию еди¬
ной индонезийской нации или нескольких наций на базе от¬
дельных наиболее развитых народностей, — А. А. Губер при¬
шел к выводу о преобладании первой тенденции и о ведущей
роли общеиндонезийского национального самосознания и об¬
щеиндонезийских организаций в национально-освободительном
движении.
В целом содержащиеся в данной статье выводы и оценки
чрезвычайно важны для понимания характера и идеологии ин¬
донезийского национально-освободительного движения. Многие
из них А. А. Губер развил и углубил в своих последующих
трудах, в частности в вводной главе к коллективной моногра¬
фии «Национально-освободительное движение в Индонезии
(1942—1965)» [18].
В этой главе особенно интересны, на наш взгляд, положе¬
ния, касающиеся роли мелкобуржуазной революционной демо¬
кратии и ее идеологии в Индонезии. А. А. Губер указывал:
«Борьба за руководство национально-освободительным движе¬
нием в Индонезии не исчерпывалась основной проблемой: ге¬
гемония пролетариата или гегемония буржуазии. Для судеб
Индонезии и ее народов далеко не безразлично было, в чьих
руках окажется руководство национально-освободительным
движением до завоевания гегемонии пролетариата, удастся ли
повести за собой массы реакционным националистическим си¬
лам или мелкобуржуазной революционной демократии. Значи¬
тельно больший по сравнению с другими старыми колониями
удельный вес в политической жизни и в освободительном дви¬
жении... определил роль революционной демократии и ее
идеологии в национально-освободительном движении уже в
период между двумя мировыми войнами» [18, 23—24]. В
соответствии с этим интеллигенция, роль которой в освобо¬
дительной борьбе индонезийского народа всегда была очень
значительной, «в своей основной массе оставалась мелкобур¬
жуазной» [18, 31].
А. А. Губер делит индонезийскую интеллигенцию 20—
30-х годов на четыре основные части: первую — «перешедшую
на позиции пролетариата»; вторую — «выражавшую интересы
буржуазно-национального капиталистического развития»;
третью — «представителей полуфеодальных, компрадорско-ро¬
стовщических и феодально-клерикальных слоев» и четвертую —
«способную воспринять социалистические идеи в мелкобуржу¬
азно-народническом или религиозно-реформаторском духе»,
причем именно эта последняя часть в конкретных условиях
Индонезии была наиболее многочисленной [18, 31—32].
После разгрома КПИ влияние партий, выдвигавших идеи
мелкобуржуазного социализма, на массы было очень значи¬
108

тельным, тем более что «именно эти партии наиболее реши¬
тельно ставили задачу борьбы за независимость». К их числу
относятся прежде всего НПИ и Партиндо, возглавлявшиеся
Сукарно и руководствовавшиеся его программой «мелкобуржу¬
азного народнического социализма», в дальнейшем сформули¬
рованной как «панча сила» и ставшей «официальной идеоло¬
гией Индонезийской республики» [18, 32].
Эти положения А. А. Губера не только помогают понять
специфические особенности индонезийского общества и нацио¬
нального движения, не только раскрывают характер идеоло¬
гии мархаэнизма и политической программы Сукарно как до,
так и после завоевания независимости, но и опровергают при¬
митивно схематический подход к борьбе за гегемонию в на¬
ционально-освободительном движении во многих странах Во¬
стока.
По сравнению со своей статьей 1958 г. А. А. Губер развил
в данной главе и мысль об объединяющем значении мусуль¬
манских религиозных лозунгов. «Лозунг объединения мусуль¬
ман (составлявших 95% всего населения архипелага) воспри¬
нимался как объединение в борьбе всех индонезийцев... Про¬
тивопоставление мусульманского населения иностранным коло-
низаторам-христианам было доступно самым отсталым слоям.
В то же время мусульманские лозунги могли наполняться
классовым содержанием соответственно интересам различных
складывающихся классов» [18, 27]. А. А. Губер подчеркнул, что
за религиозными лозунгами, явившимися важным средством
влияния на массы, «скрывались конкретные интересы различ¬
ных классовых сил» — от феодально-клерикальной реакции до
мелкобуржуазного «исламского социализма» [18, 33].
Немалый вклад внес А. А. Губер в творческое изучение ле¬
нинского наследия в области востоковедения вообще и индоне-
зиеведения в частности. Особое значение имеет его статья
«В. И. Ленин и некоторые вопросы исторического развития
Индонезии» в сборнике «Ленин и Восток» [6], изданном к
90-летию со дня рождения В. И. Ленина. В этой статье серьез¬
ное внимание уделено таким вопросам идеологии националь¬
но-освободительного и коммунистического движения, как рас¬
пространение социалистических идей в Индонезии, идейное
влияние Февральской и особенно Октябрьской революций в
России, левосектантские ошибки КПИ.
До 50-х годов почти все исследования по истории нацио¬
нально-освободительного движения в Индонезии принадлежали
перу А. А. Губера. В конце 50-х — 60-х годах в обстановке об¬
щего подъема советского востоковедения появляются работы
по этой тематике, написанные коллегами и учениками Алек¬
сандра Андреевича, большинство которых работало в Институ¬
те востоковедения АН СССР. Ниже мы охарактеризуем те из
них, в которых нашли свое освещение проблемы идеологии
109

индонезийского национального движения в колониальный пе¬
риод.
В 1957 г. была опубликована статья известного советского
индонезиста О. И. Забозлаевой «Великий Октябрь и нацио¬
нально-освободительная борьба индонезийского народа (1917—
1927)» [8]. В ней охарактеризованы социально-экономические
предпосылки зарождения национального движения в Индоне¬
зии, дана краткая история первых национальных организаций,
проанализированы их идеология и классовый характер, пока¬
зано влияние русской революции на подъем революционного
движения в Индонезии, охарактеризовано распространение в
стране социалистических идей и роль в этом левых социали¬
стов и коммунистов.
О. И. Забозлаева справедливо отметила значение прово¬
дившейся первой национальной организацией, Буди Утомо, про¬
паганды в развитии национального сознания. Впервые в совет¬
ской литературе она дала четкую характеристику Индийской
партии (1912—1913), идей «индийского национализма», кото¬
рый она пропагандировала, и роли этих идей в пробуждении
национального сознания всех индонезийцев. Особое внимание
уделено в статье Сарекат исламу, чью эволюцию, в том числе
в идеологической области, автор тщательно прослеживает.
Полезным вкладом в изучение идеологии освободительного
движения явился также предпринятый в докладе О. И. Забо¬
злаевой на XXV Международном конгрессе востоковедов [9]
анализ революционизирующего воздействия на индонезийский
народ выступления Сукарно 1 июня 1945 г., в котором были
сформулированы его принципы «панча сила».
В 1958 г. к пятидесятилетию первой индонезийской, нацио¬
нальной организации, Буди Утомо, вышла в свет посвященная
ей статья Е. И. Гневушевой [3}, На широком фоне обществен¬
ных отношений в Индонезии начала XX в. автор дал анализ
классового характера и идеологии Буди Утомо, проследил ее
эволюцию вплоть до 1935 г., когда она прекратила самостоя¬
тельное существование. Исследуя программу Буди Утомо, ав¬
тор справедливо подчеркнул буржуазный характер ее требова¬
ний и объективное противоречие между ее целями и голланд¬
ской колониальной политикой, показал, что она никогда не
была узколокальной организацией. Серьезное внимание в
статье уделено влиянию на новую индонезийскую интеллиген¬
цию европейского образования, европейских демократических
идей и идей освободительного движения в других странах Во¬
стока в эпоху «пробуждения Азии», а также правильно от¬
мечена антиколониальная направленность идейного наследия
Картини.
Краткая характеристика основных национальных организа¬
ций Индонезии и их антиколониальной борьбы в предвоенные
годы имеется и в монографии Л. М. Демина «Японская окку¬
110

пация Индонезии», опубликованной в 1963 г. [7, 52—67]. Наи¬
большее внимание автор уделил НПИ и Партиндо, возглав¬
лявшимся Сукарно, которые, как он указывает, выражали ин¬
тересы «радикальной мелкой индонезийской буржуазии» и
«мелкобуржуазной интеллигенции» [7, 56—57]. Автор кратко
анализирует речь Сукарно «Индонезия обвиняет» и его про¬
граммную брошюру «За свободную Индонезию», выделяя при
этом такие моменты в его идеологии, как антиимпериализм и
антикапитализм, требование не мелких реформ, а полной не¬
зависимости. стремление к созданию массовой партии, лозунг
«солидарности с народами других порабощенных стран».
Л. М. Демин подчеркивает, что Сукарно «в равной степени
осуждал как империализм „белых*', так и азиатский империа¬
лизм японцев» [7, 57—58]. В этой же работе он излагает про¬
грамму созданной в 1937 г. левой партии Гериндо, отмечая ее
«последовательную позицию по отношению к угрозе японского
империализма» и стремление «сплотить национальные силы в
единый антифашистский фронт» [7, 59].
В только что упоминавшейся книге, а также в главе
Л. М. Демина в коллективной монографии «Национально-ос¬
вободительное движение в Индонезии (1942—1965)» анализи¬
руются сукарновские принципы «панча сила» и их роль в борь¬
бе за создание независимого индонезийского государства [7,
170—176; 18, 60—64].
Много ценных мыслей по вопросам национально-освободи¬
тельного движения и его идеологии содержится в монографии
Н. А. Симония «Буржуазия и формирование нации в Индоне¬
зии» [26], опубликованной в 1964 г. Особое внимание в этой
работе уделяется социально-экономическим аспектам форми¬
рования нации, однако в книге имеется специальная глава о
пробуждении и развитии национального самосознания народ¬
ностей Индонезии до второй мировой войны, а также раздел
о значении языковой общности.
Н. А. Симония указывает, что «национализм в Индонезии за¬
рождался в условиях необычайной слабости национальной бур¬
жуазии и в условиях борьбы против колониального угнетения.
Это наложило отпечаток на весь процесс формирования нацио¬
нального самосознания в Индонезии» [26, 64] и способствовало
широкому вовлечению в национальное движение элементов
«мелкобуржуазного демократического национализма, револю¬
ционного и антиимпериалистического по духу» [26, 66]. Мысль о
ведущей роли мелкобуржуазной революционной демократии в
индонезийском национально-освободительном движении и мел¬
кобуржуазного национализма в его идеологии, заложенная в этой
работе, была затем развита Н. А. Симония в ряде статей
[см., например: 27, 24; 28, 91—92].
Автор выделяет три основные струи в индонезийском нацио¬
нализме: «аристократическую», «буржуазную» и «мелкобуржу¬
111

азную демократическую» [26, 64—66]. Он внимательно просле¬
живает обострение классовых противоречий внутри националь¬
но-освободительного движения, но в то же время подчерки¬
вает, что «классовая дифференциация в национальном движе¬
нии не меняла общего антиимпериалистического характера
этого движения. Даже самые правые элементы в индонезий¬
ском национализме имели антиимпериалистическую направ¬
ленность» [26, 72—73].
Н. А. Симония отмечает, что одновременно с формированием
«общеиндонезийского национального самосознания» проис¬
ходил и процесс «пробуждения местного этнического самосо¬
знания» у некоторых наиболее развитых народностей, отразив¬
шийся, в частности, в создании особых организаций минангка¬
бау, сунданцев, мадурцев и т. д. Сравнивая развитие общеин¬
донезийского и местного самосознания, автор констатирует
большее влияние первого. Одной из важных причин такого по¬
ложения явилось «наличие общего для всех основных слоев и
всех народностей Индонезии врага в лице голландского коло¬
ниализма». Это обстоятельство «послужило мощным консоли¬
дирующим фактором в развитии и укреплении общеиндонезий¬
ского самосознания», что особенно наглядно проявилось «в
непопулярности среди большинства индонезийских народностей
узкоэтнических политических партий» [26, 73—74]. О том же
свидетельствовало стремление большинства местных этнических
союзов к объединению своих усилий с общеиндонезийскими
партиями в борьбе против общего противника. Это способство¬
вало созданию федераций политических организаций —
ПППКИ, а затем ГАПИ — и постепенному объединению моло¬
дежных союзов.
Н. А. Симония подчеркивает также значение языкового
единства «с точки зрения формирования будущей единой на-
•ции» [26, 136]. Он указывает, что превращению малайского
языка в общеиндонезийский национальный способствуют сле¬
дующие основные факторы: давнее распространение этого язы¬
ка у большинства народностей в качестве второго языка —
языка межостровного общения; его простота в грамматическом
отношении и его «демократичность» по сравнению с яванским;
принадлежность подавляющего большинства языков и диалек¬
тов Индонезии к малайско-полинезийской семье. К этому сле¬
дует добавить еше один важный субъективный фактор — рас¬
пространение «идеи необходимости общеиндонезийского нацио¬
нального языка» лидерами национального движения [26, 137].
Опираясь на ряд положений А. А. Губера, Н. А. Симония
внес много нового в понимание специфики индонезийского на¬
ционализма, в вопросы соотношения классового и националь¬
ного моментов в освободительном движении Индонезии и об¬
щеиндонезийского языка в его связи с национальным движе¬
нием
112

Проблемам соотношения местного и общеиндонезийского на¬
ционализма, особенностям «мусульманского национализма» и
характеру религиозно-политической борьбы у минангкабау в
XX в. посвящена статья Ю. В. Маретина [16], опубликованная
в 1964 г. В ней показано, что за антагонизмом ислама и ада¬
та (обычного права) скрывалась борьба растущей буржуазии
минангкабау против общинно-родовых и феодальных традиций,
сковывавших ее развитие, причем буржуазия использовала
ислам как знамя не только против своих внутренних противни¬
ков, но и против голландской власти, пропагандируя идеи «му¬
сульманского национализма». В противовес ей «адатная пар¬
тия» (в основном представители феодализирующейся общинно¬
родовой верхушки) выдвигала «узкоместный национализм»,
искавший поддержки против буржуазии и крестьянства у коло¬
низаторов.
В 1965 г. вышла в свет книга А. Б. Беленького «Нацио¬
нальное пробуждение Индонезии» [1], в которой исследуются
зарождение и развитие национально-освободительного движе¬
ния в этой стране с 90-х годов XIX в. до 1917 г. Хотя эта мо¬
нография носит в основном конкретно-исторический характер,
ряд ее разделов посвящен идеологии национального движения.
Автор подробно рассматривает процесс зарождения националь¬
ного самосознания и роль в нем новой интеллигенции, показы¬
вает буржуазный и по преимуществу мелкобуржуазный харак¬
тер ее идеологии. В книге анализируется роль термина «Индо¬
незия» в формировании общеиндонезийского национального
сознания, показывается ведущая роль общеиндонезийской
струи в идеологии национального движения.
Большой раздел книги отведен характеристике мировоззре¬
ния индонезийской просветительницы Р. А. Картини. Автор
подчеркивает широкий (не узкояванский) характер патриотиз¬
ма последней, ее демократизм и критику колониальных поряд¬
ков, т. е. все те черты ее идейного наследия, которые оказали
влияние на возникшее вскоре после ее смерти общеиндонезий¬
ское национально-освободительное движение.
Серьезное внимание уделено в монографии анализу идеоло¬
гии первых индонезийских национальных союзов и партий. Так,
в ней подробно рассмотрены программа и взгляды лидеров
первой национальной организации — Буди Утомо, борьба лево¬
го и правого крыла внутри этого союза, радикализм левых и
общеиндонезийский характер их идеологии. Автор характери¬
зует Буди Утомо как «объединение аристократии и аристокра¬
тической интеллигенции, объективно выражавшей требования
буржуазного развития страны» [1, 150], показывает, что, хотя
эта организация и возникла как союз народностей Явы, она
уже в момент своего возникновения была лишена узкоэтническо¬
го характера.
В книге проанализированы взгляды основателей Индийской
113

партии (1912—1913), впервые выдвинувшей требование незави¬
симости страны, программные документы этой организации.
A.	Б. Беленький определяет идеологию Сарекат ислама как
«мусульманский национализм», исследует специфические черты
данной идеологии в Индонезии и ее связь с реформацией ис¬
лама. В книге характеризуется и зарождение в Индонезии идей
«мусульманского социализма».
Серьезное внимание уделено в монографии началу распро¬
странения марксистских идей в стране в связи с деятельностью
Индийского социал-демократического объединения, анализу
идеологии этой организации, ее заслуг и ошибок в оценке ро¬
ли национального движения.
Если книга А. Б. Беленького посвящена индонезийскому
национально-освободительному движению дооктябрьского пе¬
риода, то в опубликованной в 1969 г. монографии В. А. Цыга¬
нова «Национально-революционные партии Индонезии (1927—
1942)»	[31] исследуется история этого движения с конца
20-х годов и до японской оккупации страны.
B.	А. Цыганов выделяет следующие основные течения в
индонезийском национальном движении 20—30-х годов [31, 12—
19]: правое крыло — аристократическая чиновная интеллиген¬
ция, стоявшая на умеренно-реформистских позициях, стремив¬
шаяся добиться «законными методами» внутреннего самоуправ¬
ления; центр — «либерально-реформистское крыло», добивав¬
шееся независимости путем постепенных реформ и опиравшее¬
ся на партии буржуазного типа; регионально-националистиче¬
ские союзы, представлявшие «феодально-чиновничью верхушку
отдельных народностей» и тяготевшие к центру или правому
крылу движения; левое крыло — коммунисты, которые в труд¬
ных условиях после подавления восстания 1926—1927 гг. и
разгрома КПИ сумели проникнуть в некоторые национальные
организации и оказать определенное влияние на их политику,
и «революционно настроенные мелкобуржуазные интеллиген¬
ты, выступавшие под знаменем общеиндонезийского национа¬
лизма», сумевшие после поражения восстания «повести за со¬
бой массы, ранее шедшие за коммунистами».
Основное внимание в книге уделено трем национально-рево¬
люционным партиям — НПИ, Партиндо и Гериндо, идеологию
и политику которых определяли представители «левонациона¬
листической мелкобуржуазной интеллигенции». Наряду с под¬
робной историей этих партий в книге дается анализ их про¬
граммных документов, показывается идейная эволюция левого
крыла индонезийского освободительного движения.
Большой интерес представляет содержащийся в монографии
В. А. Цыганова анализ идеологии мархаэнизма. При всей сво¬
ей относительной краткости (около 20 страниц) это наиболее
подробный анализ мировоззрения Сукарно и идеологии воз¬
главляемых им партий в советском индонезиеведении. Автор
114

объективно подходит к мархаэнизму, отмечая как позитивные,
так и негативные стороны этой идеологии. Он дает общее опре¬
деление мархаэнизма как «националистической идеологии
индонезийской мелкой буржуазии и мелкобуржуазной интелли¬
генции, демократической и антиколониальной по своей приро¬
де», окрашенной в «народнические тона» [31, 48—49].
В. А. Цыганов справедливо отмечает эклектический харак¬
тер мархаэнизма, который заимствовал отдельные элементы и
■фразеологию у марксизма, мусульманских идейных течений, «у
различных националистических учений Китая, Индии и других
стран» [31, 37, 49]. Опираясь здесь на упоминавшиеся выше
оценки Губера, В. А. Цыганов в то же время развивает их, оп¬
ределяя идеологию мархаэнизма как в целом «националистиче¬
скую», подчеркивая ее эклектизм и характеризуя ее западные
и восточные источники. Правда, автора можно упрекнуть в том,
что он чересчур бегло упоминает о традиционных индонезий¬
ских элементах в мархаэнизме и о конкретных проявлениях
влияния идеологии других стран Востока, сосредоточив основ¬
ное внимание на воздействии на эту идеологию разных направ¬
лений западной мысли.
В книге показаны мелкобуржуазное, народническое восприя¬
тие марксизма мархаэнистами и его националистические из¬
вращения. В заключении В. А. Цыганов справедливо отмечает,
что, «сыграв положительную роль как антиколониальная идео¬
логия, направленная на ликвидацию голландского господства,
мархаэнизм был весьма беспомощным и слабым, когда он вы¬
ступал в качестве „социалистической** идеологии» [31, 37].
В целом работа В. А. Цыганова, основанная на весьма со¬
лидной источниковедческой базе, вносит серьезный вклад в
изучение идеологии мархаэнизма, политики, тактики и про¬
грамм национально-революционных партий Индонезии в послед¬
ний период голландского колониального господства.
В конце 60-х —начале 70-х годов вышли в свет книги
П. М. Мовчанюка и В. А. Тюрина, содержащие интересные
данные о «феодальном национализме», который в Индонезии
(как и во многих других странах Востока) предшествовал бур¬
жуазному и мелкобуржуазному национализму, и об идеологии
традиционных крестьянских движений.
Монография П. М. Мовчанюка «Яванская народная война
1825—1830 гг.» [17] посвящена истории одного из крупнейших
антиколониальных выступлений в Индонезии. Основное внима¬
ние автор уделил конкретной истории восстания, но в книге
есть глава о его идеологических предпосылках и мировоззре¬
нии вождя движения — принца Дипонегоро [17, 57—66]. В кни¬
ге отмечается, что в мировоззрении участников яванской войны
огромное место было отведено исламу — религии подавляюще¬
го большинства яванцев. Основным лозунгом повстанцев было
требование возрождения и возвышения ислама, отражавшее
115

вместе с лозунгом «священной войны» стремление к независи¬
мости, облеченное в религиозную форму. Наряду с религиоз¬
ными лозунгами у восставших наблюдались типичные для
«феодального национализма» идеи воссоздания независимых и
великих индонезийских государств прошлого, идеализация этих
государств. В самом же начале восстания была сделана попыт¬
ка образовать сильное независимое феодальное государство:
Дипонегоро был провозглашен султаном и главой ислама всей
Явы [17, 80—82, 117—121].
В книге показано сочетание лозунгов «возрождения исла¬
ма» и «священной войны» с мессианскими идеями, характер¬
ными для средневековых крестьянских выступлений: почитание
восставшими крестьянами своего вождя как живого мессии.
Если П. М. Мовчанюк не употребляет в своей книге терми¬
на «феодальный национализм», хотя и описывает типичные для
него явления, то В. А. Тюрин в монографии «Ачехская война»
[29] и в статье об идеологии этой войны [30] определяет идео¬
логию саманистского военно-теократического государства в Аче
(Северная Суматра) именно как «феодальный национализм»
[29, 308; 30, 75].
В работах В. А. Тюрина содержится глубокий анализ ха¬
рактера саманистского движения, неразрывной связи в умах
идеологов этого движения борьбы за независимость со священ¬
ной войной в защиту попранного ислама — символа самостоя¬
тельности. В этих работах имеются также ценные данные об
идеологии развернувшегося в Аче после уничтожения саманист¬
ского государства мессианского крестьянского движения под
руководством проповедника Теунгку Тапа, объявившего себя в
1898 г. героем ачехского эпоса Малем Дива, явившимся, чтобы
спасти народ от порабощения «неверными» [29, 260—263; 30,
73—74].
В литературоведческих работах В. В. Сикорского освещены
некоторые вопросы идеологии национально-освободительного
движения. Так, в его опубликованной в 1965 г. книге «Индоне¬
зийская литература» [24] характеризуются отдельные аспекты
просветительства в Индонезии, в частности мировоззрения
Картини, исследуется отражение идей национального единства
и борьбы за независимость в художественной литературе.
В этой книге и в статье того же автора в журнале «Народы
Азии и Африки» [25] рассматривается влияние марксистских
идей на творчество индонезийских писателей первой тре¬
ти XX в.
Важной частью национально-освободительного движения
Индонезии являлось коммунистическое движение. Проблемы
идеологии этого движения рассматривались в ряде трудов
А. А. Губера и его учеников. Наибольший вклад в изучение
тактики и идеологии индонезийских коммунистов в колониаль¬
ный период внесли А. Б. Резников и Е. П. Заказникова.
116

Перу А. Б. Резникова принадлежит ряд статей о выработ¬
ке Лениным стратегии и тактики Коминтерна по национально¬
колониальному вопросу и о его борьбе против сектантских из¬
вращений в этой области {20, 21, 23]. Как в этих статьях, так
и в написанных А. Б. Резниковым разделах коллективной мо¬
нографии «Пробуждение угнетенных» [19] содержится немало
ценного для понимания проблем идеологии национально-осво¬
бодительного и коммунистического движения в Индонезии.
В 1969 г. в сборнике «Коминтерн и Восток» была опубли¬
кована статья А. Б. Резникова о стратегии и тактике Комин¬
терна по национально-колониальному вопросу [22]. Большое
внимание в ней было уделено коммунистическому движению в
Индонезии 20-х годов, его месту в антиколониальной борьбе,
проблемам его тактики и идеологии.
В 1971 г. вышла в свет монография Е. П. Заказниковой «Ра¬
бочий класс и национально-освободительное движение в Индоне¬
зии» [10], в которой дан наиболее полный анализ в советской
литературе стратегии и тактики КПИ в колониальный период.
Наряду с этим в ней есть и специальные разделы, посвящен¬
ные идеологическим проблемам. Большое внимание уделила
Е. П. Заказникова идейному влиянию Октябрьской революции
и марксизма-ленинизма на индонезийское революционное дви¬
жение, а также особенностям преломления в Индонезии марк¬
систских идей 1.
Высоко оценивая историческую роль и заслуги КПИ, автор
в то же время глубоко анализирует ее теоретические и такти¬
ческие ошибки. При этом она тесно связывает особенности
идеологии КПИ и ее теоретические ошибки с уровнем соци¬
ально-экономического развития индонезийского общества в
первой половине XX в., с социальным составом самой партии,
в частности наличием в ней «значительного количества непро¬
летарских элементов — проводников мелкобуржуазной идеоло¬
гии» [10, 136].
Е. П. Заказникова уделяет серьезное внимание анализу ле¬
вацких и сектантских извращений в идеологии и тактике КПИ,
выражавшихся в попытках перескочить через этап антиимпе¬
риалистической национально-демократической революции, в
непосредственном курсе на социализм и диктатуру пролетариа¬
та, в недооценке крестьянского движения, в отношении к на¬
циональным буржуазным и мелкобуржуазным организациям не
как к потенциальным союзникам в борьбе против империализ¬
ма, а как к противникам пролетариата и его партии [10, 87,
117—119, 130—137 и др.].
Большую научную ценность представляют разделы моно¬
графии Е. П. Заказниковой, посвященные вопросам взаимопро¬
1 Ценным дополнением к книге служит написанный Е. П. Заказниковой
раздел коллективной монографии «Ленин и национально-освободительное
движение в странах Востока» '{15, 422—448].
117

никновения идеологий националистического и коммунистиче¬
ского движений, религиозным формам коммунистического дви¬
жения и «мусульманскому коммунизму», социальным и идейным
истокам противоречивости идеологии Коммунистической партии.
Автор справедливо отмечает, что авангардная роль ком¬
партии в освободительном движении 1921—1926 гг. еще не
означала гегемонии в этом движении марксистских идей, ибо
массы шли за коммунистами прежде всего как за наиболее
отважными и бескомпромиссными борцами против голланд¬
ского колониального господства. «В индонезийское коммунисти¬
ческое движение середины 20-х годов вливались самые разно¬
образные социальные силы, которых объединяла ненависть к
чужеземному владычеству... В результате в большинстве райо¬
нов страны, за исключением промышленных центров, вступле¬
ние в КПИ... зачастую основывалось на соображениях, весьма
далеких от марксизма, но всегда исходивших из идеи нацио¬
нального освобождения» [10, 172]. Все это способствовало пре¬
вращению КПИ «в широкое антиколониальное объединение,
которому была придана коммунистическая платформа». Подоб¬
ное «противоречие содержания и формы» порождало противо¬
речивость идеологии коммунистического движения [10, 179].
Одним из проявлений этой противоречивости, взаимопроник¬
новения и взаимовлияния идей коммунистического и националь¬
ного движений являлись попытки сочетать коммунизм с исла¬
мом и с традиционной крестьянской идеологией, в частности с
мессианством. Если левацко-сектантские установки исходили
обычно от высшего руководства партии, то проповедь «мусуль¬
манского коммунизма» и использование в коммунистической
пропаганде народных традиционных представлений были ха¬
рактерны главным образом для представителей среднего и низ¬
шего звена партийных кадров в некоторых районах страны.
В монографии Е. П. Заказниковой глубоко исследованы раз¬
личные примеры «религиозной формы, которую нередко при¬
обретало индонезийское коммунистическое движение, когда
коммунизм связывался с догмами ислама и провозглашался
именем аллаха» [10, 174].
Глубоко исследуя идейные слабости индонезийского комму¬
нистического движения, автор отмечает в то же время его по¬
зитивное воздействие на идеологию и тактику национально-ре¬
волюционных организаций. Большое значение имело, в част¬
ности, распространение коммунистами идей марксизма-лениниз¬
ма, пропаганда ими опыта Октябрьской революции в России.
Все дальнейшее развитие освободительного движения после по¬
ражения восстания 1926—1927 гг. и разгрома КПИ носило, как
справедливо указывает Е. П. Заказникова, «печать глубокого
воздействия, оказанного на него предшествовавшей деятель¬
ностью КПИ» [10, 210}.
В рассмотренных выше трудах советских индонезистов ос¬
118

вещены отдельные проблемы идеологии национально-освободи¬
тельного движения. В некоторых из них имеются специальные
разделы по идеологическим вопросам. Однако до начала
70-х годов не было ни одной советской монографии, целиком
посвященной идеологическим проблемам Индонезии. Первые
две работы подобного типа — монографии А. И. Ионовой и
А. Ф. Коробкова — появились в 1972 г. Обе они содержат ха¬
рактеристику определенных идейных течений в независимой
Индонезии, однако в них имеются главы и разделы, касающие¬
ся и идеологии национального движения колониального пе¬
риода.
Монография А. Ф. Коробкова «Буржуазная общественно-
политическая и философская мысль Индонезии» -[14] посвяще¬
на «анализу наиболее распространенных и влиятельных между
1945 и 1965 гг. философских и общественно-политических кон¬
цепций индонезийской буржуазии» [14, 5], но в ее первой главе
дан краткий обзор развития религиозной и общественной мыс¬
ли в колониальной Индонезии. Эта глава содержит характери¬
стику религий страны, роли индуизма, буддизма и ислама в
духовной жизни ее населения, зарождения национального со¬
знания, просветительства, программ первых индонезийских ор¬
ганизаций, начала распространения марксистских идей.
Во второй главе имеется краткий исторический экскурс в
идеологию мархаэнизма колониального периода [14, 36—411.
Автор справедливо подчеркивает антиимпериализм и антиколо¬
ниализм Сукарно и Национальной партии, однако он рассмат¬
ривает идеологию мархаэнизма как буржуазную, а НПИ — как
партию «радикальных слоев национальной буржуазии», не учи¬
тывая (в отличие от подавляющего большинства советских
индонезистов) роли мелкобуржуазной революционной демокра¬
тии [14, 38—39].
В книге А. Ф. Коробкова содержится первый в советской
литературе подробный анализ философских и общественно-по¬
литических взглядов Сутана Шарира в колониальный период
[14, 52—69]. Определенный интерес для изучения идеологиче¬
ской жизни колониальной Индонезии представляет также ана¬
лиз идеологии Мухаммадьи и идей модернизации ислама,
буржуазный характер которых убедительно показан в книге
[14, 98—104].
Монография первого исламоведа среди советских индонези¬
стов, А. И. Ионовой, «„Мусульманский национализм1' в совре¬
менной Индонезии (1945—1965)» [12] написана на основании
глубокого изучения трудов индонезийских мусульманских лиде¬
ров и теоретиков, а также программных документов мусуль¬
манских организаций. Автор поставил перед собой задачу изу¬
чить социальные корни, проанализировать теологические,
общественно-политические и экономические доктрины учений,
развивающихся на базе индонезийского «мусульманского нацио¬
119

нализма» (в частности, теорий «исламской демократии», «му¬
сульманского социализма» и халифатистских концепций),
выявить имеющиеся в них религиозно-реформаторские и нацио¬
налистические тенденции, влияние на них зарубежной (запад¬
ной и восточной) идеологии и их место в политической и идей¬
ной жизни Республики Индонезии. Надо сказать, что
А. И. Ионовой удалось не только решить эту задачу, но и в
первой главе, носящей вводный по отношению к основной теме
характер, а также в некоторых разделах остальных глав вы¬
сказать ряд ценных мыслей по идеологии мусульманского дви¬
жения Индонезии в колониальный период. Ниже мы рассмот¬
рим основные из них.
В книге дана краткая предыстория «мусульманского нацио¬
нализма» и охарактеризованы его идеологические истоки, к
числу которых автор относит «идеи феодального патриотизма»,
включающие «призыв к „священной войне" с колонизаторами-
иноверцами, к воскрешению былой государственности под
сенью ислама», и идеологию традиционных крестьянских дви¬
жений XIX — начала XX в. [12, 11—12]. Кроме того, она пока¬
зывает неразрывную связь между возникновением «мусуль¬
манского национализма» и реформацией ислама, характеризует
основные особенности мусульманского реформаторско-просвети¬
тельского движения на Яве и в Западной Суматре.
По мнению А. И. Ионовой, «в целом по стране тон мусуль¬
манскому реформаторству и просветительству все же задавали
идеологи буржуазного направления» [12, 15]. Автор подробно
обосновывает этот тезис, дает четкую характеристику классо¬
вого характера реформации и ее основных идейных особенно¬
стей. В этой связи А. И. Ионова справедливо подчеркивает
относительный характер различий между сторонниками му¬
сульманского модернизма и традиционализма, постепенное
сглаживание разногласий между ними [12,	59—60,	66,
262—264].
А. И. Ионова отмечает, что «мусульманский национализм»
возник в Индонезии в начале второго десятилетия XX в., в
эпоху национального пробуждения и развивался «как одно из
течений, идеологии национально-освободительного движения,
как идейная платформа Сарекат ислама, первой подлинно мас¬
совой организации антиимпериалистических сил в стране» [12,
19]. В монографии выделяются три основных элемента «мусуль¬
манского национализма» к моменту его возникновения: анти¬
колониальная и антифеодальная направленность, стремление с
помощью ислама укрепить единство нации для завоевания не¬
зависимости; направленность против «греховного» иностранно¬
го капитала; «отрицание возможности классовых антагонизмов
в среде соотечественников-единоверцев», утверждения, что
«торжество ислама» принесет и национальное и социальное ос¬
вобождение [12, 22].
120

Автор делит колониальный период развития «мусульман¬
ского национализма» в Индонезии на два этапа. Первый охва¬
тывает второе десятилетие XX в., когда это учение «представ¬
ляло относительно единую доктрину», что было связано с ха¬
рактером Сарекат ислама как блока еще не дифференциро¬
вавшихся классовых сил, с распространением в Индонезии идей
научного и ненаучного социализма. На этом этапе «мусульман¬
ский национализм» носил «преимущественно „социалистиче-
скую“ окраску» [12, 19—20]. Второй этап охватывает 20-е —
начало 40-х годов XX в. Он наступил с расколом Сарекат ис¬
лама, откуда «по настоянию буржуазного крыла были изгна¬
ны прокоммунистически настроенные члены». С этого времени
«внутри Сарекат ислама все яснее стало ощущаться противо¬
борство буржуазных и мелкобуржуазных группировок, оформ¬
лявшихся по мере ускорения процесса классовой дифферен¬
циации» (12, 20].
Различия в толковании «мусульманского национализма» его
мелкобуржуазными и буржуазными идеологами автор показы¬
вает на примере Чокроаминото и Агуса Салима2. При этом
А. И. Ионова подчеркивает их расхождения в отношении к
международному рабочему и коммунистическому движению,
воинствующий антикоммунизм буржуазных идеологов, в част¬
ности антикоммунистическую направленность «мусульманского
социализма» Агуса Салима, различия в трактовке панисламиз¬
ма. Автор указывает, что «при общей антиколониальной
окраске панисламистских выступлений Чокроаминото и Агуса
Салима» в трактовке Чокроаминото «на первый план высту¬
пала идея солидарности „угнетенных мусульман11 в их борьбе
с колониализмом, „греховным** капитализмом и феодализмом»,
в то время как Агус Салим «основной акцент делал на „ин-
тернационализме** имущих слоев мусульманских стран» [12, 27].
А. И. Ионова прослеживает дальнейшую эволюцию учения
«мусульманского национализма», различия между «буржуазно¬
либеральным» и «радикальным мелкобуржуазным» крылом его
теоретиков и сторонников как в колониальный период, так и в
годы независимого развития Индонезии. Подводя итог эволю¬
ции этого учения, автор пишет: «Лишь очень непродолжитель¬
ный период — на самой заре национального пробуждения
страны — теоретики „мусульманского национализма** находи¬
лись в авангарде борцов против колониализма и феодализма
(второе десятилетие XX в.). Но чем выше в дальнейшем стано¬
вился накал национально-освободительного движения, тем оче¬
виднее эти теоретики отходили на арьергардные позиции»
[12, 265].
Монография А. И. Ионовой — наиболее серьезное советское
2 Анализу о бществ енн о - п о ли т ич еок и х и религиозных взглядов этих ли¬
деров и теоретиков Сарекат ислама посвящены также две статьи А. И. Ионо¬
вой, опубликованные в 1971 и 1972 гг. .Г 11; 13].
121

исследование, специально посвященное индонезийской общест¬
венной мысли.
К числу исследований идеологических проблем Индонезии
следует отнести также написанную А. Б. Беленьким и
А. И. Ионовой главу в коллективной монографии «Зарождение
идеологии национально-освободительного движения» [10а].
В отличие от двух монографий, рассмотренных выше, она по¬
священа идеологии национального движения именно колони¬
ального периода — от ее зарождения до 1917 г. В ней охарак¬
теризованы «феодальный национализм» и идеология традици¬
онных крестьянских движений в Индонезии XIX—XX вв., а так¬
же особенности индонезийского просветительства, проанализи¬
рованы различные направления идеологии освободительного
движения в дооктябрьский период (умеренно-либеральные и
радикальные течения светского национализма, «мусульманский
национализм», начало распространения марксистских идей), по¬
казаны характерные черты реформации ислама в стране.
К настоящему времени советскими индонезистами внесен
довольно значительный вклад в изучение ряда проблем и ас¬
пектов идеологии национально-освободительного движения в
колониальной Индонезии. Ныне появилась возможность и на¬
зрела необходимость создания обобщающих трудов, содержа¬
щих комплексное' исследование этой идеологии в целом. 1 111.	Беленький А. Б. Национальное пробуждение Индонезии, М., 1965.
2.	Беленький А. Б., Левинсон Г. И., Тюрин В. А. А. А. Губер —
создатель советской школы изучения Юго-Восточной Азии,— «Колониа¬
лизм и национально-освободительное движение в странах Юго-Восточной
Азии», М., 1972.
3.	Гневушева Е. И. Буди Утомо («Высокая цель»),— «Советское во¬
стоковедение», 1958, № 5.
4.	Г у б е р А. А. Индонезия. Социально-экономические очерки, М.—Л.,
1932.
5.	Губер А. А. К вопросу об особенностях формирования -классов и пар¬
тий в колониальной Индонезии,— «Ученые записки АОН», вып. 33, М.,
1958.
6.	Г у б е р А. А. В. И. Ленин и некоторые вопросы исторического развития
Индонезии,— «Ленин и Восток», М., I960.
7.	Демин Л. 'М. Японская оккупация Индонезии, М., 1963.
8.	Забозлаева О. И. Великий Октябрь и национально-освободительная
борьба индонезийского народа (1917—4927),— «Великий Октябрь и на¬
роды Востока», М., 1957.
9.	3 а б о з л а ев а О. И. К вопросу о провозглашении независимости Ин¬
донезии...,— «Труды XXV Международного конгресса востоковедов»,
т. IV, М., 1963.
10.	Заказникова Е. П. Рабочий класс и национально-освободительное
движение в Индонезии, М., 1971.
10а. Зарождение идеологии национально-освободительного движения, М.,
1973.
11.	И о н о в а А. И. Из истории формирования идеологии «мусульманского
социализма» в Индонезии,— «Современная историография стран зару¬
бежного Востока. Проблемы социально-политического развития, М., 1971.
122

12.	Ионова А. И. «Мусульманский национализм» в современной Индоне¬
зии, М., 1972.
13.	Ионова А. И. Проблема антиколониальной борьбы в общественно-по¬
литических взглядах Агуса Салима,— «'Колониализм и национально-осво¬
бодительное движение в странах Юго-Восточной Азии», М., 1972.
14.	Коробков А. Ф. Буржуазная общественно-политическая и философ¬
ская мьгсль Индонезии, М., 1972.
15.	Ленин и национально-освободительное движение в странах Востока, М.,
1970.
16.	Ala ретин Ю. В. Адат, ислам и политическая 'борьба у минангкабау
в первой половине XX в.,— «Советская этнография», 1964, № 6.
17.	Мовчанюк П. М. Яванская народная война 1825—'1830 гг., М., 1969.
18.	Национально-освободительное движение в Индонезии (1942—'1965), М.,
1970.
19.	Пробуждение угнетенных, М., 1968.
20.	Р е з н и к о в А. В. В. И. Ленин о национально-освободительном движе¬
нии,— «Коммунист», 1967, № 7.
21.	Резников А. Борьба В. И. Ленина против сектантских извращений в
национально-колониальном вопросе,— «Коммунист», 1968, № 5.
22.	Р е з и и к о в А. Б. О стратегии и тактике Коминтерна по национально-
колониальному вопросу,— «Коминтерн и Восток», М., 1969.
23.	Резников А. Б. Из истории подготовки В. И. Лениным решений
II конгресса Коминтерна...,— «Народы Азии и Африки», 1971, Л° 2.
24.	Сикорский В. В. Индонезийская литература, М., 1965.
25.	С и к о р с к и й В. В. Влияние марксистских идей на творчество индо¬
незийских писателей...,— «Народы Азии и Африки», 1970, № 5.
26.	Симония Н. А. Буржуазия я формирование нации в Индонезии, М.,
1964.
27.	Симония Н. А. Путь индонезийской революции,— «Азия и Африка се¬
годня», 1967, № 6.
28.	Симония Н. А. Исторический процесс «пробуждения Азии»,—«Вопро¬
сы истории», 1971, № 10.
29.	Т ю рин В. А. Ачехская война, М., 1970.
30.	Тюрин В. А. Идеология народного движения на Северной Суматре...,—
«Народы Азии п Африки», 1970, № 4.
31.	Цыганов В. А. Наппоня пюо.~~волюционные партии Индонезии, М.„
1969.

Л. Л. Т а й в а н
СТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТСКОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ ФИЛИППИН
Советская историография Филиппин представляет собой
одну из наиболее молодых отраслей отечественного востокове¬
дения. Хотя о Филиппинах в России узнали вскоре после от¬
крытия архипелага Фернаном Магелланом 1 и сведения об
островах стали поступать в Российское ведомство иностранных
дел более или менее регулярно начиная с 60-х годов XVIII в.
[см. 68; 69], но научные исследования истории этих островов в
дореволюционной России не проводились. Единственным исклю¬
чением является небольшой сюжет Н. Н. Миклухо-Маклая,
касающийся антропологических изучений негритосов о-ва Лу¬
сон [см. 46, 368—371]. Естественно поэтому, что советская
историография не имеет возможности в известной мере опе¬
реться на местные дореволюционные традиции. То немногое,
что было издано в России о Филиппинах (записи моряков, пу¬
тешественников, командированных лиц) до революции, также
не дает ничего ощутимого в плане богатства традиций осве¬
щения событий в этой стране. Как краткий антропологический
сюжет Н. Н. Миклухо-Маклая, так и путевые заметки русского
писателя И. Гончарова, побывавшего на Филиппинах в 1854 г.
[31, 241—298], и некоторые другие документальные и публици¬
стические статьи, написанные с чувством симпатии к филип¬
пинскому народу, дают некоторое право говорить о демокра¬
тической традиции дружелюбности к нему, которую унаследо¬
вала историография от произведений дореволюционной эпохи.
В большей степени симпатии к народу, борющемуся за на¬
циональную независимость, против колониализма, свойственны
марксистско-ленинской методологии исторической науки, мето¬
дологии, характеризующейся пролетарской партийностью и,
1	Свидетельства одного из вернувшихся членов экипажа Магеллана за¬
писаны неким епископом из Трарсильвании. Его записи «De Moluccis insulis»
попали в Россию вскоре после их опубликования и были переведены на рус¬
ский язык. В настоящее время этот перевод хранится в отделе рукописей Го¬
сударственной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.
124

следовательно, антиколониальной и антиимпериалистической
направленностью. Эти черты отчетливо прослеживаются в за¬
мечаниях В. И. Ленина о Филиппинах.
В. И. Ленин об истории Филиппин. Проблемы филиппин¬
ской истории привлекали внимание В. И. Ленина в 1915—
1916 гг. — в период работы над его фундаментальным иссле¬
дованием об империализме. В ходе внимательного изучения
захвата Филиппин Соединенными Штатами в результате
испано-американской войны 1898 г. В. И. Ленин обнаруживает,
что это была империалистическая война за передел уже поде¬
ленного колониального мира.
Филиппины в то время не представляли собой ни большого
источника сырья, ни обширного рынка. Это в немалой степени
позволяет американской буржуазной науке и официальной про¬
паганде выдвинуть тезис, что превращение Филиппин в коло¬
нию США является для последних неким тяжким «бременем»,
выполнением «цивилизаторской миссии» в Азии. Но уже тогда
В. И. Ленин прозорливо замечал, что «причиной аннексии...
Филиппин было стремление завладеть... сахаром», производи¬
мым этой страной [3, 186).
Все же на первых порах не конкретные экономические по¬
буждения толкали американский империализм на приобретение
Филиппинских островов. Не случайно В. И. Ленин указывал,
что в действительности захват Филиппин был важным звеном
в планах американской экспансии на Дальнем Востоке. «Фи¬
липпины — шаг к Азии и Китаю» [3, 186] — так лаконично
определял Ленин стратегические замыслы американских импе¬
риалистов. «Куба, Филиппины и Гавайи —это только ,,закус-
ка“ для возбуждения аппетита к более обильной трапезе» [3,
390],—замечает В. И. Ленин в другом месте. Вновь приобретен¬
ные колонии послужат для Соединенных Штатов «также отлич¬
ными стратегическими пунктами... для того, чтобы обеспечить
себе азиатские рынки» в предстоящей борьбе за Тихий океан
[3, 186].
Характерно, что в годы, когда В. И. Ленин писал эти ра¬
боты, научная и публицистическая литература была перепол¬
нена дезинформацией о характере отношений между американ¬
ской оккупационной армией и филиппинским освободительным
движением. Дезинформация была направлена на то, чтобы
изобразить Филиппинскую республику 1898 г. не как суверен¬
ный субъект международного права, а как шайку разбойни¬
ков, не имеющих ничего общего с основной массой филиппин¬
ского народа.
Войска американских захватчиков вторглись на Кубу и на
Филиппины под флагом помощи народу, восставшему против
испанского ига, причем накануне вторжения официальные аме¬
риканские представители установили контакт с находившимся
в эмиграции лидером филиппинских националистов Эмилио
125

Агинальдо (Агвинальдо) и заручились поддержкой повстанче¬
ских сил, заверив их, что признают независимость Филиппин.
В. И. Ленин безошибочно определил суть происшедшего:
«Присоединяя Филиппины, Соединенные Штаты надули вождя
Агвинальдо, обещав стране свободу» [3, 188]. Продолжая на¬
чатую тему в работе «Империализм, как высшая стадия капи¬
тализма», В. И. Ленин добавляет, что правительство США ци¬
нично отреклось от слова, данного Агинальдо; «ему обещали
свободу его страны, а потом высадили американские войска и
аннектировали Филиппины» [1, 409].
В. И. Ленин уделяет также внимание соперничеству импе¬
риалистических держав из-за Филиппин и попыткам колониза¬
торов прикрыть экспансионистские вожделения шумными про¬
тестами против захватнической политики соперников (прави¬
тельство США клеймило за это испанцев, а правители Японии
и Германии — американцев). В. И. Ленин пишет: «Допустим,
японец осуждает аннексию Филиппин американцами. Спраши¬
вается, многие ли поверят, что это делается из вражды к ан¬
нексиям вообще, а не из желания самому аннектировать Фи¬
липпины?» [1, 420]. Заметим, что это ленинское указание при¬
обрело особую актуальность спустя два с лишним десятилетия,
когда перед лицом прямой угрозы японской агрессии прогрес¬
сивным силам Филиппин пришлось вести настойчивую разъяс¬
нительную работу среди тех слоев населения, которые подпа¬
ли под влияние токийской пропаганды и были готовы видеть
в Японии некоего «избавителя» от американского господства.
Важное теоретическое значение имеет характеристика, дан¬
ная В. И. Лениным колониальному господству США на Фи¬
липпинах. В «Тетрадях по империализму» он подчеркивает и
помечает двумя NB следующую мысль: «То обстоятельство, что
Соединенные Штаты, несмотря на многолетнюю упорную, кро¬
вавую борьбу с восставшими туземцами, предоставили Филип¬
пинам в конце концов парламентское представительство (конг¬
ресс) 2 с широкими полномочиями, является хорошим свиде¬
тельством колониально-политических способностей североаме¬
риканских государственных деятелей» [3, 79].
Еще на заре истории колониализма США В. И. Ленин ви¬
дел, что эпоха старых методов грабежа покоренных стран Азии,
Африки и Латинской Америки уходит в прошлое. Опираясь на
свой передовой научно-технический и административный опыт,
США, по мнению В. И. Ленина, «будут добиваться возможно
более полной монополии на эти (азиатские, тихоокеанские и
южноамериканские. — Л. Т.) рынки, и соперничество Германии,
Англии и других торговых стран побудит их к установлению
особых политических отношений с наиболее ценными для них
рынками» [3, 390]. Предвидение В. И: Ленина подтверди-
2	Имеется в виду Филиппинская ассамблея (1907 г.).
126

лось: «особые политические отношения» США с Филиппинами,
зародившиеся в виде автономных Филиппин в 1935 г., видоиз¬
меняясь, просуществовали два с лишним десятилетия.
Отмечая то новое, что отличает американский колониаль¬
ный режим от колониализма старых держав Европы, В. И. Ле¬
нин пишет: «Менее лестным свидетельством этих (колониаль¬
но-политических,—Л". Т.) способностей является, однако, земель¬
ная политика североамериканцев на Филиппинах, ведущая к
образованию латифундий» [3, 79]. История американского ко¬
лониального ига на Филиппинах показала, что именно нере¬
шенный аграрный вопрос вызвал крестьянские бунты 30-х годов
XX в., а позже — крестьянскую войну 1948—1953 гг.
В 1918 г. В. И. Ленин еще раз обращается к опыту поко¬
рения Филиппин Соединенными Штатами, для того чтобы под¬
черкнуть мысль о том, что не может быть свободен народ, уг¬
нетающий другие народы. В своем письме к американским ра¬
бочим В. И. Ленин пишет: «Американский народ, давший миру
образец революционной войны против феодального рабства,
оказался в новейшем, капиталистическом, наемном рабстве у
кучки миллиардеров, оказался играющим роль наемного пала¬
ча, который в угоду богатой сволочи в 1898 году душил Филип¬
пины, под предлогом „освобождения" их» [2, 49].
Немногочисленные, но важные замечания В. И. Ленина хро¬
нологически относятся к дореволюционному периоду. Однако их
методологическая направленность имеет прямое отношение к
советской историографии Филиппин. Многие ленинские поло¬
жения глубоко освоены советскими фплиппиноведами и разви¬
ты дальше в их научных исследованиях. Прежде всего это
относится к изучению периода испано-филиппинской и филип-
пино-американской войн 1896—1901 гг., экономической истории,
в том числе аграрных отношений и др. Методы же колониаль¬
ной эксплуатации и политики США в свете того, что
В. И. Ленин называл «колониально-политическими способно¬
стями» американского империализма, затронуты в различных
работах, хотя в специальном исследовании еще не рассмот¬
рены.
Литература за период 1917—1936 гг. Во второй половине
20-х — первой половине 30-х годов — времени интенсивной дея¬
тельности Коминтерна, Профинтерна и Крестинтерна — Филип¬
пинам регулярно уделялось внимание в документах упомяну¬
тых организаций. Политическая и экономическая обстановка в
стране освещалась в журнале Профинтерна «Красный Интер¬
национал профсоюзов», издании Коминтерна «Коммунистиче¬
ский Интернационал», а также в литературных и общественно-
политических ежемесячниках, в брошюрах, рассказывающих о
рабочем движении в странах Востока. Первая статья такого
рода, принадлежащая перу Б. Байер [8], анализировала со¬
стояние профсоюзного движения на Филиппинах. Большая
127

часть последующих работ была посвящена той же тематике
(исключение составляли разве что немногочисленные социаль¬
но-экономические и политические комментарии А. Гальперина)
[см. 25; 26]. Вообще следует заметить, что качество статей того
времени весьма разное — от слабых работ, содержавших не¬
мало фактологических ошибок [см. 27], до таких, которые сви¬
детельствуют о хорошей осведомленности авторов о положении
на Филиппинах. К последним прежде всего надо отнести
статью Ф. Франкля «Америка и Филиппинские острова».
Ф. Франкль, побывавший в стране, дает обстоятельную ха¬
рактеристику современного ему политического положения Фи¬
липпин, ясно видит незначительную разницу между двумя
крупнейшими партиями — националистической и либеральной —
и в общем верно определяет социальную базу каждой из них.
Привлекает внимание и социальный анализ различных слоев;
населения. Так, его объяснение причин политического радика¬
лизма интеллигенции Филиппин сохраняет свое значение и по>
сей день. По мнению Ф. Франкля, позиция интеллигенции ко¬
леблется в зависимости от настроения масс. На политическую
же арену интеллигенцию гонит ее большое перепроизводство и
отсутствие сфер, где бы она могла приложить свои знания:
торговлей она не может заниматься, промышленность же слиш¬
ком слабо развита, а отсталому сельскому хозяйству ее услуги
не нужны [82, 100].
Радикальность народных масс Филиппин в вопросе о пре¬
доставлении независимости (они требовали ее на два десятиле¬
тия раньше других колоний Востока, т. е. с начала XX в.)
Ф. Франкль объясняет высокой степенью европеизации, кото¬
рой подверглась страна, и, следовательно, отсутствием во мно¬
гом тех задерживающих развитие факторов (касты, древние
религиозные системы, патриархальная и феодальная структура
общества и др.), которые существовали в других азиатских
колониях [82, 100].
В статье обращает на себя внимание понимание структуры
политической власти. Автор замечает, что последняя находится
исключительно в руках касиков, т. е. людей, соединяющих в
себе политика и землевладельца, а нередко и капиталиста. Эти
политиканы полностью распоряжаются экономической и поли¬
тической жизнью всего населения своей провинции [82, 99]. От¬
сюда Ф. Франкль делает любопытный вывод об одном из пунк¬
тов программы националистической партии: «В то время как
касикизм находит поддержку в волостных и провинциальных
городах, деревня является более или менее скрытым центром
революции. Поэтому партия националистов отнюдь не требует
демократического управления для деревни, а лишь самоуправ¬
ления района и провинции, иными словами, сохранения, господ¬
ства помещиков и ростовщиков» [82, 102]. Заметим, что даже в
научных трудах к анализу текущего политического положения
128

с учетом традиционной социальной структуры Филиппин у нас
возвращаются только спустя четыре десятилетия с лишним.
Если ясное понимание специфики страны в работах
Ф. Франкля объясняется личными впечатлениями, полученны¬
ми во время пребывания на Филиппинах, то в работах руково¬
дящих деятелей Профинтерна А. Лозовского и Л. Геллера ска¬
зывается влияние встреч с представителями филиппинского
рабочего движения. Так, в 1928 г. в Москву на конгресс Проф¬
интерна прибывает видный деятель филиппинского рабочего и
коммунистического движения К. Эванхелиста. В том же году к
Профинтерну присоединяется руководимый им Рабочий конг¬
ресс Филиппин (РКФ). Правда, руководители Профинтерна
были склонны рассматривать борьбу пролетариата Филиппин
преимущественно в масштабе мирового рабочего движения во¬
обще, оставляя местные особенности в тени {см. 62; 28; 29].
Со временем в некоторых работах этого периода начинают
появляться отдельные, не вполне оправдавшие себя выводы и
прогнозы. Речь идет об определенной тенденции к «левизне»,
об утверждениях, что единый фронт с национальной буржуази¬
ей возможен только в самых отсталых странах, что националь¬
ная буржуазия раскололась на революционную (т. е. мелкую
буржуазию, а точнее — крестьянство) и соглашательскую (т. е.
собственно национальную буржуазию) [77, 144—149; 76, 108;
см. также 54, 110—116].
Отдавая дань распространившимся в то время в рядах ми¬
рового рабочего движения ошибочным взглядам, У. Хаяма [83],
Геллер и Хуанпин [30] и др. рассматривают национальную бур¬
жуазию лишенной каких-либо революционных потенций. Так
называемая «капитуляция» филиппинской буржуазии представ¬
ляется чуть ли не как преддверие пролетарской революции [80,
67]. Исторический опыт последующих лет показал, что «капи¬
туляция» (так названа VIII филиппинская комиссия, добивав¬
шаяся предоставления независимости) была существенным ша¬
гом в направлении к автономии, которая была завоевана к
1935 г.
Искажения такого рода объясняются тем, что во второй
половине 20-х — первой половине 30-х годов Филиппины про¬
изводили впечатление быстро индустриализировавшейся стра¬
ны. Отсюда и ожидание численного роста рабочего класса [82,
93; 62, 42], который, как предполагалось, должен был стать
гегемоном грядущей революции. Заметный налет таких заблуж¬
дений наблюдается и впоследствии в наших исторических ра¬
ботах, вышедших в свет в 50-х годах.
В целом о работах 1917—1936 гг. можно сказать, что они
не имеют, строго говоря, научного характера.
Литература 1936—1950 гг. В этот период продолжается изу¬
чение современного политического положения на Филиппинах,
но уже на более высоком, научном уровне. Основоположником
129

советской школы филиппиноведения заслуженно считается ныне
покойный академик Александр Андреевич Губер. В 1927—
1937	гг. он работал в Коммунистическом университете трудя¬
щихся Востока и руководил Филиппино-малайским кабинетом
Научно-исследовательской ассоциации по колониальным вопро¬
сам. Именно в годы работы в КУТВе он сформировался как
ученый-востоковед и ведущий специалист в нашей стране по
Юго-Восточной Азии. С 1937 г. он стал профессором Москов¬
ского государственного университета им. Ломоносова, а с
1938	г. начал работать в системе Академии наук СССР.
В 1936 г. из-под пера А. А. Губера вышло пять научных
статей [22, 297], которые в самых основных чертах уже обозна¬
чают не только круг проблематики ученого, но и хронологиче¬
ские рамки его исследований, а также отдельные главные кон¬
цепции автора, глубоко развитые в последующие годы. Уже в
1936 г. становится ясным, что Губер, занимаясь изучением всей
истории страны (с древнейших времен до наших дней), основ¬
ным предметом своих интересов избирает историю националь¬
но-освободительной борьбы филиппинского народа, под углом
зрения которой он будет рассматривать ряд других проблем.
Известно, что правильное понимание народной борьбы невоз¬
можно без знания социально-экономической истории, поэтому
изучению последней он и отдал много сил. Главной заслугой
автора в то время явилось исследование доиспанской истории,
а также истории периода колониального господства.
Впервые история доиспанских Филиппин была затронута
А. А. Губером в 1936 г. в статье «К вопросу об истории Фи¬
липпинской революции 1896—1898 гг.»3 [33]. Опираясь на дан¬
ные немногочисленных документов, автор показывает, что
на Филиппинах к моменту появления там европейцев наблюда¬
лось довольно сложное переплетение укладов, возникавших в
процессе разложения родового строя, создания и развития клас¬
сового общества. Таким образом, критике подвергалась точка
зрения не только некоторых западных авторов, склонных ви¬
деть в доиспанских Филиппинах одну лишь отсталость, но и
филиппинских историков, в частности М. Калау, стремившихся
идеализировать прошлое своей страны и приписать несвойствен¬
ный ей уровень социально-экономического развития.
А. А. Губер в своих исследованиях пришел к выводу, что
лишь отдельные прибрежные районы страны достигли уровня
раннефеодальных государственных образований, где общество
делилось на феодалов; свободных—не платящих налогов, но
обязанных выступать в войсках князей или вождей в период
военных действий; зависимых, составлявших основную массу
населения и являвшихся самым значительным податным сосло¬
3	Статья, печатавшаяся с продолжениями, не была закончена з связи
с закрытием журнала.
130

вием, и, наконец, рабов. Долговой характер рабства и купля-
продажа рабов, по мнению А. А. Губера, свидетельствуют о
значительном развитии товарно-денежных отношений [33, 1936,
№ 5—6, 184]. Если на Филиппинах и не возникло крупных фео¬
дальных централизованных государств, то процесс их создания
шел, и он совпал с появлением европейских колонизаторов.
Социально-экономический анализ филиппинского общества
до испанского завоевания позволял автору дать принципиаль¬
но новое объяснение быстрого утверждения христианства на
Филиппинских островах. Отбрасывая несущественные моменты,
такие, как подвижничество первых миссионеров, эмоциональное
воздействие католического культа и др., неизменно выступаю¬
щие на первый план у буржуазных историков [86, 23—24],
А. А. Губер объяснял победу христианства потребностью сло¬
жившихся феодальных отношений в новой идеологии. Старые,
анимистические верования явно не отвечали требованиям но¬
вого, более высокого уровня социальных отношений. Автор
подчеркивал, что к XVI в. как христианство, так и мусульман¬
ство имели на Филиппинах равные шансы на победу, причем в
южных районах — Минданао и Сулу, где обосновался мусуль¬
манский, арабский капитал, победил ислам, в другой же части
страны — христианство. Обращение населения в новую веру
шло через феодальную верхушку при ее прямой поддержке.
Эти основные положения, относящиеся к доиспанской исто¬
рии Филиппин, в более расширенном виде были повторены
позднее в книге А. А. Губера «Филиппинская республика
1898 г. и американский империализм» [37].
А. А. Губер в течение рассматриваемого нами пятнадцати¬
летия изучал и историю колониальных Филиппин. Первый под¬
ход к своей основной теме — революции 1896—1898 гг. — он
сделал в биографии Хосе Рисаля, написанной в соавторстве с
О. К. Рыковской [35]. В этой работе научно-популярного жан¬
ра, вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей», была
предпринята редкая для советского востоковедения тех времен
попытка осмыслить, хотя бы в самых общих чертах, идеологи¬
ческую сторону филиппинской революции, выяснить характер и
историю возникновения общественной мысли на Филиппинах во
второй половине XIX в.
Автор пришел к выводу, что нарастание антииспанского
движения в XIX в. шло двумя путями. С одной стороны, это
была стихийная революционная борьба крестьянства, с дру¬
гой — требование либеральных реформ местной буржуазией и
либеральной буржуазно-помещичьей интеллигенцией [35, 29].
Любопытно, что последняя искала поддержку у прогрессивной
части испанской буржуазии [35, 77]. Неисследованной осталась,
однако, позиция до- и полупролетарских масс, которые, в отли¬
чие от крестьянства, жившего в условиях патриархальной замк¬
нутости, с 1834 г., когда Манила открылась для иностранных
131

торговцев, стали получать кое-какие сведения о борьбе трудя¬
щихся в развитых европейских странах от моряков и портовых
рабочих, с которыми они сталкивались [86,	30]. Именно эти
слои в силу своей большой политической сознательности ста¬
новились первоначальным костяком Катипунана — революцион¬
ной организации масонского типа, возглавлявшейся первым
вождем филиппинской революции — А. Бонифасио. Нам пред¬
ставляется, что недостаточная ясность в вопросе расстановки
классовых сил внутри Катипунана заставляла А. А. Губера
вслед за рядом западных исследователей называть эту орга¬
низацию «плебейской». Заметим, что этим термином в марк¬
систской историографии обозначают до- и полупролетарские
слои города, что, видимо, и хотел подчеркнуть А. А. Губер в
социальном составе Катипунана.
Наиболее полно история колониальных Филиппин исследо¬
вана в крупнейшей работе А. А. Губера, посвященной этой
стране, — «Филиппинская республика 1898 г. и американский
империализм», первое издание которой вышло в свет в 1948 г.
Свое исследование автор подчинил выяснению двух проб¬
лем: первой — изучению предпосылок, которые сделали возмож¬
ным на Филиппинах — колонии экономически отсталой Испа¬
нии — общенациональное восстание против испанского господст¬
ва, исследованию хода вооруженной борьбы, ее этапов, роли
различных классов в процессе развития и углубления филип¬
пинской национально-колониальной революции; второй — пока¬
зу империалистической политики США в период их открытого
вступления на путь колониальных захватов за пределами Аме¬
рики.
Изучение первого аспекта автор начал с попытки восстанов¬
ления картины социального строя Филиппин до испанского за¬
воевания; ссылаясь на социально-экономические, юридические
и культурные факторы, он доказывал, что уровень развития
наиболее передовых, районов страны достиг ко времени их за¬
воевания стадии раннефеодальных государственных образова¬
ний.
Далее автор выявил главные Тенденции изменений в обще¬
ственных отношениях вплоть до конца XIX в. Продолжая ис¬
следование проблем христианизации Филиппин, начатое в
биографии Хосе Рисаля и в рассмотренной нами статье
«К вопросу об истории филиппинской революции 1896—
1898 гг.», А. А. Губер находил, что начало ее было преимуще¬
ственно ненасильственным, но по мере укрепления испанцев
на островах она приобретала все более принудительный ха¬
рактер.
Рассматривая колониальную политику Испании в сравнении
с практикой других колониальных держав, А. А. Губер отме¬
чает, что Испания на Филиппинах, так же как в своих амери¬
канских колониях, физически ликвидировала местную феодаль¬
132

ную верхушку, заменив ее испанской администрацией и создав
из солдат и колонистов слой крупнейших эксплуататоров —
энкомендеро. Средние и низшие звенья феодально-бюрократи¬
ческого аппарата более развитых княжеств, а также родовые и
племенные старейшины были сохранены. Они выполняли функ¬
ции сборщиков ренты-налога и поставщиков барщинников для
испанских феодалов. В этом заключается отличие испанской
колониальной системы от голландской или английской, при ко¬
торых туземная феодальная верхушка превращалась либо в
вассалов английской короны (Индия), либо в чиновников на
службе у голландской Ост-Индской компании (Индонезия).
Эта система, таким образом, сохраняла видимость традицион¬
ного общества. Тем не менее оставление за низшими и средни¬
ми звеньями бывшего господствующего слоя возможности
эксплуатации основной массы крестьян не создало крепкой
опоры колониальному режиму. Причину этого А. А. Губер ви¬
дел в алчности колониальных властей и испанских феодалов,
в репрессиях в отношении бывшей племенной и феодальной
аристократии. Результатами такой политики явились восстания
филиппинского населения в XVI и начале XVII в., во главе ко¬
торых часто выступали представители местных феодальных и
феодально-бюрократических слоев [38, 26—27].
В то же время А. А. Губер считал, что колониальное гос¬
подство не сгладило тех социальных различий, которые суще¬
ствовали внутри филиппинского общества до завоевания [38,
29]. Однако испанский колониальный режим, одинаково нена¬
вистный как филиппинским имущим слоям, так и крестьянству,
сделал возможным их совместные выступления в рамках пре¬
имущественно «плебейской» организации масонского типа —
Катипунана [38, 85].
Закономерность популярности среди крестьянства такого ро¬
да организаций, имеющих особый ритуал, аскетические докт¬
рины и т. д., А. А. Губер прослеживает от тайных обществ
Китая, через ряд дервишских организаций Персии, до средне¬
вековой Европы. Он приходит к выводу, что Филиппины в этом
отношении не составляют исключения [38, 89].
Впервые в мировом филиппиноведении А. А. Губер обратил¬
ся к анализу классовой борьбы внутри революционного лагеря
и показал, что в борьбе за руководство освободительным дви¬
жением филиппинские угнетенные массы еще не могли созна¬
тельно противопоставить свои классовые интересы интересам
местной эксплуататорской верхушки. Перед лицом поднимав¬
шейся плебейской стихии создавались предпосылки для блока
филиппинской буржуазии и помещиков [38, 108]. Так по мере
углубления революции классовые интересы резко размежева¬
лись, в результате чего в 1897 г. к руководству революцион¬
ным движением пришли представители буржуазно-помещичьих
кругов во главе с Эмилио Агинальдо.
133

В отличие от плебейских и крестьянских масс буржуазно¬
помещичьи слои колебались — они надеялись на осуществление
целей революции и в то же время не верили в собственные
силы. В этом А. А. Губер видел причину того, что «одновре¬
менно с переговорами, тянувшимися с августа 1897 г. и преры¬
вавшимися военными победами и поражениями, разрабатыва¬
лась конституция Филиппинской республики» [38, 128]. При
этом автор стремился показать, что Биакнабатская конститу¬
ция являлась свидетельством реального существования респуб¬
лики, тогда как ряд зарубежных авторов представляли дело
так, будто республика была не более как инсценировкой, соз¬
данной для политического давления на внешних противников
[99, 91].
По мнению Губера, капитулянтский договор с испанским
колониальным режимом в Биак-на-Бато был порожден колеба¬
ниями либеральной буржуазии, ее готовностью удовлетвориться
реформами. Последующий разгул реакции способствовал
дальнейшему краху либеральных надежд.
А. А. Губер считал, что в результате нового революционно¬
го подъема весной 1898 г., происходившего на базе вооружен¬
ной народной борьбы, вновь начался процесс все более широ¬
кого объединения различных классов филиппинского общества.
До тех пор пока революционная борьба масс не поставила на
повестку дня разрешение классовых задач крестьянства, в пер¬
вую очередь разрешение аграрного вопроса, филиппинское пра¬
вительство, по мнению автора, отражало общенациональные
чаяния [38, 154].
А. А. Губер подчеркивал, что филиппинская революция,
происходившая в эпоху империализма, обнаруживала черты,
свойственные ранним историческим периодам. Чтобы доказать
ее общефилиппинский характер, нужно было решить вопрос о
существовании филиппинской нации. В этой связи выдвигалась
гипотеза о двух путях формирования нации на Филиппинах —
в направлении складывания единой нации и в направлении на¬
циональной консолидации ряда филиппинских народов [38,
130—131].
А. А. Губер считал, что руководящая роль в филиппинской
революции принадлежала тагальской буржуазии; революция
же, начавшись в тагалоязычных провинциях о-ва Лусон, охва¬
тывала все новые и новые районы. Этот процесс отразился в
двух конституциях — Биакнабатской (1 ноября 1897 г.) и Ма-
лолосской (2 января 1899 г.). Если первая признавала в каче¬
стве официального языка республики тагальский, то вторая
воздерживалась от провозглашения какого-либо из филиппин¬
ских языков общенациональным.
Следует отметить, что, изучая предпосылки общенациональ¬
ного восстания, А. А. Губер значительно расширил источнико¬
ведческую базу исследования, использовав впервые русские
134

архивные материалы. В еще большей мере это относится к
изучению империалистической политики США на архипелаге.
Многие ранее неизвестные факты, содержащиеся в документах
русских внешнеполитических архивов, позволили автору уве¬
ренно полемизировать с официозной американской трактовкой
событий, сводившей подъем освободительного движения к по¬
следствиям испано-американской войны, игнорируя внутренние
причины движения. А. А. Губер доказал планомерный, предна¬
меренный характер аннексии Филиппин правительством США
вопреки усиленно пропагандировавшейся версии о ее «непред¬
виденном» характере.
Не менее ценными являются доказательства сотрудничест¬
ва США с президентом Филиппинской республики 1898 г. Эми¬
лио Агинальдо и причин этого сотрудничества, а также разо¬
блачение последующей фальсификации истории американски¬
ми должностными лицами и вторившими им историками.
А. А. Губер считал, что характерным методом американ¬
ской колониальной политики было сочетание самого жесткого
насилия с тактикой уступок верхушке имущих классов филип¬
пинского общества. Народная борьба на Филиппинах застави¬
ла американских империалистов пойти на уступки, которые
были намного больше вынужденных реформ английских и гол¬
ландских колонизаторов в этот период [38, 340].
Написанные А. А. Губером разделы в учебниках новой исто¬
рии стран Востока 1940 и 1952 гг. [64; 65] и доклад на
XXIII Международном конгрессе востоковедов по проблемати¬
ке примыкают к рассмотренной нами книге.
К проблемам новейшей истории и современного ему поло¬
жения Филиппин А. А. Губер обращался начиная с середины
30-х годов в различных научно-справочных изданиях [32, 28], а
позже — в заключительной главе рассмотренной нами' книги
(она есть только в первом издании книги).
Два основных направления национально-освободительного
движения во время испанского господства — стихийную револю¬
ционную борьбу трудящихся масс и национал-реформистскую
деятельность филиппинской буржуазии и либеральных помещи¬
ков—А. А. Губер не вполне правомерно переносит на период
американского режима в истории Филиппин [34, 111]. Естест¬
венно, что, добившись в результате народной борьбы создания
филиппинского правительства, буржуазно-помещичьи слои не
склонны были отказываться от завоеванной революцией неза¬
висимости. Однако они расценивали ее с точки зрения своих
классовых интересов, и всякое решительное покушение трудя¬
щихся масс на эти интересы пугало буржуазно-помещичьи слои
и толкало их на путь поисков «почетного» соглашения с аме¬
риканским империализмом [37, 421].
Причину сравнительно либерального характера американско¬
го колониального режима автор объясняет двумя главными
135

моментами: во-первых, уступки, предоставляемые США, каса¬
лись прежде всего имущих классов Филиппин, которым откры¬
вался доступ к известному участию в колониальном управле¬
нии и эксплуатации; во-вторых, уступки американских импе¬
риалистов были непосредственно вызваны размахом народной
борьбы. Пока буржуазно-помещичьи элементы опирались на
народную борьбу, США вынуждены были придерживаться по¬
литики компромиссов [37, 422].
«Закон Джонса», принятый конгрессом США в 1916 г., рас¬
ширявший участие филиппинских буржуазно-помещичьих пар¬
тий в колониальной администрации, был расценен А. А. Губе¬
ром как непосредственное завоевание национально-освободи¬
тельной борьбы [34, 119]. В то же время он отмечал, что оче¬
редная уступка была сделана Соединенными Штатами с целью
более широкого использования филиппинских ресурсов и ак¬
тивной поддержки и сотрудничества филиппинских имущих
классов в условиях первой мировой войны [37, 436].
В то время как буржуазно-помещичьи слои теряли свою ре¬
волюционность, классовое сознание пролетариата под влиянием
социалистической революции в России и революционного дви¬
жения в других странах росло и консолидировалось [32, 374].
Тем не менее еще в течение долгого срока филиппинским
имущим классам совместно с американскими империалистами
удавалось удерживать под своим идеологическим влиянием фи¬
липпинский пролетариат. Только вступление одного из передо¬
вых филиппинских профцентров — Рабочего конгресса — в Ти¬
хоокеанский секретариат профсоюзов (ТОС) в 1927 г. озна¬
чало, по мнению А. А. Губера, переломный момент в истории
профдвижения на Филиппинах [32, 377].
В годы мирового экономического кризиса, когда противоре¬
чия между рабочими и буржуазией, крестьянами и помещика¬
ми крайне обострились, среди местных имущих классов опре¬
делились две тенденции в вопросе о независимости: первая
была вызвана стремлением к независимости и к нераздельной
эксплуатации страны, вторая — страхом потери беспошлинного
американского рынка [37, 443].
Предоставление автономии Филиппинам расценивалось
А.. А. Губером в разное время по-разному. В 1936 г. он рас¬
сматривал ее как «новое доказательство капитуляции правя¬
щих классов Филиппин» [32, 374]; в 1948 г. — как крупную
уступку со стороны США, а политику первых лет президента
автономных Филиппин М. Кэсона — как прогрессивную [37,
448]. А. А. Губер считал также, что предоставление независи¬
мости в 1946 г. явилось вынужденной мерой перед лицом ра¬
стущего народного демократического движения. Для метропо¬
лии это было вынужденной «перестройкой форм американского
колониального господства» [37, 456].
В 1936—1950 гг. публикуются научные статьи и других ав¬
136

торов, посвященные текущему моменту на Филиппинах. Среди
них в первую очередь следует назвать О. И. Забозлаеву. Ее
статья 1936 г. [43], анализирующая сакдалистское восстание
1935 г., по сей день сохраняет свое научное значение.
О. И. Забозлаева писала статью по горячим следам собы¬
тий, поэтому, естественно, главный упор она делала на анализ
документов, характеристику общей политической и социально-
экономической обстановки в стране. Разбирая политическую
платформу и манифест, с которыми выступил Сакдал накану¬
не восстания весной 1935 г., автор вскрывает демагогический
характер этих документов: «В программной части руководство
Сакдала обещает сохранить богатым их богатство и всем бед¬
някам обеспечить обогащение, землю крестьянам и работу без¬
работным... отмену подушного налога, налога на недвижимость
и т. д.» [43, 155]. О. И. Забозлаева пишет, что руководство этой
организации стремилось захватить власть в стране, не провоз¬
глашая антиколониальных лозунгов, массам же нужны были
последние, поэтому для них были выдвинуты лозунги «о борь¬
бе с колониальным гнетом» [43, 157—158]. Описывая движение,
которое охватило наиболее угнетаемые рисовые районы Цент¬
рального Лусона, автор рассматривает факт восстания и дове¬
рие народных масс к лидерам Сакдала как свидетельство не
только крайней степени отчаяния крестьянских масс, но и н~
достаточной их политической сознательности.
В 1938 г. в одной из своих статей [44] О. И. Забозлаева
впервые в отечественной историографии Филиппин обнаружи¬
вает склонность филиппинской буржуазии накануне второй ми¬
ровой войны к установлению экономических контактов с Япо¬
нией. Это было вызвано боязнью филиппинских имущих клас¬
сов экономического краха, ожидавшегося с предполагаемой по¬
терей американского рынка. В последующие десятилетия эта
мысль будет уточнена и разработана глубже советскими исто¬
риками и экономистами.
Некоторые выводы по существовавшему тогда положению
на Филиппинских островах, однако, оказывались не вполне
оправдавшими себя. Краткий обзор такого рода концепций не¬
обходим для того, чтобы понять, как наши историки в конце
40-х годов воспринимали филиппинскую действительность.
В эти годы было заметно некоторое стремление экстраполиро¬
вать опыт послевоенной истории Европы на страны Юго-Во¬
сточной Азии. Прежде всего это касается проблемы коллабо¬
рационизма. Отсюда появились тенденции квалифицировать
пролетариат как гегемона национально-освободительного дви¬
жения. Основными доводами этого тезиса были три обстоятель¬
ства: ликвидация буржуазной партии националистов японцами;
предательство национальной буржуазии в начале войны; дове¬
рие народных масс, которое снискала борьба рабочего класса
за интересы трудящихся до войны [45, 219]. Впоследствии такой
137

упрощенный подход, прежде всего к вопросам коллаборацио¬
низма в Азии, был подвергнут критике со стороны А. А. Губе¬
ра на XXVI Международном конгрессе востоковедов в 1963 г.
[39, 2—3].
В конце 40-х годов складывалось мнение, что движение Со¬
противления, организованное в годы японской оккупации и ру¬
ководимое Коммунистической партией Филиппин, продолжало
удерживать политическую инициативу и после войны, укреп¬
лялся союз пролетариата с крестьянством, что после сентября
1945 г. существовало якобы «двоевластие» в Центральном Лу¬
соне [45, 224—225]. На самом деле такое утверждение противо¬
речило фактам.
Излишне оптимистическая оценка революционных возмож¬
ностей филиппинских трудящихся в послевоенный период при¬
водит к отрицанию полученной Филиппинами в 1946 г. незави¬
симости — «политический и экономический строй, навязанный
американскими империалистами Филиппинам после второй ми¬
ровой войны, дает все основания считать Филиппины не суве¬
ренным государством, а косвенно управляемой колонией» [45,
233] — и, следовательно, к оправданию безуспешного вооружен¬
ного восстания 1948—1953 гг., целью которого был захват
власти в стране [45, 245—246]. Тенденции к неоправданно оп¬
тимистической трактовке перспектив национально-освободитель¬
ного движения наблюдаются в работах наших историков
вплоть до второй половины 50-х годов [см. 23].
В годы войны появляются первые небольшие по объему
статьи В. Я- Аварина (В. Я- Аболтина), подчиненные интере¬
сам военного времени. Их главная задача — выяснение тради¬
ционных сфер интересов Германии на Дальнем Востоке, воен¬
но-политической обстановки на тихоокеанском театре военных
действий и характеристика внутриполитической ситуации на
оккупированных Филиппинах.
Первые сведения о военных действиях на Филиппинах в
нашей научной периодике появляются в 1942 г. в статье
В. Я- Аварина «Американские позиции на Тихом океане» [4].
По-военному лаконично в ней дана оценка американских стра¬
тегических соображений, позиция манильской буржуазии во
время войны и некоторые другие фактические подробности.
Через два года В. Я- Аварии публикует рецензию на книгу
бывшего вице-губернатора Филиппин, профессора Мичиганско¬
го университета Хэйдена [5]. Рецензия любопытна тем, что ее
автор называет «курьезом» дифирамбы, расточаемые видному
филиппинскому коллаборационисту Варгасу, президенту марио¬
неточного правительства, и его сторонникам, содержащиеся в
рецензируемой книге. Тем самым В. Я. Аварии обнаруживает
отнюдь не «курьез», а что-то вроде подготовки общественного
мнения к осуществленной американцами передаче власти на
Филиппинах в 1946 г. именно в руки коллаборационистов.
138

Упомянутые статьи появились в ходе исследований
В. Я. Аварина империалистических противоречий на Тихом
океане. В его монографии «Борьба за Тихий океан», вышедшей
в свет в 1947 г. [6], несколько разделов посвящено Филиппи¬
нам. Интересующая нас страна затронута в этой книге не как
субъект, а как объект мировой политики.
Автор, по всей вероятности, не был знаком с исследования¬
ми А. А. Губера, в частности со статьей «Филиппинская рес¬
публика 1898 г. и ее борьба за международное признание» [36],
в которых опровергалось широко распространившееся мнение,
повторяемое В. Я. Авариным, об имевшемся сговоре между
Филиппинской республикой 1898 г. и Японией. Предполагаемые
связи филиппинских имущих классов с японцами в годы анти-
испанской революции автор распространяет и на дальнейшую
политическую деятельность имущих слоев, ищет связи местной
буржуазии с японской агентурой. При этом он явно преувели¬
чивает роль народных масс в борьбе против японской идеоло¬
гической и экономической экспансии накануне второй мировой
войны [см. 6, 170].
Завершая изложение этого раздела, нам хотелось бы еще
раз напомнить, что за полтора десятилетия — с 1936 по
1950 г. — изучение истории Филиппин поднялось на качествен¬
но новую — научную ступень, что в эти годы А. А. Губер создал
свою, губеровскую, школу историографии Филиппин, не только
путем научных исследований, но и через первое поколение сво¬
их учеников
В этот период продолжалось изучение современного поло¬
жения страны, но в силу вполне понятных причин эти работы
быстро устаревали и со временем обнаруживали большое чис¬
ло не совсем удачных выводов. Так, во второй половине 30—
40-х годах в отдельных работах проявлялась некоторая пере¬
оценка революционных возможностей пролетариата и крестьян¬
ства и одновременно принижение роли национальной буржуа¬
зии. Этот не оправдавший себя взгляд можно было встретить
и раньше, еще в некоторых журнальных статьях 1925—1935 гг.
Литература 50-х годов. В эти годы новая история Филип¬
пин продолжает привлекать внимание авторов, интересующих¬
ся прежде всего проблемами империалистических противоречий
в районе Тихого океана. Опять обращается к Филиппинам
В. Я. Аварии, продолжая свое исследование в книге «Борьба
за Тихий океан» [7]. Как и в предыдущей работе, он рассмат¬
ривает страну как один из объектов империалистического со¬
перничества.
Монографические работы других авторов, посвященные
внешней политике США в конце XIX — начале XX в., в той
части, где они затрагивают Филиппины, в основном следуют
по стопам работ А. А. Губера. Правда, в книге Л. Ю. Слезки-
на «Испано-американская война 1898 г.» [71] мы находим не¬
139

которые любопытные свидетельства о реакции российских пра¬
вящих кругов на филиппинский вопрос, отсутствующие в рабо¬
те А. А. Губера. В монографии Л. С. Владимирова «Диплома¬
тия США в период американо-испанской войны 1898 г.» [24]
отдельные вопросы, в частности роль английского и герман¬
ского флотов, решаются в новом свете, а также уточняются
некоторые фактические детали.
Новейшей историей в это десятилетие занимается преиму¬
щественно Г. И. Левинсон. Вопросы колониальной политики
США, крестьянского движения и другие темы освещаются
Г. И. Левинсоном в различных статьях и разделах коллектив¬
ных трудов, а также в книгах, которые вышли в свет в 1957,
1958 и 1959 гг., — «Рабочее движение на Филиппинах», «Фи¬
липпины между первой и второй мировыми войнами» и «Фи¬
липпины вчера и сегодня» [49; 51; 52]. По мнению самого ав¬
тора, монографические работы конца 50-х годов не свободны
от ошибочных суждений и в них не учтены данные источников,
ставших доступными лишь недавно. Ряд важных проблем в
этих работах лишь робко намечен (например, политическая
роль промежуточных—полупролетарских и мелкобуржуаз¬
ных — общественных слоев) либо совсем не исследован (преж¬
де всего это можно сказать о вопросах идеологии), а деятель¬
ность Коммунистической партии Филиппин представлена не¬
сколько упрощенно [54, 19—20]. Тем не менее эти работы были
не только первыми, но и в течение долгих лет (до начала
70-х годов) единственными в нашей стране систематическими
исследованиями новейшей истории Филиппин.
Будучи учеником А. А. Губера, Г. И. Левинсон в своих ис¬
следованиях опирается на ту историческую концепцию новой
истории, которая разработана основоположником советской
филиппинистики. Вслед за А. А. Губером Г. И. Левинсон ис¬
следует политическую историю, предварительно изучив эконо¬
мическое положение страны в каждый соответствующий этап
ее развития, а также вытекающие отсюда интересы и объек¬
тивное положение каждого отдельно взятого класса.
Если в западной (главным образом американской) историо¬
графии колониальное владычество США рассматривается пре¬
имущественно с позиций некоей «цивилизаторской миссии», то
Г. И. Левинсон анализирует реальные экономические и стра¬
тегические интересы, которые имели Соединенные Штаты на
Филиппинских островах. В результате такого анализа обнару¬
живается, что Филиппины и при новых колонизаторах остава¬
лись типично колониальной страной. Американские тресты
стремились превратить страну в монопольную сферу приложе¬
ния своего избыточного капитала. Направление американских
инвестиций и внешнеторговая политика США были рассчита¬
ны на то, чтобы закрепить экономическую зависимость Филип¬
пин от американского империализма, увековечить их отста¬
140

лость [51, 8]. Типично колониальный характер филиппинской
промышленности проявлялся в принадлежности последней не
национальному, а в основном иностранному капиталу [51, 11].
Как и в других колониях, американцы сделали своей опо¬
рой традиционную, местную эксплуататорскую верхушку — ка-
сиков. Отсюда и реакционная аграрная политика сохранения
помещичьих латифундий [51, 13—17]. -
Отдельные уступки американских колонизаторов в виде со¬
здания законодательного органа с ограниченными полномочия¬
ми — Филиппинской ассамблеи, разрешения политических пар¬
тий и др. Г. И. Левинсон, так же как и А. А. Губер, объясняет
интенсивной партизанской борьбой, не угасавшей со времен
филиппино-американской войны 1899—1901 гг. ,[51, 29].
Если А. А. Губер полагал, что национальная буржуазия,
завоевавшая авторитет в массах в годы революции 1898 г. и
национально-освободительных войн, стала терять свои рево¬
люционные потенции с укреплением американского колониаль¬
ного режима, то Г. И. Левинсон дает этому явлению более
глубокое объяснение. Он считает, что на политику националь¬
ной буржуазии, в принципе способной отражать общенацио¬
нальные интересы, влиял не столько размер ее капитала,
сколько сфера его приложения. Кроме того, политика тех или
иных слоев буржуазии в каждый данный момент зависела от
степени развития массового, прежде всего пролетарского, дви¬
жения и от международной обстановки. Г. И. Левинсон также
считает, что нередко в разные периоды истории Филиппин одна
и та же группа буржуазии выступала то как национальная,
прогрессивная, то как антинациональная, реакционная сила
[51, 30]. Начало организованного рабочего и крестьянского дви¬
жения Г. И. Левинсон связывает с возникновением в 1922—
1924 гг. предшественницы Коммунистической партии Филип¬
пин— Рабочей партии [51, 47].
Уступки колонизаторов, например «Закон Джонса» (1916 г.),
предоставление автономии (1935), а потом и независимости
(1946) Г. И. Левинсон трактует не только как следствие воз¬
раставшего национально-освободительного движения в стране,
но и как результат кризиса мировой капиталистической систе¬
мы. Он показывает, как в периоды стабилизации капитализма
(например, в 1921 —1922 гг.) в вопросе о предоставлении неза¬
висимости колонизаторы переходили к более жесткой политике.
Расстановку классовых сил, динамику классовых битв
Г. И. Левинсон ставит в зависимость от непосредственной эко¬
номической конъюнктуры. Так, годы экономических кризисов
характеризуются ростом стачечного движения в городе, бунтов
и аграрных беспорядков в деревне, с одной стороны, и расслое¬
нием буржуазии — с другой. Факт же получения Филиппинами
автономии он тесно связывает с укреплением экономических
позиций местной крупной буржуазии.
141

Однако американский империализм и местная крупная
буржуазия имели гораздо больше общих интересов, нежели
местная буржуазия и филиппинский народ. Поэтому блок по¬
мещиков и крупной буржуазии в период автономии выступил
как союзник и опора американского империализма [51,
132—133]
Что же касается мелкой и средней буржуазии, то она, бу¬
дучи слабой экономически, а следовательно, слабой и полити¬
чески и организационно, оказалась неспособной проводить в
жизнь свой антиамериканские и антиплутократические устрем¬
ления [51, 143].
Крестьянское движение после предоставления автономии де¬
лало первые шаги и в лучшем случае было на пути к робкому
национал-реформизму. Следовательно, Г. И. Левинсон считал
«рабочий класс, малочисленный, но уже вступивший в пору по¬
литической зрелости», единственной общественной силой в
1935—1937 гг., способной «возглавить и привести к полной по¬
беде общенациональное освободительное движение» [51, 145].
В работе 1959 г. «Филиппины вчера и сегодня» Г. И. Левин¬
сон продолжает исследование новейшей истории Филиппин — с
начала японской оккупации до второй половины 50-х годов.
В отличие от двух предыдущих работ эта больше освещает
общеполитическую ситуацию, причем в данном исследовании
она в меньшей степени фундирована экономическими мотивами
тех или иных классов. И в ней менее глубоко представлены
проблемы единого народного фронта, а также роль и цели от¬
дельных классов. Все же ряд выводов (например, о том, что
активное движение Сопротивления оказалось возможным лишь
в тех районах, где до войны были крестьянские политические
организации) на целых два десятилетия предвосхищают выво¬
ды, сделанные в ходе специальных исследований зарубежного
историка (см. 52, 48; 87).
Исходя из авангардной роли коммунистов в классовой
борьбе и из их предвоенной активности в отражении японской
агрессии, Г. И. Левинсон пишет, что «только коммунистам
была по плечу задача сплотить воедино... разнородные слои и
группы, из которых сложилась армия Хукбалахап» (Народная
антияпонская армия) [52, 34]. Этим своим утверждением совет¬
ский историк отвергает тезис, появившийся у буржуазных ав¬
торов, о случайном характере участия КПФ в. партизанском
движении [см. 87, 46].
Г. И. Левинсон считает, что сопротивление, разгоревшееся
в Центральном Лусоне, вызвало к жизни сопротивление в дру¬
гих районах страны [52, 42], ряд же западных авторов относят
возникновение партизанской борьбы к сугубо стихийным про¬
цессам [см. 90]. Наибольшую активность партизанской войны
именно в Центральном Лусоне Г. И. Левинсон объясняет тем,
что в этом районе была сосредоточена основная масса япон¬
142

ских войск [52, 47]. Уже в 1959 г. Г. И. Левинсон заметит в
сопротивлении черты крестьянской войны. Эти и другие поло¬
жения автор разовьет в своих более поздних работах.
В отношении предоставления независимости и подготовки
вторжения американских войск на Филиппинский архипелаг,
прикрываемого пропагандистской шумихой о скорой независи¬
мости страны, автор в целом придерживается тех же взглядов,
что и другие историки в 50-х годах. Тогда считалось, что от¬
каз от формального суверенитета США над Филиппинами был
не только вынужденной мерой, но и маскировкой еще более
жесткого экономического и политического закабаления. Эта
точка зрения в смягченной форме была отражена и в работах
Г. И. Левинсона 60-х — начала 70-х годов. В книге «Филиппи¬
ны вчера и сегодня» данная трактовка получает соответствую¬
щую социально-экономическую мотивацию.
Что касается периода сложного противоборства социальных
групп и политических сил в 1946—1948 гг., то Г. И. Левинсон
представляет его как борьбу умозрительно-предположительных
социальных и экономических интересов каждой из партий и со¬
циальных групп, не вникая, однако, в проблему конфронтации
крестьян и помещиков непосредственно в деревне, т. е. выходя¬
щую за пределы официальной политики. Отсюда у Г. И. Левин¬
сона резкая поляризация сил, при которой американский импе¬
риализм и филиппинская плутократия находятся на одном по¬
люсе, коммунисты и руководимые ими массовые организации —
на другом, а посредине — довольно аморфная и колеблющаяся
национальная буржуазия, не запятнавшая себя коллаборацио¬
низмом, и мелкая буржуазия, примыкающие то к одному, то к
другому полярному лагерю. Эта пока несколько условная схе¬
ма будет в дальнейшем существенно переработана в последую¬
щих трудах Г. И. Левинсона. Правда, в 70-х годах Г. И. Ле¬
винсон и И. В. Подберезский на базе социологического и
этнопсихологического исследований дадут принципиально новое
объяснение партийной политики [54; 67].
Исходя из факта порабощения Филиппин американским им¬
периализмом, Г. И. Левинсон разделял бытовавшую у нас в
конце 50-х годов точку зрения, что главной тенденцией нацио¬
нально-освободительного движения в мире в целом и на Фи¬
липпинах в частности является борьба с империализмом даже
в условиях национальной политической независимости. Восста¬
ние 1948—1953 гг. Левинсон рассматривает как вооруженную
борьбу демократических сил [52, 181], причем он считает, что
после разгрома вооруженных отрядов демократическое движе¬
ние фактически продолжалось, но уже в виде восстановивше¬
гося рабочего движения 4 [52, 224]. Положения о том, что пос¬
4 В вопросе о рабочем движении с Левинсоном не согласен Комаровский,
который считает соглашательство «наиболее характерной чертой большинства
профсоюзных лидеров» 1[50, 69] и самих профсоюзов [50, 68].
143

ле поражения восстания «движение в защиту демократических
прав и национальной независимости было активным в 1953—
1957 гг.» [56, 225], в дальнейшем полностью пересмотрены
Г. И. Левинсоном.
Несмотря на упомянутые упрощения, сам метод исследова¬
ния, да и объект его — национально-освободительное движение,
вопросы социально-экономической мотивации деятельности
различных политических сил — были новым словом в мировой
филиппинистике.
Взгляд на Филиппины как на объект американской эксплуа¬
тации вызвал резкие возражения со стороны прежде всего аме¬
риканских ученых. Что же касается других — неамериканских
буржуазных ученых, то показательна в этом отношении рецен¬
зия голландского исследователя Л. Слоймерса на книгу
Г. И. Левинсона «Филиппины между первой и второй мировы¬
ми войнами» [96, 179—183]. Л. Слоймерс отмечает, что при всей
скудости материала советский историк не только сумел при¬
влечь интересную статистику, но и открыл связь отсталости
сельского хозяйства Филиппин с американским колониальным
режимом, которую не заметил Д. Р. Стюртевант, специально
изучавший проблемы филиппинской деревни.
Во второй половине 50-х годов начинается систематическое
изучение экономической истории Филиппин. Как уже отмеча¬
лось выше, исследование экономики и отсюда — социального
положения классов и групп общества представляет собой не¬
отъемлемую часть методологии советских историков-филиппи-
нистов. В это же время экономическая история Филиппин вы¬
двигается как самостоятельная дисциплина.
Во второй половине рассматриваемого десятилетия основ¬
ное внимание ученых направлено на анализ аграрных отноше¬
ний. Одним из первых авторов специальных работ в области
аграрных отношений был Г. И. Левинсон. В статье «Филиппи¬
ны» [81] он рассматривает развитие аграрных отношений в
стране как следствие американского колониального режима.
Г. И. Левинсон придерживается взгляда, что именно докапи¬
талистические формы эксплуатации в сельском хозяйстве были
наиболее прибыльными для колонизаторов; кроме того, он рас¬
сматривает роль касиков — главной социальной опоры амери¬
канцев на Филиппинах [50, 379].
Г. И. Левинсон считает, что консервация и дальнейший рост
крупного полуфеодального землевладения, с одной стороны, и
пауперизация крестьянства — с другой, углубляются преднаме¬
ренной задержкой индустриализации [50, 380]. Автор полемизи¬
рует с рядом западных экономистов [см. 92], предлагающих
миграционное решение проблемы аграрной перенаселенности.
Часть аргументов Г. И. Левинсона в связи с развитием научной
мысли потеряла свою актуальность в настоящее время, однако
объяснение несостоятельности миграционного решения фактом
144

возрождения старых аграрных отношений во вновь осваивае¬
мых районах по сей день остается крайне злободневным
150, 397].
Не отрицая дальнейшего углубления отсталых форм аграр¬
ных отношений, Г. И. Левинсон отмечает и рост капитализма,
маскируемый полуфеодальными формами эксплуатации. Это
замечание в 70-х годах было подтверждено в более обстоятель¬
ных исследованиях О. Г. Барышниковой.
Со статьей Г. И. Левинсона во многом созвучна статья
Г. Е. Комаровского [47]. Автор несколько расширяет точку зре¬
ния Г. И. Левинсона, замечая, что Филиппины стали аграрно¬
сырьевым придатком США в связи с развитием некоторых план¬
тационных культур, обеспечивающих нужды промышленности
США. Причем развитие товарного хозяйства в годы американ¬
ского колониального владычества не сопровождалось адекват¬
ными, т. е. капиталистическими формами хозяйствования
[47, 140].
Отдельные аспекты статьи Г. Е. Комаровского также уста¬
рели, но в отличие от Г. И. Левинсона он поддерживает идею
миграционного решения вопроса аграрного перенаселения,
правда только при условии ликвидации помещичьего земле¬
владения. Эта точка зрения сделала статью Г. Е. Комаровско¬
го менее удачной по сравнению с аналогичной работой
Г. И. Левинсона.
Н. А. Савельев, вошедший в середине 50-х годов в совет¬
скую филиппинистику, занимается преимущественно вопросами
американского капитала на Филиппинах. В статье, которая
вышла в 1958 г. [72], он, правда, рассматривает процесс разви¬
тия национальной буржуазии после провозглашения независи¬
мости страны. Он делит ее на «традиционную», т. е. наживаю¬
щуюся преимущественно на посреднической торговле с амери¬
канцами, и «новую» — промышленную буржуазию. Имея в си¬
лу своих экономических интересов определенные прогрессивные
потенции, национальная буржуазия, будучи все же зависимой
от поставок из индустриально развитой Америки, способна на
антинациональные сделки [72, 121]. В целом автор находит, что
в стране наблюдается заметный рост национальной буржуа¬
зии, и он предсказывает обострение ее взаимоотношений с.
крупным капиталом США.
Несмотря на то что в 50-е годы не было написано столь
фундаментальной монографии, как известная нам книга
А. А. Губера, советская филиппинистика все же получает даль¬
нейшее развитие. Во многом это связано с созданием в 1950 г.
Института востоковедения АН СССР, а позже — отдела Юго-
Восточной Азии, где главным образом и занимаются изучением
Филиппин.
В 50-е годы не только расширяются хронологические рамки
исследования страны, но и начинается изучение новейшей
145

истории (отсюда и более глубокий научный анализ современ¬
ного положения) и экономической истории как самостоятель¬
ной дисциплины.
В целом историографическая концепция новейшей истории
представляет Филиппины как объект экономических и полити¬
ческих действий США и в меньшей степени как самостоятель¬
ный организм не только с экономической, но и социальной точ¬
ки зрения. Наиболее отчетливо подобная тенденция заметна в
оценке предоставления автономии, а потом и независимости,
как замаскированной формы эскалации колониального дикта¬
та. Поэтому в центре национально-освободительного движения
ставятся проблемы не классовой борьбы внутри страны, а
борьбы с мировым империализмом в целом и американским
в частности. По тем же причинам заметен несколько неоправ¬
данный оптимизм во взгляде на рабочий класс и революцион¬
ное крестьянство и на возможность революции под руководст¬
вом этих классов.
В последующем полуторадесятилетии упомянутые недочеты
будут преодолены; но их наличие в тот период не умаляет до¬
стигнутого. Об этом свидетельствует возросший интерес запад¬
ных исследователей к советским работам.
Литература 1960—1975 гг. В 1961 г. вторым изданием в
свет выходит работа А. А. Губера «Филиппинская республика
1898 г. и американский империализм». Основные положения
ее остаются без изменений, однако в ходе подготовки ко вто¬
рому изданию автор использует ряд отсутствовавших в нашей
стране источников. К ним относятся прежде всего публицисти¬
ческие произведения и письма Хосе Рисаля, двухтомник работ
и документов видного деятеля филиппинской революции Апо-
линарио Мабини, коллекция материалов по Филиппинам,
собранная Блэр и Робертсоном. Таким образом, во втором из¬
дании уточнялись отдельные детали, а также проверялась пра¬
вильность других.
Концепция А. А. Губера относительно древней истории стра¬
ны, к которой он первым обращался в нашей стране, в целом
осталась без изменений. Академика А. А. Губера прежде всего
интересовал период древней истории Филиппин, вплотную при¬
мыкавший к началу испанской колонизации,
Начиная с 60-х годов в Советском Союзе стали более осно¬
вательно изучать вопросы древней истории и этногенеза Фи¬
липпин. Несколько авторов обращаются к этим вопросам, хотя
ни один из них не посвящает свои изыскания специально это¬
му предмету.
В археологическом отношении Филиппины исследованы очень
слабо. На Филиппинах вообще никогда не было советских ар¬
хеологов и этнографов. Естественно поэтому, что по сей день у
нас нет крупных исследований в этой области.
Древнейшая история Филиппин описана преимущественно в
146

небольших разделах работ, в целом посвященных другим пе¬
риодам и другим проблемам (например, этнографии). Это не
более как интерпретация уже известного мировой науке фак¬
тического и теоретического материала. В более выгодном поло¬
жении находятся те исторические отрезки времени или пробле¬
мы, по которым исследование может быть основано на перво¬
источниках, доступных советским авторам (это прежде всего
свидетельства первых европейских пришельцев). К таким рабо¬
там относится выступление Г. И. Левинсона на VII Междуна¬
родном конгрессе антропологических и этнографических наук
в Москве (1964).
На симпозиуме «Историко-культурные связи Тихоокеанско¬
го бассейна», проходившем в рамках международного конгрес¬
са, проводилась дискуссия между виднейшими западными спе¬
циалистами (Т. Хейердал, И. Дайен, У. Д. Сольхейм II) и со¬
ветскими учеными (Д. Д. Тумаркин, С. Р. Варшавский и др.),
в ходе которой Г. И. Левинсон отверг взгляд о решающем влия¬
нии миграционных потоков на эволюцию общественного строя
автохтонного населения и утверждал, что основа социальных
перемен лежит, как правило, внутри каждого отдельно взято¬
го общества.
На базе изучения сохранившихся свидетельств первых ис¬
панских завоевателей Г. И. Левинсон доказал, что ранние го¬
сударственные образования на Филиппинах возникли не в ре¬
зультате иностранного (индонезийского, исламского) влияния,
а в ходе внутреннего развития общества [79, 478). Г. И. Ле¬
винсон не был согласен с мнением американских исследовате¬
лей Дж. Фелана и Р. Фокса, утверждающих, что ислам был
решающим фактором консолидации султаната Холо в центра¬
лизованное государство. Подчиняя проблему консолидации ар¬
хипелага Сулу внутренним обстоятельствам, Г. И. Левинсон
указывал на ряд таких факторов, которые действительно спо¬
собствовали началу политической централизации султаната
[79, 478].
Исследованию социально-экономического строя Филиппин
накануне колонизации посвящена глава в монографии О. Г. Ба¬
рышниковой «Сельское хозяйство Филиппин» [17]. Вопрос о вре¬
мени появления на Филиппинах классового общества на имею¬
щихся источниках, заключает автор, решить пока не представ¬
ляется возможным. К приходу испанцев в наиболее развитых
районах уже существовало вполне сложившееся классовое об¬
щество, тогда как сам процесс формирования такового прохо¬
дил повсеместно. О. Г. Барышникова на базе самостоятельно¬
го изучения документов повторяет высказанное А. А. Губером
соображение о раннефеодальной стадии .развития наиболее раз¬
витых районов Филиппин к началу испанской колонизации [17].
Больше ясности О. Г. Барышникова внесла в проблему ра¬
бовладения на Филиппинах. В отличие от А. А. Губера мало¬
147

численную группу из бывших военнопленных, не пользовавших¬
ся правами члена общины, которых можно было продавать,
О. Г. Барышникова называет «рабами» лишь условно [17, 8].
Если А. А. Губер считал работорговлю признаком значитель¬
ного развития товарно-денежных отношений, то О. Г. Барыш¬
никова полагает, что внутриторговые связи на Филиппинах
были незначительны. В лучшем положении была внешняя тор¬
говля, хотя и здесь преобладал простой товарообмен [17, 12].
К проблемам этногенеза у нас эпизодически обращаются
Г. И. Левинсон, Ю. О. Левтонова, К. Ю. Мешков. В 1966 г. в
этнографическом сборнике «Народы Юго-Восточной Азии» была
опубликована статья Ю. О. Левтоновой и К. Ю. Мешкова «На¬
роды Филиппин. Исторический очерк». Через два года появ¬
ляется статья К. Ю. Мешкова [63], в которой поднятые вопро¬
сы получают более полное освещение5. Свою точку зрения по
отдельным вопросам этногенеза высказывает Г. И. Левинсон в
XV томе Советской исторической энциклопедии.
К. Ю. Мешков в статье «Основные этапы этнической исто¬
рии Филиппин» считает, что нижний палеолит в этой стране
начался примерно 250—300 тыс. лет назад. Однако останков
древнейших людей, представлявших эту материальную культу¬
ру и живших в период среднего плейстоцена, не было обнару¬
жено. Отсутствие мустьерского периода на Филиппинах он свя¬
зывал с вымиранием этих древнейших людей около последнего
ледникового периода [63, 56—57].
Homo sapiens появился на Филиппинах 25—30 тыс. лет на¬
зад. К. Ю. Мешков полагает, что человек, который относился
к типу азиатских негроидов, шел в этот район с юга. Близость
каменных наконечников стрел, найденных на Яве и в Японии,
приводит к мысли о том, что, вероятно, Филиппины были эта¬
пом пути айнов [63, 57—59]. Следуя мнению Колби, автор по¬
лагает, что на острова проникали и некоторые мон-кхмерские
элементы [63, 55, 59].
Четвертую, уже малайскую, миграцию К. Ю. Мешков отно¬
сит к XV—VI вв. до н. э. Он предполагает, что именно она оп¬
ределила современный этнический тип Филиппин. Пятую мигра¬
цию, с которой можно было бы связать бронзовый век, автор
считает сомнительной, поскольку бронзовые изделия включают
две группы: первую — близкую к Доншонгской культуре и к
древней Японии и вторую — близкую к Юго-Восточной Азии,
испытавшей индийское влияние. Обе эти культуры разделены
во времени семью-восьмью столетиями. Появление железа уве¬
ренно связано с шестой миграцией, относящейся к 300—200 гг.
до н. э. [63, 63—64].
5	Обширная статья К. Ю. Мешкова представляет собой попытку пере¬
осмысления имеющегося в мировой литературе материала и концепций. По¬
этому она не 'может рассматриваться как самостоятельное слово в области
этногенеза Филиппин.
148

Дискуссионный вопрос о связях Филиппин с индонезийски¬
ми империями Шривиджайя и Маджапахит автор решает по¬
ложительно в пользу существования таких связей. Именно в
эпоху Маджапахита (XIV—XVI вв.) наметились расхождения
в темпах и направлениях развития между народами прибреж¬
ных и равнинных областей, испытавшими большое влияние
развитых цивилизаций Юго-Восточной Азии, и родственными
им, но географически изолированными народами горных обла¬
стей, не подвергавшихся такому влиянию. О наличии таких
связей свидетельствует несколько письменностей, известных
наиболее развитым филиппинским народам еще до испанского
колониального господства [63, 71—72].
Мнения Г. И. Левинсона и К. Ю. Мешкова расходятся
прежде всего в вопросе о миграционных потоках, заселявших
Филиппины. Первый из авторов соглашается с мнением тех
филиппинских и американских исследователей, которые счи¬
тают, что начальная волна миграции имела место во II тыся¬
челетии до н. э., причем тогда произошли частичная ассимиля¬
ция и частичное оттеснение негро-австралоидов, в результате
чего образовался тип горных племен аэта. Вторая волна, по
этой концепции, имевшая место в I тысячелетии до н. э., вна¬
чале шла из Индокитая, потом из Индонезии. С ней связано
появление бронзовых орудий и поливного рисоводства.
К. Ю. Мешков же полагает, что миграция XV—VI вв. до н. э.,
а также последующие волны вытекали целиком из Индонезии
[63, 59, 64]. К. Ю. Мешков на лингвистическом материале стре¬
мится доказать неопровержимость влияния суматранской импе¬
рии ТПривиджяйя (вторая половина I тысячелетия н. э.) на
острова Бисайского архипелага Филиппин [63, 70].
В 1962 г. тремя публикациями входит в советскую фи-
лишшнистику Ю. О. Левтонова. В своих работах она исполь¬
зует, в частности, материалы, собранные ею в 1961 — 1962 гг.г
во время учебы в аспирантуре Корнельского университета
США.
В научном творчестве Ю. О. Левтоновой, занимающейся
преимущественно проблемами новой истории, заметный след
оставила работа по подготовке к печати большой публикации
документов и материалов из русских архивов о политике евро¬
пейских держав в Юго-Восточной Азии (60-е годы XVIII —
60-е годы XIX в.)	[68]. Для раздела, относящегося к Филиппи¬
нам, Ю. О. Левтонова пишет три исторические справки — об
англо-испанском споре, так называемом «манильском долге»
(1763—1770), о создании Королевской филиппинской компании
и испано-голландских противоречиях (1767—1797). Содержа¬
щиеся в документах сведения позволяют сделать вывод, что
прозябание Королевской филиппинской компании объясняется
созданием ее в период, когда монопольная торговля с колония¬
ми уже изжила себя и настало время свободного конкурентно¬
149

го товарообмена [68, 339]. Однако учреждение испанской ком¬
пании вызвало беспокойство голландской Ост-Индской ком¬
пании.
Помимо архивных документов Ю. О. Левтонова в своих ра¬
ботах широко использовала дореволюционную литературу о
Филиппинах, издававшуюся в нашей стране. Это качество уже
заметно в ее первых работах, в частности в статье, посвящен¬
ной вопросу о «холерном бунте» 1820 г. в Маниле [56]. Автор
показывает, что за кажущейся стихийностью восстания город¬
ских низов обнаруживается заранее подготовленный заговор,
которому помешала эпидемия холеры.
В статье содержатся выводы, к которым не сумели прийти
зарубежные историки, трактующие эти события как волнения
в Маниле, развившиеся под влиянием роста антииспанских на¬
строений, усиления проникновения в страну иностранного ка¬
питала и антииностранной политики испанского правительства.
В том же, 1962 г. появляется другая интересная статья об
испано-английских противоречиях во второй половине XVIII—
XIX вв., позже вошедшая в монографию Ю. О. Левтоно-
вой [57].
Следуя сложившимся традициям нашей историографии о
Филиппинах, в центре внимания исследования Ю. О. Левтоно-
вой также находится антиколониальное освободительное дви¬
жение и влияние экономических процессов на его развитие.
Хронологические рамки, выбранные автором, охватывают то
время, которое осталось еще недостаточно широко освещенным
в нашей историографии. Отсюда и некоторые новые моменты в
трактовке исторических событий.
Продолжая изучение роли и места Филиппинской королев¬
ской компании, автор отмечает, что, будучи анахронизмом, она
тем не менее способствовала нарушению экономической изоли¬
рованности архипелага и расширению филиппинского экспорта.
В отличие от А. А. Губера, который считал, что отсутствие
внешней торговли содействовало развитию внутренней,
Ю. О. Левтонова придерживается более оправдавшего себя
взгляда, что именно экспорт стимулировал оживление внутрен¬
них экономических связей [57, 86, 148].
Разрушение экономической изоляции колонии вызвало серь¬
езные социальные последствия в виде зарождавшегося нацио¬
нально-освободительного движения. Оно началось вскоре пос¬
ле наполеоновских войн в Европе в кругах креолов — испан¬
цев, родившихся на Филиппинах; по мере того как движение
опускалось по социально-этнической лестнице, оно от подачи
верноподданнических петиций перешло к вооруженным акциям.
Восстание в манильском полку с участием филиппинцев, руко¬
водимое испанским офицером, по мнению автора, было серьез¬
ным симптомом углубления кризиса колониального режима.
Однако только к 70-м годам XIX в. на Филиппинах опреде¬
150

лились основные социальные силы, представлявшие зарождав¬
шееся национально-освободительное движение, — развивающие¬
ся филиппинские и метисские буржуазно-помещичьи слои, свя¬
занная с ними интеллигенция и находившееся в наиболее
угнетенном положении филиппинское крестьянство. Дальнейшее
развитие привело к тому, что только к 90-м годам XIX в., ког¬
да руководящую роль в антииспанской борьбе начали играть
мелкобуржуазные слои, тесно связанные с народными массами,
национально-освободительное движение на Филиппинах обрело
действительно массовую базу, отошло от либеральных лозунгов
и выдвинуло задачу национального освобождения [57, 217].
С 1965 по 1967 г. Ю. О. Левтонова написала разделы в не¬
скольких коллективных трудах, посвященные Филиппинам.
Проблематика их примыкает к рассмотренным нами работам.
К пока еще редкой у нас тематике обратился Э. О. Берзин
в работе «Католическая церковь в Юго-Восточной Азии» [20].
Он исследовал борьбу различных группировок внутри наиболее
постоянного элемента колониальной администрации испан¬
цев — католической церкви. Значительное внимание он уделил
процессам и условиям выделения собственно филиппинской зе¬
мельной аристократии, а также социальные последствия этого
факта.
Внимательно анализируя политическое и экономическое по¬
ложение монашества, автор показал, как монашеские ордены
с XVIII по XIX в. уступали свои экономические позиции за¬
рождавшемуся классу помещиков из местных метисов.
Отпадение от Испании американских колоний превратило
Филиппины, захудалую провинцию Мексиканского вице-коро¬
левства, в колонию первостепенной важности. Этим, по мнению
Э. О. Берзина, объясняется новое наступление католической
церкви — главной силы колониальной власти — на филиппин¬
ский эксплуататорский класс. Автор считает, что существовала
диспропорция между исключительно широкой административ¬
ной властью монахов и недостаточной властью местных поме¬
щиков, экономическая же мощь их была обратно пропорцио¬
нальной. Такое несоответствие способствовало складыванию
основ для создания единого общенационального движения на
Филиппинах [20, 297—299].
Изучение проблем католической церкви на Филиппинах в
годы революции 1896—1898 гг. продолжено в статье того же
автора в 1970 г. [21]. Э. О. Берзин стремился показать, что ре¬
волюция поставила под угрозу самое существование католиче¬
ской церкви на Филиппинах. Тот факт, что немногочисленное
секулярное духовенство было филиппинским, а регулярное —
испанским, привел к появлению в годы революции двух церк¬
вей. Испанские монахи почти лишились паствы, которая пере¬
шла к филиппинским священникам [21, 29—30].
В своей работе Э. О. Берзин описывает доселе неизвестные
151

нашей историографии факты в истории перелома революцион¬
ного движения в 1897 г., когда к руководству последним при¬
шло буржуазно-помещичье крыло революционеров. Автор вы¬
сказывает предположение, что к убийству Бонифасио, вождя
левого мелкобуржуазно-демократического крыла восстания,
были причастны иезуиты. Последовавшее затем убийство спо¬
движника Бонифасио — генерала Луна повлекло за собой рас¬
кол филиппинского духовенства [21, 30, 36].
Далее Э. О. Берзин замечает, что филиппинская верхушка
отошла от филиппинской церкви. Только 100 из 825 филиппин¬
ских священников связали свою судьбу с Грегорио Аглипаем,
главой новой — аглипаянской церкви, независимой от папского
престола и отличной от католической по догматике6.
Наибольшее число сторонников аглипаянская церковь со¬
хранила по сей день на родине Г. Аглипая — в илоканских
провинциях.
Заключительным периодом новой истории (1901 —1917)
по-прежнему занимается Г. И. Левинсон (отзвуки антиамери¬
канской войны в первые годы нового колониального режима
описаны Ю. О. Левтоновой [60] на базе материалов, собранных
з Корнельском университете). В книге «Филиппины на пути
независимости (1901 —1946)» [57] автором предпринят новый
подход к названной теме. В работе, которая посвящена иссле¬
дованию филиппинского опыта осуществления стратегии и так¬
тики единого национального фронта, воспроизведение событий
и расстановка классовых сил, социальный анализ и т. д. пер¬
вых двух десятилетий XX в. служат историческим фоном к ос¬
новной теме.
В отличие от работ, посвященных предшествующим перио¬
дам, в книге преодолен схематизм в социальном анализе фи¬
липпинского общества и учтены местные социокультурные осо¬
бенности. Актуальность в условиях идейной борьбы с левац¬
кими течениями приобрела попытка автора дать социально-пси¬
хологическую мотивацию мелкобуржуазной идеологии, которую
Г. И. Левинсон считает доминирующей в стране. Столь же
важна классификация сельскохозяйственных рабочих как по¬
лупролетарской прослойки (левацкие филиппинские элементы,
считая сельский пролетариат уже окончательно сложив¬
шимся классом, приписывают ему решающую революционную
роль [93]).
В работе подтверждена уже ранее высказанная точка зре¬
ния относительно противоречивого политического поведения
филиппинской буржуазии, как следствия зависимости ее от по¬
литической конъюнктуры [54, 53], и подведен теоретический
итог особенностям рабочего движения на Филиппинах в пер¬
6	Интересное объяснение этому феномену дает в своей научно-популяр¬
ной книге по этнопсихологии Филиппин И. В. Подберезский 1[67].
152

вые десятилетия XX в. Рабочее движение, пишет Г. И. Левин¬
сон, зародилось на Филиппинах как ветвь национального дви¬
жения за независимость. С одной стороны, это укрепляло
влияние буржуазного национализма на рабочих, тормозило их
идеологическое самоопределение, с другой — способствовало
пониманию ими задач единого антиимпериалистического фрон¬
та [54, 77].
В книге Г. И. Левинсона уделено внимание вопросам идео¬
логии, в том числе общественной мысли национально-освобо¬
дительного движения конца прошлого века. Отсутствие «фео¬
дального национализма» объяснено здесь отсутствием местной
интеллигенции азиатского типа, а отсутствие социалистических
идей в идеологии того времени — наличием в Испании, где по¬
лучали образование филиппинцы, социализма анархистского,
бакунинского толка, неприемлемого для гуманиста Хосе Риса-
ля и его единомышленников [54, 49—50].
Помимо внимания к проблемам идеологии в исследованиях
более общего характера в рассматриваемый нами период по¬
являются специальные работы по изучению общественной мыс¬
ли Филиппин. В работе Ю. О. Левтоновой «История общест¬
венной мысли на Филиппинах (вторая половина XIX в.)» [61],
в статье, написанной в ходе ее подготовки [58], а затем в бро¬
шюре [59], освещаются отдельные аспекты идеологии нацио¬
нально-освободительного движения.
Ю. О. Левтонова считает, что помимо социально-экономиче¬
ских предпосылок филиппинской революции 1896—1898 гг. не¬
маловажным является идеологический фактор, который заклю¬
чается в рано появившихся возможностях (по сравнению с
другими странами Азии) развития общественной мысли, осно¬
ванной на демократических традициях европейских мыслите¬
лей [61, 28].
Существенным моментом в данной работе, привлекшим вни¬
мание филиппинского рецензента С. А. Салазара, является
увязка поэтапной радикализации общественной мысли с пере¬
ходом движения за реформы из рук креольских элементов к
метисской интеллигенции и далее к мелкобуржуазным деяте¬
лям типа Аполинарио Мабини и Андреса Бонифасио [94,
525—526].
Отсталая испанская колония, разумеется, могла воспринять
(и тем более родить сама) только такую идеологию, которая
отражала уровень ее социально-экономического развития. По¬
этому даже в трудах самого талантливого из идеологов — Хо¬
се Рисаля отсутствуют сведения о революционном движении
в Европе, интерес к современным доктринам и направлениям,
в частности к социализму, в то время уже значительно распро¬
странившемуся в европейских странах. Ю. О. Левтонова при¬
держивается точки зрения Г. И. Левинсона, что в Испании в
рассматриваемое время идеи научного социализма не получи¬
153

ли широкого распространения, тогда как в рабочем движении
господствовало течение бакунинского толка [61, 81}.
Ставшая уже старомодной в Европе идеология французских
просветителей в сочетании со стихийным антиклерикализмом
филиппинцев, традициями тайных обществ, которые отметил
еще А. А. Губер, дала жизнь своеобразной для Востока фор¬
ме революционных организаций — масонским ложам.
Подвергая марксистскому анализу воззрения Аполинарио
Мабини, автор находит, что мелкобуржуазные слои, которые
пришли к руководству движением с начала 90-х годов, «суме¬
ли объединить просветительские и националистические идеи со
стихийными революционными устремлениями народных масс»
[61, 212].
Ю. О. Левтонова предлагает следующую периодизацию
истории развития общественной мысли.
Первый период — умеренно либеральный (60-е—начало
90-х годов XIX в.), период буржуазно-либерального движения
за реформы — был временем распространения просветительских
воззрений и идеалов.
Второй период—радикального революционно-демократиче¬
ского направления — занял последнее десятилетие конца XIX —
начала XX в. [61, 210—212].
Новейшая история представлена многочисленными статьями,
написанными Г. И. Левинсоном в коллективных работах в
60—70-х годах. Взгляд автора на данный исторический пери¬
од наиболее полно и отчетливо отражен в его крупнейшей ра¬
боте «Филиппины на пути к независимости (1901 —1946)», рас¬
смотрение которой мы уже начали, обращаясь к заключитель¬
ному этапу новой истории Филиппин.
Продолжая традиции А. А. Губера, Г. И. Левинсон в этой
книге вводит в научный оборот ряд новых документов, доселе
неизвестных мировой филиппинистике. Среди них документы
Коммунистической партии Филиппин, в том числе неопублико¬
ванные письма деятелей КПФ и Социалистической партии,
видного деятеля национально-освободительного движения, гла¬
вы аглипаянской церкви епископа Грегорио Аглипая. Автор
продолжает начатую А. А. Губером практику рассмотрения
истории Филиппин как составной части Азии и остального раз¬
вивающегося мира.
Что касается научной концепции, то в работе 1972 г. мы
обнаруживаем положения, уже знакомые нам по более ран¬
ним работам. Однако гораздо глубже рассмотрены влияние и
политическая роль различных промежуточных общественных
слоев филиппинского общества. К чисто социально-экономиче¬
скому анализу привлекаются и такие факторы, как социокуль¬
турные особенности страны, а также элементы национальной
психологии (правда, пока еще в незначительной степени); при¬
стальное внимание обращается на идеологию — не только ком¬
154

мунистическую, но и на различные буржуазные, а также экст¬
ремистские течения; прослеживается влияние идей на общест¬
венно-политическую обстановку в стране.
Эта работа имеет важное теоретическое значение, так как
построена по принципу увязки деятельности Коммунистической
партии Филиппин (по созданию единого антиимпериалистиче¬
ского фронта) с известными рекомендациями Коминтерна.
В книге дан принципиальный анализ деятельности КПФ, учте¬
ны ее промахи и непоследовательность, не только объяснены
мотивы и объективные причины различного рода ошибок, но
и высказаны определенные соображения в духе альтернатив¬
ных моделей.
Борьба компартии за создание единого антиимпериалисти¬
ческого фронта рассматривается не только с учетом внутрипар¬
тийных процессов, уровня роста сознательности рабочего клас¬
са, экономической конъюнктуры, но и на широком и сложном
фоне внутри- и внешнеполитической борьбы страны и заинтере¬
сованных в филиппинских делах государств — США и Японии.
Филиппины более не предстают как просто объект мировой
политики, в книге объяснены причины встречающихся в более
ранних работах советских историков неверных оценок отдель¬
ных моментов истории изучаемой страны, в частности периода
автономии [54, 93—94].
Привлекает внимание обоснование автором положения, со¬
гласно которому создание филиппинской компартии является
закономерным результатом развития рабочего движения и на¬
ционального общественного сознания в стране. Г. И. Левинсон,
привлекая серьезный фактологический материал, опровергает
утверждения ряда зарубежных авторов [см. 95] о якобы имев¬
шем место насаждении Коммунистической партии на Филиппи¬
нах иноземными силами [54, 97—98].
Важное значение имеет попытка Г. И. Левинсона теорети¬
чески осмыслить выдающиеся успехи Коммунистической пар¬
тии Филиппин. Нам уже известен взгляд автора на раннее
развитие рабочего движения, как одной из предпосылок успеш¬
ного создания народного фронта.
В ходе дальнейшего исследования автор приходит к выво¬
ду, что «влияние компартии на общественную жизнь может
быть сильнее ее удельного веса, если только партия ведет пра¬
вильную, принципиальную политику, активно работает в мас¬
сах, возглавляет крупные рабочие и крестьянские боевые ор¬
ганизации, проводит смелую и расчетливую тактику политиче¬
ских союзов со всеми демократическими силами» [54, 370].
Если в своей более ранней работе — «Филиппины вчера и
сегодня» [52] автор объясняет курс компартии Филиппин в
1948 г. на вооруженное восстание с целью захвата государст¬
венной власти необходимостью присоединиться к уже начавше¬
муся вооруженному восстанию крестьян, то в работе «Филип¬
155

пины на пути к независимости» он эту точку зрения пересмат¬
ривает. На основе новых документов Г. И. Левинсон убеж¬
дается, что такой путь не был продиктован сложившимися
обстоятельствами. Неудавшееся восстание, приведшее к почти
полному разгрому всех прогрессивных организаций, подтверди¬
ло, по мнению автора, что «влияние крестьянско-патриархаль¬
ной и мелкобуржуазной идеологии может проникать в ряды
компартии экономически слаборазвитой страны и становиться
опасным, особенно если социальный состав партии является
(или со временем становится) преимущественно крестьянским»
[54, 372].
Первая крупная марксистская работа, посвященная перио¬
ду американского господства на Филиппинах, носит в целсш
полемический характер. Она принципиально отличается от ра¬
бот буржуазных авторов тем, что рассматривает достигнутые
победы на пути к независимости как результат национально-
освободительного движения, что противоречит представлениям
буржуазной историографии.
Особое место занимает оценка деятельности Коммунистиче¬
ской партии Филиппин с позиций марксизма. Если в настоя¬
щей работе КПФ рассматривается не только как авангард ра¬
бочего класса, но и как авангард всего национально-освободи¬
тельного движения в целом, то различные авторы-немарк-
систы видят в компартии Филиппин небольшую группу людей,
сумевших либо поднять «антиправительственный мятеж», либо
«внедриться» в крестьянское движение7.
Немало гипотетических предположений высказано в работе
Г. И. Левинсона. Они важны ввиду того, что пока еще отсут¬
ствуют специальные исследования по различным аспектам исто¬
рии страны.
Выдвинутые Г. И. Левинсоном предположения о социальных
последствиях введения английского языка [54, 62], кажущийся
спорным тезис о незначительной степени идеологического гос¬
подства американцев на Филиппинах [54, 63—64] подтверж¬
даются в недавно вышедшей работе по этнопсихологии [67].
Политическая пассивность армии объяснена спецификой
американского колониального господства, который обеспечивал
для основных буржуазно-националистических группировок «дру¬
гие адекватные организационные средства для выражения и
отстаивания своих интересов» [54, 34—35].
Этатизм 30-х годов на Филиппинах объясняется ростом
7	Если первая трактовка, более известная как «красная опасность», се¬
годня теряет свою популярность, то последняя отличается значительным чис¬
лом приверженцев. О'б этом свидетельствуют ра1боты буржуазных авторов
последних лет. Наиболее отчетливо эта мысль прозвучала в диссертации аме¬
риканского ученого Б. Керкфлита [87], который считает, что КПФ, воз¬
главлявшая кр есть янское движение, была не в состоянии управлять и пле¬
лась в хвосте событий. В той или иной степени его точку зрения поддержи¬
вают другие авторы — Э. Лачика |[88], Аверч и Купер '[84].
156

противоречий между рабочим классом и отчасти крестьянством,
с одной стороны, и капиталистом-бюрократом нового социаль¬
ного типа — с другой [54, 248—250].
Спорным, видимо, является объяснение коррупции и казно¬
крадства как формы первоначального накопления капитала,
так как большая часть его «проедается», т. е. используется на
непроизводительные нужды [54, 175].
Важное теоретическое значение имеют широкие обобщения
о характере коллаборационизма в Юго-Восточной Азии в це¬
лом и его отличительных чертах на Филиппинах в частности.
Послевоенной истории Филиппин в монографии Г. И. Левин¬
сона уделено всего несколько страниц. Тем не менее в них
дана переоценка той трактовки событий, которая была выска¬
зана в последней и более обширной главе книги «Филиппины
вчера и сегодня», в Большой Советской Энциклопедии 1956 г.
и в других работах 50-х годов.
В предшествующем десятилетии в качестве главной тенден¬
ции национально-освободительного движения после завоевания
независимости была признана борьба с империализмом. В ра¬
боте же, вышедшей в 1972 г., центр тяжести общественной
борьбы переместился уже на решение внутренних экономиче¬
ских и социальных задач. При этом борьба против иностран¬
ного империализма отодвигается на второй план [54, 369].
Если в книге 1959 г. автор рассматривает восстание 1948—
1953 гг. как вооруженную борьбу демократического движения
и центр политической жизни Филиппин [52, 181] и находит, что
после разгрома вооруженных отрядов демократическое движе¬
ние продолжалось в виде восстановившегося рабочего движе¬
ния [52, 224], то в работе 1972 г. он уже считает, что после
разгрома восстания рабочее движение оказалось всецело в ру¬
ках соглашателей [54, 377}.
В 50-х годах предполагалось, например, что «движение в
защиту демократических прав и национальной независимости
было активным в 1953—1957 гг.» [56, 225]; в 1972 г. уже появ¬
ляется вывод о том, что сложившаяся в 50-х годах обстановка
сильно затормозила развитие антиимпериалистического и демо¬
кратического движения [57, 377].
В 1974 г. выходит теоретическая статья А. Б. Резникова
[71], которая на основе редких документов анализирует выра¬
ботанную КПФ новую тактику, ее политические действия и со¬
ответствие их ленинским установкам по национально-колони¬
альному вопросу, выдвинутым на II Конгрессе Коминтерна
(июль—август 1920 г.).
Статья дополняет теоретическое осмысление деятельности
Коммунистической партии Филиппин во второй половине
30-х годов, высказанное Г. И. Левинсоном. Автор отмечает, что
решения VII Конгресса Коминтерна, ознаменовавшие поворот
в политике международного коммунистического движения, не
157

сразу были взяты на вооружение филиппинскими коммуниста¬
ми. Поэтому и автономия, полученная Филиппинами в 1935 г.
и завоеванная в упорной борьбе филиппинского народа, была
отвергнута коммунистами как «марионеточная». «В этих
взглядах, — пишет А. Б. Резников, — нашла выражение „дет¬
ская болезнь левизны*1, которую партии предстояло изжить в
ходе практической борьбы» [71, 55). Поэтому по-прежнему глав¬
ный удар партии был направлен против склонных к компромис¬
су национал-реформистов, а не против засилья колонизаторов
и помещиков [71, 55]. А. Б. Резников пишет, что эти левацкие
воззрения филиппинские коммунисты стали изживать с 20 сен¬
тября 1936 г., когда Коммунистическая партия Филиппинских
островов (КПФО), как тогда называлась КПФ, заявила о сво¬
ей готовности приступить к созданию Народного фронта.
Рассматриваемая нами статья представляет не только исто¬
рико-теоретический интерес, ввиду того что затрагиваемая ею
проблематика актуальна и в наши дни. Прежде всего это ка¬
сается определения места непролетарских (промежуточных)
классов и слоев в революционном процессе, а также отноше¬
ния коммунистов к реформам. Из статьи определенно вытекает,
что троцкистско-зиновьевскую точку зрения в этих вопросах, по
сути дела, повторяют сегодняшние филиппинские леваки.
А. Б. Резников развивает мысли Г. И. Левинсона относи¬
тельно связи между тактико-стратегическим курсом партии и
ее численностью. Если Г. И. Левинсон полагает, что влияние
партии в определенных условиях может быть гораздо больше
удельного веса числа ее членов, то второй автор уже считает
закономерным рост числа членов партии и влияния, несоизме¬
римо более весомого, чем ее численность, при условии проведе¬
ния политики единого фронта [70, 63]. При этом А. Б. Резни¬
ков отмечает самостоятельность принимаемых коммунистами
Филиппин решений, которые прежде всего опирались на собст¬
венный опыт борьбы, хотя и принимали во внимание советы
братских партий [70, 63].
Экономическая история Филиппин начинает самостоятель¬
ный путь в 50-х годах в отдельных статьях. В 60—70-х годах
она делает значительный количественный и качественный ска¬
чок, от вспомогательной исторической дисциплины советская
экономическая история Филиппин становится самостоятельным
предметом с соответствующей проблематикой. Ограниченные
рамки небольшой статьи не позволяют нам рассмотреть эту об¬
ласть во всей ее полноте. Поэтому рассмотрим на наиболее
крупных или интересных работах, что вносит экономический
анализ в сугубо историческую картину страны.
Историческими обобщениями выделяются экономические ра¬
боты Н. А. Савельева [74; 72]. Несомненный интерес представ¬
ляет воспроизведенная им история филиппинской национальной
буржуазии, путь ее становления в ожесточенных схватках с
158

американским капиталом. Существенным подспорьем при ис¬
следовании собственно истории Филиппин является попытка
автора установить хронологию этапов развития буржуазии.
Так, Н. А. Савельев считает, что первые признаки разложения
феодализма и зарождения в его недрах элементов капитали¬
стического способа производства на Филиппинах наблюдались
в последних десятилетиях XVIII в., когда появились немногие
предприятия мануфактурного или кооперативного типа. Мест¬
ная буржуазия начала зарождаться немного позже —на рубе¬
же XVIII и XIX вв. [73,	151]. При этом Н. А. Савельев
полагает и соответственно аргументирует свое мнение, что
развитие филиппинской национальной буржуазии протекало в
таких же условиях, как буржуазии других колониальных стран
[73, 152].
Вполне обоснованно автор отмечает условность понятия «на¬
ционально-торговой буржуазии» на Филиппинах; дело в том,
что коммерческая деятельность еще не стала основным заня¬
тием уже ощутимой по величине социальной прослойки. Пер¬
выми капиталистами в стране были помещики; в какой-то сте¬
пени это сохраняется и по сей день, тормозя развитие капита¬
листических отношений [73, 154—155]. Только в конце 30-х
годов, после провозглашения автономии, национальная промыш¬
ленная буржуазия начинает выступать как самостоятельная
сила.
В свете попыток некоторых буржуазных авторов последних
лет рассматривать историю Филиппин с позиций партикуля¬
ризма [см. 85] весьма важным является прослеженное Н. А. Са¬
вельевым тесное переплетение интересов отдельных могущест¬
венных семейств [73, 51]. Это соображение подчеркивает необ¬
ходимость осторожного подхода к партикуляристским
конструкциям, выпячивающим роль влиятельных филиппинских
фамилий как основного фактора исторических коллизий.
Анализ исторического развития филиппинской буржуазии
позволяет Н. А. Савельеву дать научно мотивированную оцен¬
ку деятельности администрации президента Магсайсая (1953—
1957), известного в нашей литературе обычно как сторонника
США и душителя демократии на Филиппинах. Автор отмечает,
что режим Магсайсая, способствовавший классовой консоли¬
дации национальной буржуазии, нанес чувствительный удар по
американским монополиям [74, 135].
Привлекает внимание оценка, данная Н. А. Савельевым,
движению «Филиппинцы прежде всего» (вторая половина
50-х годов), в котором советские авторы неизменно отмечали
позитивную его сторону — борьбу национальной буржуазии про¬
тив ущемления суверенитета страны американским империа¬
лизмом [10, 130, 53]. Н. А. Савельев подмечает попытку фи¬
липпинского правительства с марта 1960 г. отвести острие на¬
ционализма от американских и других иностранных монополий
159

и повернуть его против индийцев, арабов и предпринимателей
китайского происхождения [74, 137].
Не лишены интереса исследования экономических позиций
американского капитала, истории его проникновения на Филип¬
пины, проведенные Н. А. Савельевым, тем более что работы
предыдущего периода анализировали, как мы видели, преиму¬
щественно те народнохозяйственные аспекты, которые яви¬
лись тормозом экономического и социального развития
этой страны.
Вопреки превалирующему в нашей историографии взгляду
об отсутствии у американского империализма конкретных эко¬
номических интересов на Филиппинах на заре покорения стра¬
ны Н. А. Савельев показывает, что к моменту вооруженной
интервенции США на Филиппинах крупные американские ком¬
пании уже имели значительные интересы на архипелаге [73,
9]. Как видно из изложенного автором фактического материа¬
ла, ложное впечатление об отсутствии экономических интересов
у американцев даже в первые годы колониального владычест¬
ва было не случайным. Хозяйственное освоение страны в зна¬
чительной мере велось мелкими компаниями, с малым капита¬
лом; однако эти небольшие американские компании, не имея
большого значения как вкладчики капиталов, являлись своеоб¬
разной агентурой крупного финансового капитала США, при
посредстве которого он проникал в филиппинскую экономику
[73, 10].
Автор весьма убедительно показывает, что экономическая
политика американских капиталистов, направленная на сохра¬
нение феодальных пережитков на Филиппинах, взращивание
буржуазии, тесно связанной с американскими монополиями,
оправдалась лишь отчасти. Волей-неволей она привела к за¬
чаткам индустриализации страны, к созданию националисти¬
чески настроенной местной буржуазии [73, 172].
В многочисленных статьях О. Г. Барышниковой по аграр¬
ным проблемам Филиппин содержатся выводы исторического
характера [14; 12; 11, 9 и дрРассмотрим только одну из
них — наиболее крупную работу названного автора, в которой
подведен итог предыдущих статей. В ней говорится об истории
генезиса капитализма в сельском хозяйстве Филиппин [17]. Для
того чтобы объяснить специфику зарождения разных форм ка¬
питалистического уклада, его развитие и место в производст¬
венных отношениях в современной филиппинской деревне, ав¬
тор начинает с исследования исторических предпосылок появ¬
ления капиталистических отношений в стране.
В книге показано, что объединение Филиппин под центра¬
лизованной властью испанцев привело к стагнации развития
производительных сил. Только изменения в самой метрополии
конца 60-х годов XVIII в. открыли некоторый простор разви¬
тию капиталистических отношений в колонии. Далее О. Г. Ба¬
160

рышникова придерживается той же хронологии зарождения
капитализма, с которой мы знакомы по работам Н. А. Са¬
вельева.
О. Г. Барышникова разделяет мнение, уже сложившееся у
нас в 60-х годах, о некоторой активизации экономического раз¬
вития после учреждения Королевской филиппинской компании
(1785—1830) >в первый период ее существования, о дальнейшем
толчке, который получило это развитие после открытия Филип¬
пин для иностранных торговцев (середина XIX в.) [17, 29, 32].
При этом автор показывает, что налоговая реформа 1884 г.
была отражением изменений в социально-экономическом поло¬
жении местного общества: появились крупные землевладельцы,
предприниматели, торговцы [17, 33] — продукт хотя слабого, но
все же экономического развития.
В ходе изучения различных конкретно-экономических воп¬
росов — кредита, финансов, структуры земледелия и т. д. —
автор с уверенностью доказывает, что в ходе всего колониаль¬
ного господства, как испанского, так и американского, для ста¬
новления капиталистических отношений в сельском хозяйстве
преобладающее значение имели экзогенные факторы [17, 41,
242], тогда как с завоеванием независимости стали преобладать
эндогенные факторы [17, 242].
В своих работах О. Г. Барышникова отметила существова¬
ние двух зон с различным характером и степенью развития ка¬
питализма в деревне. Наиболее мучительное перерождение
феодальных форм хозяйствования в капиталистические, свя¬
занное с уникальным для всего Востока обезземеливанием
крестьянства, протекает в рисовых районах страны. Именно эти
районы являются нс только оплотом реакции, но и источником
аграрных беспорядков и крестьянских восстаний. Более интен¬
сивное развитие капиталистических отношений наблюдается в
районах выращивания экспортных культур [17, 123, 134, 150,
241]. На базе этого деления автор показывает особенности
формирования деревенской буржуазии в различных районах
страны и социальные особенности сельского пролетариата и
полупролетарских масс.
В докладе на научной конференции «Деревня современно¬
го Востока: основные пути эволюции» [18] О. Г. Барышникова
продолжает изыскания новейших экономических и социальных
процессов в филиппинской деревне. Автор показывает, как «зе¬
леная революция» приводит к заметным социальным изменени¬
ям в филиппинской деревне. Однако вместо ожидаемого уси¬
ления «среднего слоя» «зеленая революция» продолжает тот
же процесс обогащения сельской верхушки. Правда, она уси¬
ливает процесс пролетаризации и даже пауперизации аренда¬
торов и ускоряет уничтожение старых патриархальных отно¬
шений.
Отметим, что именно исторический анализ экономистов
161

Н. А. Савельева и О. Г. Барышниковой оказался в центре вни¬
мания историографов из Оксфордского университета [97].
К экономической истории тесно примыкают работы
И. Ф. Жулева по проблемам рабочего класса. Некоторые из
них написаны в соавторстве с О. Г. Барышниковой. Первый
подход к исследованиям в этой области предпринят в статье,
посвященной истории ремесла и его роли в формировании
рынка рабочей силы на Филиппинах [40]. В последующие годы
рассматриваются особенности формирования сельскохозяйст¬
венного пролетариата [15] и проблемы миграций [41]. Эти и
другие исследования теоретически обобщены в статье
«Некоторые вопросы формирования рабочего класса Филип¬
пин» [42].
Рабочая сила, как прослежено И. Ф. Жулевым, рекрути¬
руется из трех источников: за счет выталкивания избыточного
земледельческого населения, за счет эволюции ремесла в капи¬
талистическую работу на дому и из рабочих семей [42, 97—98].
Пестрота происхождения (в том числе этнического) оказывает
негативное влияние на процесс политического формирования
пролетариата [42, 98].
Существенное значение для правильного понимания про¬
цессов классовой борьбы имеет тщательная проверка статисти¬
ческих данных о численности пролетариата в стране.
И. Ф. Жулев доказывает, что очень большая армия наемного
труда отнюдь не означает многочисленность рабочего класса
[42, 103]. Рабочий класс на Филиппинах малочислен, и его
действия скованы условиями низкой концентрации промыш¬
ленности и докапиталистическими отношениями в производстве.
Несколько статей О. Г. Барышниковой посвящено истории
становления просвещения и образования [13; 16; 19]. В них
предложена периодизация истории филиппинской школы в пе¬
риод испанского колониального господства, совпадающая с со¬
ответствующими периодами в экономическом и социальном
развитии страны (первый — с 70-х годов XVI в. до 1863 г. и
второй — с реформ 1863 г. до конца XIX в.). Любопытны дан¬
ные, приводимые автором о системе образования в доколони¬
альных Филиппинах, причем привлекает внимание вытекающее
отсюда объяснение причин упадка образования в первый пе¬
риод (19, 178—179].
Этнографическое исследование Филиппин, по существу, толь¬
ко начинается. Один из немногих авторов-этнографов, зани¬
мающихся Филиппинами, Д. И. Тихонов, в своей статье [38] в
принципе развивает взгляд А. А. Губера о том, что в стране
наблюдается противоречивый процесс — как в сторону форми¬
рования единой филиппинской нации, так и в направлении
создания отдельных наций на базе существующих народов
(прежде всего равнинных — тагалов, илоканцев, пампанга, би-
колов и висайя) [78, 245]. Поэтому автор предлагает для Фи¬
162

липпин понятие «государственно-национальной общности», а не
«филиппинской нации» [38, 244—245].
Д. И. Тихонов делит филиппинские народы на три груп¬
пы — равнинные, горные, моро (мусульманское население юж¬
ных Филиппин). Последняя, четвертая группа — аэта — выде¬
ляется особо ввиду отсутствия у них национального языка,
австронегроидного происхождения и невозможности превраще¬
ния в самостоятельную нацию из-за отсутствия языка и общей
территории.
Другой взгляд на этнические проблемы Филиппин предла¬
гает Е. Ю. Плотник [66]. Он считает, что этническое формиро¬
вание Филиппин происходило по модели латиноамериканских
индейцев, которые сохранили так называемую низовую часть
культуры (язык, предметы быта), но потеряли полностью вы¬
сокие уровни культурного достояния (письменность, государст¬
венное устройство, религия) [66, 281].
Е. Ю. Плотник также разделяет филиппинские народы на
три группы, присоединяя аэта к группе горных народов [66,
285]. Он стремится показать, что «сближение равнинных „хри-
стианских“ народов — уже далеко зашедший и необратимый
процесс» при ведущей роли тагальского этноса. В отличие от
Дж. Ларкина [89] Е. Ю. Плотник не обнаруживает существен¬
ных признаков дискриминации по отношению к какому-либо из
равнинных народов [66, 284]. Автор статьи полагает, что со
временем на положении национальных меньшинств могут ока¬
заться горные народы [66, 285]. «Особенно далеки от консоли¬
дации с другими народами Филиппин» моро [66, 285].
В 1974 г. предпринимается ' первая попытка исследовать
реальности сегодняшнего дня, а также отдельные вопросы
исторического характера при помощи этнопсихологии [67]. Ра¬
бота И. В. Подберезского представляет собой обобщение не
только весьма богатого материала, собранного американскими
учеными, но и собственных наблюдений автора. В книге обра¬
щается внимание на те аспекты, недостаточное знание которых
нередко ставилось в упрек зарубежными рецензентами в адрес
советских исследований. Знание этнопсихологии позволяет исто¬
рику правильно понимать особенности конкретных проявлений
социальных процессов.
Воспроизведенные в книге И. В. Подберезского отдельные
особенности профсоюзного движения, практики партийной жиз¬
ни страны и др., возможно, заставят филиппинистов по-новому
посмотреть на некоторые проблемы современного положения
страны.
В заключительной главе книги И. В. Подберезского [67] из:
ложена хроника событий на Филиппинах конца 1972 г., когда
произошел государственный переворот, было введено военное
положение, новая конституция и началась новая аграрная'ре¬
форма.
11*
163

Историческая оценка современного положения на Филиппи¬
нах дана в XV томе Исторической энциклопедии Г. И. Левин¬
соном. Он квалифицирует его как период ослабления экономи¬
ческих и политических позиций помещичьей олигархии, усиле¬
ния роли национальной буржуазии в определении государст¬
венной политики [55, 104].
1.	Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма,— Полное
собрание сочинений, т. 27.
2.	Ленин В. И. Письмо к американским рабочим,—Полное собрание со¬
чинений, т. 37.
3.	Ленин В. И. Тетради по империализму,— Полное собрание сочинений,
т. 28.
4.	Аварии В. Американские позиции на Тихом океане,— «Мировое хозяй¬
ство и мировая политика», 1942, № 1—2.
5.	Аварии В. Я-, Рецензия: F. R. Hayden, The Philippines, New York,
1942.
6.	Аварии В. Борьба за Тихий океан. Японо-американские противоречия,
Л., 4947.
7.	Аварии В. Я. Борьба за Тихий океан. Агрессия США и Англии, их
противоречия и освободительная борьба народов, М., 1952.
8.	Байер В. Рабочее движение на Филиппинах,— «Красный Интернацио¬
нал профсоюзов», 1925, № 7—8.
9.	Барышникова О. Г, Аграрные отношения и структура земледелия
на Филиппинах после второй мировой войны,— «Аграрно-крестьянский во¬
прос в странах Юго-Восточной Азии», М., 1961.
10.	Барышникова О. Г. Филиппинская национальная буржуазия в
борьбе за независимую внешнюю торговлю, М., 1962.
11.	Барышникова О. Г. Послевоенные аграрные реформы на Филиппи¬
нах,— «Актуальные проблемы экономики стран Азии», М., 1965.
12.	Барышникова О. Г. Аграрная реформа Макапагала (1963),— «Со¬
циально-экономические последствия аграрных реформ и социальная
структура деревни в развивающихся странах Азии и Африки», М., 1966.
13.	Барышникова О. Г. Филиппины,— «Просвещение в странах мира»,
М., 1967.
14.	Барышникова О. Г. Земледелие и землепользование на Филиппи¬
нах,— «Аграрные отношения в странах Юго-Восточной Азии», М., 1968.
15.	Барышникова О. Г., Жулев И. Ф. Особенности формирования и
структуры сельскохозяйственного пролетариата на Филиппинах,— «Сель¬
скохозяйственные рабочие в странах Азии и Африки», М., 1969.
16.	Барышников а О. Г. Филиппины,— «Просвещение и подготовка на¬
циональных кадров в странах Востока», М., 1971.
17.	Барышникова О. Г. Сельское хозяйство Филиппин (Генезис и раз¬
витие капитализма), М., 1972.
18.	Барышникова О. Г. Некоторые изменения в филиппинской деревне
под влиянием «зеленой революции»,— «Деревня современного Востока:
основные пути эволюции (материалы к конференции в Институте восто¬
коведения АН СССР 3—4 мая 1973 г.)», М., 1973.
19.	Барышникова О. Г. Роль образования в преодолении экономической
отсталости,— «Идеология и культура стран Юго-Восточной Азии», М.,
1973.
20. Берзин Э. О. Католическая церковь в Юго-Восточной Азии, М., 1966.
21. Берзин Э. О. Филиппинская церковь и революция 1896—1902 гг.,—
«Религия и мифология народов Восточной и Южной Азии», М., 1970.
22.	Библиография основных трудов академика А. А. Губера,— Губер А. А.
Колониализм и национально-освободительное движение в странах Юго-
Восточной Азии, М., 1972.
164

23.	В а с и л ь е в а В. Я. Распад колониальной системы империализма, М.,
1958.
24.	Владимиров Л. С. Дипломатия США в период американо-испанской
войны 1898 г., М., 1957.
25.	Гальперин, Отражение японской интервенции в Китае, на Филиппи¬
нах и в Индонезии,— «Материалы по национально-колониальным проб¬
лемам», 1932, № 3.
26.	Гальперин А. Филиппины.— «Колониальные проблемы», сб. 2, М.,
1934.
27.	Г а л к о в и ч М. Филиппины в борьбе за свою независимость,— «Миро¬
вое хозяйство и мировая политика», 1926, № 2.
28.	Геллер Л. Национальное и рабочее движение на Тихом океане, М.,
1926.
29.	Геллер Л. Америка и Филиппины,— «Коммунистический Интернацио¬
нал», 1927, № 8.
30.	Г е л л е р, X у а н п и н. Проблемы профдвижения в колониальных и по¬
луколониальных странах, М., 1931.
31.	Гончаров И. Манилла. Из Ьутевых записок (1854),— «Отечественные
записки», СПб., т. /10'2, 1856, № 10.
32.	Губер А. А. Филиппины. Исторический очерк,— Большая советская эн¬
циклопедия, изд. 1, т. 57, 4936.
33.	Губер А. А. К вопросу об истории филиппинской революции 1896—
1898 гг.,— «Революционный Восток», 1936, № 5—6; 1937, № 1.
34.	Губер А. Филиппины. Социально-экономический очерк, М., 1937.
35.	Г у б е р А., Р ы к о в с к а я О. Хосе Ризаль, М., Д937.
36.	Губер А. А. Филиппинская республика 1898 г. и ее борьба за между¬
народное признание,— «Вопросы истории», 1946, № о—6.
37.	Губер А. А. Филиппинская республика 1898 г. н американский импе¬
риализм, М., 4948.
38.	Губер А. А. Филиппинская республика 1898 года и американский им¬
периализм, М., 1964.
39.	Губер А. А. Тенденции развития национально-освободительной борьбы
в Юго-Восточной Азии. Доклады делегации СССР на XXVI Междуна¬
родном конгрессе востоковедов, М., 1963.
40.	Жулев И. Ф. Ремесло и вопросы образования рынка рабочей силы на
Филиппинах (XVI—XX вв.),— «Очерки из истории Юго-Восточной Азии»,
М., 1965.
41.	Жулев И. Ф. К вопросу об эмиграции рабочей силы с Филиппинских
островов,— «Страны Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии», М., 1969.
42.	Жулев И. Ф. Некоторые вопросы формирования рабочего класса Фи¬
липпин,— «Формирование рабочего класса стран Азии и Африки», М.,
1974.
43.	Забозлаева О. Сакднлистское движение на Филиппинах, — «Тихий
океан», 1936, № 1.
44.	Забозлаева О. Современное положение на Филиппинских островах,—
«Мировое хозяйство и мировая политика», М., 1938, № 7—8.
45.	Забозлаева О. И. Борьба филиппинского народа за независим ость,—
«Кризис колониальной системы», М.—Л., 1949.
46.	«Известия Императорского русского географического общества», СПб.,
т. 9, 1873, №40.
47.	К ом а ро веки й Г. Аграрная проблема на Филиппинах после второй
мировой войны,— «Вопросы истории, экономики, философии и права», М.,
1958.
48.	Комаровский Г. Е. К вопросу о характеристике современного проф¬
союзного движения на Филиппинах,— «Проблемы востоковедения», 1959,
№ Т.
49.	Левинсон Г. И. Рабочее движение на Филиппинах, М., 1967.
50.	Левинсон Г. И. Филиппины,— «Аграрные отношения в странах Во¬
стока», М., 4958.
165

51.	Левинсон Г. И. Филиппины между первой и второй мировыми вой¬
нами, М., 1968.
52.	Левин сон Г. И. Филиппины вчера и сегодня, М., 1959.
53.	Л е в и н с о н Г. И. О характере движения «Филиппинцы прежде всего»,—
XXV Международный конгресс востоковедов. Доклады делегации СССР,
М„ 1960.
54.	Левинсон Г. И. Филиппины на пути к независимости (1901 —1946),
М„ 1972.
55.	Левинсон Г. И. Филиппины. Исторический очерк,— Историческая эн¬
циклопедия, т. 15, М., 1974.
56.	Левтонова Ю. О. К вопросу о так называемом «холерном бунте»
1820 в. в Маниле,— «Народы Азии и Африки», М., 1962, № 4.
57.	Левтонова Ю. О. Очерки новой истории Филиппин (60-е -годы
XVIII —60-е годы XIX в.), М„ 1965.
58.	Л ев тонов а Ю. О. Общественно-политические взгляды Аполинарио
Мабини (Из истории общественно-политической мысли на Филиппинах),—
«Из истории стран Юго-Восточной Азии», М., 1968.
59.	Левтонова Ю. О. Мабини — национальный герой Филиппин, М., 1970.
60.	Левтонова Ю. О. Антиколониальные народные движения на Филип¬
пинах после аннексии архипелага США,— «Колониализм и национально-
освободительное движение в странах Юго-Восточной Азии», М., 1972.
61.	Левтонова Ю. О. История общественной мысли на Филиппинах (вто¬
рая половина XIX в.), М., 11973.
62.	Л о з о в -с к и й А. Тихоокеанская конференция профсоюзов (Ханькоу,
1927 г.), М,—Л., 1927.
63.	М е ш к о в К. Ю. Основные этапы этнической истории Филиппин (до
конца XIX в.),— «Проблемы этнографии и этнической истории народов
Восточной и Юго-Восточной Азин», М., 1968.
64.	Новая история колониальных и зависимых стран, т. I, М., 1940.
65.	Новая история стран зарубежного Востока, т. I, II, М., 1952.
66.	Плотник Е. Ю. Филиппины,— «Этнические процессы в странах Юго-
Восточной Азии», М., 1974.
67.	Под берез ский И. В. Сампагнта, крест и доллар, М., 1974.
68.	Политика европейских держив в Юго-Восточной Азии (60-е годы XVIII—
60-е годы XIX в.). Документы и материалы, М., 1962.
69.	Политика капиталистических держав и национально-освободительное
движение в Юго-Восточной Азии (1871—1917). Документы и материалы,
ч. 1, М., 1965.
70.	Резников А. Б. К истории разработки новой политики Коммунисти¬
ческой партии Филиппин (вторая половина 30-х годов),—«Народы Азии
и Африки», 1974, № 5.
71.	С л езкин Л. Ю. Испано-американская война 1898 г., М., 1956.
72.	Савельев Н. Борьба национального капитала против американских
монополий на Филиппинах,— «Мировая экономика и международные от¬
ношения», М., 1958, Х° 5.
73.	С а в е л ь е в Н. А. Американский капитал на Филиппинах, М., 1960.
74.	Савельев Н. Филиппины. Экономический очерк, М., 1960.
76.	Сталин И. В. К итогам работы XIV конференции РКП (б),— Собрание
сочинений, т. 7.
77.	Сталин -И. В. О политических задачах Университета народов Восто¬
ка,— Собрание сочинений, т. 7.
78.	Тихонов Д. И. Этническое развитие народов Республики Филиппин,—
«Этническая история народов Азии», М.. 1972.
79.	Труды VII Международного конгресса антропологических и этнографи¬
ческих наук, т. 9, М., 1970.
80.	Филиппины,— «Материалы по национально-колониальным проблемам»,
М„ 4932, № 2.
81.	Филиппины,— «Аграрные отношения в странах Востока», М., 1958.
166

82.	Ф р а н к л ь Ф. Америка и Филиппинские острова,— «Новый Восток»,
кн. 12, М„ 1926.
83.	Хаяма У. Рабочее движение в колониях Востока, М., 1930.
84.	Averch Н., Koehler J. Explaining Dissident Success: the Huks in
Central Luzon, P-4753, The Rand Corporation, January, 1972.
85.	С о г p u z 0. The Philippines, New Jersey, 1965.
86.	Forbes W. C. The Philippine Islands, Cambridge (Mass.), 1945.
87.	Kerkvliet B. J. Peasant Rebellion in the Philippines, University of
Wisconsin, 1972.
88.	La chic a E. Huk: Philippine Agrarian Society in Revolt, Manila, 1972.
89.	Larkin J. A. The Pampangans, California University Press, 1972.
90.	Lear E. The Japanese Occupation of the Philippines, Leyte, 1941—4945,
Cornell, New York, 1964.
91.	Mitchell E. J. Some Econometrics of the Huk Rebellion,— «American
Political Science Review», vol. 63, January, 1970.
92.	Pelzer. Pioneer Settlement in Asiatic Tropics, New York, 1945.
93.	Programme for a People’s Democratic Revolution,— Lachica E. Huk:
Philippine Agrarian Society in Revolt.
94.	S a 1 a z a r Z. A., Levtonova Yu. O. Istoriya Obschestvennoij Mysli na
Filippinakh...,— «Dyornal ng Malawakang Edukasyon», № 27/28 Universi-
dad ng Pilipinas, 1974—'1975
95. Scaff A. The Philippine Answer to Communism, Stanford, 4955.
96. S 1 u i m e г s L. Levinson G. I. Philippiny mezjdu perwoj i wtoroj mi-
rowymi wojnami,— «Bijdragen tot de Taal-, land- en volkenkunde», Deel
121, ’s-Gravenhage, 1965.
97.	Soviet Writing on the Philippines,— «Comment», Manila, 1963, N° 18.
98.	S t о n e I. Filippinskaya respublika 1898 g. i. Amerikanskii imperialism,
by A. A. Guber,— «Journal of Modern History», Chicago, H950, vol. XXII,
№ 1.
99.	W о r c e s t e г D. C. The Philippines Past and Present. New York, 1930.

Н. В. Р е б р и к о в а
СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ТАИЛАНДА
До 1917 г. в России мало интересовались историей Таилан¬
да. Лишь в общих работах, а также книгах, переведенных с
иностранных языков, имеются упоминания об истории этой
страны или содержатся общие сведения о ней. Интерес к исто¬
рии Таиланда в России несколько возрос к 90 годам XIX в. в
связи с борьбой Англии и Франции за колонии в Индокитае.
К этому времени относятся и путешествия в Сиам 1 и Малак¬
ку Н. Н. Миклухо-Маклая [73], возбудившие интерес историков
и этнографов, а также широких кругов образованного русско¬
го общества к этой стране.
После победы Великой Октябрьской революции усилия со¬
ветских исследователей, занимавшихся историей Таиланда, вна¬
чале были сосредоточены на публикации и комментировании
документов [27; 2; 107], и лишь позднее начался процесс углуб¬
ленного анализа имевшегося в наличии фактического мате¬
риала.
После организации Народного комиссариата по иностран¬
ным делам была начата публикация секретных документов из
архива бывшего министерства иностранных дел [30, 221]. Вы¬
пуск этих документов под № 2 содержал материалы, касав¬
шиеся Таиланда.
С начала 20-х годов публикации о Таиланде появлялись в
различных изданиях как научного, практического, так и поли¬
тико-публицистического направления [15].
В 1922 г. в журнале «Международная жизнь», издании На¬
родного комиссариата иностранных дел, появилась статья
В. Санчова «Белый слон под Восходящим Солнцем (японское
засилье в Сиаме)» [108]. Автор на примере Таиланда стремил¬
ся раскрыть империалистическую политику в отношении сла¬
боразвитых стран. «Гигантская работа японских колонизато¬
ров», по словам Санчова, превратила Таиланд в неофициаль¬
ную колонию Японии [108, 20]. Статья заканчивалась мыслью
1 В 1939 г. Сиам был переименован в Таиланд.
168

об общности интересов народов не по цвету кожи, а в анти¬
империалистической борьбе [108, 22].
Заметной вехой марксистского изучения истории Востока
явились написанные в 1923—1930 гг. на материале архивов
бывшего министерства иностранных дел статьи А. Л. Попова.
Так, в статье «К истории возникновения русско-сиамских отно¬
шений» [89], рассуждая о перспективах развития независимого
Таиланда в эпоху империализма, А. Л. Попов отметил, что в
этой стране не сложилась сколько-нибудь развитая буржуазия,
«которая могла бы наподобие японской явиться носительницей
реформационных и национально-освободительных тенденций»
[89, 35—36]. Единственным средством, позволявшим Таиланду
избежать империалистического закабаления, было использова¬
ние империалистических противоречий держав, главным обра¬
зом Англии и Франции, боровшихся за влияние в Таиланде. Су¬
щественно содействовала Таиланду в его планах позиция Рос¬
сии, не имевшей непосредственных интересов в странах Юго-
Восточной Азии. «Царская Россия... объективным ходом вещей
действительно толкалась на роль дипломатического защитника
политической „независимости Сиама"» [89, 42].
В середине 30-х годов к проблемам истории Таиланда об¬
ращается известный советский китаевед А. Ивин 2. В 1935 г. в
журнале «Тихий океан» он опубликовал серию статей под за¬
головком «Что происходит в Сиаме?» [40]. В его трактовке (во
многом он отталкивался от сложившихся взглядов на аграрные
отношения в Китае) «центр тяжести происходящей классовой
борьбы в сиамской деревне лежит не только в борьбе аренда¬
торов с крупными помещиками, но и в борьбе крестьян с мно¬
гочисленными представителями ростовщического капитала,
экспроприирующими огромные массы мелких собственников,
что делает общее положение в Сиаме не только чреватым
опасностями, но и чреватым великими революционными воз¬
можностями» {40, № 3 (5), 88—89]. Однако концепция таиланд¬
ской революции в формулировке А. Ивина не была продолже¬
на советскими исследователями.
В 1936 г. было осуществлено многотомное издание «Кон¬
ституций буржуазных стран». В третий том «Государства
Азии, Аравийского полуострова и Африки» был включен пере¬
вод текста Конституции Таиланда, принятой 10 декабря 1932 г.
Издание этого текста сопровождалось вводной статьей В. Сте¬
панова, предложившего научно обоснованную трактовку поли¬
тических событий, происшедших в Таиланде в 1932 г. Автор
квалифицировал их как «революцию», рассматривая в свете
теории национально-колониальных революций. Он отметил обе
стороны процесса — антиимпериалистическую и антифеодаль¬
ную, связав события 1932 г. в Таиланде с кризисом политиче¬
2 Об А. Ивине 'см. [79, 146—401].
169

ской власти монархии и изменениями в международном поло¬
жении страны после отмены неравноправных договоров в
20-е годы [53, 132]. Основное внимание автор сосредоточил на
специфике социальных условий, в которых произошла револю¬
ция 1932 г., — на отсутствии '«среднего сословия как сколько-
нибудь влиятельной социальной силы» [53, 132] и огромной ро¬
ли чиновничества, как гражданского, так и военного. Для этих
двух групп идеалом была независимая конституционная монар¬
хия как антипод политическому режиму «полной автаркии» и
полуколониальному положению страны. Анализ социальных
условий, способствовавший введению в Таиланде конституции
сначала временной, а затем в декабре 1932 г. постоянной, «бо¬
лее реакционной», привел автора к заключению, что причина
сохранения монархии была в разобщенности антифеодальной
и антиимпериалистической борьбы.
В конце 30-х годов советские историки уделяли большое
внимание разработке проблем истории международных отно¬
шений в эпоху империализма, в том числе и «тихоокеанской
проблеме», что было связано с возникновением в 1932 г. очага
войны на Дальнем Востоке (агрессия Японии против Китая).
Таиланд, единственное государство, сохранявшее политическую
независимость в Индокитае, был той точкой, где особенно остро
сталкивались империалистические противоречия. Это и привле¬
кало к нему внимание исследователей.
В 30-е годы в журналах «Мировое хозяйство и мировая по¬
литика» и «Тихий океан» [1; 39; 111; 124] авторы справедливо
оценили политику Японии в отношении Таиланда как импе¬
риалистическую. Статьи, помещенные в этих журналах, содер¬
жали подробные обзоры состояния экономики Таиланда. Писа¬
лись они на основе данных прессы и отличались большой пол¬
нотой. Так, статья «Япония и Сиам» в журнале «Мировое
хозяйство и мировая политика» [124] подчеркивала влияние эко¬
номических факторов на развитие политики Японии в Таилан¬
де; в частности, в ней указывалось на большую роль местного
китайского капитала, как фактора, противодействующего япон¬
скому проникновению в страну. Основной упор в статьях в
журнале «Тихий океан» был направлен на то стратегическое
значение Таиланда, которое он занимал • в планах японской
агрессии против французских и английских колоний, сопредель¬
ных с этой страной. «Судя по мероприятиям Японии в Сиаме,
становится очевидным, что Сиам превращается в новый плац¬
дарм японского империализма в районе южноокеанских остро¬
вов»,— констатировал Е. Алин [1, 159]. Справедливо было под¬
мечено, что японо-таиландское сближение подталкивалось
изнутри буржуазными националистами Таиланда, стремивши¬
мися за счет использования противоречий между державами
добиться окончательной денонсации договоров, которые еще
содержали некоторые ограничения самостоятельности страны,
170

а также вернуть Таиланду территории, отторгнутые от него
Францией по договору 1907 г. и Англией по договору 1909 г.
[111, 118].
Из статей этого времени выделяется статья О. Забозлаевой
«Таи (Сиам) и державы» [32]. В этой статье, появившейся пос¬
ле начала (1937 г.) японо-китайской войны, был поставлен важ¬
ный вопрос о «влиянии революционной борьбы китайского на¬
рода за национальную свободу, на пробуждение национального
и классового сознания соседних колониальных и полуколони¬
альных народов» [32, 227].
Дальнейшее развитие событий на международной арене, в
частности капитуляция Франции в войне против гитлеровской
Германии, привело к углублению империалистических противо¬
речий, к борьбе за французское «наследство» в Индокитае.
В самом начале 1941 г. в журнале «Мировое хозяйство и ми¬
ровая политика» появилась статья В. Я- Васильевой «Борьба
за французские колонии» [18], в которой автор осветил только
что начавшийся вооруженный конфликт между Таиландом и
Французским Индокитаем, показав его глубокие корни. Отме¬
чена была и роль Японии, в собственных интересах использо¬
вавшей прояпонские симпатии правящих кругов в Таиланде, а
также «все более крепнущее» в его «военно-бюрократических
кругах» стремление «к расширению сиамской территории за
счет утраченных ранее владений и мечта о создании „сиам¬
ской империи'1» [18, 81].
В целом работы 20-х — начала 40-х годов, касавшиеся Таи¬
ланда, представляют не только историографический интерес,
но и особого рода источник: они были написаны современни¬
ками происходивших в то время событий на базе огромного,
часто утраченного в настоящее время, фактического материа¬
ла. Работы тех лет отражали возросший интерес к странам
Индокитая в кругах не только научной, но и широкой общест¬
венности [15, 196].
Начало Великой Отечественной войны Советского Союза
поставило перед советскими востоковедами ряд актуальных
политических задач, заставило более внимательно исследовать
проблемы стран Юго-Восточной Азии, и в частности Таиланда.
Попытка изложить историю Таиланда воплотилась в историче¬
ском очерке, вошедшем в раздел «Таи (Сиам)» справочника
«Страны Тихого океана» (1942 г.), вышедшего в издательстве
«Советская энциклопедия» [116]. Хотя автор раздела не указан,
в нем можно сразу обнаружить явные признаки губеровского
направления в изучении стран Юго-Восточной Азии [23]. Вечер¬
ке отразилось стремление автора выяснить исторические при¬
чины, приведшие к постепенному превращению Таиланда в
полуколонию.
В это же время была издана работа К. М. Попова «Тихо¬
океанский театр военных действий» [90]. Глава III этой кни¬
171

ги — «Новые территории Юго-Восточной Азии, оккупированные
Японией», написанная в страноведческом плане, содержала раз¬
дел о Таи [90, 26—32]. Последний значительно расширял су¬
ществовавшие представления о роли в социальной жизни Таи¬
ланда китайской общины и отмечал по преимуществу китай¬
ский состав пролетариата [90, 26].
После второй мировой войны советские исследователи об¬
ратились к изучению кризиса колониальной системы империа¬
лизма и сосредоточили внимание на исследовании его отдель¬
ных тенденций. В 1946 г. в серии «Политическая карта мира»
вышла работа трех авторов (О. И. Забозлаева, Н. Я. Климов,
А. М. Дьяков) «Индокитай, Британская Малайя, Таи (Сиам),
Французский Индокитай, Бирма» [33]. В этой книге они подо¬
шли к анализу происшедших в Юго-Восточной Азии политиче¬
ских событий в исторической перспективе. Правда, в главе Таи
(Сиам) автор О. И. Забозлаева основное внимание сосредото¬
чила на анализе социального состава Народной партии, встав¬
шей у власти после переворота 1932 г. Она сумела показать
неоднородность социального состава кругов, объединившихся
вокруг Народной партии и ее лозунгов. Левое крыло, по опре¬
делению О. И. Забозлаевой, отражало интересы мелкого дво¬
рянства, зажиточного крестьянства и средних слоев чиновни¬
чества.
Влияние левых мелкобуржуазных элементов на правитель¬
ство сказывалось в попытках проведения реформ в интересах
широких народных масс. Проекты левого крыла Народной пар¬
тии в той их части, которая была направлена на укрепление
национальной экономики и политической независимости, под¬
держивались прогрессивными слоями таиландской буржуазии.
Росло и постепенно усиливало свое влияние и правое крыло
Народной партии, связанное с группой молодых офицеров [33,
24]. Усиление правого крыла завершилось ростом шовинизма
и планами создания государства «Великое Тай». Такая трак¬
товка социально-политического развития Таиланда в пред¬
военные годы отражала складывавшуюся в советской историо¬
графии тенденцию к поиску не только внешних, но и внутрен¬
них причин выступления таиландских правящих кругов в годы
второй мировой войны на стороне держав «оси».
В 50-е годы была возобновлена работа по подготовке к
изданию «Всемирной истории». В главе 19 второго тома «Все¬
мирной истории» — «Индокитай» (автор Д. В. Деопик) —была
изложена история стран Центрального Индокитая в древний
период. Этой статьей было положено начало исследованию
истории Индокитая, включая и Таиланд, в исторической после¬
довательности смены формаций, соотнесению этапов истории
обществ этого района с ходом всемирно-исторического разви¬
тия. Автор обратил внимание на развитие производительных
сил в обществах древнейших обитателей этого района, отме¬
172

тив переход к поливному земледелию на базе использования
затопления полей при разливе в наиболее плодородных райо¬
нах Индокитая в первой половине I тысячелетия до н. э. [20,
т. II, 582]. Эпоха развитой бронзы была датирована VI—
I вв. до н. э. и соотнесена с последним крупным движением
этнических групп на территории Индокитая, включавших и
племена таи. Их общественный строй был охарактеризован
как переходный от первобытнообщинного к классовым отно¬
шениям.
Разложение первобытнообщинного строя и становление
раннерабовладельческих государств у мон-кхмеров автор свя¬
зал с притоком в них переселенцев из юго-восточной Индии и
тесными торговыми и культурными отношениями с последней
[20, т. II, 585].
В эти же годы на страницах журнала «Молодой комму¬
нист» («Молодой большевик») А. П. Муранова и И. Кравчен-
ков выступили с освещением происходивших в Таиланде поли¬
тических перемен [62; 75]. Эти статьи имели как научный, так
и научно-популярный характер: на материалах современной
прессы авторы показали, что страна после окончания войны
вступила в новый этап развития, для которого характерны
принципиально новые процессы, связанные с экспансией аме¬
риканского империализма и подъемом освободительной народ¬
ной борьбы. В журнале «Советское востоковедение» А. А. Смир¬
нов осветил современное положение Таиланда, рассмотрев не
только политические, но и экономические последствия амери¬
канской экспансии [114],
Важное историографическое значение приобрело рецензиро¬
вание работ зарубежных авторов. Научной критике были под¬
вергнуты работы американских ученых, оправдывавших экспан¬
сию США в Таиланде [16, 141 —146; 104].
50—60-е годы явились важным этапом в развитии совет¬
ской исторической науки о Таиланде [25]. В научных центрах
Москвы и Ленинграда по истории и экономике этой страны
были защищены первые диссертации [5; 28; 35; 44; 55; 59; 69;
92], появились монографические исследования на эти же темы,
затем ряд статей, были также разработаны программы вузов¬
ских курсов. История Таиланда стала включаться в учебники
университетов [81—83]. Увеличилось количество научно-попу¬
лярной литературы об этой стране. В научный оборот был вве¬
ден широкий круг источников и западной научной литературы.
Совместными усилиями специалистов в разных областях нау¬
ки— историками, экономистами, этнографами и литературове¬
дами — стали закладываться прочные основы советской исто¬
риографии по Таиланду. Работы послевоенных дет, посвящен¬
173

ные Таиланду, еще продолжавшие манеру научных
исследований 30-х — начала 40-х- годов, когда превалировало
изучение узких вопросов политики и экономики, постепенно
сменяются рассмотрением исторического процесса во всей его
сложности. Страноведы и историки, изучавшие Таиланд, есте¬
ственно опирались на теоретические достижения предшествую¬
щих лет, на материалы дискуссий, на работы по более изу¬
ченным странам Востока. Большое значение имела дискуссия
по проблемам периодизации истории Востока, проведенная в
1955—1956 гг., на которой выступал А. А. Губер.
Потребности реальной политической борьбы выдвинули на
первый план изучение проблем новейшей истории и экономики
Таиланда. Им были посвящены первые монографии — работы
Ю. Мандрыкина «Таиланд. Экономика и внешняя торговля»
[65], «Очерки новейшей истории Таиланда (1918—1959)»
Н. В. Ребриковой [95], «Экономика современного Таиланда»
В. Павловского (85), вышедшие в 1959—1961 гг.
В «Очерках новейшей истории Таиланда» были изложены
важнейшие политические события с 1918 по 1959 г. Автором
был поставлен принципиальный вопрос о влиянии на Таиланд
Великой Октябрьской революции в России, рассмотрено на¬
ционально-освободительное движение в этой стране и отмечено,
что борьба за национальную независимость была важной со¬
ставной частью антиимпериалистической борьбы народов
Юго-Восточной Азии.
Автор показал, что в 30-е годы национально-освободитель¬
ное движение в Таиланде имело буржуазно-демократический
характер. В годы второй мировой войны в национально-освобо¬
дительном движении Таиланда произошло размежевание: из
него выделились правые шовинистические и левые революцион¬
но-демократические силы. Их борьба в послевоенный период
стала главным стержнем политической жизни страны. Выде¬
ленные этапы национально-освободительной борьбы послужили
автору основой для периодизации истории Таиланда в новей¬
ший период.
Центральное место в новейшей истории было уделено оп¬
ределению характера политических событий 1932 г. Они были
расценены Н. В. Ребриковой как «верхушечный политический
переворот, который не затронул глубоко социально-экономнче-,
ских отношений в стране» {95, 53]. Автор показал, что Приди
и его группа стремились миновать капиталистический путь
развития. Это отражало субъективное стремление крестьянства
и городских низов избежать капитализма. Группа Приди была
классифицирована как группа мелкобуржуазных демократов.
Временным союзником последних в революции 1932 г.
были, по определению Н. В. Ребриковой, «либерально-рефор¬
мистские круги буржуазии», которые в ходе революции пошли
на блок с «либеральными помещиками». Военная группировка
174

в правительстве с 1938 г., по мнению автора, представляла ин¬
тересы этого блока [95, 51, 53].
Некоторые вопросы в «Очерках новейшей истории Таилан¬
да» были освещены впервые: развитие рабочего движения на¬
чиная с 20-х годов, политическое развитие Таиланда в годы
второй мировой войны, в частности роль народных масс Таи¬
ланда в годы японской оккупации стран Юго-Восточной Азии,
а также политическая линия отдельных групп буржуазии п
помещичьей олигархии. По мнению автора, в тот период «в
Таиланде, несомненно, имелись элементы демократического на¬
ционально-освободительного движения» [95, 108], однако еди¬
ный национальный фронт не сложился, поскольку отсутство¬
вали достаточно четко сформулированные лозунги общенацио¬
нальной борьбы.
Рассматривая послевоенный период развития страны,
Н. В. Ребрикова сосредоточила внимание на резкой перемене
в политических позициях мелкобуржуазных демократов. В ра¬
боте отмечалось, что военная группировка Пибун Сонграма,
несмотря на ее растущую политическую реакционность, была
склонна к известному лавированию и на определенных этапах
даже к блокированию с демократическими силами (политика
«прачатипатай» в 1955—1957 гг.) [95, 182].
Развивая эту мысль в брошюре «Таиланд» [96] и рассмат¬
ривая приход к власти Сарита Танарата на место свергнутой
группы, автор показал процесс сползания таиландской бур¬
жуазии вправо и ее измену делу освободительной борьбы.
Важный вклад в анализ социально-экономических аспектов
политического развития Таиланда в 50—60-е годы внесли ра¬
боты Ю. Г. Мандрыкина и В. В. Павловского. В книге
Ю. Г. Мандрыкина [65] впервые в советской историографии
было подробно рассмотрено положение таиландских трудящих¬
ся в 50-е годы, а также рабочее движение. По определению
автора, «вторая мировая война, усиление' проникновения в
Таиланд американского капитала, проведение политики мили¬
таризации страны в послевоенный период подняли рабочее
движение на новую ступень» [65, 162]. Аналогичную позицию в
оценке роли рабочего класса на новом этапе развития нацио¬
нально-освободительного движения в Таиланде после второй
мировой войны содержала и работа В. В. Павловского «Эко¬
номика современного Таиланда» [85]. Автор наметил в ней три
этапа в развитии освободительного движения в Таиланде: пе¬
риод войны и первых послевоенных лет, период 1947—1954 гг.
и период после 1954 г., когда страна была втянута в агрес¬
сивный блок СЕАТО [85, 154]. Таким образом, в этом исследо¬
вании нашел отражение иной, чем в «Очерках», подход к пе¬
риодизации в Таиланде этапов национально-освободительного
движения. Периодизация производилась с позиций определения
роли в освободительном движении пролетариата и его союзни¬

ка — крестьянских масс, т. е. с позиций быстрого развития
капитализма в послевоенном Таиланде.
С этих же позиций В. В. Павловский рассмотрел и расста¬
новку сил в освободительной борьбе в период 50-х годов и
пришел к выводу о расхождении «интересов господствующих
классов и широких народных масс в решении задачи освобож¬
дения от иностранной зависимости» [85, 130].
Изучение общих проблем национально-освободительного
движения шло параллельно с исследованием складывания гос¬
подствующей в Таиланде тайской нации и взаимодействия
последней с национальными меньшинствами. Вкратце об этом
говорилось в монографии Н. А. Симония «Население китай¬
ской национальности в странах Юго-Восточной Азии» [112] и
более подробно в статье и кандидатской диссертации «Нацио¬
нальный вопрос в Таиланде» В. И. Искольдского [43; 44]. Ра¬
боты этих авторов положили основание исследованию социаль¬
ной структуры китайского меньшинства и политики правящих
кругов Таиланда по отношению к нему. Оба автора пришли к
выводу, что важнейшим социальным результатом национали¬
стической политики правящих кругов по отношению к китай¬
ской буржуазии было ускорение процесса слияния последней с
местной правящей верхушкой и создание на этой основе тай¬
ского бюрократического капитала [43, 27; 112, 77—79]. Очень
острым в послевоенном Таиланде был вопрос о положении ма¬
лайского национального меньшинства. Этот вопрос разработал
в своей статье В. И. Искольдский [45].
Большое место в советской историографии продолжало за¬
нимать изучение взаимоотношений правящих кругов Таиланда
с империализмом. В 50-е годы эта проблема определялась от¬
ношениями с ведущей державой капиталистического мира —
США. В монографии на эту тему, написанной Н. В. Ребрико-
вой [93], рассматривается экспансия США в Таиланде на фоне
внутренних социальных процессов, происходивших в Таилан¬
де. Социально-политической основой экспансии США в рас¬
сматриваемой стране был захват власти в Таиланде в 1948 г.
«группой переворота», что в конечном итоге привело к усиле¬
нию зависимости этой страны от США. В плане изучения меж¬
дународных отношений в послевоенный период эта тема была
раскрыта в статье В. Б. Воронцовым [19].
Проблеме защиты английскими монополиями своих позиций
в послевоенном Таиланде была посвящена статья
В. И. Искольдского [46]. В ней отмечается, что инвестиции
Англии в Таиланде на начало 60-х годов все еще опережали
инвестиции других капиталистических стран. Однако конкурен¬
ция сq стороны усиливавших свое проникновение в Таиланд
американских и японских монополий вызывала определенный
динамизм и «уступчивость» английских компаний по отношению
к местным правящим кругам [46, 251].
176

Наступление империалистических держав и местной реак¬
ции на национально-освободительное движение в Таиланде
вызывало противодействие прогрессивных сил, развитие дви¬
жения за мир, против агрессивных блоков, за демократию.
В статьях Н. В. Ребриковой «Движение в защиту мира в Таи¬
ланде» [98] и В. И. Искольдского «Национальное движение в
малайских районах Таиланда после второй мировой войны»
[45] рассматривалась проблема роста общественного сознания
масс.
Движение национальных меньшинств, например, на малай¬
ском юге не ограничивалось выдвижением буржуазно-нацио¬
налистических лозунгов, оно смыкалось с общетайским движе¬
нием в защиту мира. Решая вопрос о социальных силах, воз¬
главлявших в послевоенные годы патриотическое движение в
Таиланде, исследователи подошли к проблеме рабочего класса
и его роли в освободительной борьбе в 40—50-е годы. В раз¬
делах о Таиланде в справочнике и в коллективной работе «Ра¬
бочий класс стран Азии и Африки» (Н. В. Ребрикова,
В. И. Искольдский) [91; 101] освещались вопросы численности,
состава и структуры рабочего класса, его положения в
50-е годы и рабочего движения. Авторы отметили важную роль
рабочего класса в освободительной борьбе в послевоенные го¬
ды, но в то же время зафиксировали рост неквалифицирован¬
ной прослойки в составе пролетариата [101, 208], что облегчило
деятельность в рабочих рядах «желтых» профсоюзов [94, 101].
В 60-е годы вырос интерес историков к проблемам соци¬
альной структуры таиландского общества новейшего времени.
Это было вызвано ростом интереса к общей проблеме генези¬
са капитализма в странах Востока. Предметом изучения ста¬
ла не только проблема формирования и положения рабочего
класса Таиланда, но и аграрно-крестьянский вопрос [86], а так¬
же проблема буржуазии.
На базе расширившегося статистического материала была
написана	глава «Государственные финансы Таиланда»
(В. И. Искольдский и Н. В. Ребрикова) для коллективной мо¬
нографии «Государственные финансы несоциалистических
стран Азии» [21, 280—306]. Не ограничиваясь разбором сугубо
финансовых проблем, авторы осветили ряд важных и интерес¬
ных явлений в социально-экономической жизни Таиланда, та¬
ких, как столкновение противоречивых интересов в среде гос¬
подствующего класса и преобладание над всем военно-бюрокра¬
тических тенденций [21, 285].
Впервые стали разрабатываться и вопросы государственно¬
го права Таиланда. В работах Р. А. Тузмухамедова и
Б. Г. Самсонова [120], а также Н. С. Мерзлякова [72] были
охарактеризованы государственно-правовые институты Таилан¬
да и тенденции их развития после 1932 г., отмечено наличие в
избирательной системе архаического порядка назначения де¬
177

путатов парламента, что тормозило в угоду бюрократии раз¬
витие прогрессивного законодательства, инициатором которого
могла выступать избираемая часть депутатов [72, 33]. Кроме
того, были опубликованы тексты конституций 1952 и 1959 гг.
Недостаток конкретных знаний о стране был существенно
дополнен переводом книги американского ученого Р. Пендлто¬
на «География Таиланда» [87], осуществленным В. И. Искольд-
ским. В книге содержится большой материал по вопросам гео¬
графии и экономгеографии.
Подводя итог рассмотренным научным работам по новей¬
шей истории Таиланда в 50—60-е годы, важно отметить, что
в них нашли отражение новые процессы, захватившие азиат¬
ские страны, в том числе и Таиланд, в послевоенный период:
подъем национально-освободительной борьбы, борьба прогрес¬
сивных сил против «неоколониализма» и местной реакции, т. е.
те вопросы, которые игнорировались или получали неверное
толкование в буржуазной историографии. «Очерки новейшей
истории Таиланда» были первой в советской историографии
попыткой суммарного освещения основных этапов истории Таи¬
ланда в новейший период. В то же время в ряде монографи¬
ческих работ и статей были поставлены важные вопросы но¬
вейшей истории и социальной структуры таиландского общест¬
ва, которые ранее либо не разрабатывались, либо потребовали
дополнительных исследований и изучения.
Особо следует остановиться на изучении проблем ранних
периодов истории Таиланда, которое особенно широко развер¬
нулось с конца 50-х годов. В 1957 г. был издан третий том
«Всемирной истории», в который были включены разделы о
средневековых государствах Индокитая (20, т. III, 291—301,
564—567]. Один из авторов раздела, Н. И. Конрад, связал воз¬
никновение Сукотаи с движением на севере монголов, завоева¬
ниями ими земель, населенных тай [20,' т. III, 552]. Образова¬
ние тайского государства (южнее Сукотаи) с центром в Аютии
и его правовое оформление отразили, по мнению Н. И. Кон¬
рада, индийское влияние. Развитие мон-кхмерского и тайского
обществ в XII—XIV вв. рассматривалось авторами Д. В. Део-
пиком и Н. И. Конрадом в рамках феодальной формации.
В 1958 г. в «Вестнике истории мировой культуры» вышла
статья Э. О. Берзина, в те годы еще аспиранта А. А. Губера,
«К вопросу о формировании культуры Таиланда» [3]. Впервые
в мировой историографии этой страны археологические и этно¬
графические материалы, а также данные эпиграфики были ис¬
пользованы для реконструкции исторического прошлого Таи¬
ланда и определения социального строя ранних обществ
Центрального Индокитая. Основное внимание Э. О. Берзин со¬
средоточил на выяснении обусловленности процесса разложе¬
ния первобытного и возникновения классового обществ у на¬
родов Центрального Индокитая развитием производительных
178

сил и общественного разделения труда. Сохранившиеся от
ранней культуры монов и лава мегалитические памятники
•связывались автором в области развития производства с зем¬
ледельческой культурой поливного риса и оседлым скотоводст¬
вом. Э. О. Берзин считает, что в общественном строе этих
народов мегалиты отражали господство родового строя [3, 84—
85], а появление бронзовых, а затем и железных орудий при¬
вело к улучшению обработки земли, росту урожайности, к
•созданию условий для эксплуатации труда рабов, накоплению
богатств в отдельных семьях и все это вместе — к разложению
родового строя у монов.
Возникновение в долине р. Меклонг первых монских укреп¬
ленных городов, остатки которых сохранились, свидетельствует,
по мнению автора, о том, что в этих областях «раньше всего
сложилось классовое общество» [3, 86]. Глубокое же влияние
культуры Индии на культуру монов автор связывал с нача¬
лом распада родового строя у монов. Собранные на месте
древних монских городов данные об их архитектурном облике,
находки скульптуры и вотивных табличек, отражавших сюже¬
ты буддийской мифологии, — все это свидетельствовало о том,
что возникавшее классовое общество нуждалось в новой идео¬
логии, в новых формах религии, права и искусства [3, 87].
Исследуя ранние тайские государства, Э. О. Берзин при¬
шел к выводу, что Сукотаи было раннефеодальной монархией
со значительными пережитками родового строя. Анализ искус¬
ства этого государства (по сохранившимся материальным па¬
мятникам) дал автору повод говорить о сложности историче¬
ской обстановки, в которой происходило формирование нового
общества, о его синтезированном характере, о том, что в его
сложении принимали участие различные культуры — древнеин¬
дийская, китайская, кхмерская и монская. Эти сложные про¬
цессы оканчиваются, по мнению автора, в ходе формирования
единого государства Сиам (Таиланд) во второй половине
XV в. — с этого времени культура развивается как единое це¬
лое [3, 93].
В этой статье акцент был сделан на общие закономер¬
ности, объединявшие общества Центрального Индокитая с ге¬
неральной линией развития человеческого общества, но в то
же время были учтены и выявлены специфические черты на¬
чальных ступеней развития классов и государств у монов и тай.
В том же, 1958 г. был издан справочник «Современный Та¬
иланд». Часть исторического очерка с древнейших времен до
1767 г. написал Э. О. Берзин [115, 73—85]. В очерке более
подробно рассматривались раннефеодальные государства таи
(IX—X вв.) и период развитого феодализма (государство Аю-
тия с XV в.). При этом обращалось внимание на своеобразие
развертывания классовых противоречий в монском и раннетай¬
ском обществах: монские государства не были категорически
179

отнесены к рабовладельческим (по словам автора, «неясно,
были эти государства рабовладельческими или феодальными»),
тайские — были квалифицированы как раннефеодальные («ра¬
бовладельческой формации народ таи, очевидно, не знал» [115,
74, 75]).
В своем очерке Э. О. Берзин исходил из принципа форма¬
ционного деления, связав с ним периодизацию истории Таилан¬
да: начальная грань развитого феодализма была определена
XV в. [115, 76]. По определению Э. О. Берзина, характерными
социальными чертами тайского общества XVI в. были наличие
феодальной иерархии, служилого дворянства, как социальной
опоры феодальной монархии, а также процесс закабаления кре¬
стьянства государством, которое передавало чиновникам право-
на ренту с земель (последние обрабатывались зависимыми от
государства крестьянами) [115, 77].
XVII век был временем значительного развития товарно-де¬
нежных отношений и сопутствовавшей ему централизации го¬
сударства и усилившейся феодальной эксплуатации крестьян¬
ства, которая сопровождалась ростом ростовщичества. Все эти
черты, обнаруженные Э. О. Берзиным в сиамском обществе
XV—XVII вв., подходили к тому типу общественных отноше¬
ний, которые в советской историографии относились к разви¬
тому и позднему феодализму.
С начала 60-х годов существенный вклад в разработку на¬
учной концепции истории Таиланда в ранние периоды вносили
работы этнографов и литературоведов [54—56]. На XXV Меж¬
дународный конгресс востоковедов был представлен доклад
Г. Г. Стратановича на тему «Добуддийские верования народов
Западного и Центрального Индокитая» [117]. В этом докладе
внимание исследователя было обращено на присутствие в буд¬
дийской культуре тай мощного слоя анимистических верований,
восходивших к доклассовому строю и северным областям рас¬
селения тай. Значение работ, подобных исследованию
Г. Г. Стратановича, в том, что они указали историкам на не¬
обходимость комплексного подхода к изучению стран, где
религия и добуддийские верования включались как составная
часть в систему ценностей, а экономическое развитие оцени¬
валось прежде всего с точки зрения его социального и рели¬
гиозного, а потом уже утилитарного значения.
К этому времени относится также первый удачный опыт
изучения международного положения Таиланда в XVII в. Мо¬
нография Э. О. Берзина «Борьба европейских держав за си¬
амский рынок (30—80-е годы XVII в.) [7] была посвящена
экономике, социальным отношениям, политическому строю тай¬
ского государства накануне агрессии европейских держав.
Э. О. Берзин справедливо отметил (6, 49], что в буржуазной
историографии не было такой работы, которая охватила бы все
стороны экспансии европейских держав в Таиланде в XVII в.,
180

и подчеркнул, что исследователи истории колониализма в
XVII в. главное внимание уделяли Голландии, оставляя без
внимания колониальную деятельность Франции.
Названная выше книга Э. О. Берзина была первой в марк¬
систской историографии работой, осветившей на большом фак¬
тическом материале колониальную экспансию европейских
держав в Таиланде в XVII в. Автор показал реакцию народ¬
ных масс, поднимавшихся на стихийную борьбу против ино¬
земных авантюристов, купцов и захватчиков. Э. О. Берзин вос¬
создал галерею образов авантюристов, выступив против их
идеализации, присущей западноевропейской историографии.
В монографии Э. О. Берзина Таиланд выглядит не безликим
объектом колониальной экспансии европейских держав, а стра¬
ной, имеющей умных и образованных правителей, проводив¬
ших определенную политическую линию, стремившихся исполь¬
зовать перипетии борьбы колониальных держав в своих инте¬
ресах. Такой трактовки политической линии Таиланда исто¬
риография еще не знала.
Автор сумел также восстановить картину хозяйственного и
общественного строя Таиланда к началу XVII в. и, проанали¬
зировав этот строй, сделать важные в научном отношении вы¬
воды. По определению Э. О. Берзина, Таиланд к началу
XVII в. «представлял собой феодальную монархию восточного
типа» [7, 8]. При этом автор исходил из представления о сло¬
жившейся верховной собственности государства на землю. Со¬
словное же деление в сиамском обществе и распределение ма¬
териальных благ он определял положением феодала в полити¬
ческой организации, осуществлявшей функции подавления, а
политическая организация рассматривалась им как производ¬
ная от уже существовавшей формы собственности на землю.
В книге Э. О. Берзина была исследована проблема образо¬
вания сиамского централизованного государства. Процесс
создания централизованного государства автор связал со зна¬
чительным развитием товарно-денежных отношений к концу
XVI в., причем в XVII в. этот процесс был ускорен агрессив¬
ными действиями западных держав [7, 35—36]. С особой тща¬
тельностью были освещены вопросы внешней политики Таи¬
ланда и ее связи с политикой централизации государства, а
также политика европейских держав в отношении этой страны.
В вышедшей в 1966 г. монографии «Католическая церковь
в Юго-Восточной Азии» [8] Э. О. Берзин исследовал проблему
политического и идеологического влияния католических миссий
на жизнь народов Юго-Восточной Азии, и в частности Таилан¬
да. По мнению автора, в период наивысшей активности като¬
лических миссий XVI—XVII вв. администрация Аютии рас¬
сматривала деятельность христиан сугубо в политическом ас¬
пекте, надеясь наладить отношения с западными странами. Од¬
нако не существовало ни готовности короля Нарая перейти в
181

католичество, ни антихристианских гонений при Петраче
(1688—1703) и Таксине (1767—1782), как утверждали многие
зарубежные исследователи. Все конфликты с французскими и
португальскими миссионерами и епископами происходили на
политической почве. Даже изгнание из Таиланда французских
священников в 1688 г. и католической миссии в 1779 г. были
политическими акциями, не сопровождавшимися религиозными
гонениями. Что же касается разорения церквей и зданий хри¬
стианских миссий, то это было делом рук простонародья, не
без основания связывавшего деятельность миссионеров с аван¬
тюрами политиков и военных.
История католической церкви в Таиланде была доведена
автором до начала XX в. Однако в отличие, например, от Вьет¬
нама или Филиппин влияние католических миссий здесь неиз¬
менно падало. Их история представляла интерес главным об¬
разом как отражение тех внутренних и внешнеполитических
процессов, которые происходили в Таиланде в XVIII—
XIX вв., — реформация буддизма, секуляризация земель буд¬
дийской сангхи и внешнеполитические акции правителей.
С начала 60-х годов заметно повысился интерес к новой
истории Таиланда. Это отразилось в публикации русских ар¬
хивных материалов, относящихся к колониальной политике ка¬
питалистических держав в Юго-Восточной Азии и освободи¬
тельной борьбе ее народов. Некоторая, сравнительно неболь¬
шая часть документов из Архива внешней политики России
(АВПР), имевших отношение к Сиаму (Таиланду), была опуб¬
ликована сотрудником архива МИДа СССР О. Ф. Соловьевым
в 1957 г. в журнале «Исторический архив» [41]. Но подавляю¬
щая часть материалов по рассматриваемой стране, особенно
из АВПР, увидела свет во второй части сборника документов
и материалов, озаглавленного «Политика капиталистических
держав и национально-освободительное движение в Юго-Во¬
сточной Азии (1871 —1917)», вышедшего в 1967 г. [88]. Ответст¬
венным редактором этой трехтомной серии был академик
А. А. Губер. Публикация документов сопровождалась вводной
статьей (автор акад. А. А. Губер) и исторической справкой
(Н. В. Ребрикова).
Для академика А. А. Губера публикация документов и ис¬
следование истории отношений держав со странами Юго-Во¬
сточной Азии, и в частности с Таиландом, в конце XIX — на¬
чале XX в. было продолжением его многолетних научных увле¬
чений темой истории международных отношений в Азии в но¬
вое время. Как отмечал в статье, посвященной творческому
пути А. А. Губера, Г. И. Левинсон, «анализируя отношения
между великими державами», исследователь «умело увязывал
1чеждународные противоречия с освободительной антиколони¬
альной борьбой народов Китая, Филиппин и других дальнево¬
сточных стран» [64. 232]. Сказалось это и на трактовке
182

А. А. Губером положения Таиланда в системе международных
отношений в конце XIX в. Если историки 20-х годов рассмат¬
ривали политику русского царизма в отношении Таиланда
исключительно с позиций защиты царизмом интересов русского
капитализма, то публикация архивных документов позволила
более широко подойти к трактовке международных отношений
второй половины XIX в. и того влияния, которое они оказали
на политическое положение Таиланда. Как в предисловии ко
второй части, так и в исторической справке к разделу III
«Таиланд (Сиам)» было отмечено, что правящие классы Рос¬
сии до конца 80-х годов не видели практического смысла в
сколько-нибудь значительном расширении договорных отноше¬
ний с Таиландом, поскольку «непосредственные интересы и
экономические перспективы царской России в Сиаме, как и в
Юго-Восточной Азии вообще, все еще ничтожны. Именно по¬
этому в отношении Сиама был избран курс неизменно друже¬
ственной политики, не связанной с какими-либо экономически¬
ми и прочими домогательствами» [88, 10, 100].
После публикации документов из царских архивов у совет¬
ских историков появился богатейший материал для освещения
колонизаторской политики Франции в отношении Таиланда,
разоблачения интриг английской дипломатии, для изложения
более объективной картины международного положения Таи¬
ланда в конце XIX — начале XX в. Архивные документы со¬
действовали также разоблачению целей и методов колониаль¬
ной политики кайзеровской Германии. Были существенно до¬
полнены уже сложившиеся в советской историографии пред¬
ставления о японской экспансии в начале XX в. в Таиланде;
в частности, из документов стало ясно, что японское влияние
в этой стране после заключения японо-французского соглаше¬
ния 1907 г. заметно уменьшилось, поскольку японский импе¬
риализм продемонстрировал готовность пожертвовать тайскими
интересами [88, 232].
В публикации имелись также важные документы о перио¬
де 1913—1917 гг. [88, 263—265]. Ряд документов VI раздела
раскрывает внутреннее положение Таиланда [88, 263], нацио¬
налистическое движение за отмену неравноправных договоров,
отношение правящих кругов страны к вопросу о вступлении в
первую мировую войну и т. д.
Более объективная концепция истории русско-таиландских
отношений, избегавшая упрощенной трактовки внешней поли¬
тики России, как якобы во все времена и во всех странах за¬
хватнической, была принята советскими историками-востокове-
дами. Описывая внешнюю политику Таиланда и его положение
в конце XIX — начале XX в., Н. В. Ребрикова в «Очерках но¬
вой истории Таиланда» [102, 208—209], Э. О. Берзин в «Исто¬
рии Таиланда (краткий очерк)» [14, 191 —192] и в докладах на
XXVII и XXVIII Международных конгрессах востоковедов [10;
183

11], а также советский исследователь политики держав в Индо¬
китае в новое время Ю. П. Дементьев в монографии «Полити¬
ка Франции в Индокитае» (гл. III и IV) [26] особо отмечали
осторожную позицию русской дипломатии и стремление России
предупредить возникновение военного конфликта в Индокитае
в 90-е годы.
В конце 50-х годов журналы «Советское востоковедение» и
«Проблемы востоковедения» (позднее «Народы Азии и Афри¬
ки») открыли дискуссию об уровне социально-экономического
развития стран Востока до их порабощения колониальными
державами. В ходе обсуждения этой темы редакционная кол¬
легия журнала «Народы Азии и Африки» подготовила сборник
«О генезисе капитализма в странах Востока (XV—XIX вв.)», в
котором была опубликована статья Н. В. Ребриковой «Эконо¬
мическое развитие Сиама в первой половине XIX в.» [97]. В по¬
ле зрения автора оказались те явления, которые составляли
сущность переходного периода, а именно разложение феода¬
лизма. По мнению Н. В. Ребриковой, в Таиланде первой поло¬
вины XIX в. стало заметным углубление общественного разде¬
ления труда, причем в подъеме производительных сил страны
большую роль сыграла китайская иммиграция [97, 122, 125].
Существовавшие в стране производственные отношения — при¬
крепление тайского земледельца к чиновнику-феодалу — стано¬
вились оковами развития производительных сил не только в
сфере нарождавшегося капиталистического уклада, но и в са¬
мом феодальном хозяйстве. Более подробно эта тема раскрыта
и обоснована тем же автором в «Очерках новой истории Таи¬
ланда (1768—1917)», вышедших в свет в 1966 г. [102].
В «Очерках» исследовался период, на который, как пола¬
гает Н. В. Ребрикова, приходилось самое начало процесса раз¬
ложения феодального строя и становления капиталистического
уклада (1768—1917). Процесс социально-экономического разви¬
тия таиландского общества в XIX — первом десятилетии XX в.
был рассмотрен автором во взаимной связи с насильственным
вторжением в страну капиталистических держав. Кроме того,
Н. В. Ребрикова стремилась в этой работе показать, что Таи¬
ланд не знал первоначального накопления в западноевропей¬
ском варианте, что вытекало из специфики процесса генезиса
капитализма в стране.
Автор показал, как к новым складывающимся буржуазным
отношениям приспосабливаются крестьянство и феодальная
аристократия: первые создают мелкотоварные хозяйства, а вто¬
рые стремятся включиться в городское предпринимательство,
используя торговлю и промышленность для укрепления своего
экономического и политического господства. В этих же «Очер¬
ках» было отмечено начавшееся в сиамской деревне централь¬
ного района расслоение, выделение зажиточного слоя, приме¬
нявшего в хозяйстве наемную рабочую силу. По мнению авто¬
184

ра, к концу XIX в. в этой узкой прослойке богатых товарных
хозяйств наемный труд постепенно приобретал буржуазные
черты.
Проведенное исследование позволило заключить, что фор¬
мирование буржуазных отношений в этот период коснулось и
надстройки — изживались остатки феодальной раздробленности,
разрозненные районы сплачивались в одну нацию, в общена¬
циональное государство, формировалось национальное созна¬
ние. О складывании буржуазии в класс в условиях абсолютной
монархии конца XIX в. (по мнению автора, очень медленном и
противоречивом) свидетельствовало неудавшееся политическое
выступление 1912 г. под республиканскими лозунгами.
По мысли Н. В. Ребриковой, переходный характер общест¬
венного развития в XIX в. выразился также в смене общины и
общинных форм частной собственностью на землю.
%	Н*
По мере накопления фактического материала как по Таи¬
ланду, так и по другим странам Востока в 60-е годы все острее
стала ощущаться необходимость дальнейшего концептуального
синтезирования эмпирических данных. Вовлечение в научный
оборот материалов по истории стран Азии, Африки, Южной и
Северной Америки, Океании выявило ограниченность подхода
к всемирной истории как к однолинейному процессу. «Стало
очевидным, что при общей закономерности движения челове¬
чества от доклассового общества через антагонистические фор¬
мации к коммунизму конкретные пути этого движения различ¬
ны» [24, 29]. Так, изучение истории ранних тайских государств
показало, что они, как и многие другие общества, не знали
рабовладельческой формации. Необходимость творческого ос¬
мысления многих важнейших теоретических проблем истории
докапиталистических обществ вызвала широкие научные дис¬
куссии. Наибольший резонанс вызвала дискуссия 1965 г. об
«азиатском способе производства». Ее материалы были изданы
в виде сборника «Общее и особенное в историческом развитии
стран Востока». На дискуссии выступал Э. О. Берзин. Его
доклад «Некоторые вопросы возникновения раннеклассовых
формаций» был включен в состав сборника [9, 59—74]. В нем
были рассмотрены два возможных варианта разложения пер¬
вобытной общины: в условиях высокой степени обмена избы¬
точным продуктом, имеющимся в наличии в общине (возник¬
новение обществ типа античных), и в условиях, когда избыточ¬
ный продукт не участвует в обмене, но присваивается верхуш¬
кой общины в социальных целях (возникновение деспотических
обществ).
Проблема, связанная с определением характера раннеклас¬
совых государств на конкретном материале обществ Юго-Во¬
185

сточной Азии VI—XIV вв., была поставлена тремя авторами —
М. Г. Козловой, Л. А. Седовым и В. А. Тюриным в статье
«Типы раннеклассовых государств в Юго-Восточной Азии»,
опубликованной в коллективном труде «Проблемы истории до¬
капиталистических обществ» -[52, 516—545]. Авторы выдвинули
схему, которая была призвана заменить «распространенную
точку зрения» — представления о том, что одни страны Юго-
Восточной Азии перешли от родового общества к феодализму,
минуя рабовладельческую формацию (Бирма, Таиланд), дру¬
гие— прошли через период (примерно до VII в.), который был
или раннерабовладельческим, или раннефеодальным (Индоне¬
зия, Камбоджа) [52, 543]. «Эта концепция, — замечали авто¬
ры, — положена в основу таких фундаментальных советских
изданий, как ,,Всемирная история" и „Советская энциклопе¬
дия"» [52, 543, прим. 85].
Принципиальной основой новой схемы была идея о том, что
доклассовое общество в регионе Юго-Восточной Азии сменили
три типа раннеклассовых государств. Для всех трех типов ха¬
рактерно сочетание рабовладельческой и феодальной эксплуа¬
тации, их переплетение, а не последовательная смена. Сменив¬
шие раннеклассовые «вторичные классовые структуры» XIV—
XV вв. авторы не смогли отнести к феодализму европейского
типа, поскольку в них сохранялась господствующая роль госу¬
дарства в эксплуатации населения и распределения прибавоч¬
ного продукта, частная собственность занимала вторичное место
в общественной структуре, по-прежнему наблюдалось сочета¬
ние феодальной и рабской форм эксплуатации [52, 545]. Общий
вывод авторов звучал так: «Все это позволяет говорить, что
изменения и сдвиги XIV—XV вв. происходили в Юго-Восточ¬
ной Азии лишь в порядке эволюции в рамках „азиатского спо¬
соба производства"» [52, 545].
Используя метод сравнительно-исторического анализа, по¬
пыталась подойти к изучению средневековых тайских земель
. (мыангов) XIII—XIV вв. Н. В. Ребрикова [103, 63—89]. Для
исследования был выбран период, обеспеченный письменными
источниками — надписями. Сопоставляя данные о древнегер¬
манской и славянской общине и тайском мыанге XIII в., автор
пришел к заключению, что «исходной точкой развития классо¬
вого общества у тай в XIII в. была не сельская община на ста¬
дии развития малой семьи, как у германцев и славян, а боль¬
шесемейная община на весьма архаической стадии развития»
[103, 68]. По мнению Н. В. Ребриковой, «в особенностях струк¬
туры этой переходной формы» — мыанга [103, 89], очень при¬
митивной, но уже несшей в себе зародыш классового антаго¬
низма — антагонизма между общинами, владевшими землей, и
рудиментарным господствующим классом, следовало искать
причины отсутствия благоприятных условий для быстрого раз¬
вития феодализма, а позднее капитализма в Таиланде.
186

Вышедшая в 1970 г. «История стран зарубежной Азии в
средние века» (подготовленная авторским коллективом восточ¬
ного факультета Ленинградского университета им. А. А. Жда¬
нова) была написана в рамках концепции феодализма. Во вве¬
дении к книге было отмечено, что в азиатских обществах в
средние века наблюдались признаки, свойственные феодальным
обществам Европы. Имевшиеся особенности отнюдь не озна¬
чали, что «странам Азии был присущ особый, „азиатский спо¬
соб производства", отличный от рабовладельческого и фео¬
дального» [49, 4—5]. В этом же введении было также сказано,
что пути перехода стран зарубежной Азии от первобытнооб¬
щинного строя к феодальному были различными. Целый ряд
стран, в том числе и Таиланд, миновали рабовладельческое об
щество, непосредственно перейдя к феодализму [49, 5]. При
этом процесс феодализации протекал медленно — немаловаж¬
ной причиной такого развития была устойчивость общины, все
еще сильной своими родовыми связями [49, 5].
Главы по Таиланду в этой книге написаны ленинградским
востоковедом Б. Н. Мельниченко. История страны с XI по
XVI в. рассматривалась в ней в рамках развитого феодализма,
с середины XVI до середины XVIII в. — как период позднего
средневековья. Систему общественных отношений автор смоде¬
лировал, исходя из собственности государства (в лице короля)
на всю землю — основу феодальных отношений [49, 288].
Исследование развития тайской общины, как и социальной
структуры тайского мыанга XIII — начала XIV в., было под¬
готовлено накопленными этнографическими материалами,
собранными советскими этнографами, изучавшими националь¬
ные меньшинства Юньнани (Р. Ф. Итс), и этнографами ДРВ
в горных районах, заселенных тай в пределах Северного Вьет¬
нама. Все эти материалы были обработаны, а результаты их
опубликованы в коллективной монографии «Народы Восточной
Азии» (автор Р. Ф. Итс) [78], а также в книге «Община и со¬
циальная организация у народов Восточной и Юго-Восточной
Азии» (автор А. И. Мухлинов) [76, 128—145].
Большой материал по общине тайских народов Таиланда
дали работы зарубежных этнографов — де Янга (1955),
X. Кауфмана (1960) и Л. Шарпа (1963). Данные этих работ
использовала и обобщила в статье советский этнограф
Е. В. Иванова, отметившая, что «и в середине XX в. тай со¬
храняют некоторые черты общинной организации» [36, 70].
Важные данные, помогающие исследованию исторических
процессов у тай до появления письменных материалов, предо¬
ставили историкам лингвисты, разработавшие метод глоттохро¬
нологии. С помощью этого метода было высчитано время рас¬
пада общетайского языка [125], а также время переселения
народов, говорящих на отделившихся языках, на новые терри¬
тории.
187

Довольно широкий круг письменных источников по истории
Таиланда имеется по периоду XIII—XIX вв. Работа по крити¬
ческому разбору этих источников в советской историографии
была начата статьями Э. О. Берзина [6; 12], показавшими, ка¬
кую ценность представляет то большое количество сведений,
которые были собраны европейцами о Таиланде XVII в. К раз¬
работке источников местного происхождения имеет отношение
статья Н. В. Ребриковой [105]. В ней автор постарался пока¬
зать ценность эпиграфики, местных летописей и свода законов
1805 г. для исследования социальных отношений в тайском
обществе XIII—XVIII вв.
До 70-х годов востоковеды, изучавшие ранние периоды
истории Таиланда, обращались преимущественно к анализу
политических и социальных проблем. С 70-х годов круг их рас¬
ширился: большое значение приобрело рассмотрение таких
форм социальной регуляции, как традиции, религия, литерату¬
ра, которые до XVIII в. сохраняли религиозно-дидактическую
направленность. Круг вопросов, связанных по средневековой
литературой Таиланда, был рассмотрен в ряде статей
Ю. М. Осипова [84]. По религии Таиланда в 1973 г. вышла ра¬
бота В. И. Корнева «Тайский буддизм». Согласно концепции
автора, «в результате приспособления учения буддизма к мест¬
ным традициям и верованиям и отражения в религии социаль¬
ных отношений и структуры тайского общества сложилась но¬
вая разновидность буддизма, которую можно называть тай¬
ским буддизмом» [58, 62].
Оформление буддизма было 'связано с распространением в
тайском обществе отношений господства — подчинения. Эта
сторона буддизма, обычно замалчиваемая в буржуазной исто¬
риографии, была раскрыта в главе «Социальная основа тай¬
ского буддизма» [58, 78—101], показавшей, как нравственные
каноны, которые разработал буддизм, стали общественной нор¬
мой, регулировавшей поведение свободных общинников, уже
распавшихся на две неравноправные части.
Работа над «Очерками новой истории Таиланда» выявила
недостаточную изученность многих вопросов из истории Таи¬
ланда в XIX в. и необходимость привлечения конкретного ма¬
териала для доказательства других проблем. Наиболее полное
исследование (кандидатская диссертация и ряд статей) по
проблеме социально-экономических и государственно-админист¬
ративных реформ в Таиланде в конце XIX — начале XX в. про¬
вел Б. Н. Мельниченко [67—71].
К истолкованию реформ он подошел с позиций марксист¬
ской трактовки социальной сущности абсолютной монархии, ко¬
торая была закономерным результатом социально-экономиче¬
ского и политического развития Таиланда, зарождения в нед¬
рах феодализма буржуазных отношений, обострения классовой
борьбы, требовавшей укрепления государственного аппарата.
188

Анализируя большой конкретный материал, исследователь по¬
казал применимость марксистского положения об абсолютной
монархии к истории таиландского абсолютизма и его политике.
Большую работу по уточнению истории и международного
положения Таиланда в первой половине XIX в. проделал
Э. О. Берзин. Свой анализ он закончил выводом, что укрепле¬
ние страны в первой половине XIX в. было одной из причин
сохранения ее независимости в колониальный период [13, 269].
В 1971 — 1972 гг. авторский коллектив ИВАН под руковод¬
ством Л. Р. Полонской подготовил монографию, в которую
была включена глава «Сиам (Таиланд)» (автор Н. В. Ребри-
кова) [34]. В этой работе были показаны как общие за¬
кономерности в развитии идеологической жизни стран Восто¬
ка, так и те особенности, которые были порождены их соци¬
ально-экономической отсталостью. Кроме того, автор показала
специфику таиландского просветительства и реформации, пред¬
ставителями которых во второй половине XIX в. были выходцы
из правящей аристократии. Последние отражали в данном слу¬
чае более передовые идеи, рациональный стиль мышления го¬
родских буржуазных слоев.
Тема таиландского просветительства была прослежена на
литературном материале В. И. Корневым в монографии «Ли¬
тература Таиланда» [57, 175—192]. Автор правильно отметил
«суженную социальную основу» таиландского просветительства,
отметив, однако, его «прогрессивный», хотя и «ограниченный»,
характер [57, 183].
Проблема влияния происходивших в стране социально-эко¬
номических перемен на общественную и научную мысль нашла
отражение в работе Л. В. Ларионовой и Н. В. Ребриковой
«Зарождение в Таиланде национальной историографии» [63].
Авторы проанализировали исторические концепции таиландских
историков XIX — начала XX в. и уделили много места иссле¬
дованию исторических работ Дамронга (1862—1943). Они стре¬
мились показать важные сдвиги, происшедшие в области науки
в Таиланде рассматриваемого периода, — отход таиландских
просветителей от средневековой формы мышления, критику
последней и зарождение современного научного знания в про¬
тивовес вере и буддийской догматике.
Совместные исследования историков, литературоведов, исто¬
риков науки и культуры ясно показали, что XIX век был для
Таиланда переломным в области развития экономики, социаль¬
ных отношений, а также духовной жизни общества. В этот пе¬
риод усиливается интерес к человеческой личности [34, 369;
374], в литературе и искусстве происходит отход от религиоз¬
ных тем к темам светским, мирским [57, 174—192].
Становление городской демократической интеллигенции, за¬
рождение просветительства и критика феодальных порядков во
второй половине XIX в. — свидетельство того, что зарождение
189

буржуазной идеологии приобрело новые черты, качественно-
отличавшие этот период от предшествовавшего. Наступала
эпоха исторической подготовки «пробуждения Азии» и развер¬
тывания национально-освободительного движения.
Складывание концепции исторического развития Таиланда
в ранние периоды проходило со второй половины 60-х годов,
на базе значительно возросшего притока конкретного мате¬
риала. Но если в ряде случаев его все еще недоставало для
обоснования, например, концепций «азиатского способа произ¬
водства» или феодализма, то в других случаях он уже не со¬
ответствовал принятым ранее представлениям. Так, рассматри¬
вая коллективную работу «Зарождение идеологии националь¬
но-освободительного движения (XIX — начало XX в.). Очерки
по истории общественной мысли народов Востока», Б. С. Бра¬
сов в своей статье замечает, что «в ряде отношений известный
авторам... материал выходит за рамки привычных формулиро¬
вок» [31, 109].
С 70-х годов началось энергичное освоение и осмысление
материала, касающегося новейшей истории Таиланда. Заметно
продвинулось изучение истории общественных классов, аграр¬
ных отношений, как основы для исследования истории кресть¬
янства и крестьянских движений, опубликованы важные иСто-
рико-этнографические работы, положено начало социологиче¬
ским исследованиям промежуточных общественных слоев.
К Таиланду стали обращаться социологи, занимавшиеся изу¬
чением общих проблем.
Появились монографические работы по проблемам социаль¬
но-экономической структуры (авторы В. А. Дольникова,
В. И. Искольдский, С. С. Грикуров), они были написаны на
основе анализа данных массовой социально-экономической ста¬
тистики. Работы В. А. Дольниковой — фактически первые
источниковедческие работы по проблемам структуры самодея¬
тельного населения. Ее монография «Рабочий класс Таиланда»,
построенная на квалифицированном анализе материалов пере¬
писи начиная с 30-х годов, содержит важные выводы по ос¬
новным проблемам, связанным с формированием пролетариа¬
та [66].
В своей книге В. А. Дольникова показала, что в 30-е годы
рост таиландского рабочего класса происходил не за счет мест¬
ного крестьянства, а фактически за счет трудовых ресурсов ки¬
тайского города, китайской иммиграции [29, 97]. В послевоен¬
ный же период картина резко меняется. Решающее влияние
на формирование пролетариата в Таиланде стали оказывать
изменения, происходившие в социальном и экономическом по¬
ложении местного крестьянства. Автор подчеркнул тесную за¬
висимость между перспективами рабочего движения в стране
и изменениями в экономическом и социальном положении раз¬
личных слоев крестьянства. Справедливо обращено внимание
190

на своеобразие формирования рабочего класса в послевоенном
Таиланде, которое происходило В' условиях замедленных тем¬
пов обезземеливания крестьянства [29, 64]. К числу особенно¬
стей складывания таиландского рабочего класса В. А. Доль-
никова относит и численное преобладание пролетарских и по-
луцролетарских групп, не связанных с крупным капиталисти¬
ческим производством в составе самодеятельного населения, что
отрицательно сказывается на вызревании классового самосо¬
знания [29, 240].
Автор остановился еще на таких важных теоретических
вопросах, как выявление общих закономерностей изменения
классовой структуры таиландского общества в переходный пе¬
риод 30—50-х годов. В монографии В. А. Дольниковой была
прослежена эволюция аграрных отношений и убедительно по¬
казано, что в «условиях растущей товарности земледелия
утверждение частной собственности на землю (в конце
XIX в. — Н. Р.) само по себе выступало фактором, ускоряю¬
щим классовое расслоение сельского населения» [29, 83].
Ситуацию в таиландской деревне в 30-е годы В. А. Дольни-
кова рассматривает дифференцированно ПО' районам, и ей
удается показать, что, «несмотря на наметившееся в годы кри¬
зиса некоторое усиление обезземеливания крестьянства, подав¬
ляющее большинство таиландских крестьян и в это время оста¬
вались собственниками своих участков» [29, 94]. Это несомнен¬
но снижало остроту аграрного кризиса. Такой подход к иссле¬
дованию аграрного вопроса отличался большей объективностью
и точностью в изображении ситуации, чем подход А. Ивина в
30-е годы. Кроме того, он проливал дополнительный свет на
политическую ситуацию Таиланда 30-х годов, объяснял сла¬
бость позиций мелкобуржуазной демократии и причины верху¬
шечного характера революции 1932 г.
Исследованием аграрных отношений таиландской деревни
послевоенного периода занимались В. Павловский и
В. И. Искольдский [86; 47]. Статья В. И. Искольдского «К аг¬
рарному вопросу в Таиланде», опубликованная в сборнике
«Аграрные отношения в странах Юго-Восточной Азии», была
построена на материалах сельскохозяйственных обследований.
Важность ее заключается в том, что она подчеркнула принци¬
пиальное значение тех особенностей, которыми отличается со¬
циальный строй таиландской деревни, — сохранение парцелляр¬
ного крестьянства, значительность прослойки крестьян-середня-
ков, меньшие, чем в других странах, масштабы помещичьей
собственности и почти полное отсутствие иностранного земле¬
владения [47, 100]. Произведя анализ процесса мобилизации
земли, как следствия государственного переворота 1932 г., ав¬
тор пришел к выводу о смене землевладельцев-аристократов
новыми крупными собственниками — представителями торгово¬
го и ростовщического капитала. По мнению В. И. Искольдско-
191

го, социальные последствия капиталистического развития для
таиландской деревни стали достаточно четко проявляться лишь
в послевоенное время, когда усилился процеос концентрации
земли в руках крупных земельных собственников, тесно свя¬
занных с высшей военной бюрократией. Интересы этих слоев
выражала Революционная партия, пришедшая к власти в.
1959 г. [47, 106, 152]. Анализ положения крестьянских масс в
послевоенные годы привел автора к заключению о недемокра¬
тическом характере решения аграрного вопроса всеми прави¬
тельствами того времени, ибо крестьянин оказался под гнетом:
полуфеодальной и ростовщической кабалы, а также капитали¬
стической эксплуатации [47, 133].
В 1971 г. вышла монография названного выше автора «Таи¬
ланд. Экономические очерки». В этой книге анализ социально-
экономической структуры таиландского общества проводится
на основе данных о занятости и распределении национального'
дохода.
Важными в научном отношении являются выводы
В. И. Искольдского об особенностях классовой структуры, в
частности утверждение, что классовое оформление крестьянства
далеко не закончено [48, 33]; об особенностях процесса пер¬
воначального накопления, который таиландская деревня про¬
должает переживать и в настоящее время [48, 63]; о генетиче¬
ской связи таиландской буржуазии по преимуществу с торгово¬
ростовщическим капиталом и в меньшей степени — с промыш¬
ленным предпринимательством [48,	34] и о сравнительно
небольшом удельном весе армии наемного труда (48, 33]. Эти осо¬
бенности в развитии социально-экономической структуры таи¬
ландского общества автор объяснял не только давлением на
страну со стороны иностранного капитала, но и специфич¬
ностью исторических процессов в таиландском обществе на
ранних стадиях.
Анализ производственных отношений привел В. И. Искольд¬
ского к заключению о нарастании темпов развития капитализ¬
ма в таиландском обществе 60-х годов, а следовательно, и
внутреннего классового антагонизма. На первое место автор
поставил исследование социально-экономических отношений в
таиландской деревне и заключил, что «основным противоречи¬
ем нынешнего аграрного строя выступает противоречие между
мелкими деревенскими производителями и торгово-ростовщи¬
ческим капиталом, в первую очередь городскими эксплуатато¬
рами (купцами, чиновниками, олицетворяющими эту форму
капитала)» [48, 135].
В главе «Экономическая зависимость» автор проанализиро¬
вал положение Таиланда в системе мирового капиталистиче¬
ского хозяйства и показал, что изменились формы угнетения,
но сущность механизма экономической эксплуатации и зави¬
симости от капиталистической системы мирового хозяйства
192

осталась неизменной, сама же зависимость Таиланда от им¬
периализма возросла. Из анализа В. И. Искольдского видно,
что неэквивалентный обмен, не изжитая до конца монокульту¬
ра риса, продажа заморских промышленных товаров продол¬
жают тяжелым бременем ложиться на таиландское крестьян¬
ство, активизируя его как политическую силу.
В работе В. И. Искольдского были поставлены вопросы осо¬
бенностей формирования в Таиланде национальной буржуазии
и ее экономического и политического положения. Согласно кон¬
цепции названного выше автора, государственный переворот
1932 г. хотя и не был буржуазной революцией, но тем не ме¬
нее ограничил всевластие аристократии, препятствовавшей бур¬
жуазному развитию [48, 271]. Автор показал, что экономическая
политика правящего блока, вставшего у власти в 1948 г., все
более «обуржуазивалась», «все шире выражая интересы разных
слоев национальной буржуазии» [48, 146].
Противоречивые тенденции развития местной буржуазии
были конкретизированы автором при анализе государственной
политики в области финансов и кредита. В. И. Искольдский
заключает, что в столкновении противоречивых интересов, как
правило, «одерживают верх военно-бюрократические тенден¬
ции» [48, 195]. Последнее в области финансовой политики про¬
является в «абсолютном преобладании непроизводительных
расходов в общей сумме бюджетных ассигнований» [48, 195].
Характерным социально-экономическим явлением последних де¬
сятилетий, как видно из анализа, проведенного В. И. Искольд-
ским, является «укрупнение капитала, его централизация и
концентрация» [48, 284].
В 70-е годы к вопросу особенностей процесса формирования
таиландской буржуазии обращались социологи, занимавшиеся
общими проблемами. Так, Н. А. Симония отметил в своей
статье [113] возрастание в Таиланде роли государства и его хо¬
зяйственных функций в условиях экономической отсталости и
необходимости ее преодоления [113, 17; 48, 172]. В этой же
статье была показана закономерность (в условиях Таиланда)
таких явлений, как военно-бюрократический режим и бюрокра¬
тический капитал, и отмечен их «исторически преходящий ха¬
рактер» [113, 26].
Логическим продолжением исследования проблем экономи¬
ческого и социального развития таиландского общества в пос¬
левоенный период является монография С. С. Грикурова «Про¬
мышленность современного Таиланда». В этой работе автор
характеризует послевоенный период как переходный этап эво¬
люции от феодально-колониальной структуры экономики к ка¬
питалистической [22, 14]. Он разбивает его на два подпериода:
1946—1958 гг., с опережающим ростом сферы услуг и торгов¬
ли; 1959 — начало 70-х годов — годы, отмеченные значитель¬
ным ростом промышленности, энергетики, транспорта, связи и
193

строительства. С точки зрения развития социальных отношений
переходный этап, по мысли автора, явился началом медленной
эволюции огромной массы крестьянских потребительских хо¬
зяйств к товарному производству.
Монографические работы, вышедшие в начале 70-х годов,
осветили с (позиций марксистско-ленинской методологии одну
из наиболее спорных и неясных сторон развития таиландского
общества — его относительную социально-экономическую и по¬
литическую устойчивость, объяснив ее своеобразием эволюции
прежде всего аграрного строя, особенностями формирования
пролетариата и развития местного буржуазного класса. Иссле¬
дованы также причины, ведущие к подрыву этой устойчивости,
что позволяет в известной мере прогнозировать обострение по¬
литических противоречий в Таиланде в ближайшее будущее.
В этот же период в советской историографии было обра¬
щено внимание на важность изучения не только классовой
структуры освободившихся стран, но и «новых средних слоев»
(служащих государственных учреждений, военной интеллиген¬
ции, студенчества), что мотивировалось их высоким удельным
весом в обществе [74, 4]. Г. И. Мирский в своей монографии
«Армия и политика в странах Азии и Африки» (в работу была
включена глава «Таиланд» [74, 165—169]) предложил концеп¬
цию, по которой закономерность прихода к власти военных в
ряде развивающихся стран следовало искать в особенностях
их социальной структуры. Согласно этой концепции, несоответ¬
ствие социальных сил (незрелость местной буржуазии в поли¬
тическом отношении, малочисленность пролетариата и его пло¬
хая организация, политическая пассивность крестьянства) за¬
дачам перестройки общественно-экономической структуры
создает почву для вмешательства армии в политику. Эта кон¬
цепция в целом была подвергнута справедливой критике, отме¬
чавшей ее «крайнюю однобокость» [42, 188].
В последние годы обращают на себя внимание труды
Н. И. Калашникова, разрабатывающего проблему развития со¬
временной таиландской бюрократии [51, 207—229]. Автор пред¬
ставил ряд интересных соображений, суммирующих его анализ
большого эмпирического материала, собранного западными со¬
циологами, по вопросам особенностей таиландской бюрократии
и влияния бюрократической системы на социально-экономиче¬
ское положение различных классов и социальных групп.
К числу удачных работ социологического характера принад¬
лежит и монография В. И. Корнева «Тайский буддизм» [58].
Во 'втором разделе «Сангха и ее роль в современном Таилан¬
де» автор рассмотрел место и роль буддийской монашеской
общины в системе общественных и идеологических связей. Буд¬
дийская сангха была рассмотрена В. И. Корневым как важное
социальное явление, воздействующее на развитие социальных
отношений преимущественно в сельских районах, оказывающее
194

значительное влияние на формирование человека, его сознание
и поведение.
Важное значение имели и «другие социологические работы
советских исследователей. В 60-е годы в западном востокове¬
дении была поднята проблема социологических особенностей
восточных обществ. Американские и французские ученые обра¬
тили особое внимание на Таиланд, социологическое исследова¬
ние которого, по их мнению, должно было дать модель для
изучения других восточных обществ. Так родилась концепция
специфики «переходного общества», к которому не следует под¬
ходить с меркой «развитого общества». Одна из наиболее раз¬
работанных схем такого «переходного общества» на таиланд¬
ском материале была создана американским социологом
Ф. В. Ригзом в работе «Таиланд. Модернизация бюрократиче¬
ской структуры». С пространной рецензией на эту работу вы¬
ступил в журнале «Народы Азии и Африки» Л. Седов [ПО].
Рецензент писал, что «в целом американскому социологу уда¬
лось создать стройную модель таиландской политической си¬
стемы, объяснить многие из проходивших в стране процессов»
[ПО, 192]. В то же время он отметил, что верные выводы, ка¬
савшиеся политической структуры, в силу порочности методо¬
логии буржуазного социолога-объективиста не были подкрепле¬
ны исследованием причинных связей, и прежде всего экономи¬
ческой сферы жизни Таиланда. Это помешало исследователю
«глубже взглянуть на взаимосвязь явлений политической и эко¬
номической сфер жизни Таиланда», в результате чего и была
создана «абстрактная модель» таиландского общества [ПО,
191].
С критической оценкой методологии зарубежной социологи¬
ческой науки выступила на страницах того же журнала
Н. В. Ребрикова, опубликовавшая рецензию на работу фран¬
цузского социолога Поля Фистье «Эволюция современного
Таиланда». Автор построил модель таиландского общества, ис¬
ходя из особенностей природной среды средней части Индоки¬
тая, причем решающую роль он приписал избытку воды и
земли [106, 199]. В подобных условиях в XIII в. возникло об¬
щество, которое составляли земледельцы и вставшая над ними
бюрократия. Последующее развитие этого общества приняло
эволюционный характер.
Рецензент подверг критическому разбору концепцию Фистье
и показал, что сиамскому обществу были свойственны внут¬
ренние социально-экономические сдвиги, приведшие к рефор¬
мам в конце XIX в. и революционному перевороту 1932 г. [106,
199—200].
Ряд важных проблем общеисторического характера нашли
решение в работах археологов, антропологов и этнографов [78,,
122—123]. В монографии П. И. Борисковского [17] и статье
Е. В. Ивановой [37] был поставлен вопрос о том, насколькр
195

развитие местных обществ, начиная с позднего палеолита,
оыло обусловлено миграциями, а появление культуры бронзы
п железа — изменениями в этническом составе населения [17,
163—164; 37, 158}.
Монография Р. Ф. Итса [50] прослеживает этническую исто¬
рию южного района Восточной Азии с неолита до XVI в. и со¬
держит ценные заключения о контактах тай с соседними на¬
родами, о влиянии этих контактов на развитие тайской циви¬
лизации.
Проблема формирования народностей и нации в Таиланде
была поставлена в трудах этнографов на более широком ма¬
териале, чем в работах историков начала 60-х годов. Так, свя¬
зав этнические процессы, происходившие на территории Таи¬
ланда с первых веков нашей эры, с социально-экономическими
условиями жизни, Е. В. Иванова, опираясь на широкий факти¬
ческий материал, приходит к выводу, что в конце XIX в. в
Таиланде ’возникли условия для образования нации [38, 175].
«Этническая однородность, общий язык и культура облегчали
консолидацию тайской народности» [38, 175], а развитие со¬
циально-экономических процессов, консолидация территории
государства в рамках политических границ к концу XIX в. ак¬
тивизировали процесс складывания сиамской нации [38, 175].
Складыванию нации способствовала, по мысли автора, и по¬
литика правящих кругов в области идеологии — «обработка
населения в духе тайского национализма», который, однако,
не был последователен, поскольку на нем лежала печать за¬
падного влияния [38, 176]. С другой стороны, «тайские нацио¬
налисты стремятся включить в тайскую нацию все народы,
населяющие Таиланд, и не признают за ними права на само¬
стоятельное национальное развитие» (38, 177]. Таким образом,
согласно мысли автора, тайский буржуазный национализм ока¬
зался недостаточно активен в деле мобилизации нации на
антиимпериалистическую борьбу, но принял воинственные фор¬
мы в борьбе с националистическими настроениями нацмень¬
шинств внутри страны [38, 178]. «Усиление местного национа¬
лизма (лаосского и других народов) и неизбежное разрастание
сиамской нации за счет народов тайской и других этнических
групп — таковы, — заключает автор свой анализ, — по-видимо¬
му, две тенденции в национальном развитии народов совре¬
менного Таиланда» [38, 185].
Проблемы этнической и национальной консолидации таи¬
ландского общества поставлены в коллективной монографии
«Этнические процессы в странах Юго-Восточной Азии» в главе
«Таиланд» (автор Е. В. Иванова) и в «Заключении» (авторы
Н. Н. Чебоксаров, Я- В. Чеснов). В главе «Таиланд» автор
рассмотрел национальные отношения на современном этапе их
развития [123, 253—279] и показал направление национальной
политики в отношении национальных меньшинств Таиланда,
196

выделив особенности последних в зависимости от форм хо¬
зяйства.
В «Заключении» авторы подчеркнули, что для стран Юго-
Восточной Азии вообще и для Таиланда как части региона
«вопросы этнического развития тесно соприкасаются с задача¬
ми экономического, социального и культурного прогресса»
[123, 286]. Они обратили внимание и на важность изучения
сложения нации в Таиланде, сохранившем национальную неза¬
висимость [123, 289]. Был отмечен также фактор, характерный
для наций Юго-Восточной Азии, — их довольно сложный клас¬
совый состав и относительная самостоятельность таких про¬
слоек, как интеллигенция и офицерство, что вызывалось усло¬
виями, в которых протекали начальные этапы национального
развития [123, 312].
Националистические и антиимпериалистические настроения
в Таиланде в 60-х—начале 70-х годов были прослежены в дис¬
сертации и монографии Л. Кочеткова. Он рассмотрел усилив¬
шуюся в стране экспансию японского капитала [60; 61].
Продолжавшаяся подготовка вузовских учебников и Совет¬
ской исторической энциклопедии вновь привлекли внимание
историков к проблемам периодизации истории страны. В учеб¬
никах по средним векам и новой истории стран зарубежного
Востока и Африки, подготовленных авторскими коллективами
Ленинградского университета, была принята периодизация по
принципу смены формаций с учетом внутренних закономерно¬
стей развития каждой отдельной страны. Автор глав по Таи¬
ланду Б. Н. Мельниченко в определении принципа периодиза¬
ции внутренней истории опирался, в частности, на работы
Н. В. Ребриковой [81, 362].
Период новой истории Таиланда в соответствии с принятой
авторами «Новой истории стран зарубежной Азии и Африки»
периодизацией (они считали гранью новой истории не англий¬
скую, а французскую революцию) начат Б. Н. Мельниченко с
конца XVIII в. [81, 362].
Авторы раздела «Таиланд» в Советской исторической эн¬
циклопедии Э. О. Берзин и В. И. Искольдский предложили свой
вариант периодизации всей истории Таиланда, оговорив, что
«единого мнения по этому вопросу среди советских историков
нет» [119, 55]. Принцип периодизации, частично осуществлен¬
ный Э. О. Берзиным в историческом очерке в справочнике
«Современный Таиланд», т. е. периодизация в соответствии с
воздействием на историческое развитие страны законов разви¬
тия феодализма и капитализма, был развит и проведен вплоть
до наших дней. Первобытнообщинный строй был датирован пе¬
риодом до нашей эры. Поскольку формационная принадлеж¬
ность первых государственных образований на территории Таи¬
ланда оставалась неясной, период с начала нашей эры до
XV в. был выделен как «первые государственные образования
197

на территории Таиланда». Период с XV до конца XVIII в.
был определен как развитой феодализм, а с конца XVIII по
конец XIX в. — как поздний. С конца XIX в. начинается ста¬
новление развитого капитализма. Последний период был раз¬
делен на подпериоды: усиление империалистического закабале¬
ния Таиланда и подъем националистического движения (конец
XIX в. — 1932 г.); государственный переворот 1932 г. и борьба
за упрочение государственной независимости (1932—1947); при¬
ход к власти реакционной военной бюрократии и подчинение
страны интересам американского империализма (с 1947 г.)
В 1973 г. вышла первая в советской историографии, если
не считать статей в энциклопедиях [118], сводная работа
Э. О. Берзина «История Таиланда (краткий очерк)» (14]. Ком¬
позиционно она отличается от статьи в Советской исторической
энциклопедии: в ней дана политическая история центрального
района Индокитая. Появление подобной сводной работы было
подготовлено исследованием различных периодов истории об¬
ществ и стран Индокитая, проделанных советскими историками
в предыдущие годы. Но сводный характер работы не исклю¬
чает ее исследовательской сути.
Используя данные древнегреческих и китайских письмен¬
ных источников о Юго-Восточной Азии, автор нарисовал за¬
метно отличающуюся от установленной в западной историогра¬
фии политическую карту древнемонского мира в районе Цент¬
рального Индокитая. Раздел о социально-экономическом строе
государства Аютия XIV—XVI вв., хотя и написан по материа¬
лам работ западных и таиландских исследователей, содержит
принципиально отличные от них характеристики происходивших
в средневековом Таиланде процессов. Так, автор рисует кар¬
тину «стремительного процесса закрепощения свободного кре¬
стьянства» при Раме Тибоди I (1350—1369) [14, 52], обострения
классового антагонизма и решения феодальным государством
«проблемы защиты феодальной собственности» [14, 53], укреп¬
ления в середине XIV в. тайского феодального государства [14,
57—67], его внешней политики [14, 67—78].
История Таиланда периода поздней Аютии (конец XVI —
последняя четверть XVII в.) была наиболее полно исследована
самим Э. О. Берзиным в его предыдущих работах. Правда, в
«Краткой истории» автор избегает таких характеристик, как
«кризис феодального строя», но общая позиция остается не¬
изменной: он исходит из прогрессирующего развития феодаль¬
ного способа производства, развития товарно-денежных отно¬
шений и, как результата, значительной централизации госу¬
дарства.
Предложенная к началу 70-х годов Э. О. Берзиным (он
отдал больше всех сил изучению средневековых форм соци¬
альной организации обществ, бытовавших в районе Централь¬
ного Индокитая) схема общественного развития Таиланда до
198

конца XVIII в. претерпела ряд уточнений. Так, автор отказал¬
ся от квалификации раннеклассовых государств таи XIII в. как
раннефеодальных, но все дальнейшее развитие таиландского
общества строил, исходя из модели развитого феодализма.
О том, что автор подходил к таиландскому обществу первой
половины XVIII в. как к обществу, где господствует развитая
классово-антагонистическая система отношений, говорит и его
определение народных движений этого времени как «кресть¬
янской войны» [14, 135]. Согласно господствующей в настоя¬
щее время в советской исторической науке концепции, классо¬
вая борьба принимает новую форму — крестьянской войны —
лишь в эпоху позднего феодализма.
По периодизации Советской исторической энциклопедии
Таиланд вступает в «период позднего феодализма» с конца
XVIII в. В «Истории Таиланда» Э. О. Берзин конкретизировал
это положение, проследив судьбу феодальной монархии и ее
политические и экономические взаимоотношения с внешним
миром в первой половине XIX в. Втягивание Таиланда в систе¬
му мирового капиталистического хозяйства повело к ускорению
кризиса феодальной монархии. Оно протекало в форме «нара¬
щивания торгово-ростовщического капитала», что в конкрет¬
ных исторических условиях Таиланда было вместе с тем и
процессом первоначального накопления, которое «послужило
основой для развития капиталистической промышленности в
дальнейшем» [14, 180].
Этот тезис Э. О. Берзина конкретизировал особенности
процесса первоначального накопления в Таиланде. Однако вся
концепция автора «Истории Таиланда» не столько строится на
выяснении специфики исторического развития таиландского
общества, сколько исходит из применимости к нему социаль¬
но-экономических категорий развитых обществ. Так, преобра¬
зования конца XIX в. квалифицируются как «крестьянская ре¬
форма» [14, 194]. «Сильное правительство Чулалонгкорна за
40 лет его правления, — пишет автор, — постепенно, „прусским*1
путем, уничтожило все основные феодальные институты и от¬
крыло дорогу буржуазному развитию страны» [14, 219]. В со¬
ответствии с основной концепцией события 1932 г. оценивают¬
ся как «в широком смысле слова буржуазная революция», так
как июньский переворот «объективно решил целый ряд ее за¬
дач» [14, 218]. «Вместе с тем,—отмечает автор, — этот перево¬
рот существенно отличался от классических буржуазных рево¬
люций Запада» [14, 218]. Разбор Э. О. Берзиным событий
1932 г., их особенностей и социального состава участников яв¬
ляется наиболее полным в советской историографии, но не един¬
ственным. Так, В. И. Искольдский в статье «Таиланд» для Со¬
ветской исторической энциклопедии дал событиям 1932 г. та¬
кое толкование:	«Переворот носил верхушечный характер.
Слому подверглось лишь самое верхнее звено государственной
199

машины» [119, 62]. Расходятся оба автора и в оценке плана
экономических преобразований Приди Паномионга:	если
Э. О. Берзин характеризовал его как «гигантскую феодально¬
социалистическую утопию» [14, 228], то В. И. Искольдский от¬
мечал, что принятие плана «означало бы по существу переход
Сиама на некапиталистический путь развития» [119, 62].
Характеризуя социально-политическое развитие Таиланда в
послевоенный период, Э. О. Берзин заключает, что в Таиланде
«буржуазия не была достаточно сильна, чтобы создать клас¬
сическую форму буржуазной власти — парламентскую респуб¬
лику. Рабочий класс не был достаточно силен, чтобы устано¬
вить свою гегемонию. В то же время подавляющее большин¬
ство населения — парцеллярное крестьянство вообще не было
способно самостоятельно отстаивать свои классовые интересы»
[14, 263—264]. В подобных условиях в Таиланде утвердилась
военная диктатура.
В разработке истории Таиланда в последние годы советские
исследователи стали придавать значение исследованию всех
периодов истории страны в ее последовательности. Изучение
истории в динамике позволит, например, ответить на такой
вопрос, как первичные формы социальной организации тай и
монов повлияли на последующее социальное устройство тай¬
ского общества. Эта проблема разрастается до общетеорети¬
ческой постановки вопроса о путях возникновения особого ти¬
па общественно-исторического развития экономически слабо
развитых стран, к которым относится и таиландское общество.
Не менее плодотворным может быть сравнительное иссле¬
дование европейской истории и соответствующих периодов
истории Таиланда. С таких позиций Э. О. Берзин написал
«Историю Таиланда (краткий очерк)». Обращая внимание на
специфику и самобытность исторического развития местных об¬
ществ до XIII в., т. е. до времени создания первых тайских
государств в долине Менама, автор рассматривает дальнейшее
развитие в рамках понятия «феодализм», в ходе развития клас¬
совых противоречий (крестьяне — феодалы), в рамках смены
типичного ряда формаций.
Исследовательская работа по истории Таиланда за истек¬
шие полвека значительно продвинулась вперед. Шло накопле¬
ние фактических знаний, совершенствовался источниковедче¬
ский анализ, разрабатывались конкретные методики исследова¬
ния слаборазвитых обществ на примере Таиланда, были постав¬
лены и успешно разрешены многие актуальные проблемы раз¬
вития таиландского общества. В то же время ряд проблем не
получил достаточного разрешения: можно отметить слабую
изученность истории средних веков, проблем синтеза мон-
кхмерского и тайского обществ, истории города, феодального
государства, различных проблем новой и новейшей истории
и т. д. Дальнейшее исследование истории Таиланда должно
200

проходить на прочной историографической базе, что избавит
историков будущего от “повторений и ошибок, от перелицовки
на новый лад уже отброшенных в прошлом теорий.
Несомненно, что залогом дальнейших успехов в изучении
истории Таиланда послужит прочная историографическая ба¬
за, точное знание учеными будущих поколений того, что сде¬
лано их коллегами в прошлом.
1.	Алин Е. Сиам — новый плацдарм японского империализма,— «Тихий
океан», 1937, № 1 (11).
2.	Бельгийско-сиамский договор,— «Советская торговля», М., Г9'2б, № 7.
3.	Берзин Э. О., К вопросу о формировании культуры Таиланда,—
«Вестник истории мировой культуры», 1958, № 5.
4.	Б е р з и н Э. О. Франция и Сиам во второй половине XVII века (из
истории раннего французского колониализма),— «Новая и новейшая
история», 1960, № 5.
5.	Берзин Э. О. Сиам и европейские державы в 30—80-.х годах XVIII в.,
М., 1961 (Автореф. канд. дисс.).
6.	Берзин Э. О. Источники и литература по истории Сиама XVII ве¬
ка,— «Историография и источниковедение стран зарубежного Востока.
Дальний Восток и Юго-Восточная Азия», М., 1962.
7.	Берзин Э. О. Борьба европейских держав за сиамский рынок (30—
80-е годы XVII в.), М., 1962.
8.	Берзин Э. О. Католическая церковь в Юго-Восточной Азии, М., 1966.
9.	Берзин Э. О. Некоторые вопросы возникновения раннеклассовых
формаций,— «Общее и особенное в историческом развитии стран Восто-
• ка», М., 1966.
10.	Б е р з и н Э. О. и Т а р т а к о в с к и й А. Г. On Russian-Siamese Rela¬
tions in the Second Half of the XIXth Century. Moscow, 1967 (XXVII In¬
ternational Congress of Orientalists. Papers Presented by the USSR Dele¬
gation) .
И. Берзин Э. О. From the History of Russian Thai Relations, Moscow,
1970 [XXVIII International Congress of Orientalists (Canberra, January
6—12,1971). Papers Presented by USSR Delegation],
12.	Берзин Э. О. Источники и литература по истории католической церк¬
ви в Юго-Восточной Азии,— «Источниковедение и историография стран
Юго-Восточной Азии», М., 1971.
13.	Берзин Э. О. Сиам и западные державы в первой половине XIX в.,—
«Колониализм и национально-освободительное движение в странах Юго-
Восточной Азии», М., 1972.
14.	Берзин Э. О. История Таиланда (краткий очерк), М., 1973.
15.	Библиография Юго-Восточной Азии, М., 1960.
16.	Бонд а ре вс кий Г. Л. Рецензия на кн.: Niicol Smith and Blake Clark,
Into Siam Underground Kingdom, New York, 1946,— «Вопросы истории»,
1950, № 2.
17.	Б о р и с к о в с к и й П. И. Некоторые проблемы палеолита Южной и
Юго-Восточной Азии, Л., 1971.
18.	Васильева В. Борьба за французские колонии,— Мировое хозяйство
и мировая политика, 1941, № 1.
19.	Воронцов В. Б. Борьба за Таиланд в период войны на Тихом океа¬
не (1941—.1945),— Краткие сообщения Института народов Азии, т. 56,
М.. 1963: его же. Тихоокеанская политика США (1941 —1950), М.,
1967.
20.	Всемирная история, т. 1—ТО, М., 1955—1959. Т. 2, гл. 19, § 3. Д е о-
п и к Д. В. Индокитай. Т. 3. гл. 2. К о н р а д Н. И. Возникновение и раз¬
витие феодализма в Тибете, Индокитае и Корее. Гл. 18. Конрад Н. И.
201

Феодальное общество в Тибете, Индокитае и Корее. Страны Южных мо¬
рей (VIII—XII вв.). Гл. 36. Восточная и Юго-Восточная Азия в XV в.
21.	Государственные финансы несоциалистических стран Азии, М., 1965.
22.	Грину ров С. С. Промышленность современного Таиланда, М., 1975.
23.	Губер А. А. Изучение истории стран Востока в СССР за 25 лет,—
«Двадцать пять лет исторической науки в СССР», М.—Л., 1942.
24.	Данилова Л. В. Дискуссионные проблемы теории докапиталисти¬
ческих обществ,— «Проблемы истории докапиталистических обществ»,
кн. 1, М., 4968.
25.	XX съезд Коммунистической партии Советского Союза и задачи изу¬
чения современного Востока (Передовая),— «Советское востоковедение»,
1956, № 1.
26.	Д е м е й т ь е в Ю. П. Политика Франции в Индокитае, М., 4975.
27.	Договор о дружбе, торговле и мореплавании между Францией и Сиа¬
мом,— «Международная летопись», М., 1925, № 4—5 (пер. с франц.),
28.	Д о л ьни к о в а В. А. Формирование и положение рабочего класса
Таиланда, М., 1966 (автореф. канд. дисс.).
29. Д о л ь н и к о в а В. А. Рабочий класс Таиланда, М., 1971.
30. Дунаевский В. А. История международных отношений нового вре¬
мени в советской историографии (1917 г.—середина 30-х годов),—
«История и историки. Историография истории СССР», М., 1965.
31.	Ер асов Б. С. Проблемы исследования идеологии народов Востока
в новое время,— «Народы Азии и Африки», 1975, № 1.
32.	Забозлаева О. И. Таи (Сиам) и державы,—«Мировое хозяйство
и мировая политика», 1939, № 9.
33.	3 а б о з л а е в .а О. И., Климов Н. Я., Дьяков А. М. Индокитай,
Британская Малайя, Таи (Сиам), Французский Индокитай, Бирма, М.,
1946.
34.	Зарождение идеологии национально-освободительного движения (XIX—
начало XX в.). Очерки по истории общественной мысли народов Во¬
стока, М., 1973.
35.	Иванова Е. В. Тайские народы Таиланда (историко-этнографический
очерк), Л., 1967 (автореф. канд. дисс.).
36.	Иванова Е. В. Общинные традиции в Центральном Таиланде,—«На-
роды Азии и Африки», 1966, № 3.
37.	Иванова Е. В. Изучение древнейших культур на территории Таи¬
ланда,— «Географическое общество СССР. Доклады отделений и ко¬
миссий», вып. 5, Этнография, Л., 1968.
38.	Иванова Е. В. Тайские народы Таиланда, М., 4970.
39.	Ивин А. Позиции французского империализма на Тихом океане,—
«Мировое хозяйство и мировая политика», 1933, № 7.
40.	Ивин А. Что происходит в Сиаме?,—«Тихий океан», 1935, № 2(4),
3(5), 4(6).
41.	Из истории русоко-таиландских отношений (конец — начало XX в.)
[Вводная статья О. Ф. Соловьева. Публикация документов],—«Исторг-
ческий архив», М., 1957, № 6.
42.	Иорданский В. Б. Рецензия на кн.: Г. И. Мир скин. Армия и
политика в странах Азии и Африки, М., 1970,— «Народы Азии и Аф¬
рики», 1971, № 1.
43.	Искольдский В. И. О политике таиландского правительства в от¬
ношении китайского национального меньшинства,— «Краткие сообщения
Института народов Азии», вып. 52, М., 1962.
44.	Искольдский В. И. Национальный вопрос в Таиланде, М.,	1964
(автореф. канд. дисс.).
45.	Искольдский В. И. Национальное движение в малайских районах
Таиланда после второй мировой войны,— «Очерки из истории Юго-Во¬
сточной Азии», М., 1965.
46.	И с к о л ь д с ки й В. И. Английская политика в Таиланде,— «Полити¬
ка Англии в странах Южной и Юго-Восточной Азин», М., 1966.
202

47.	Искольдский В. И. К аграрному вопросу в Таиланде,— «Аграрные
отношения в странах Юго-Восточной Азии», 'М., 1968.
48.	Искольдский В. И. Таиланд. Экономические очерки, М., 1971.
49.	История стран зарубежной Азии в средние века, М., 1970.
-50. И тс Р. Ф. Этническая история юга Восточной Азии, Л., 4972.
51.	Калашников Н. И. Некоторые особенности развития современной
тайской бюрократии,— «Общество, элита и бюрократия в развивающихся
странах Востока», кн. 2 (Материалы к научной конференции в Инсти¬
туте 'востоковедения АН СССР), М., 1974.
52.	К о з л о в а М. Г., С е д о в Л. А., Т ю р и н В. А. Типы раннеклассовых
государств в Юго-Восточной Азии,— «Проблемы истории докапитали¬
стических обществ», кн. 1, М., 1968.
53.	Конституции буржуазных стран, т. III. Государства Азии, Аравийского
полуострова и Африки, М., 1906.
54.	Корнев В. И. К истории изучения фольклора народов таи,— «Крат¬
кие сообщения Института народов Азии», М., 1963, № 63.
55.	Корнев В. И. Тайская сказка, М., 1964 (автореф. канд. диос.).
56.	Корнев В. И. Древнеиндийская легенда о киннаре у народов Таи¬
ланда,— «Индия в древности», М., 1964.
57.	Корнев В. Литература Таиланда. Краткий очерк, М., 1971.
58.	К ор нев В. И. Тайский буддизм, М., 4973.
59.	К о т е н е в В. В. Некоторые проблемы экономического развития Таи¬
ланда после второй мировой войны, М., 1961 (автореферат канд. дисс.).
60.	К о ч е т к о в Л. Таиланд, М., 1973.
61.	Кочетков Л. Таил андо-японские экономические и торговые отноше¬
ния в 60-е — начале 70-х годов, М., 4974 (автореф. канд. дисс.).
62.	К р а в ч е нк о в И. Таиланд (Политико-экономический очерк), — «Мо¬
лодой коммунист», Г954, № 6.
63.	Ларионова Л. В., Ребрикова Н. В. Зарождение в Таиланде на¬
циональной историографии,— «Национальная историография стран Юго-
Восточной Азии», М., 1974.
64.	Левинсон Г. И. Основные вехи творческого пути А. А. Губера (1902—
1971),— «История и историки. Историографический ежегодник 1971»,
М„ 1973.
65.	Мандрыкин Ю. Таиланд. Экономика и внешняя торговля. М., 1959.
66.	Мейер М. С. Рабочие Таиланда,— «Рабочий класс и современный
мир», 4973, № 1 (13).
67.	Мельниченко Б. Н. Административная и военная реформы в Сиа¬
ме в конце XIX — начале XX в.,— «Вестник Ленинградского универси¬
тета», сер. истории, языка и литературы, 1967, № 2.
68.	Мельниченко Б. Н. Отмена рабства и классовая борьба в Сиаме
в конце XIX — начале XX в.,— «Вестник Ленинградского университета»,
1969,	№ 8.
69.	Мельниченко Б. Н. Социально-экономические и государственно-ад¬
министративные реформы в Таиланде (Сиаме) в конце XIX — начале
XX века, Л., 11969 (автореф. канд. дисс.).
70.	М е л ь н и ч е н к о Б. Н. Классовая борьба и реформы в Таиланде
(Сиаме),— «Народы Азии и Африки», 1973, № 4.
71.	Мельниченко Б. Н. Современная западная буржуазная историо¬
графия о проблемах общественного развития Таиланда (Сиама) в но¬
вое время (1855—1917),— «Историография и источниковедение исто¬
рии стран Азии и Африки», Л., 1974.
72.	Мерзляков Н. С. Государственное право Таиланда, М., 1960.
73.	Миклухо-Маклай Н. Н. Собрание сочинений в пяти томах, т. II,
М,—Л., I960.
74.	М и р с к и й Г. И. Армия и политика в странах Азии и Африки, М.,
1970.
75.	Муранова А. П. Жизнь и борьба молодежи Таиланда,— «Молодой
большевик», М., 1952, № 42.
76.	М у х л и н о в А. И. Социальная организация тайских народов Вьетна¬
203

ма,— «Община и социальная организация у народов Восточной и Юго-
Восточной Азии», Л., 1967.
77.	«Народы Восточной Азии», М.—Л., 1965.
78.	«Народы Юго-Восточной Азии», М.—Л., 1966.
79.	Ни к и ф о р о в В. Н. Советские истошки о проблемах Китая, М,
1970.
80.	Ни к о л а е в а Н. В. Таиланд (Экономико-географический очерк), Л.,
1956.
81.	Новая история стран зарубежной Азии и Африки, Л., 1971.
82.	Новейшая история стран зарубежной Азии и Африки, Л., 1963.
83.	Новейшая история стран Азии и Африки, М., 1965.
84.	Осипов Ю. М. Индийские сюжеты в Бирме, Камбодже, Сиаме (Таи¬
ланде). К вопросу о литературных связях Индии и материковой части
ЮВА в период до XVIII в.,— «Типология и взаимосвязи средневековых
литератур Востока и Запада», М., 1974.
85.	Павловский В. В. Экономика современного Таиланда, М., 1961.
86.	Павловский В. В. Аграрный вопрос в Таиланде,— «Народы Азии и
Африки», 1961, № 2.
87.	Пендлтон Р. Л. География Таиланда, М., 1966.
88.	Политика капиталистических держав и национально-освободительное
движение в Юго-Восточной Азии (1874—4971), ч. II, М„ 1967.
89.	Попов А. Л. К истории возникновения русско-сиамских отношении,—
«Новый Восток», М., 1924, кн. 6.
90.	Попов К. ;М. Тихоокеанский театр военных действий, Ташкент, 1942.
91.	Рабочий класс стран Азии и Африки. Справочник, М., 1964.
92.	Ре бри ко в а Н. В. Американская экспансия в Таиланде (1945—
1952), М., 1954 (автореф. канд. дисс.).
93.	Ребрикова Н. В. Американская политика в Таиланде, М., 1959.
94.	Ребрикова Н. В. Наступление реакции на трудящихся Таиланда.—
«Мировая экономика и международные отношения», 1960, № 3.
95.	Ребрикова Н. В. Очерки новейшей истории Таиланда (1918—1959),
М„ 4960.
96.	Ребрикова Н. В. Таиланд (справочные материалы), М., 1961.
97.	Ребрикова Н. В. Экономическое развитие Сиама в первой поло¬
вине XIX в.,— «О генезисе капитализма в странах Востока (XV—
XIX вв.)», М„ 1962.
98.	Ребрикова Н. В. Движение в защиту мира в Таиланде,— «Борьба
народов Азии за мир», М., 1962.
99.	Ребрикова Н. В. Эксплуатация Таиланда (Сиама) иностранным
капиталом,— «Народы Азии и Африки», 1963, № 1.
100.	Ребрикова Н. В. Рецензия на кн.: Э. О. Берзин. Борьба евро¬
пейских держав за сиамский рынок (30—80-е годы XVII в.), М., 1962,—
«Народы Азии и Африки», 1964, № 3.
101.	Р е б р и к о в а Н. В., Искольдский В И. Таиланд,— «Рабочий
класс в странах Азии и Африки», М., 1964.
102.	Ребрикова Н. В. Очерки новой истории Таиланда (1768—1917), М.,
1966.
103.	Ребрикова Н. В. Уровень социально-экономического развития тай¬
ских мыангов в период средневековья (XIII — первая половина
XIV в.),— «Из истории стран Юго-Восточной Азии», М., 1968.
104.	Ребрикова Н. В. Рецензия на кн.: Donald Е. Neuchterlein,
Thailande and the Struggle for South-East Asia. Ithaca (N. Y.), 1966,—
«Народы Азии и Африки», 1968, № 4.
105.	Ребрикова Н. В. Источники по истории сиамского общества в сред¬
ние века,— «Источниковедение и историография стран Юго-Восточной
Азии», М., 1971.
106.	Ребрикова Н. В. Рецензия на кн.: J. Р. F i s t i e, Devolution de la
Thailande contemporaine, Paris, 1967,— «Народы Азии и Африки» 1969
№ 2.
204

107.	Розенблюм Б. Франко-сиамский договор. Комментарий,— «Между¬
народная летопись», М., 19'25, № 4—5.
108.	Санчов В. Белый слон под Восходящим солнцем, — «Международ¬
ная летопись», М., 1922, № 10.
109.	Сборник секретных документов из Архива бывшего министерства ино¬
странных дел, вып. 1—7, Пг., 1917.
ПО. Седов Л. Рецензия на кн.: J. F. W. Riggs, Thailand. The Moderni¬
zation of a Bureaucratic Polity, Honolulu, 1966,— «Народы Азии и Аф¬
рики», 1967, № 4.
111.	Сиам и державы,— «Тихий океан», 1938, № 1.
112.	Симония Н. А. Население китайской национальности в странах Юго-
Восточной Азии, М., 1959.
ИЗ. С и м о н и я Н. А. Особенности социально-экономического развития
стран Юго-Восточной Азии и проблема экономической самостоятель¬
ности,— «Проблемы экономической самостоятельности стран Юго-Во¬
сточной Азии», М., 1970.
114.	Смирнов А. А. Современное положение Таиланда,— «Советское во¬
стоковедение», 1956, № 2.
115.	«Современный Таиланд», М., 1958.
116.	Страны Тихого океана |[Справочник], изд-во «Советская энциклопедия»,
1942, Таи (Сиам).
117.	Стратанович Г. Г. Добуддийские верования народов Западного
и Центрального Индокитая, М., 1960.
118.	Таи, Сиам,—«Большая Советская Энциклопедия», изд. 1, т. 53, М., 1946.
119.	Таиланд,— «Советская Историческая энциклопедия», т. 14, М., 1973.
120.	ТузмухамедовР. А. и Самсонов Б. Г. Государственный строк
Таиланда, М., 1956.
121.	Холл Д. Дж. Е. История Юго-Восточной Азии, М., 1958.
122.	Ч е б о к с а р о в Н. Н., Чеснов Я. В. Некоторые проблемы агро-эт¬
нографии Юго-Восточной Азии,— «Советская этнография», 1967, № 3.
123.	Этнические процессы в странах Юго-Восточной Азии, М., 1974.
124.	Япония и Сиам,— «Мировое хозяйство п мировая политика», 1936, № 8.
125.	Яхонтов С. Е. Глоттохронология и китайско-тибетская семья язы¬
ков. Доклад на VII МКАЭН, М., 1964.

Э. С. Чешкова
СТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТСКОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ КАМБОДЖИ
Исследования истории Камбоджи (Кампучии) в- советском
востоковедении, по существу, только начинаются 1. Достаточно
сказать, что собственно исторических исследований (без работ
в смежных дисциплинах), вышедших в СССР с 1917 по 1958г.,
всего пять [3], а за 60-е годы к ним прибавилось еще девять
[29]. К этому собственно историческому «ядру» можно подклю¬
чить археологические, искусствоведческие и другие работы по
истории страны, что дает в' целом за 1917—1970 гг. около
24 названий. Таким образом, анализ советской историографии
Камбоджи может опираться примерно на 40 названий. Правда,
это не исчерпывает всех работ исторического плана по Кам¬
бодже, так как определенная часть их была создана в преде¬
лах исследований общих проблем (колониальной, освободи¬
тельного движения). В этот список-минимум не включены так¬
же разделы коллективных работ по истории (всемирной, исто¬
рии Востока).
Ввиду ограниченности числа собственно исторических ис¬
следований приведем некоторые данные о камбоджеведчеекой
литературе, использовав для этого два библиографических из¬
дания 1 2.
Судя по изданию 1960 г. [3], за 1917—1958 гг. из примерно
45 работ, вышедших в СССР на русском языке, около 33—35 3
названий принадлежат советским авторам. Из них 45—46% со¬
ставляют заметки относительно политического положения Кам¬
боджи после 1954 г. Примерно 13 названий (немногим более
1	В обзоре рассматриваются исследования, вышедшие в СССР до 1975 г.
и -посвященные истории Камбоджи с древнейших времен до 1953—1954 гг.
Работы по независимой Камбодже должны быть разобраны отдельно ввиду
особой значимости этого -периода и его сравнительно недавней н-а-учной раз¬
работки.
2	Автор благодарит О. С. Ларионову за предоставленную возможность
ознакомиться с ее работой в рукописи [29].
3	Без документов, переводов и исследований по смежным странам (Ла¬
ос, Вьетнам) и Индокитаю в целом.
206

четверти) можно отнести к исследованиям по истории, вклю¬
чая работы по культуре и искусству, в первую очередь архи -
тектуре [30; 31]. Около 15% составляли страноведческие рабо¬
ты, в которых содержались сведения о стране в целом, в том
числе и по истории [8].
В рассматриваемое нами время история Камбоджи изуча¬
лась не только и даже не столько в рамках своих границ,
сколько в рамках региональных — индокитайских4. За этот
период вышло около 20 работ по истории стран, входящих в
этот регион. В основном, судя по числу названий, исследова¬
лись страны в целом (их история, экономика, культура) [11; 7;
21], их положение во французской колониальной империи [4;
12] и освободительное движение [6]. Именно в индокитайских
рамках и появились первые работы по истории стран этого ре¬
гиона [5], по историографии [54], а также критике буржуазных
теорий в этой области [55].
Если к названным выше работам прибавить исследования
по соседним с Камбоджей странам (Таиланд, Вьетнам, Лаос),
то в целом число работ составит около 30 названий, из кото¬
рых на собственно исторические, имеющие то или иное отно¬
шение к Камбодже, приходилась крайне незначительная часть.
В начальный период исследование истории Камбоджи было
тесно связано с изучением исторических особенностей ее куль¬
туры, а теперь наметилась возможность изучать историю Кам¬
боджи на базе работ по экономике, в частности анализируя
такие проблемы, как особенности социально-экономического
строя Камбоджи накануне колониального захвата, его транс¬
формация в условиях колониализма и его общее состояние к
периоду достижения независимости.
С середины 60-х годов появляются работы, позволяющие
утверждать, что в становлении советских исторических иссле¬
дований по Камбодже наметился перелом. Это в первую оче¬
редь работы Л. А. Седова [40], Г. Г. Сочевко [45; 46],
Ю. П. Дементьева [13; 15], Р. А. Поповкиной [36] и Я- В. Чес-
нова [48; 49], Концептуальный уровень, круг используемых
источников и их обработка говорят о качественном изменении
советской историографии Камбоджи.
Этот «скачок» объясняется не столько ростом и углублени¬
ем исследований по самой Камбодже, сколько сдвигами в во¬
стоковедческой части советской историографии, в частности в
связи с ростом интереса к проблемам исторической теории.
В статье будут рассмотрены оценки таких основных проб¬
лем, как характеристика важнейших особенностей и основных
этапов истории доколониальной Камбоджи; специфика кам¬
боджийского общества колониального периода и, в частности,
особенности аграрных отношений; колониальная экспансия
4	Или, точнее, субрегиональных.
207

Франции и антиколониальные выступления во второй половине
XIX в., а также камбоджийско-вьетнамо-сиамские отношения к
середине XIX в. По всем этим вопросам уже существует более
или менее обширная литература, что позволяет создать общую
картину советской историографии Камбоджи.
Обзор основных работ (до начала 50-х годов). Одним из
первых довоенных исследований была работа Б. М. Данцига
[П], вышедшая в «Колониальной серии» Института мирового
хозяйства и мировой политики при Коммунистической акаде¬
мии. Немногочисленные данные о Камбодже (и ее истории)
излагались здесь на фоне характеристики французского коло¬
ниализма в Индокитае. Эта работа была, видимо, типична для
исследований второй половины 20-х — конца 40-х годов, когда
Камбоджа изучалась в рамках проблематики французского ко¬
лониализма и Индокитая вообще. Собственно истории Кам¬
боджи в книге уделено ничтожное место (и в этом она типич¬
на для того времени), по -существу в ней говорилось о Вьетна¬
ме. Однако в этой работе были намечены проблемы, которым
впоследствии в советских исследованиях [4; 6] уделялось все
больше внимания. Речь идет об отношениях Камбоджи с Сиа¬
мом (Таиландом) накануне колониального захвата, когда Кам¬
боджа искала помощи последнего и признала себя его «вас¬
салом» [11; 7], а также о совместных выступлениях кхмерского
и вьетнамского населения в первые годы колонизации (восста¬
ние в Кохинхине 5 в 1867 г.).
Примерно та же проблематика разбирается и в статье
В. Я- Васильевой [6], опубликованной в «Военно-Историческом
журнале»6 весной 1941 г. Автор считал, что завоевание Кам¬
боджи и Кохинхины Францией представляло большие труд¬
ности прежде всего с военной точки зрения [6]. Эта оценка и в
дальнейшем не оспаривалась советскими исследователями.
Однако акцент -был перенесен с военных аспектов колониаль¬
ного захвата на анализ сопротивления, который встретили ко¬
лонизаторы со стороны народов обеих стран. Но в этой работе
говорилось, по существу, только о действиях вьетнамцев и гор¬
ных народов, хотя таковые рассматривались в русле борьбы
всего «индокитайского крестьянства» [6, 50]. В работе указы¬
валось также на некоторые особенности политики колонизато¬
ров в военной области, в частности на использование местных
вооруженных сил (формирований аннамитов, лао, камбоджий¬
цев), составлявших в целом две трети состава индокитайской
армии; на расширение этих сил накануне второй мировой вой¬
ны; на допуск с 1939 г. местных кадров к офицерским постам
и в высшие военные училища [6, 53].
5	Названия мест, имена и даты даются в статье так, как они приведены
авторами в рассматриваемых работах.
6	Орган Генштаба ^Краон-ой Армии.
208

В обеих указанных работах речь шла о ноной и главным об¬
разом новейшей истории преимущественно Вьетнама. Большее
внимание истории Камбоджи уделено в другой работе
В. Я- Васильевой, вышедшей также в 1941 г. [5]. В ней, в част¬
ности, отмечалось существование в доколониальной Камбодже
барщины, составлявшей от трех-четырех до шести месяцев в
году [5, 82],. Уже по этому признаку читатель мог представить
уровень развития феодальных отношений тогдашней Камбод¬
жи. В книге указывалось, что Камбоджа с давнего времени
находилась под покровительством Сиама, и подчеркивалась его
роль в период колониальной агрессии, хотя упор главным об¬
разом делался на франко-английские, а не на франко-сиам¬
ские противоречия. Отмечалось также и то, что после договора
с Аннамом (1862) претензии Франции на Камбоджу получили
юридическую основу, ибо Аннам передал Франции свои суве¬
ренные права на Камбоджу [5, 82]. Впоследствии этот момент
(даже в специальных исследованиях 50-х годов на эту тему) в
работах не подчеркивался [15], ибо основное внимание уделя¬
лось сиамо-камбоджийским отношениям. При такой акценти¬
ровке связи Камбоджи и Вьетнама оставались в тени, а Сиам
изображался как основная угроза Камбодже в доколониаль¬
ный период. Решение подобной, весьма сложной и острой в со¬
ветской историографии в 40—50-х годах проблемы «наимень¬
шего зла» зависело от дальнейшего изучения истории не
столько Камбоджи, сколько этих ее соседей.
В этой статье более подробно освещалось сопротивление
народа Камбоджи колониальной агрессии — «установление
французского господства не обошлось и в Камбодже без дол¬
гой и кровопролитной борьбы» [5, 86], коротко излагалось вос¬
стание 1886 г., охватившее Кохинхину и Камбоджу, указыва¬
лось на участие в этом движении аннамитов, камбоджийцев,
шамов и стиенгов и делалось заключение, что «общая борьба
объединила эти ранее враждовавшие между собой народности»
[5, 86]. И впоследствии это восстание продолжало привлекать
особое внимание советских исследователей тем, что оно не
было ограничено национальными и страновыми рамками, что в
нем принимали участие различные народы Южного Индоки¬
тая.
К началу 40-х годов, после поражения Франции в войне
с фашистской Германией, пишет В. Я. Васильева, Француз¬
ский Индокитай стал одним из узловых пунктов империалисти¬
ческой борьбы на Тихом океане [5, 80]. Поэтому и научные
исследования этого района стали более интенсивными. Одна¬
ко вплоть до 1947 г. основной работой, где рассматривалась
история Камбоджи (внутри индокитайской и колониальной
проблематики), оставалась публикация 1937 г. в Большой Со¬
ветской Энциклопедии [21]. В статьях БСЭ рассматривались
Индокитай (география и население) и отдельно Индокитай
209

французский и Камбоджа. Описывая население Индокитая, ав¬
тор статьи Н. Кюнер указывал, что еще до колониального за¬
воевания аннамиты, кхмеры и лао создали высокую цивилиза¬
цию [21, 400]. Здесь же подчеркивалась важная тема, впослед¬
ствии «забытая» у нас, — политика колонизаторов, пытавших¬
ся в интересах колониальной эксплуатации сначала опереться
на аннамитов, а затем на камбоджийцев [21, 401].
При изложении истории Французского Индокитая в Боль¬
шой Советской Энциклопедии (автор В. Я. Васильева [21])
Камбоджа вновь отошла на второй план. В отличие от других
своих работ, даже последующих, В. Я- Васильева [6] здесь 'рез¬
че подчеркивала значение франко-сиамского конфликта в ходе
завоевания Камбоджи [21, 411]. Характеристика освободитель¬
ной борьбы в Камбодже почти целиком отсутствует, за исклю¬
чением упоминания о распространении «революционного» (ав¬
тор) движения в 1933—1935 гг. на Камбоджу и Лаос, которые
не были втянуты в него во время революционного подъема в
1930—1931 гг. [21, 418].
Что касается характеристики культуры Камбоджи (автор —
А. Стрелков) [21], то даже в рамках Индокитая (Сиам, Кам¬
боджа, Чампа, Бирма) ей уделено большое внимание. Указы¬
валось, что культура Камбоджи и Чампы была одной из самых
древних (после Пагана) культур Индокитая [22, 429]. Об объ¬
ективности автора свидетельствует его высказывание о том, что’
«изучение индокитайского искусства находится на такой низкой
ступени развития, что не приходится говорить об отдельных
этапах его развития» [21, 421].
В описании искусства Камбоджа выглядела как более или
менее самостоятельный предмет исследования (даже в рамках
индокитайских). Труднее было обнаружить социально-истори¬
ческие особенности Камбоджи, и, видимо, поэтому при изложе¬
нии истории упор делался на ее тесную связь с древних вре¬
мен с историей Таиланда и Вьетнама [22, 15].
Существование королевства Камбоджи А. Стрелков относил
к V в., а начало его самостоятельности — к 625 г. Камбоджа
IX в. характеризовалась им как самое могущественное госу¬
дарство Индокитая. Упадок страны датировался началом
XIV в. Положение Камбоджи к концу XVIII в. определялось
как вассально-зависимое от Вьетнама (Аннама) (эта особен¬
ность ранее не подчеркивалась), что привело к войне послед¬
него с Сиамом из-за Камбоджи (1834—1847). Эта датировка
(не говоря о других) далеко не точна. Отметим, что автор
публикации разделял — по крайней мере терминологически —
даннические и вассальные отношения. Характеристике же этих
специфических форм межгосударственных связей уделялось
мало внимания, и только в 50—60-х годах данная особенность
становится предметом внимательного изучения историков Кам¬
боджи, да и других стран Индокитая. Сдвиг в этом направле¬
210

нии определялся как интересом к проблемам внешней полити¬
ки, так и оживлением теоретических дискуссий о раннеклассо¬
вых обществах.
Поворотным пунктом в превращении Камбоджи в колонию
автор считал договор не 1863, а 1884 г. Автор указывал, что
в рамках колониального режима, сложившегося в Камбодже,
власть короля носила номинальный характер [22, 15]. Анти-
французские выступления того периода рассматривались им
как движения, несколько задержавшие внедрение новых форм
колониального управления. Эта оценка была затем утеряна в
наших исторических работах, где анализ освободительной борь¬
бы и анализ различий в формах колониального управления
редко увязывались друг с другом.
В этот период к страновому материалу стали применяться
общие концепции, распространенные тогда в нашей историче¬
ской науке. Так, доколониальные общества Индокитая, в том'
числе и Камбоджа, были безусловно определены как феодаль¬
ные [21, 400]. Такая же характеристика была применена и к
Камбодже IX в. н. э. [21, 420], а в колониальный период она
характеризовалась как находящаяся под двойным гнетом мест¬
ных феодалов и французского империализма [22, т. 28, 405].
Тем не менее в рамках этой общей, истматовской концепции
уже тогда было указано на специфичность феодализма в Кам¬
бодже. На ранних этапах (IX в.) ее истории отмечалось суще¬
ствование здесь монархий теократического типа (А. Стрелков)
[21, 420]. Для колониального периода было подчеркнуто исполь¬
зование Францией феодально-бюрократического аппарата [21,
411]7. Общей в этих и тем более в последующих работах была
оценка роли французского империализма как парализующего
развитие производительных сил [21, 405] и консервирующего
феодально-бюрократический аппарат [21, 411].
Как видно, в этой работе середины 30-х годов теоретические
оценки были весьма интересными, и это подтверждается хотя
бы тем, что некоторые из них нашли новую жизнь спустя чет¬
верть века, но уже не ъ русле концепции феодализма, а скорее
в порядке ее критической проверки. Надо признать, что в дан¬
ной работе 1937 г. наметился подход к проблеме специфики
феодализма в Индокитае, в частности в Камбодже. И это было
важным шагом вперед в развитии научной историографии, по¬
скольку открывалась возможность для применения общих
марксистско-ленинских категорий в конкретном страновом исто¬
рическом исследовании. Правда, эта теоретическая постановка
оставалась скорее формулировочной, поскольку советская
историография Камбоджи не располагала в то время ни пер¬
воисточниками, ни исследовательской разработкой. Здесь мож¬
но наблюдать случай, когда теоретический анализ значительно
7	Обе эти темы стали активно разрабатываться в середине 60-х годов.

обогнал процесс конкретно-исторического исследования. К со¬
жалению, наметившаяся тенденция в сторону поиска специфики
феодализма не только не реализовалась, но была подавлена
примерно на 20—25 лет по причинам, лежащим вне историо¬
графии Камбоджи и историографии вообще.
Разрыв между этими двумя сторонами исторической науки
не был решен и в работе В. Я- Васильевой, вышедшей в
1947 г. [7]. Книга представляла скорее сводку материалов, а не
их обобщение, в ней не чувствовалось и той теоретической тра¬
диции, которая была характерна для работы 1937 г., в част¬
ности при анализе коренной проблемы специфики феодализма.
В этом исследовании несколько большее внимание уделялось
древней истории Индокитая, хотя приводимые там сведения
кажутся сейчас далекими от точности. В этом разделе, так же
как и в других, не было уделено достаточного внимания Кам¬
бодже, возможно, потому, что на позиции автора сильно ска¬
зывалось влияние лозунга единой Индокитайской демократи¬
ческой республики [7, 3].
В целом в 30—40-х годах в работах советских авторов Кам¬
боджа и ее история как бы «растворились» в рамках Француз¬
ского Индокитая, особенно в изучении экономики. В описании
же освободительного движения Камбоджа была полностью от¬
теснена вьетнамской революцией [21; 12; 13]. Пожалуй, только
в сфере исследования древней истории (особенно в истории
искусств) 8 имелась определенная тенденция [21, 419—420; 22]
рассматривать камбоджийский материал как самостоятельный.
К концу 40-х годов прервалась тенденция к теоретизирова¬
нию [22], но зато реализовалась, хотя и весьма слабо, тенден¬
ция к накоплению фактического' материала [7].
Переход к научным исследованиям. В первой половине
50-х годов появляются работы, посвященные древней истории
Камбоджи. Прежде всего надо указать на опубликованную в
начале 1953 г. заметку А. Шевеленко о проспекте «Всемирной
истории» [54]. В ней он указывал, что древняя история Индо¬
китая вообще сравнительно мало изучена, а что касается ра¬
бот советских ученых, то их можно пересчитать по пальцам
[54, 217]. Основное его замечание сводилось к тому, что в про¬
спекте мало уделено внимания своеобразию развития индоки¬
тайских обществ, в частности такому явлению, как длительное
существование здесь пережитков первобытнообщинного строя
[54, 218]. Он считал также неверным, что история Индокитая
этого периода начинается (в проспекте) с Камбоджи, посколь¬
ку это государство оформилось лишь в начале нашей эры.
Речь, как считал автор, следовало вести вначале о древней
Кук Тхлок и далее о цивилизации долины Меконга, развитии
ирригации и формировании Срок-кхмер; затем об индийской
Довольно подробно рассматривались архитектура и театр ([см. 9].
212

колонизации, распространении вишнуизма и лишь потом — о
складывании Камбоджи (I в. н. э.). Далее, по его мнению,
должны быть рассмотрены роль транзитной торговли, войны с
соседними государствами и начавшееся преобладание Камбод¬
жи. Становление феодализма относится к периоду Чен-ла и
Фунани. Эта схема, как мы видим, весьма отлична от пред¬
ставлений об истории Камбоджи в нашей довоенной литерату¬
ре [7, 49; 21, 419—420].
Появление этого, по существу, первого, хотя и очень крат¬
кого научного изложения древней истории Камбоджи в совет¬
ской историографии было вызвано образованием на террито¬
рии Индокитая новых независимых государств. В какой-то сте¬
пени эти заметки опирались на работы советских историков
30—40-х годов, хотя, пожалуй, в еще большей степени они
были связаны с изучением истории древней Камбоджи в за¬
падной буржуазной историографии, но с критическим пере¬
осмыслением материала.
Рассмотрим другую работу А. Шевеленко, посвященную
вопросам буржуазной историографии древнего Индокитая, вы¬
шедшую в свет в начале 1954 г. [55]. Основной упор в ней де¬
лается на критику теории Р. Груссе [55, 102], изображавшей
Индокитай как сферу влияний Индии (духовная жизнь, куль¬
тура) и Китая (социальная и политическая жизнь). Отголоски
этой схемы имелись и в некоторых работах советских авторов
(например, в работе В. Я- Васильевой [7, 28]), что тогда было
вполне естественно, учитывая, как мы уже говорили, слабую
изученность истории Камбоджи в целом и этого района в част¬
ности. В своей статье А. Шевеленко отвергает толкование
Е. Добби индийского влияния на Камбоджу как процесса ко¬
лонизации этой страны. Его аргумент (нужно признать, звуча¬
щий неисторично) заключается в том, что нельзя говорить о
древней Камбодже как о колонии в нынешнем смысле слова
[55, 14]. Он также подчеркнул роль Фунани как одного из са¬
мых ранних государств этого района [55, 105], отмечая, как и
в более ранней работе [54], что собственно камбоджийское го¬
сударство возникло уже после нашей эры.
Он указал и на другую ошибку Е. Добби, который считал,
что первоначальными насельниками низменности Меконга были
камбоджийцы и лао, что неверно, ибо (по А. Шевеленко)
кхмеры стали заселять эти районы позднее. Сомнительным ему
показалось и утверждение Е. Добби о происхождении кхмер¬
ской письменности из южноиндийского алфавита; он разделял
точку зрения Маджумдара, находящего ее связь с североин¬
дийским алфавитом [55, 105] и т. д.
Справедливо критикуя авторов теорий внешнего влияния,
А. Шевеленко в полемике гиперболизировал их ошибки, отри¬
цал, например, факт индийской колонизации, исходя из своеоб¬
разия ее форм. В своих работах он попытался определить
213

местную самобытность; в частности самобытность истории Кам¬
боджи. Судя по его ранней работе [54], история предангкорской
Камбоджи, IB том числе Чен-ла и Фунани, мыслилась автором
в русле концепции феодализации этих двух обществ [54, 218].
Критическая переработка советскими авторами фактическо¬
го материала, собранного в западной историографии, привела
к появлению не только схемы (хотя и очень важной), но и
статьи, посвященной истории государства Фунань, вышедшей
з свет в 1956 г. [30]. Ее автор Ю. Д. Лебедев опирался в своих
исследованиях на сообщения китайских хроник, переведенных
П. Пельо, и приводил подробные выдержки, сопровождаемые
замечаниями и комментариями 9.
Соглашаясь с критикой П. Пельо в адрес А. Эймонье,
отождествлявшего Камбоджу (Чжэнь-ла) с Фунанью, автор
работы особое внимание обращал на связь этих двух обра¬
зований. Он считал, что если бы гипотеза о фунаньском про¬
исхождении первого кхмерского государя Бхаравармана I под¬
твердилась, то «Камбоджа имела бы непрерывную двухтысяче¬
летнюю историю» [30, 115]. Преемственность Камбоджи и Фу¬
нани выражалась, по автору, ,в принятии фунаньского титула
правителями Камбоджи после ее объединения в начале IX в.,
а также в «горном» культе девараджи, архитектуре и резьбе
по камню. Говоря об отделении Камбоджи от Фунани, автор
резюмирует: «В общем обычаи Камбоджи, вероятно, мало чем
отличались от фунанских. Да и сама победа (над Фунанью. —
Э. Ч.) была скорее династической, а не национальной» [30,
116]. Что же касается самостоятельной Камбоджи, то автор
ограничивался замечанием о существовании там сильной цент¬
рализованной власти и сложной иерархии чиновников, функции
которых, впрочем, неясны. К исследованиям этого периода со¬
ветская историография обращается только спустя почти 10 лет.
Появление самостоятельной Камбоджи на политической кар¬
те мира в 1953 г. оказало заметное влияние на камбоджисти-
ку. История этой страны стала самостоятельным предметом
(научно-популярное изложение в публикации Большой Совет¬
ской Энциклопедии в 1953 г. [24]. Характерно, что заметки об
Индокитае, в том числе и о французском, были здесь крайне
немногословны и содержали отсылки к трем странам послед¬
него 10, в частности, что было, видимо, правильнее, к Кхмер (а
не к Камбодже), который здесь характеризовался как формаль¬
но независимое государство и фактическая колония Франции
[24, 159]. В этой публикации древняя история Камбоджи начи¬
налась не с Фунани, как в работе Ю. Д. Лебедева, а с госу¬
9	Эта работа рассматривается как популяризаторская, так как в ней нет
самостоятельного исследования |[30, 40].
10	Так же как и брошюра Г. Г. Сочевко [43], эта работа означала конец
исследования Камбоджи в индокитайских рамках. Оно возобновилось лишь
в начале 50-х годов, главным образом в русле вьетнамистики {32].
214

дарства Чен-ла (VI в.;, ^упадил ид^ударстьа Кхмер, могущест¬
венного в IX—XIII вв., датировался началом XIV в. и связы¬
вался с феодальными усобицами и нападениями извне. Отноше¬
ния Кхмер с Сиамом и Вьетнамом в течение XVI—XVII вв. и
позднее определялись здесь как вассальное подчинение. При
характеристике освободительного движения упор делался на
выступление 1862—1863 гг., связанное с борьбой Труонг Куена
(так в тексте.— Э. Ч.) в Тэй-нине (Южный Вьетнам), что рас¬
сматривалось как первое общее вьетнамо-кхмерское выступле¬
ние против французских захватчиков. Движение 80-х годов
расценивалось как выступление, направленное прежде всего
против «феодальной клики» [24, 161].
Как видно из изложенного, эта научно-популярная публика¬
ция истории Камбоджи не особенно отличалась от работ 30—
40-х годов. В ней, например, просто игнорируется проблема
рабовладения и устойчива концепция феодальных отношений,
становление которых относится уже к периоду Фунани [24, 160].
Особенно знаменательным (резкий контраст с последующими
исследованиями аграрных отношений [46]) выглядит описание
отношений в камбоджийской деревне колониального периода.
Указывается, что значительная часть земли находилась в ру¬
ках помещиков и крупных феодалов, «крестьяне же, еще со¬
хранившие собственную землю, обычно владеют крошечными
участками земли» [24].
Последующее развитие советской историографии Камбоджи
было связано не с изучением древней Камбоджи, для чего име¬
лись наибольшие предпосылки, а с исследованием колониальной
эксплуатации. Эта традиционная тематика советской историо¬
графии данного района, да и всего Востока нового и новейше¬
го времени, была, как ни странно, изучена куда слабее, чем,
скажем, Ангкор и Фунань. Обращение к этой новой теме было
вызвано, очевидно, не столько закономерностями развития
камбоджистики как научной дисциплины, сколько реаль¬
ностью — тем особым положением, которое заняла Камбоджа
в межгосударственных отношениях Индокитая после 1954 г.
Этот новый этап камбоджийской историографии конца 50-х —
начала 60-х годов знаменовался работами Ю. П. Дементьева
[15, 13], Р. А. Поповкиной [36] и Г. Г. Сочевко [44]. Заметим,
что при изучении колониальной тематики советская историогра¬
фия Камбоджи могла использовать первичные источники в
большей степени, чем при изучении древней истории этой
страны.
В работах Ю. П. Дементьева, написанных в традициях не¬
которых более ранних работ советских авторов [11; 6], делался
упор на активную роль Сиама и соответственно подчеркивалось
значение сиамо-французских противоречий в решении судьбы
Камбоджи к середине XIX в. Новым здесь было то, что самой
Камбодже в этой работе было отведено значительное место,

особенно когда рассматривалась борьба двух придворных пар¬
тий— профранцузской и просиамской [15, 128]. Однако и в этих
работах оставалось неясным соотношение сил обеих ориента¬
ций [13, 21—24]. Поэтому мотивы решений двора и короля
Камбоджи также зачастую были недостаточно освещены, как,
например, решение Нородома о подписании сиамско-камбод¬
жийского договора от 1 декабря 1863 г. [13, 25].
В исследованиях Ю. П. Дементьева более полно, чем ранее,
были освещены франко-камбоджийско-вьетнамские отношения,
например была подчеркнута заинтересованность Франции в
помощи Камбоджи в ходе захвата Южного Вьетнама [15, 121;
16, 153]. Однако оценка соотношения сил внутри «историческо¬
го треугольника» (Камбоджа — Сиам — Вьетнам) выглядела
несколько односторонней. Автор, возможно, справедливо отме¬
чал известное равновесие сил в этом «треугольнике» накануне
колониального вторжения [15, 118]. Вызывает возражение, од¬
нако, идиллический тон, когда этот период рассматривался ав¬
тором в популярной публикации: «Динамизм Сиама и Вьетна¬
ма был... исчерпан, и они были заняты другими внутренними
проблемами», «Приход европейских государств... нарушил мир¬
ную жизнь» [16,	51] п. Что касается позиции Сиама, то
Ю. П. Дементьев в других своих работах [например, 16, 51] сам
указывает на его активную роль в Камбодже, оставляя, прав¬
да, вопрос открытым о соотношении английских и собственно
сиамских интересов в этой области. Что же касается отсутст¬
вия «динамизма» (в этом контексте, видимо, синоним агрес¬
сивности) Вьетнама, то он, по-видимому, был не столь уж пас¬
сивен, судя хотя бы по тому, что, как сообщает сам Ю. П. Де¬
ментьев, французам пришлось оказывать давление на вьетнам¬
ских чиновников, поддерживавших восстание атяр Суа [13, 32;
16, 51]. Последняя работа автора отмечает, что для политиче¬
ской ситуации середины XIX в. в Индокитае характерно со¬
стояние равновесия между Камбоджей, Вьетнамом и Таилан¬
дом. Автор справедливо подчеркивает особую роль народных
масс Камбоджи [18, 15] в сохранении политической самостоя¬
тельности страны. Этот подход позволяет полемизировать с
изображением Камбоджи как неизбежной жертвы своих сосе¬
дей и логично вытекающим отсюда заключением о роли Фран¬
ции как спасительницы Камбоджи от политического поглоще¬
ния ее соседями.
Другая проблема, более подробно рассмотренная в работах
Ю. П. Дементьева и также тесно связанная с отношениями в
историческом «треугольнике», относилась к характеристике
выступлений в Камбодже и Южном Вьетнаме в 60-х годах. Эти
выступления, как правило, упоминались в общих исторических
очерках об Индокитае в качестве примеров совместной борьбы 1111	Эта же оценка повторяется и в последней работе авторя {18, 15].
216

народов этого района, в первую очередь кхмеров и вьетнам¬
цев, против колониализма [см. 6]. В более ранней работе
Ю. П. Дементьева указывалось (со ссылкой на Ж. Шено), что
центром деятельности камбоджийских повстанческих отрядов
во главе с По Камбау стал Тэй-нинь (15, 128]. Автор отмечал,
что по мере проникновения захватчиков в Камбоджу происхо¬
дили восстания крестьян и городской бедноты в провинциях
Ба-сак и Шо-док, а также выступления вьетнамцев, малайцев
и шамов. С 1865 г. началось восстание во главе с принцем Суа
[15, 128].
В данной книге описание событий весьма отличалось от тех
наших очерков, в которых особенно подчеркивались военные
трудности захвата. Впоследствии Ю. П. Дементьев внес неко¬
торые уточнения в изложение: так, атяр Суа из принца стал
«работником», выдававшим себя за племянника короля Анг
Чена [13, 31]. Автор уточнил также и место восстания: теперь
это оказался район канала Ха-тьен, «спорный» между Камбод¬
жей и Вьетнамом [13, 32]. Последнее исправление нуждается,
однако, в еще большем уточнении, ибо если названная мест¬
ность расположена к северу от канала, то это территория
Камбоджи, а если к югу — то Вьетнама, как и было факти¬
чески зафиксировано сооружением канала в 1819—1824 гг.
Таким образом, если Суа действовал к югу от канала, то
он опирался на поддержку не кхмеров в самой Камбодже, а
кхмерской общины во Вьетнаме (кхмер-кром). Судя по изло¬
жению событий (восставшие вторглись в южные провинции
Камбоджи и отступили в район Ха-тьен, где их не могли пре¬
следовать [13, 32]), районом действия и опорой Суа были ско¬
рее кхмер-кром, территориально наиболее близкие к Кам¬
бодже.
Примерно в таком же плане можно сделать замечание и
относительно характера движения По Камбау, ибо его центром
был Тэй-нинь, район со значительными группами кхмер-кром
на территории Южного Вьетнама, а не Камбоджи. Очевидно,
что если даже оба этих выступления и можно рассматривать
как совместные (вьетнамо-кхмерские), то с необходимыми
уточнениями в первую очередь о роли тех групп кхмеров, ко¬
торые непосредственно участвовали в них. Ранние характери¬
стики [6] этих выступлений, по которым центр располагался в
Южном Вьетнаме, кажутся и сейчас более обоснованными.
Следующее направление в формировании советской исто¬
риографии Камбоджи было связано с анализом уже не коло¬
ниальной агрессии, а общества колониального периода. Так, в
монографии Р. А. Поповкиной (1960) Камбоджа рассматрива¬
лась не как отдельная страна, а как часть колониального об¬
разования — Французского Индокитая, что продолжало тради¬
ции работ субрегионального профиля. В работе гораздо шире,
чем прежде, был использован статистический материал. В ней
217

отмечалось также своеобразие колониального хозяйства Индо¬
китая, и в частности Камбоджи, как, например, отсутствие в
каучуковом хозяйстве местного капитала и крестьянских вла¬
дений [36, 103—104]. Это весьма отличало социально-классовую
структуру колониальной Камбоджи от Индонезии и Малайзии.
Материал собственно по Камбодже в этой работе незначи¬
телен, и интересны лишь отдельные факты, вроде создания
смешанной компании с участием кхмерских торговцев и пред¬
ставителей королевской семьи (принц Чан Талекха). Послед¬
нее, хотя и единичное, сообщение сопровождалось весьма ка¬
тегорически звучащим заключением о том, что местная знать
включилась в капиталистическое производство [36, 229]. Вывод
не только не обоснован, но и снимает специфику колониаль¬
ного общества Камбоджи, где знать оставалась и социально
и экономически далеко не ассимилированной колониальными
порядками. Более существенными и новыми были такие опре¬
деления, в которых шла речь об индокитайском капитале,
игравшем заметную роль в торговле [36, 82], например в им¬
порте, где отмечалось существование смешанных компаний с
участием индокитайского капитала [36, 171]12. В работе гово¬
рится также о появлении индокитайского предпринимательства
[36, 180] и о торгово-ростовщическом капитале [19, 195]. Одна¬
ко подобное (индокитайское) определение в работе скорее яв¬
ляется термином, ибо при конкретном описании становится
очевидным, что он покрывает или китайского буржуа, или бур¬
жуа Сайгона. В книге остается неясным соотношение капитала
подобного масштаба с местным [36, 171] национальным [36, 182]
и местным французским [36, 181] капиталом. С этими опреде¬
лениями капитала не увязана характеристика индокитайской и
национальной буржуазии [19, 221]. Проблема же эта весьма ин¬
тересна, ибо было важно выяснить, в какой степени в колони¬
альный период можно было говорить об индокитайском капи¬
тале (и буржуазии), имея в качестве критерия не националь¬
ную принадлежность буржуа, а пространственную сферу
функционирования его капитала, видимо (по автору), всего
Индокитая (французского).
Для изучения Камбоджи это особо важно, ибо подобного
рода капитал играл существенную роль в ее экономической
эксплуатации. Это особенно четко показано в работе Г. Г. Со-
чевко (1963) о колониальной Камбодже [44]. В исследовании
указывается, что в стране действовал южновьетнамский и сай-
гонский капитал; в качестве посредника между иностранными
монополиями и внутренним рынком Камбоджи выступал тор¬
гово-компрадорский капитал Южного Вьетнама [44, 55]; сай-
гонский же торговый капитал внедрился в мелкую промыш¬
12	В довоенных и послевоенных работах индокитайского профиля эти
вопросы не рассматривались.
218

ленность. Таким образом, в обеих этих работах, особенно в
последней, была уточнена важная особенность колониальной
эксплуатации страны (роль сайгонского или южновьетнамского
капитала), ранее в нашей литературе совершенно не исследо¬
вавшаяся, но весьма важная для понимания характера осво¬
бодительной борьбы народа Камбоджи и Вьетнама не только
в колониальный период, но уже и после завоевания политиче¬
ской независимости. Правда, характеристика индокитайского
капитала не получила теоретического обоснования, оставшись
скорее удачным термином, чем понятием.
В этой же работе Г. Г. Сочевко были вкратце определены
и другие важные особенности колониальной Камбоджи. В част¬
ности. было отмечено, что одной из основных форм эксплуата¬
ции крестьянства Камбоджи был ссудный ростовщический
процент. Причем преобладали ссуды под урожай, а не землю,
и ростовщики в большинстве случаев не ставили целью захват
земли. Небольшая численность арендаторов, отсутствие широ¬
кой прослойки безземельных крестьян, небольшой удельный вес
помещичьего землевладения — таковы основные особенности
аграрного строя колониальной Камбоджи в определении
Г. Г. Сочевко [44, 57]. Как можно заметить, характеристика эта
крайне отличается от оценки, данной в публикации 1953 г. Та¬
ким образом, появление этой работы — важный шаг в научном
анализе специфики общества колониальной Камбоджи и осо¬
бенно ее аграрных отношений.
С середины второй половины 60-х годов основным направ¬
лением в изучении истории Камбоджи — и, пожалуй, наиболее
успешным — стало исследование ее раннего средневековья и
зарождения государственности, а также идеологии в тесной
связи с социальной структурой. Если первый «скачок» (первая
половина 50-х годов) в изучении Камбоджи был вызван реаль¬
ными событиями в Индокитае, то второй был скорее связан с
интересом к общим историко-теоретическим проблемам. Рабо¬
та над последними опиралась на оригинальные исследования и
поэтому дала возможность углубить некоторые теоретические
формулы середины 30-х годов.
Исследования в этом направлении сочетались с продолже¬
нием анализа по прежней линии (внешнеполитический «тре¬
угольник», особенности колониальной эксплуатации и аграр¬
ных отношений того периода). Все это — в сочетании с дан¬
ными таких дисциплин, как этнография и лингвистика, — от¬
крывало возможность для первых попыток создания обобщаю¬
щих работ по истории Камбоджи в целом.
В общем очерке истории Камбоджи, опубликованном в Со¬
ветской исторической энциклопедии (1965), Д. В. Деопик и
В. А. Серегин справедливо отмечали, что «в советской историо¬
графии разработка истории Камбоджи только начинается» [19,
878]. Основываясь на работах западных, особенно французских,
219

историков, они выдвинули и свою периодизацию истории Кам¬
боджи— первую по полноте в советской историографии этой
страны. В их схеме выделен начальный период (с древнейших
времен до IX в.) и период развитого феодализма (с IX до се¬
редины XIX в.). В рассматриваемом нами очерке авторы пи¬
сали о том, что если до середины I в. можно было говорить о
существовании первобытнообщинного строя, то вопрос о рабо¬
владельческой или феодальной природе государств в I—VI вв.,
в частности Фунани, еще не решен [19, 879]. В этом изложении
история Камбоджи, по существу, предстает, хотя и с оговорка¬
ми, как история одной классовой — феодальной формации, что
не расходится с представлениями нашей предвоенной литера¬
туры по Камбодже. Характеризуя отношения в «треугольнике»
с начала XIX в., авторы не используют терминов «вассалитет»,
«дань», «зависимость» и т. д., они указывают, что в силу осо¬
бого юридического статуса страны оба ее сюзерена (Сиам, и
Аннам) не могли из-за соперничества стать решающей силой
во внутренних делах Камбоджи [19, 881]. Этот вывод значи¬
тельно уточняет положение Камбоджи ко времени колониаль¬
ного завоевания; она справедливо выглядит уже не только
объектом, но и субъектом отношений «треугольника». Несом¬
ненно, новым в работе было и указание на реформаторскую
деятельность Анг Дуонга, которая сравнивается здесь, за иск¬
лючением '«европеизации» (см. его отношение к Франции), с
деятельностью бирманского короля Миндона.
Другой очерк истории Камбоджи [20], содержащийся в пуб¬
ликации Большой Советской Энциклопедии (1973), в общем со¬
ответствует исторической схеме изложенной выше работы
1965 г. Здесь авторы (Д. В. Деопик и Ю. А. Михеев) вносят
в очерк некоторые уточнения. Они указывают на общину как
экономическую основу Фунани [20, 244] и специально выделяют
историю государства Чен-ла (VII—VIII вв.). Характеристика
кхмерского общества как феодального (причем «развитого фео¬
дализма» [20, 888]) датируется уже не IX в., как это было ра¬
нее, а XI—XIII вв. [20, 245]. Рост производительных сил об¬
щества в начале XVI в. [см. об этом 19, 881] объясняется здесь
«временной экономической стабилизацией феодализма», что
подразумевает ликвидацию храмового землевладения и рост
зависимости крестьян от государства.
Продолжая традицию начала 50-х годов, оба этих очерка
были связаны в основном с критическим переосмыслением ма¬
териала, собранного западными исследователями. Они не явля¬
лись самостоятельными исследованиями, хотя были более или
менее оригинальными в некоторых теоретических предположе¬
ниях. Этот столь длительный в историографии разрыв между
теоретическими положениями и конкретным исследованием был
преодолен лишь в работах Л. А. Седова. Именно с этого мо¬
мента советская историография Камбоджи становится дейст-
220

вительно самостоятельной сферой исследования, так как его
работы основывались на переработке не вторичного, но первич¬
ного (главным образом кхмерской эпиграфики) материала.
Кроме того, он первым начал анализировать социально-эконо¬
мический строй Камбоджи раннего средневековья, чего не де¬
лали буржуазные исследователи [39,	45]. Поэтому работы
Л. А. Седова сыграли важную роль в формировании научной
историографии13 Камбоджи в советской литературе конца
60-х годов. Этот новый подход был вызван не только и даже
не столько критической переработкой трудов западных авторов,
сколько начавшейся дискуссией о применении марксистского
учения о формациях к исследованию древнего и средневеково¬
го Востока [34].
В основной работе Л. А. Седова (1967) были показаны по¬
ложение несвободного населения (кхнюм), близкое к рабско¬
му, формы эксплуатации (барщина), которой оно подвергалось,
а также сделаны подсчеты, подтверждавшие количественно сам
факт эксплуатации, — разрыв (почти в четыре раза) в потреб¬
лении жрецов и производителей [41, 182]. Подчеркивались в
работе и перераспределение прибавочного продукта (в пользу
государства) через полугосударственные-получастные храмы
[41, 152], и (в другой его работе) соответствующая этим отно¬
шениям иерархическая структура собственности [38, 81].
Государственная собственность выступает в работе Л. А. Се¬
дова как собственность основных правящих родов [41]. Здесь
же весьма убедительно показан теократический характер го¬
сударства, где жрецы помимо выполнения своих обязанностей
занимали высшие административные должности [39, 37]. Таким
образом происходило совмещение верхушки «аппарата» и вер¬
хушки правящего класса [41, 24]. Подробно освещается всевоз¬
растающая роль местных элементов в развитии идеологии и
культуры того периода [41], хотя автор и называет строителей
Ангкора величайшими архитекторами азиатских стран индий¬
ской культуры.
Следует заметить, что и в этой глубокой работе целый ряд
важных вопросов остался нераскрытым. Очевидно, что вопрос
о месте общинного крестьянства в классовой структуре того
времени нуждается в уточнении. Автор считает, что само кре¬
стьянство делилось на свободных и несвободных [41, 139], а
объектом эксплуатации здесь выступали как кхнюм, так и об¬
щинники. Серьезного методологического обоснования требует,
в силу своей очевидности, и определение храма как , социаль¬
ной ячейки, по которой можно изучать общество в целом [39,
45]. Неясным осталось соотношение основных принципов храмо¬
вой и крестьянской общины, несмотря на то что автор подчер¬
кивает особое положение храмов [41, 166].
13	Здесь учитываются критерии первичности материала, способы его об¬
работки и оригинальность концепций.
221

В книге характеристика Ангкорской империи увязывается
автором с дальнейшей историей Камбоджи. Говоря о кризисе
этого государства [41, 39], автор считает, что агония Ангкора
длилась около 300 лет [41, 42]. Причинами его упадка (по ав¬
тору) являются войны и храмовое строительство [41, 50]. Если
вторая причина имманентна строю империи, то этого нельзя
сказать с такой же уверенностью о первом факторе. Здесь же
автор подчеркивает превращение части свободного населения
в зависимое (по данным надписей XII в.) и замечает, что лишь
в XIV—XV вв. происходит окончательное разрушение семей¬
ных и родовых связей, сохранявшихся ранее в рамках храмо¬
вых хозяйств. Это разрушение Л. А. Седов связывает с рели¬
гиозным переворотом — сменой индуизма буддизмом хинаяны
[41, 166]. Автор делает также заключение, что уровень произво¬
дительных сил в стране не был превзойден кхмерами вплоть
до нового времени [41, 210]. Имеется в виду, что этот уровень
был выражен в показателе урожайности и производстве риса
на душу населения (в полтора раза выше, чем в нынешней
Камбодже [41, 210]), а не в уровне общественного разделения
труда, которое не получило (так считает автор) в тот период
существенного развития [41, 211]. В этом заключении явно не
учитывается рост торговли — внутренней и внешней, а также
развитие ремесла (см. ниже).
Л. А. Седов замечает, что социальная система Ангкора,
претерпев лишь частичные изменения, продолжала существо¬
вать и в XV—XVIII вв. [41, 166]. В своей последующей работе
(1968) автор отмечает такие кардинальные изменения, как па¬
дение рабского труда (не зафиксировано источниками) и рас¬
пад общинного крестьянства [56, 84]. Тем не менее Л. А. Седов
считает (и в работе 1968 г.), что остался сам принцип этатиз¬
ма (здесь — эксплуатация крестьян непосредственно государст¬
вом), это и позволяет говорить о сохранении не общества
Ангкора [41], но особого типа развития [56, 84]. Очевидно, что
последнее понятие отождествляется автором с формой при¬
своения прибавочного продукта и даже, точнее, с его субъек¬
том и предметом. При этом социально-экономическое (и
исторически различное) содержание присвоения, которое, по
автору, весьма сильно изменилось,—остается вне исследова¬
ния.
Во второй половине 60-х годов продолжалось изучение со¬
циального етроя Камбоджи колониального периода, особенно в
работах Г. Г. Сочевко, вышедших одновременно с монографией
Л. А. Седова об Ангкорской империи.
В работе Г. Г. Сочевко [45] рассматривается ряд вопросов,,
в том числе вопрос о введении в Камбодже, как и в других
странах Индокитая, двойной системы административного'
управления. Это означало господство французов — они находи¬
лись наверху административной лестницы, а местные власти —
222

внизу [45, 5]. В отличие от ранних работ советских авторов
здесь нет уже оценки такой системы как чисто формальной и
соответственно — власти короля как номинальной.
В этой книге [45] гораздо чаще, чем раньше, делается упор
на отличия Камбоджи от колониального Вьетнама. В част¬
ности, указывалось на более ограниченный характер ввоза в
страну французского капитала [45, 10], четче, чем в предыду¬
щей работе этого же автора [44], был сформулирован тезис о
господстве 'в экономике Камбоджи двух сил — французских
монополий и сайгонского компрадорского капитала [45, 13].
В такой формуле, правда, чувствуется некоторая переоценка
роли последнего. Г. Г. Сочевко отмечает также, что по мере
внедрения сайгонского капитала в экономику Камбоджи часть
^китайских и вьетнамских торговцев по своему объективному
положению становились элементом зарождающейся националь¬
ной буржуазии Камбоджи [45, 13]. Что касается деревни, то
автор приходит к выводу, что там господствовали полуфео¬
дальные отношения, а основным укладом было полунатураль¬
ное мелкокрестьянское хозяйство [45,	14]. В период после
1945 г. он отмечает рост прослойки безземельных крестьян и
на этой основе — сельского и городского пролетариата [45, 31].
Данное исследование, касающееся характеристики крестьянст¬
ва 30-х годов, опирается преимущественно на богатый факти¬
ческий материал, собранный в работе И. Анри. При описании
следующих периодов подобной или даже близкой к ней стати¬
стической и описательной базы не существовало.
Исследование колониального общества, и в особенности его
аграрных отношений, является хорошей, но в то же время и
«опасной» предпосылкой для изучения доколониального прош¬
лого Камбоджи. Ведь пока не будет основательных работ не¬
посредственно по социально-экономическому строю Камбоджи
середины XIX в., будет существовать соблазн или перенесения
состояния колониального общества на начало XIX в., или же
изображения традиционного общества как полной противопо¬
ложности колониальному. Именно поэтому можно и нужно
остановиться на исследовании аграрных отношений накануне
колонизации.
Г. Г. Сочевко считает, что король Камбоджи был тогда не
только юридическим, но и фактическим собственником земли
[45, 14], отсюда естественно предположить о существовании
ренты-налога как основной категории государственной собст¬
венности. Однако при характеристике форм прибавочного про¬
дукта он отмечает не ренту-налог, а налоги и повинности во¬
обще [45, 14]. Последние, вместе взятые, являются, по автору,
только одной из основных форм феодальной эксплуатации [45,
14], хотя о других ее формах нет и речи. Не упоминаются они
и при характеристике доходов чиновников. Отсутствие у пос¬
ледних земель мотивируется тем, что они не имели права при¬
223

обретения их в собственность [45]. В социальном плане эта
система отношений персонифицировалась «господствующей
верхушкой». Как заключает автор, в силу ряда исторических
условий подобная система просуществовала в стране вплоть до
конца XIX в. без особых изменений [45]. Поскольку «судьба»
ренты-налога остается неизвестной, то это ставит под вопрос
и наличие госсобственности как основного реального производ¬
ственного отношения в доколониальной Камбодже.
Это описание аграрного строя доколониальной Камбоджи
явно расходится с другими описаниями [см. 41, 19]. Но более
важно другое: соответствует ли данное изображение аграрно¬
му строю доколониальной Камбоджи, или же оно является
«негативом» основной тенденции в развитии системы аграрных
отношений (как частных, полуфеодальных) колониального об¬
щества Камбоджи? Ответа на этот вопрос быть не может, по¬
ка нет исследований, непосредственно касающихся аграрного
строя Камбоджи 14.
В другой работе (1968) Г. Г. Сочевко уточнил характеристи¬
ку доколониальных аграрных отношений, сблизив феодальное
землевладение Камбоджи с джагирдарством Индии [46]. Ав¬
тор указывает, что накануне колониального захвата Камбоджи
прослойка феодалов (частных земельных собственников) фак¬
тически отсутствовала [46, 40]. Если это верно, то именно рен¬
та-налог, а не ее обособившиеся части — налог и рента, вы¬
глядит основной категорией аграрных отношений.
В изображении у Г. Г. Сочевко доколониального аграрного
строя явно усилились черты, сближающие его с «азиатским
способом производства» (хотя употребляемые здесь понятия
не полностью соответствуют последнему). В том же духе ис¬
следовались аграрные отношения и в условиях протектората.
Отмечается, что при наличии большого количества свободных
земель процесс обезземеливания не мог идти в Камбодже так
же интенсивно, как во Вьетнаме [46, 41]. Автор обращает так¬
же внимание скорее на замедленность, чем неуклонность про¬
цесса экспроприации крестьянства, на ограниченность масшта¬
бов как аграрного перенаселения к 30-м годам (46, 41], так и
концентрации земельной собственности в колониальный пери¬
од вообще [46, 45).
Особое место в исследовании (в большей степени, чем в
предыдущих работах) занимает вопрос о формировании земле¬
владения местных господствующих слоев, т. е. проблема мало
изученная, но в то же время крайне актуальная для постколо¬
ниальной Камбоджи. Автор указывает, что мероприятия колони¬
альных властей, особенно после 1926 г., стимулировали рост
подобного землевладения. Он фиксирует внимание на перехо¬
14	Лишь в последнее время появилось специальное исследование на эту
тему Л. Д. Спекторова '[47], основанное на французских источниках.
224

де части концессионных земель в руки местной кхмерской
аристократии, чиновников и представителей торгового и ростов¬
щического капитала [46, 44] и, наконец, на формировании
кхмерского крупного и среднего землевладения [46, 50]. Как и
в своей ранней работе [44], автор указывает на широкое рас¬
пространение задолженности в деревне (по данным на начало
50-х годов). Он приходит к выводу, что развитие классовой
дифференциации, в целом протекавшее особенно активно в де¬
ревне после второй мировой войны [46, 48], еще не дошло до
такого уровня, когда можно говорить о размыве середняков
[46, 56].
В целом данная работа, построенная на максимально воз¬
можном использовании довольно бедной статистики, представ¬
ляет наиболее полное исследование аграрного строя колони¬
альной Камбоджи и содержит оценки и характеристики весьма
сбалансированные — в равной степени удаленные и от «фео¬
дальных» и от «капиталистических» оценок аграрного строя.
В собственно исторических работах, посвященных колони¬
альной Камбодже (когда речь идет о структуре господствую¬
щего класса), за последнее время все большее внимание ста¬
ло уделяться основной роли феодальной бюрократии [33, 230].
Безусловно, научно-позитивная тенденция к выявлению специ¬
фичности истории страны неизбежно повлекла за собой в кон¬
це 60-х годов и распространение отдельных положений кон¬
цепции (или, точнее, представлений) «азиатского способа про¬
изводства» на исследование не только доколониальной (что
естественно), но и — так сказать, «рикошетом» — колониальной
Камбоджи (что кажется более сомнительным).
Внимательное изучение особенностей аграрного и вообще
социально-экономического строя последней позволило дать бо¬
лее точную характеристику участникам освободительной борь¬
бы. Так, в издании (1966), посвященном истории мирового ре¬
волюционного и освободительного движения от начала XX в.
до середины 50-х годов [23, III], указывается (автор Г. Г. Со-
чевко) на неразвитость буржуазии и пролетариата в Камбод¬
же [23, 327]. В результате этого, заключает автор, во главе
национально-освободительной борьбы в годы второй мировой
войны оказались националистически настроенные круги мест¬
ной интеллигенции. Эта характеристика вскрывает, однако,
более специфику социального состава лидерства, чем его клас¬
совую природу. Признание неразвитости основных капитали¬
стических классов в стране предполагает и требует соответст¬
вующею уточнения этой проблемы.
Возникновение вьетнамского и индокитайского «вопроса»
в середине 60-х годов как бы возродило интерес советских ав¬
торов к различным аспектам исторического «треугольника»
(Камбоджа — Таиланд — Вьетнам). Если в работах Ю. П. Де¬
ментьева эта проблематика рассматривалась под углом зрения
225

колониальной политики, то теперь упор делался непосредственно
на местных участников этих событий.
Так, в работах по истории Таиланда значительное внима¬
ние уделено анализу отношений этой страны с Камбоджей,
рассматриваемых в рамках «реставрации феодализма в Таи¬
ланде в конце XVIII — начале XIX в.» [2, 152]. В этой работе
значительное место уделено помимо основной темы торговым
связям Сиама и Камбоджи [2, 160]. В работе Н. В. Ребриковой
по истории Таиланда (1966) довольно подробно рассматри¬
ваются вассальные связи обоих государств [37, 54}. В статье
Э. С. Комаровой (1965) прослеживаются исторические аспек¬
ты камбоджийско-таиландских отношений 50-х годов нынешне¬
го века [27], что смыкается с исследованием сиамо-французских
отношений в период колониальной экспансии. Кажется, одна¬
ко, сомнительным утверждение автора, что конфликт Сиама и
Камбоджи возник в XVIII в. [27, 198],
Анализ другой стороны «треугольника» связан более с изу¬
чением истории Вьетнама [35] и специально вьетнамо-камбод¬
жийских отношений. Так, Э. С. Чешкова попыталась [51; 52}
рассмотреть исторические предпосылки конфликта Камбоджи
и Южного Вьетнама/ Его корни, как считает автор, восходят
к XVII в., к середине же XIX в. основные пункты противоре¬
чий уже сложились. Это были:	территориальные проблемы,
кхмер-кром, вьетнамская община в Камбодже и экономическая
зависимость Камбоджи от Южного Вьетнама. Автор подчерки¬
вала (как это делалось уже в работах 30-х годов) роль фран¬
цузского колониализма в разжигании этих противоречий и уси¬
ление значения социальных аспектов в отношениях между на¬
родами двух стран [51, 50—59].
Естественно, что в работах по смежным странам не может
быть выяснена камбоджийская подоплека событий. Однако
анализ ее становится необходимым, если, например, речь идет
об успехах сиамской аристократии и просиамской партии в
Камбодже (в конце 40-х годов XIX в. [37, 42]). Кроме того, в
различных работах по истории соседних с Камбоджей стран
[37; 43; 45] приводятся цифровые данные, позволяющие уточ¬
нить весьма общие представления о социальной структуре об¬
щества Камбоджи к середине XIX в.
Новое направление советской историографии Камбоджи
возникает сейчас на стыке различных дисциплин, например
истории и этнографии. Так, в работах Я. В. Чеснова [49; 50]
изучение проблем идеологии, религии и культуры идет в тес¬
ной связи с анализом этнических процессов, для характери¬
стики которых использованы данные современных полевых ис¬
следований.
В работе этого автора, изданной в 1970 г. [49], анализи¬
руются связи камбоджийцев и джараев, населявших южное
плато Центрального Вьетнама и северо-запад Камбоджи. Ав¬
226

тор указывает, что последний район, видимо, можно рассмат¬
ривать как «очаг», предшествующий образованию кхмерского
государства в Западной Камбодже в VIII в. [49, 78]. На осно¬
вании анализа различных редакций королевских документов
(указы монастырю Сомбок—1601 г.) Я. В. Чеснов считает,
что отношения Камбоджи и джараев не носили тогда данни¬
ческого характера, а представляли обмен дарами [49]. Вслед за
Ш. Мейером он указывает на то, что короли джараев имели
не только сакральную, но и военно-политические функции, что
доказывается ссылками на обращение к ним короля Камбод¬
жи как к суверенам [там же].
Изучение этих племен, считает автор, особенно важно для
исследования доангкорской Камбоджи, в частности Чен-ла [49,
86]. Он локализует последнее в районе Южного Лаоса и Севе¬
ро-Восточной Камбоджи с учетом дуального принципа, прояв¬
ляющегося и в названии Чен-ла (водная и сухопутная), и в
титулатуре королей джараев (огня и воды). Анализ этногра¬
фических материалов позволяет автору заключить, что цикл
мифов о мече, несмотря на различие вариантов, «выглядит
единой формирующейся традицией... Восточного Индо-Китая
поров, джараев, камбоджийцев, мнонгов)» [49, 90].
Я. В. Чеснов считает, что государственность у народов
Индокитая возникла в форме теократии, а господствующий
класс при этом сохранил, что особо важно отметить, ряд функ¬
ций родо-племенной верхушки доклассового общества. Автор
подчеркивает, что государственность в начальный период воз¬
никновения имела здесь местные корни [49, 95]. Другой его
важный вывод — об одновременности начала складывания го¬
сударства у кхмеров, джараев и других народов Восточного
Индокитая [49, 96].
В рассмотренной работе представляет интерес не столько
анализ такой важной и давно дебатируемой проблемы, как со¬
отношение местных традиций и внешних влияний, сколько по¬
каз тесной взаимосвязи древних кхмеров и других народов Во¬
сточного Индокитая на ранних этапах зарождения классовых
обществ. Важно, что исследование идеологии идет здесь не
косвенным путем (от уровня развития общества в целом, от
его экономического базиса), а непосредственно направляется
на структуру самих мифов. Такой подход стал возможным
благодаря развитию е начала 60-х годов методов структурного
анализа в советской лингвистике и исторической науке.
В этой работе, однако, выявляется противоречие между по¬
ложениями об общем уровне развития (раннеклассовые общ¬
ности, государство) и характеристикой идеологии (здесь — ми¬
фов). Естественно, что характеристики первого рода автором
не - исследуются специально. Другое дело, что его выводы об
устойчивости представлений матерински-родового общества, да
и описание мифов в целом, едва ли подтверждают положение
227

о раннеклассовом характере этих обществ. Даже характери¬
стика джараев XVII в. (судя по указу короля Камбоджи) не
позволяет сделать достаточно убедительное заключение о су¬
ществовании здесь государства. Ведь в этом документе речь
идет только о территориальной организации и функции защиты
«вовне», — об этих двух условиях хотя и необходимых, но и не¬
достаточных для появления государства. Отмеченное противо¬
речие свидетельствует о необходимости взаимного контроля и
систематизации в рамках страноведческого анализа данных,
получаемых в ходе исследований.
В другой работе (1974) этого же автора уделено значитель¬
ное внимание этнической истории Камбоджи, почти не изучав¬
шейся ранее. В этой статье рассматривается период последних
ста лет Камбоджи, в течение которых совершился, как считает
автор, переход от кхмерской народности к кхмерской (камбод¬
жийской) нации [50, 177]. Корни ее он видит в Чен-ла (VI в.),
а завершение образования народности относит к IX—XV вв.
[50, 178]. Очень важным нам кажется стремление автора свя¬
зать исследование этнических процессов с изучением норм на¬
ционального кхмерского языка, с упором на сравнительную
лингвистику.
Считая, что в Камбодже середины XIX в. начали прояв¬
ляться тенденции к национальной консолидации, Я- В. Чеснов
связывает их с ростом товарно-денежных отношений [50, 173]
и формированием внутреннего рынка на основе районных [50,
180]. Представляется, что здесь обнаруживается противоречие
между выводами данной работы и историко-экономическими
исследованиями. В последних, как правило, подчеркивается на¬
туральный характер экономики и сохранение общины [4, 113].
Правда, вопрос о товарно-денежных отношениях не является у
Я. В. Чеснова предметом исследования, а служит лишь под¬
спорьем для его выводов об этнической общности Камбоджи.
Во всяком случае, аргумент о «рынке» выглядит здесь скорее
как необходимый для доказательства бытия нации, чем как
убедительная предпосылка такой трактовки. Отсутствие этой
предпосылки («рынок») не может, однако, снять проблемы фор¬
мирования нации.
Работа Я- В. Чеснова относительно возникновения ранней
государственности в Камбодже интересна и тем, что в ней по¬
казано существование широких региональных общностей и
взаимовлияний [49]. Постановка вопроса об особенностях вос¬
приятия и усвоения «чужого» в качестве критерия региональ¬
ной общности является позитивной, ибо позволяет преодолеть
изолированность и статичность таких обычно выделяемых
признаков региональности, как, например, община, религия
и т. д.
На стыке истории и архитектуры появилась работа Р. В. Чу-
букова (1972) [53], руководителя группы, разрабатывавшей
228

проект туристского городка в Ангкоре по заданию правитель¬
ства Камбоджи. В ней исследуются особенности ирригацион¬
ного земледелия Ангкора: сооружение бйраев — больших ре¬
зервуаров [53, 38]. Автор подчеркивает, что эта особенность
земледелия обусловила сочетание в одной общности и города
и деревни, столицы и государства. Эти выводы могут быть
сопоставлены с некоторыми историческими типологиями ранне¬
классовых государств. Автор, настаивая на своеобразии Кам¬
боджи, считает возможным говорить лишь о «влиянии» Ин¬
дии — культурном, религиозном и политическом, которое ста¬
новится все более поверхностным [53, 37]. Столь резко сформу¬
лированный тезис о самобытности, кажется, вступает в проти¬
воречие не только с исследователями Ангкора [ср. 16; 34].
Ведь основной тип религиозного сооружения Ангкора («Храм-
Гора») представлял, по автору, «модель индийской системы
мироздания» [53, 39].
Развитие историографии Камбоджи в более широких про¬
странственно-исторических рамках нашло свое отражение и в
«Краткой Всемирной истории» [28], и в специальной работе, по¬
священной ранним государствам Юго-Восточной Азии [25].
В первой из них (вышла в 1966 г., авторы А. А. Губер и
Д. В. Деопик) говорится о том, что социальная структура го¬
сударств, возникших здесь с III в. н. э., во многом еще неяс¬
на. Бесспорным авторы считают существование рабовладель¬
ческого уклада при сохранении сильной общинной организа¬
ции [28, 164]. Этот уклад, видимо, не стал определяющим, так
как в отличие от Индии и Китая народы Юго-Восточной Азии
(как- и арабы) перешли к феодализму, не создав развитых
рабовладельческих цивилизаций [28, 164].
Можно заметить, что по сравнению с предыдущими теоре¬
тическими схемами (ср. А. Шевеленко) здесь более четко
сформулировано положение о роли и месте рабовладения
(«уклад»), хотя общая схема остается прежней (от общинного
строя к феодализму). Весьма важной представляется и фор¬
мулировка о том, что в раннем и развитом средневековье на¬
роды Юго-Восточной Азии представляли единый самобытный
экономический и политический комплекс, внутри которого раз¬
витие шло по специфическим для данного региона закономер¬
ностям [28, 164]. Речь идет, судя по тексту, об отсутствии раз¬
витого рабовладения и формационности исторического процесса.
Однако эти черты свойственны, как признает автор, араб¬
скому миру (добавим — и ряду других районов). Сомнитель¬
ным кажется тезис о том, что регион того времени являлся
единым экономическим комплексом, ибо это положение выгля¬
дит весьма модернизаторским. «Единство» скорее можно рас¬
сматривать только как сочетание схожих (однотипных?), но не
взаимосвязанных элементов. Региональный подход в таком
виде представляется весьма противоречивым.
229

Примером исследования истории Камбоджи в региональных
рамках является также работа М. Г. Козловой, Л. А. Седова и
В. А. Тюрина (1968), где рассматривается генезис раннеклас¬
совых государств Юго-Восточной Азии 15 [25].
Признавая неравномерность и несовпадение во времени про¬
цесса образования раннеклассовых государств в различных
странах, авторы тем не менее считают возможным отметить
некоторые общие закономерности социальной эволюции для
большей части региона [25, 17]. В географическом плане ими
выделяются два района — речные долины и морское побережье,
которым соответствуют и типы хозяйств:	ирригационное зем¬
леделие и морские промыслы и торговля. В плане этническом
указываются три основные племенные группы, участвовавшие
в создании раннеклассовых государств, в том числе мон-кхме-
ры [25, 519]. Характеризуя социальные особенности региона,
авторы отмечают устойчивость общины переходного типа, ко¬
торая сохраняла черты первобытного коллективизма и медлен¬
но приобретала черты соседской общины [25, 520].
В работе говорится также о региональных особенностях
раннеклассовых государств, о том, что они возникали в ос¬
новном на базе эксплуатации общины в целом («государства
деспотического типа») и что в силу «удобства» такой эксплуа¬
тации рабовладельческий способ производства не получил
здесь самостоятельного развития [25, 521]. К этой особенности
добавляется еще влияние на эти государства более зрелых об¬
ществ, особенно Индии. Это влияние, как считают авторы, не
просто ускорило развитие, но стало одной из причин процесса
классообразования [25, 522].
Основываясь «а сказанном выше, авторы приходят к за¬
ключению о существовании в регионе трех типов раннеклассо¬
вых государств (при этом они отмечают связь их генезиса с
природно-хозяйственными различиями) [25, 523]. Это — при¬
морские города-государства, ирригационные общества (в реч¬
ных долинах региона) и смешанные общества. По существу
же, речь идет только о двух типах раннеклассовых государств,
ибо при характеристике .третьего типа составляющие его эле¬
менты целиком относятся к двум другим типам. К первобыт¬
ному типу раннеклассовых государств авторы относят Фунань,
ко второму — Ангкор, который определяется ими как характер¬
ный пример раннеклассового «ирригационного» государства
[25, 523],
В этой работе материал Камбоджи играет большую роль в
построении всей региональной схемы, особенно когда речь идет
о специфике социальной эволюции региона до XIV—XV вв.
Заметим, что указанные авторами типы раннеклассовых го¬
15 Работа .написана с позиций теоретического и комплексного метода изу¬
чения докапиталистических обществ, когда упор делался на внутреннюю
механику последних, а не на их сопоставление с капитализмом.
230

сударств вряд ли достаточно полно характеризуют специфику
Юго-Восточной Азии, хотя бы потому, что такие же типы
имеются и в других регионах. Следовательно, при анализе
истории Камбоджи, так же как и при анализе идеологии ран¬
неклассовых обществ [49], характеристика Юго-Восточной Азии
как особого региона — будь то по признаку общеисторическому
(тип феодализма) или по характеристике типов раннеклассо¬
вых государств — пока не выглядит достаточно разработанной.
Изучение истории Камбоджи как раз является одним из «труд¬
ных» мест регионализма — этого еще сравнительно нового в
нашем востоковедении (особенно для Юго-Восточной Азии) на¬
правления.
В заключение хотелось бы остановиться только на одном
аспекте общетеоретических концепций, который представляет¬
ся наиболее существенным.
Чем более исследовалась история Камбоджи во второй по¬
ловине 60-х годов, тем более росло сомнение в научной эффек¬
тивности общих категорий феодализма в их применении к этой
стране. Эта концепция четко сложилась к середине 30-х годов
и оформилась к 40-м. Она полностью сохранялась до середины
60-х годов, приняв вид теории двухформационного историческо¬
го процесса (от первобытного строя к феодализму). В отличие
от историографии других стран Востока проблема уровня раз¬
вития капитализма в стране накануне колониальной экспансии
здесь не стояла и не могла быть исследована. В историографии
Камбоджи центром историко-теоретических дискуссий была
проблематика рабовладения и особенностей феодализма, в част¬
ности соотношения последнего с понятием «азиатский способ
производства» [34].
Представления о «вечной азиатчине», как и о столь же
«вечном феодализме», в истории Камбоджи создают трудности
для анализа и других аспектов истории страны — при оценке
общего уровня ее развития накануне колониализма, степени
национальной консолидации в этот период, а также форм
внешнеполитических связей Камбоджи с ее соседями (вассали¬
тет и дань).
В целом нынешняя «историографическая ситуация» харак¬
теризуется тем, что при исследовании истории Камбоджи явно
с трудом применяются некоторые общие понятия (например,
нация в связи с рынком); нечетки, а поэтому и взаимозаме¬
няемы разные концепции (феодализм, «азиатский способ произ¬
водства»), Это положение объясняется тем, что собранного
фактического материала явно не хватает и для пересмотра
старых и для обоснования новых понятий. К тому же собран¬
ный материал не только недостаточно разнообразен по
дисциплинарным характеристикам, но и недостаточно система¬
тизирован.
Дальнейшее становление советской историографии Камбод¬
231

жи тормозится еще и тем, что до сих пор нет нужной взаимо¬
связи даже между различными историческими дисциплинами,
изучающими Камбоджу, например историей культуры и соци¬
ально-экономической историей и пр. Без такой построенной на
взаимной проверке взаимосвязи не может быть достаточно
полного страноведческого изучения Камбоджи. Без этого не¬
возможно глубокое сопоставление различных этапов — доколо¬
ниального, колониального и независимого — истории этой
страны, т. е. невозможна реконструкция всего процесса исто¬
рического развития Камбоджи.
Благодаря основательной изученности культуры и искусст¬
ва Камбоджи исследование этой страны, однако, может ско¬
рее стать целостным и комплексным — в отличие от историо¬
графии стран, которые изучались в нашем востоковедении
преимущественно с точки зрения социально-экономической и
политической (например, Вьетнам).
Основными задачами нового, настоящего периода формиро¬
вания советской историографии Камбоджи, видимо, будут ис¬
следования «первичных» социально-экономических ячеек (об¬
щина, индивидуальное крестьянское хозяйство), взаимосвязи
качественно различных сфер общественных отношений в ходе
единого исторического процесса, а также выяснение взаимо¬
связей Камбоджи и ее соседей в рамках широких субрегио¬
нальных общностей. 1 111.	Берзин Э. О. Католическая церковь в Юго-Восточной Азии, М., 1966.
2.	Б е р зи н Э. О. История Таиланда, М., 1973.
3.	Библиография Юго-Восточной Азии, М., 1960.
4.	Васильева В. Я. Как создавалась колониальная империя Франции,—
«Мировое хозяйство и мировая политика», М., 1940, № 1.
5.	Васильева В. Я. Из истории Индокитая,—«Исторический журнал»,
М.,:194'1, № 3.
6.	Васильева В. Я. Из истории национально-освободительной борьбы
народов Индо-Китая,— «Военно-исторический журнал», М., 1941, № 4.
7.	Васильева В. Я. Индокитай, М., 1947.
8.	Ветров М.. С. В Камбодже — древней стране кхмеров, М., 1958.
9.	В и х р о в Ю. Изучение кхмерской культуры в СССР, — «Курьер
ЮНЕСКО», декабрь 1971.
10.	Г о р г он и ев Ю. А. Кхмерский язык. М., 1961.
11.	Дан ци г Б. М. Индокитай, М.—Л., 1931.
12.	Дементьев Ю. П. Колониальная политика Франции в Китае и Индо-
Китае, 4844-^1862, М„ 1958.
13.	Дементьев Ю. П. Политика Франции в Камбодже и Лаосе. 1850—
1907 гг., М„ 1960.
15.	Дементьев Ю. П. Захват Камбоджи Францией, — «Юго-Восточная
Азия. Очерки экономики и истории», М,, 1968.
16.	Дементьев Ю. П. В Камбодже век тому назад,—«Азия и Африка
сегодня», 1969, № 12.
17.	Дементьев Ю. П. Массовые движения в Камбодже,— «Народы Азии
и Африки», 1975, № 1.
18.	Дементьев Ю. П. Политика Франции в Индокитае, М., 1975.
19.	Д е о пик Д. В. и Серегин В. А. Камбоджа. Исторический очерк,—
СИЭ, т. 6, М„ 1965.
232

20.	Д eon и к Д. В. и Михеев Ю. А. Камбоджа. Исторический очерк,—
БСЭ, т. 11, М., 1973.
21.	Индо-Китай французский,— БСЭ, изд. 1, т. 28, М., 1937.
22.	Индо-Китай,— БСЭ, изд. 1, т. 31.
23.	История мирового революционного и освободительного движения (от на¬
чала XX век,а до середины 50-х годов), ч. Ill, М., 1966.
24.	Камбоджа,— БСЭ, т. 24, М., ,1963.
25.	К о з л о в а М. Г., Седов Л. А., Тюрин В. А. Типы раннеклассовых
государств в Юго-Восточной Азии,— «Проблемы истории докапиталисти¬
ческих обществ», кн. 1, М., 1968.
26.	К о л е с о в С. А. Из истории кхмерской государственности. Влияние ре¬
лигий на формы государственности,— «Конференция молодых ' научных
сотрудников и аспирантов (тезисы докладов по истории и экономике)»,
М„ 1975.
27.	К о м а р о в а Э. С. К вопросу об отношениях Камбоджи и Таиланда
(1953—1964),— «Очерки из истории стран Юго-Восточной Азии (Сборник
статей)», М., 1965.
28.	Краткая Всемирная история, т. I, II, М., 1966. Разделы об Азии —
А. А. Губера и Д. В. Деопика.
29.	Л а р и о н о в а О. С. (составитель). Библиография Юго-Восточной Азии
(готовится к печати).
30.	Лебедев Ю. Д. Фунан и начало истории Камбоджи, — «Советская эт¬
нография», М., 1956, № 4.
31.	Лебедев Ю. Д. Ангкор Великий,—«Вестник истории мировой культу¬
ры», М., 1957.
32.	М х и т а р я н С. А. Борьба народов Вьетнама, Камбоджи и Лаоса за
национальную независимость, демократию и мир, М., 4954.
33.	Новейшая история стран Азии и Африки, М., 1965.
34.	Общее и особенное в историческом развитии стран Востока, М., 1966.
35.	Огнетов Й. I. Восстание Тэйшонов во Вьетнаме, М., 1960.
36.	П о п о в к и н а Р. А. Французские монополии в Индокитае (накануне
второй мировой войны), М., 1960.
37.	Ребрикова Н. В. Очерки новой истории Таиланда, М., 1966.
38.	Седов Л. А. Экономический строй Камбоджи IX—XII вв.,— «Народы
Азии и Африки», 1963, JY° 6.
39.	Седов Л. А. О высшем духовенстве Ангкорской империи (по мате¬
риалам кхмерской эпиграфики),— «Эпиграфика Востока», т. XVII, М.—Л.,
1966.
40.	Седов Л. А. О высшем духовенстве Ангкорской империи. Продолже¬
ние, т. XIX, 1969.
41.	Седов Л. А. Ангкорская империя (социально-экономический и госу¬
дарственный строй Камбоджи в IX—XVI вв.), М., 1967.
43.	С о ч е в к о Г. Г. Вьетнам, Камбоджа, Лаос, М., 1955.
44.	С о ч е в к о Г. Г. Эксплуатация Камбоджи французским капиталом (до
второй мировой войны),— «Народы Азии и Африки», 1963, № 3.
45. С о ч е в к о Г. Г. Современная Камбоджа (1941—'1945), М., 1967.
46. Сочевко Г. Г. Об аграрных отношениях в Камбодже,— «Аграрные от¬
ношения в странах Юго-Восточной Азии», М., 1968.
47.	С п е к т о р о в Л. Д. Частновладельческие земли в Камбодже,— «Наро¬
ды Азии и Африки», 1975, № 3
48.	Ч е с н о в Я. В. Хозяйство и материальная культура кхмеров Восточ¬
ного Индо-Китая, М., 4966 (автореф. канд. дисс.).
49.	Ч е с н о в Я. В. Миф о мече и начало государственности в Восточном
Индокитае,— «Религия и мифология народов Востока и Южной Азии»,
М., 1970.
50.	Че снов Я. В. Камбоджа,— «Этнические процессы в странах Юго-Во¬
сточной Азии», М., 1974.
51.	Чешкова Э. С. Тезисы к докладу «Отношения Камбоджи с Южным
Вьетнамом»,— «Конференция молодых научных работников и аспирантов
Института народов Азии», М., 1965.
233

52.	Чешкова Э. С. Отношения Камбоджи с Южным Вьетнамом,— «Novy
Orient», 1968, № 2.
53.	Чубуков Р. В. Возникновение и развитие ангкорского градострои¬
тельного района (Камбоджа IX—XIII вв.), М., 1972 (автореф. канд.
дисс.).
54.	Шевелен к о А. О древнем Индокитае. Замечания на проспект «Все¬
мирной истории» АН СССР, т. I—II,— «Вестник древней истории», М.,
1963, № 1.
55.	Шевелен к о А. Некоторые вопросы буржуазной историографии Ин¬
докитая,— «Вестник древней истории», М., 1954, № 1.
56.	Sedov L. La societe angkorienne et le probleme du mode de production
asiatique,— «Le Pensee», 1968, № 138.

А. Н. У з я н о в
БИОГРАФИЧЕСКИЙ ЖАНР В СОВЕТСКОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АЗИИ
Общеизвестна важная роль биографического материала в
исторической науке [19], однако в советской историографии
Юго-Восточной Азии он еще не занял подобающего места.
Начало биографическому жанру в советской историографии
Юго-Восточной Азии положил Александр Андреевич Губер —
основоположник отечественной историографии этого региона.
В соавторстве с О. К. Рыковской им была написана биография
Хосе Рисаля—великого филиппинского деятеля своего време¬
ни [6]1. Биографический материал нашел отражение и в ряде
последующих трудов А. А. Губера. Свойственное ему внимание
к источникам и литературе биографического характера при
написании истории отдельных стран Юго-Восточной Азии было
передано и его ученикам разных поколений.
Краткие сведения о жизни и деятельности выдающихся
личностей, особенно руководящих деятелей национально-освобо¬
дительных движений, давались в энциклопедических справоч¬
никах и словарных изданиях. Однако со времени выхода в свет
биографии Хосе Рисаля и до 60-х годов в советской историо¬
графии Юго-Восточной Азии не появлялись исследования, це¬
ликом посвященные биографии отдельных деятелей.
Рассмотрение всех работ, содержащих биографический ма¬
териал, не входит в задачу этой статьи. Речь пойдет о спе¬
циальных работах этого жанра в советской историографии
Юго-Восточной Азии и о тех монографических трудах, в кото¬
рых значительное место уделяется воссозданию исторического
портрета отдельных участников описываемых событий. Таких
работ в нашей историографии Юго-Восточной Азии (исключая
Вьетнам) еще очень мало. Их нет в историографии Таиланда,
Малайзии, Сингапура, Кампучии и Лаоса. Тем не менее био¬
графический жанр утверждается и достиг некоторых успехов
в ходе изучения истории Филиппин, Индонезии и Бирмы.
1	Идея написания биографии Рисаля появилась у А. А. Губера, по-види¬
мому, в процессе работы над монографией «Филиппины», в ходе изучения
источников и литературы по истории Филиппин XIX в.
235

Биографические исследования в советском филиппиноведении.
Исследование А. А. Губера и О. К- Рыковской о жизни и деятель¬
ности Хосе Рисаля (1861 —1896) открыло путь биографическому
жанру в советском филиппиноведении. Биография Хосе Рисаля
появилась в печати одновременно с монографией А. А. Губера
«Филиппины» [7].
А. А. Губера привлекла к себе яркая, незаурядная личность
Рисаля — просветителя, патриота, художника, писателя, публи¬
циста, ученого, его полная драматизма жизнь, оборвавшаяся на
36-м году от руки испанских колонизаторов, а также и та эпоха
истории Филиппин, в которую жил этот замечательный чело¬
век. 70—90-е годы XIX в. на Филиппинах были временем
подъема антиколониального движения, вылившегося в нацио¬
нальную революцию 1896—1898 гг., которая покончила с
300-летним господством в стране испанских колонизаторов и
завершилась созданием первого независимого государства в
Азии — Филиппинской республики.
К моменту издания книги Губера и Рыковской в западной
буржуазной литературе уже появился ряд исследований, по¬
священных жизни и деятельности Хосе Рисаля. Его первая под¬
робная биография была написана известным испанским исто¬
риком конца XIX в. В. Ретано. В ней автор, придерживавший¬
ся консервативных проколониальных взглядов, сознательно
преуменьшает роль Рисаля как национального идеолога и ру¬
ководителя филиппинского реформаторского движения (80-е —
начало 90-х годов XIX в.). При этом Ретано не скрывает свое¬
го враждебного отношения к освободительной борьбе филип¬
пинцев.
После аннексии Филиппин Соединенными Штатами Амери¬
ки, которые задушили филиппинскую революцию и республи¬
ку, американские буржуазные историографы Филиппин, учиты¬
вая громадную популярность Рисаля среди филиппинцев, по¬
шли на официальное провозглашение его национальным геро¬
ем. Поощрение своего рода «культа» Рисаля, как символа
освободительной борьбы против испанских колонизаторов и
жертвы их произвола, должно было способствовать усилению
ненависти филиппинцев к бывшим угнетателям и смягчить их
враждебные чувства к новым колониальным хозяевам. Подоб¬
ная направленность была характерна для американской лите¬
ратуры о Хосе Рисале. К числу наиболее полных биографий
последнего, написанных американскими авторами, относится
изданная в 1923 г. в Нью-Йорке книга Рассела и Родригеса
[см. 14, 217—220]. В этой работе авторы отмечают антииспан-
ский характер литературного творчества и публицистических
выступлений Рисаля и подчеркивают его принадлежность к
филиппинской помещичье-буржуазной верхушке, т. е. к тем
классам, которые превратились в социальную и политическую
опору американского режима.
236

Заслуга А. А. Губера и О. Рыковской заключается в том,
что они впервые с марксистских позиций оценили действитель¬
ную роль Хосе Рисаля в развитии филиппинского националь¬
но-освободительного движения и через призму его био¬
графии воссоздали достаточно полную и достоверную кар¬
тину событий одного из важнейших периодов новой истории
Филиппин.
В книге А. А. Губера и О. Рыковской биографии X. Рисаля
предпослана краткая история Филиппин со времени их откры¬
тия Магелланом в 1521 г. и до 70-х годов XIX в., периода
усиления колониального гнета и реакции и зарождения среди
филиппинской помещичье-буржуазной интеллигенции движения
за реформы. Весь жизненный путь Хосе Рисаля, особенно со
времени его приезда в Манилу в 1873 г. и до казни в декабре
1896 г. спустя четыре месяца после начала революционного
восстания филиппинского народа против испанского господст¬
ва (перешагнувшего черту мирного реформизма, убежденным
сторонником которого был Хосе Рисаль), дается на фоне граж¬
данской истории Филиппин. Биография Рисаля тесно перепле¬
тена с развитием национально-освободительного движения —
от пропаганды умеренных буржуазно-либеральных реформ и
до активных революционных действий филиппинцев в середине
90-х годов. Особое внимание биографы Рисаля обращают на
тот период его жизни (конец 80-х годов), когда он активно
выступал на страницах «Ла Солидаридад» — газеты, издавав¬
шейся в Мадриде (с декабря 1888 г.) организацией филиппин¬
ских реформаторов, служившей главным рупором их пропа¬
ганды.
К этому времени Рисаль — идеолог и один из руководите¬
лей филиппинского реформаторского движения с момента воз¬
никновения первых пропагандистских кружков в Мадриде и
Барселоне в начале 80-х годов — начинает постепенно терять
надежду на возможность получения демократических реформ
из рук испанских колонизаторов. А. А. Губер и О. Рыковская
приводят слова Рисаля о том, что «или испанское правитель¬
ство предоставит Филиппинам широкие реформы, или филип¬
пинский народ добьется независимости, залив кровью острова
и Испанию» [6, 13]. В ряде блестящих публицистических ста¬
тей, напечатанных в конце 80-х годов в «Ла Солидаридад»,
Рисаль не раз возвращался к мысли о реальной возможности
революционного взрыва на Филиппинах. Будучи противником
насильственных методов борьбы, он не мог тем не менее не
видеть роста активности широких масс филиппинцев и осозна¬
вал, что именно народное революционное восстание может ос¬
вободить его родину от тирании колонизаторов. Губер и Ры¬
ковская сумели показать сложность и противоречивость взгля¬
дов Рисаля, сочетавших глубокий патриотизм, гуманизм, лю¬
бовь к филиппинскому народу с непониманием сущности рево¬
237

люционного процесса, боязнью революции, сохранением рефор¬
мистских иллюзий.
Большое внимание они уделяли в книге разбору социально¬
философских романов Рисаля «Не прикасайся ко мне» (1887)
и «Флибустьеры» (1891). Впервые познакомив советских чита¬
телей с литературным наследием Рисаля, авторы показали,
как беспощадная критика колониализма, обличение католиче¬
ской церкви — главного проводника испанской колониальной
эксплуатации, правдивое описание угнетения и страданий фи¬
липпинского народа, содержащиеся в этих произведениях, спо¬
собствовали распространению революционных настроений сре¬
ди филиппинцев. В отличие от искусственной идеализации
Рисаля в буржуазной литературе советские авторы освещают
подлинные причины его огромной популярности и авторитета
в широких демократических массах, основанных на объектив¬
но революционизирующем воздействии его идей и творчества,
которое продолжали оказывать влияние и на последующие
поколения филиппинцев — борцов против колониализма и им¬
периализма, за независимость своей родины.
А. А. Губер и О. К. Рыковокая написали книгу о Рисале
спустя сорок лет после его казни испанскими колонизаторами
и захвата архипелага американскими империалистами. В свя¬
зи с 40-летием Дня Рисаля, который ежегодно отмечается на
Филиппинах 30 декабря, советские ученые обратили внимание
на то, что память о Рисале, борце за национальное единение
Филиппин, демократические права народа, независимость сво¬
ей родины «вновь вдохновляет и объединяет филиппинцев» [6,
222]. Они справедливо подчеркнули, что уступки американско¬
го империализма Филиппинам были вынужденными и добыты
в упорной борьбе филиппинского народа и что эти уступки не
могут удовлетворить филиппинцев, так как «Филиппины про¬
должают оставаться колонией США». В книге содержалось
предостережение в том, что над Филиппинами нависает угроза
и японского империализма. «В планах японского наступления
на южную часть Тихого океана Филиппины являются первым
этапом. Лишь объединением самых широких слоев филиппин¬
ского народа в мощный народный фронт можно противостоять
новым захватническим попыткам империалистических хищни¬
ков», — писали они в заключении своей книги [6, 222].
А. А. Губер не оставил тему о Рисале и после этой рабо¬
ты. Образ великого филиппинца оживал перед студентами в
его лекциях, в главах учебных пособий для университетов, в
исследованиях истории Филиппин. В 1948 г. вышел капиталь¬
ный труд Губера «Филиппинская республика 1898 г. и амери¬
канский империализм», посвященный истории Филиппин со
времени их захвата испанцами в XVI в. до установления
власти американского империализма в начале XX в.
Научный почерк А. А. Губера отличался тем, что он умел
238

мастерски «одушевлять» историю далеких времен яркими
историческими личностями, давать живые портреты на широ¬
ком историческом фоне. Эта особенность А. А. Губера блестя¬
ще проявилась в названной монографии, ставшей классическим
трудом по новой истории Филиппин2. Во второй главе этого
исследования «Зарождение национально-освободительного дви¬
жения» мы находим целую галерею выдающихся филиппинцев,
сыгравших большую роль в зарождении и развитии нацио¬
нально-освободительного движения. Живыми встают перед чи¬
тателями герои восстания в Кавите в начале 1872 г. — филип¬
пинские священники Бургос, Гомес, Самора, казненные испан¬
цами, особенно лидеры Филиппинской лиги и Катипунана.
Уделив главное внимание своему любимому герою Хосе Ри-
салю, А. А. Губер впервые ознакомил советскую научную об¬
щественность и с образами других выдающихся филиппинцев:
Марсело дель Пилара, Аполинарио Мабини, Андреса Бонифа-
сио, Антонио Луна и Эмилио Агинальдо.
В монографии «Филиппинская республика 1898 г. и амери¬
канский империализм» А. А. Губер сохраняет в целом свои
прежние оценки деятельности, взглядов и творчества Хосе Ри-
саля. В отличие от научно-популярной биографии, изданной в
1937 г. и написанной в живой, эмоциональной форме, в упомя¬
нутой выше книге автор придерживается строго академическо¬
го стиля. Он подвергает глубокому научному анализу значи¬
тельно более широкий (по сравнению с работой 1937 г.) круг
источников, биографических материалов, вводит в научный обо¬
рот ранее не исследовавшиеся публицистические произведения
и эдистолярное наследие Хосе Рисаля.
Небезынтересно отметить, что в этой монографии Губер
отводит Хосе Рисалю примерно столько же страниц своего ис¬
следования, как и Пилару, и меньше, чем Мабини, Бонифасио
и Агинальдо. Вообще он уделял исключительно большое вни¬
мание биографическому материалу в своих исторических иссле¬
дованиях. И эта особенность, как нам представляется, состав¬
ляет характерную черту губеровской школы.
В равной мере А. А. Губер проявлял интерес как к поло¬
жительным, так и отрицательным личностям, для того чтобы
показать исторические явления во всей их полноте, со всеми
их сложностями и противоречиями. Эта задача была блестяще
решена им в только что упомянутой монографии.
А. А. Губер до конца своей жизни сохранил неослабеваю¬
щий интерес к Рисалю. По его инициативе и предложению
переводились и издавались на русском языке многие произве¬
дения Рисаля, которым были предпосланы предисловия Губе¬
ра. Примечательно, что в этих предисловиях Губер говорит
как о самом Рисале, так и о Филиппинах в целом, популяри¬
2	Об этой монографии см. на 132 стр. настоящего сборника.
239

зируя их историю. В 1961 г. в связи со 100-летием со дня рож¬
дения Хосе Рисаля А. А. Губер писал: «Сейчас бесплодно га¬
дать, как воспринял бы Рисаль развитие революции, какова
была бы его роль в ней. Но все, что было сделано и написано
им за короткую жизнь, дает право утверждать, что в тяжелой
и благородной борьбе он несомненно был бы вместе со своим
народом» [20, 5—37]. А позднее А. А. Губер напишет, что Ри¬
саль был и оставался до конца своей жизни знаменем рево¬
люционной организации Катипунан, возглавившей национально-
освободительную революцию на Филиппинах, которая началась
в августе 1896 г. [21, 17].
В 1963 г. А. А. Губер не изменил своей оценки роли Хосе
Рисаля в истории Филиппин. В этом, как нам представляется,
следует усмотреть убежденность ученого в том, что все его
исторические работы, включая научно-популярные, писались на
основе надежных источников и фактов, подтверждаемых много¬
численными материалами. Эта черта характерна также для
губеровского стиля исторических исследований.
Биографический жанр неизменно оставался в поле зрения
научных интересов А. А. Губера. Он был одним из авторов
письма в редакцию журнала «Международная жизнь» в
1956 г., в котором говорилось о необходимости для историче¬
ской науки «биографических изданий», справок '«о политиче¬
ских деятелях различных стран» [15]. Не без влияния прези¬
дента XIII Международного конгресса исторических наук
академика А. А. Губера в повестку дня конгресса был вклю¬
чен ряд докладов, посвященных вопросу о месте биографиче¬
ского жанра в исторической науке [19, 221—272]. Уже после
смерти А. А. Губера его ученики А. Б. Беленький и Г. И. Левин¬
сон подготовили к изданию незаконченную работу А. И. Губе¬
ра о «белом радже» Саравака Джеймсе Бруке. С выходом в
свет этого произведения [8, 225—324] советская историография
ЮВА обогатилась еще одним биографическим исследованием
А. А. Губера.
А. А. Губер оставил после себя многочисленных учеников,
среди которых нашлись и продолжатели традиции своего учи¬
теля в биографическом жанре. В советской историографии
Филиппин эту традицию продолжает Ю. О. Левтонова.
Биографический жанр привлек ее внимание еще в процес¬
се написания «Очерков новой истории Филиппин», вышедших
в свет в 1965 г., где приводятся биографические материалы о
некоторых наиболее ярких представителях либеральной филип¬
пинской интеллигенции 50—60-х годов XIX в. [12]. Работа над
новой монографией, посвященной истории общественной мысли
на Филиппинах во второй половине XIX в., открыла автору це¬
лую галерею выдающихся представителей филиппинского на¬
ционально-освободительного движения [14]. Надо сказать, что
многие из них были известны советским читателям по трудам
240

А. А. Губера, но известны в общих чертах и в той мере, в ка¬
кой они вписывались в гражданскую историю Филиппин.
В книге Ю. О. Левтоновой «История общественной мысли
на Филиппинах» использование биографических материалов
связано с анализом мировоззрения и общественно-политических
взглядов идеологов филиппинского реформаторского, а также
революционного движения. В целом биографический сюжет за¬
нял в книге немногим меньше половины. Представляется, что
именно биографические разделы придали монографии ориги¬
нальный характер, и книга в целом получила весьма высокую
оценку советской и филиппинской научной общественности.
Еще до выхода в свет рассматриваемой нами книги появилась
отдельная научно-популярная работа этого автора, посвящен¬
ная выдающемуся филиппинскому революционному идеологу
Аполинарио Мабини. Книга эта вышла в свет в 1970 г. под
названием «Мабини — национальный герой Филиппин» [13].
В этой работе Ю. О. Левтоновой жизненный путь и слож¬
ности личной судьбы А. Мабини интересуют автора прежде
всего с точки зрения 'исследования конкретной исторической
обстановки, в которой складывалось его мировоззрение. Выхо¬
дец из семьи тагальских крестьян, А. Мабини прошел путь
идейного развития, характерный для многих представителей
филиппинской разночинной интеллигенции:	от увлеченности
буржуазно-либеральными взглядами к краху реформистских
иллюзий и осознанию необходимости революционной борьбы за
освобождение от колониального гнета. Биографический сюжет
сочетается в этой книге с изложением истории общественной
мысли на Филиппинах, в частности процесса ее радикализации
во время антиколониальной революции 1896—1898 гг.
И в небольшой по объему работе «Мабини — национальный
герой Филиппин», и в разделах монографии «История общест¬
венной мысли на Филиппинах», также посвященных А. Маби¬
ни, автор не стал описывать подробно его политическую и го¬
сударственную деятельность, поскольку эта тема была глубоко
и всесторонне исследована в трудах А. А. Губера. В центре
внимания Ю. О. Левтоновой находилось идейно-теоретическое
наследие А. Мабини и его роль как крупнейшего идеолога ре¬
волюционно-демократического направления.
Ю. О. Левтонова подробно проанализировала работы
А. Мабини «Революционный устав», «Конституционная про¬
грамма Филиппинской республики», «Истинные десять запове¬
дей», «Филиппинская революция» и др., в которых он обосно¬
вал необходимость революционного свержения власти испан¬
ских колонизаторов и выработал свою концепцию революции,
основанную на теории естественного права. Он писал также
о международном значении филиппинской революции и ее
влиянии на освободительное движение в соседних азиатских
странах.
241

Большой раздел монографии посвящен антиимпериалисти¬
ческим взглядам А. Мабини, который первым среди филиппин¬
ских революционеров, уже в самом начале испано-американ¬
ской войны 1898 г., сумел разобраться в действительных за¬
мыслах американских империалистов, далеких от рекламиро¬
вавшихся ими лозунгов о поддержке освободительной борьбы
филиппинцев.
Автор привлек ряд новых материалов из политической пуб¬
лицистики А. Мабини (относящихся к периоду филиппино-аме-
риканской войны 1899—1901 гг.), где он разоблачает аннексио¬
нистскую политику США.
В целом в работах Ю. О. Левтоновой А. Мабини как идео¬
лог филиппинской революции предстает достаточно сложной и
многоплановой фигурой. Он был, несомненно, оригинальным
мыслителем левого, революционно-демократического направле¬
ния, трезвым, прозорливым политиком, хорошо понимавшим
насущные задачи революционного движения. Его слабыми сто¬
ронами были приверженность к идеям европейского просвети¬
тельства XVIII в., отсутствие знаний и интереса к современ¬
ным политическим теориям, в частности к научному социализ¬
му, а также (идеалистический подход к истолкованию процес¬
са исторического развития.
В указанную монографию Ю. О. Левтоновой включены так¬
же биографические очерки об Андресе Бонифасио, Хосе Риса-
ле, Эмилио Хасинто и Марсело дель Пиларе. Биографии этих
филиппинских деятелей исследуются не ради них самих, а для
«одушевления» процесса формирования и развития обществен¬
ной мысли на Филиппинах во второй половине XIX в. со все¬
ми сложностями и противоречиями этого исторического явле¬
ния. Естественно, автор не мог избежать некоторого схематиз¬
ма в обрисовке их личности и общественной деятельности, так
как основная нагрузка падала на анализ их идейных воззре¬
ний.
Выбор «героев» не случаен. Они даны в хронологическом
порядке, с учетом их роли в истории Филиппин. Биографиче¬
ские разделы монографии открывает Марсело дель Пилар
(1850—1896), заключает Аполинарио Мабини (1864—1903), а
между ними находятся Хосе Рисаль (1861 —1896), Андрес Бо¬
нифасио (1863—1897) и Эмилио Хасинто (1875—1898). Все эти
филиппинские деятели различались не только по своему соци¬
альному происхождению, но и по своим убеждениям, не рав¬
нозначна была и их роль в истории Филиппин. Биограф рас¬
положил их в том хронологическом порядке, в каком их вы¬
двинула «судьба» на авансцену политической жизни, в той
последовательности, в какой формировалось и развивалось на¬
циональное самосознание на Филиппинах и национально-осво¬
бодительное движение, приведшее к антиколониальной револю¬
ции в конце прошлого века. Это была первая буржуазно-де¬
242

сократическая революция в колониальном мире, которая вы¬
явила неисчерпаемый талант и беспримерный героизм таких
ярких исторических личностей из '«плебейских слоев» филип¬
пинского общества, как Андрес Бонифасио, Эмилио Хасинто и
Аполинарио Мабини.
Нет необходимости воссоздавать здесь портреты этих дея¬
телей. Хотелось бы лишь подчеркнуть, что в монографии
Ю. О. Левтоновой они занимают самостоятельное место, хотя
и органически вписываются в сюжет всего исследования.
В этом, как нам кажется, принципиальное отличие манеры
письма Ю. О. Левтоновой от ее учителя А. А. Губера. В поли¬
тических оценках ученик в целом соглашается со своим учи¬
телем, но гораздо шире привлекает фактический биографиче¬
ский материал: новые исследования о жизни и деятельности
каждого, эпистолярное наследие самих героев, появившиеся в
свет только за последние 10—15 лет. Можно сказать, что перу
Ю. О. Левтоновой принадлежат биографические очерни о Пи-
ларе, Бонифасио, Хасинто и Мабини, впервые осветившие их
роль в формировании идеологии филиппинского национально-
освободительного движения во второй половине XIX в.
Биографический жанр в советском филиппиноведении нашел
отражение в справочниках, в словарных и энциклопедических
изданиях, а также в политической литературе для широкого
круга читателей3. На мой взгляд, особого внимания заслужи¬
вают биографические очерки Г. И. Левинсона и А. Ф. Малова
о филиппинских революционерах нашего времени, опублико¬
ванные в сборнике под общим названием «Жизнь, отданная
борьбе» [9, 527—554]. Они как бы продолжают традиции со¬
ветского филиппиноведения, начатые А. X. Губером, и дают
яркие образы выдающихся деятелей Филиппин XX в., которых
условно можно отнести к третьему поколению исторических
деятелей Филиппин — борцов против колониализма.
Если самым ярким представителем первого поколения был
Хосе Рисаль, второго — Аполинарио Мабини, то третьего, ве¬
роятно, — Крисанто Эванхелиста, Мариано Бальгос и Хуан
Фелео. Очерки о них содержатся в вышеназванном сборнике.
Их отделяют друг от друга не только время, но и глубокие
различия в области мировоззрения, идеологии и политики.
В этих очерках речь идет о революционерах-марксистах, ро¬
дившихся на пороге XX в., когда на авансцену политической
жизни стал выдвигаться рабочий класс. Третье поколение от
первых двух отличается ясным пониманием конечных целей
этой борьбы, четкостью ее стратегии и тактики; у этого поко¬
ления интернационализм вытесняет национализм. Вместе с тем
3	Биографические сведения о филиппинских государственных, политиче¬
ских и общественных деятелях, как и деятелях других стран Юго-Восточной
Азии, содержащиеся в справочных изданиях и в Большой Советской Энци¬
клопедии, в данной статье не рассматриваются.
243

выдающихся филиппинских революционеров всех поколений
объединяют известная общность личной судьбы, их горячий
патриотизм, вера в свой народ и непреклонное желание ви¬
деть его свободным. Сближает их и то, что в своем большин¬
стве они так или иначе отдали свою жизнь этой великой
борьбе.
Жизненный путь К. Эванхелисты (1882—1942) иной, чему
представителей первых двух поколений. Он родился в бедной
крестьянской семье, но с 20-летнего возраста активно вклю¬
чился в борьбу рабочего класса как его представитель — на¬
борщик типографии.
Рабочее движение, зародившееся на Филиппинах в первые
годы XX в., первоначально находилось в плену религиозной
идеологии и реформизма. Рост классового самосознания фи¬
липпинских рабочих усилился в начале 20-х годов под влия¬
нием идей Великой Октябрьской социалистической революции.
Большую роль ;в политическом воспитании филиппинского ра¬
бочего класса играл Коммунистический Интернационал.
В 20-е годы марксистские идеи распространяются среди рабо¬
чих и части филиппинской интеллигенции.
Как и многие другие революционеры, Эванхелиста не сра¬
зу овладел марксистско-ленинской идеологией. Он начал свою
политическую жизнь в профсоюзах, в рядах реформистов и на¬
ционалистов, но уже в 1920 г. окончательно избрал «свой»
путь — путь политической революционной борьбы. Он становит¬
ся руководителем «одной из первых в истории рабочего дви¬
жения Филиппин политических забастовок», а затем создает
Рабочую партию, основными целями которой были достижение
полной независимости и борьба за подлинно народное прави¬
тельство [9, 528—529].
Конец 20-х и начало 30-х годов характеризовались углуб¬
лением и расширением рабочего и крестьянского движения на
Филиппинах и общим подъемом национально-освободительной
борьбы. Огромную роль в этом сыграли Коммунистическая
партия Филиппин, созданная 7 ноября 1930 г., и личный вклад
лидеров рабочего класса, трудового крестьянства и основате¬
лей КПФ К. Эванхелисты, М. Бальгоса и X. Фелео.
Краткие биографические очерки Г. И. Левинсона и
А. Ф. Малова помогают читателю разобраться в сложных яв¬
лениях национально-освободительного движения на Филиппи¬
нах в новейшее время — в период непосредственно после Ве¬
ликой Октябрьской социалистической революции, в годы вто¬
рой мировой войны и японской оккупации и в период углубле¬
ния кризиса колониальной системы империализма после вой¬
ны. Очерки содержат ценный материал по истории зарожде¬
ния и развития коммунистического движения на Филиппинах.
Авторы удачно избрали биографии наиболее ярких его пред¬
ставителей. Основатели Коммунистической партии Филиппин
244

первыми осознали важность соединения рабочего движения с
крестьянским, создания народного фронта в борьбе за незави¬
симость и демократию.
Герои очерков были выходцами из народа и являлись пред¬
ставителями основных классов филиппинского общества — ра¬
бочих и крестьян. В жизни и деятельности К. Эванхелисты,
М. Бальгоса и X. Фелео, как в зеркале, отразилась история
этих классов на протяжении нескольких десятилетий, история
политической жизни всей страны и история борьбы Филиппин
за независимость. В то же время это и история общественной
мысли того периода—периода проникновения и распростране¬
ния марксизма на Филиппинах. К. Эванхелиста и М. Бальгос
стали коммунистами как лидеры рабочего и профсоюзного дви¬
жения, а X. Фелео — крестьянского. В то же время они тесно
связаны с передовой демократической национальной интелли¬
генцией, понимают ее нужды и стремления и сами представ¬
ляют ее лучшую часть [9, 537—544].
Биографические работы в советском индонезие в едении. До
60-х годов нашего времени в исторических исследованиях со¬
ветских индонезиеведов биографический материал использо¬
вался мало. Лишь в 1962 г. появилось первое описание жизни
и деятельности Дипонегоро, выдающегося вождя народной
войны на Яве против голландского колониального господства
в Индонезии в 1825—1830 гг. [10].
Отсутствие общеисторических публикаций, освещавших вре¬
мя жизни и деятельности Дипонегоро, крайне затрудняло соз¬
дание его полной биографии. Этот недостаток сказался и на
книге М. С. Колесникова «Дипонегоро», вышедшей в серии
«Жизнь замечательных людей» в 1962 г. Не будучи научным
исследованием, эта книга сыграла тем не менее определенную
роль в советской историографии Индонезии, обратила внима¬
ние на важность биографического жанра в изучении истории
этой самой крупной страны в Юго-Восточной Азии. Несмотря
на то что ее сюжет несколько театрализован, перегружен бы¬
товыми сценами и недостаточно аргументированными сужде¬
ниями автора об особенностях колониальной политики Голлан¬
дии, Франции и Англии на архипелаге в первой половине
XIX в., она все же дает некоторое, хотя и весьма схематич¬
ное, представление о самой народной войне на Яве в 1825—
1830 гг.
История этой войны и образ ее вождя Дипонегоро более
зримо, убедительно и научно доказательно предстают перед
читателями в исследовании П. М. Мовчанюка [16]. Помимо то¬
го что его монография о войне 1825—1830 гг. дает много но¬
вого в понимании самой войны, ее идеологии, слабых и силь¬
ных сторонах последней, а также в целом по истории Явы в
первой трети XIX в., в ней воссоздан также законченный порт¬
рет Дипонегоро. Он написан на основе глубокого изучения до¬
245

ступных советскому исследователю источников и литературы
о самой войне и ее вожде и в определенной мере отражает
уровень советской историографии Индонезии, достигнутый к
концу 60-х годов.
Главным в монографии П. М. Мовчанюка является яванская
война 1825—1830 гг., а ее вождь Дипонегоро— одним из ее
героев. Это позволило автору выйти далеко за рамки личной
жизни и деятельности Дипонегоро и не только раскрыть его
идейные убеждения и политические взгляды, но и глубоко про¬
анализировать причины возникновения и развития антиколони¬
ального народного движения на Яве, подъема и поражения
яванской войны 1825—1830 гг., возглавленной Дипонегоро.
Биографический жанр как самостоятельное направление
исторической науки утвердился в советском индонезиеведении
в середине 60-х годов. Начало этому положил А. Б. Белень¬
кий — автор книги «Картини — дочь Индонезии» [5].
Жизнь и деятельность индонезийской просветительницы
Раден Аджент Картини (1879—1904), сыгравшей значитель¬
ную роль в зарождении национального самосознания, привлек¬
ли внимание автора в процессе изучения им истории освобо¬
дительного движения индонезийского народа в конце прошло¬
го и в начале XX в., в эпоху «пробуждения Азии» [3].
Глубокое изучение духовного наследия Картини, особенно
эпистолярного [4], малоизвестного в советской историографии,
позволило автору воссоздать законченный портрет Картини и
представить ее как идейную предшественницу индонезийского
национально-освободительного движения, а не только как бор¬
ца за эмансипацию женщин, как ее обычно изображали в за¬
падной литературе.
А. Б. Беленький пришел к выводу, что Картини можно от¬
нести к числу выдающихся просветителей не только Индоне¬
зии, но и своего времени в целом [5, 65]. Она резко выступала
не только против колониальных порядков Голландии в Индо¬
незии, но и против феодальных порядков и традиций, а также
против бесправия народа. Ей был свойствен совершенно не¬
обычный для людей аристократического круга демократизм.
Биограф убедительно доказал, что '«идеи Картини, критика ею
колониальных порядков, любовь к своему народу, демократизм
и горячий патриотизм, стремление к просвещению народа ока¬
зали большое влияние на возникшее вскоре после ее смерти
общеиндийское национально-освободительное движение, на
программы и требования первых национальных организаций —
Буди Утомо, Индийского Союза, Индийской партии» [5, 70].
В нашу задачу не входит подробный разбор этой научной
биографии Картини, написанной с глубоким знанием источни¬
ков и литературы о ней на индонезийском и европейских язы¬
ках. Ее место в советской историографии Индонезии, да и не
только в советской, определяется тем, что она позволяет ярче
246

и конкретнее представить историю общественной мысли и осо¬
бенно историю зарождения и развития национально-освободи¬
тельной идеологии В1 стране. Многие стороны просветительской
деятельности Картини живо перекликаются с деятельностью
первых поколений национальной демократической интеллиген¬
ции в других странах Юго-Восточной Азии. В частности, пред¬
ставляется весьма удачным сравнение некоторых идей Карти¬
ни с идеями Хосе Рисаля [5, 58]. Жизнь и деятельность Кар¬
тини в описании А. Б. Беленького — это история борьбы це¬
лого поколения индонезийских патриотов против колониализма
и пережитков средневековья в индонезийском обществе. В ис¬
следовании А. Б. Беленького она предстает перед нами как пат¬
риот и демократ, свободный от расизма и религиозного фана¬
тизма.
В 1971 г. вышла в свет книга В. А. Тюрина о жизни и
деятельности Теуку Умара (1850?—1899) [23]. Этот научно-по¬
пулярный очерк появился в процессе работы автора над моно¬
графией по истории Ачехской войны на Суматре в последней
трети XIX и в первом десятилетии XX в. [22]. В кратком очер¬
ке, посвященном жизни и борьбе выдающегося военачальника
ачехцев, В. А. Тюрин нарисовал общеисторический фон анти¬
колониальной войны, показал особенности общественно-поли¬
тического строя «великого аче» и раскрыл сущность и страте¬
гию колониального курса Нидерландов и других империалисти¬
ческих держав на архипелаге в те времена. Автор сумел с
большим проникновением в сложный духовный мир героя «во¬
скресить» его живой облик.
Узок мир малограмотного правоверного мусульманина Ума¬
ра, равнозначны для него понятия «родина» и «религия», не¬
прикосновенны нормы шариата и веками существующие соци¬
альные отношения, а также политические институты, преграж¬
дающие путь к прогрессу. Он — выходец из круга местной
знати феодально-теократического государства Аче на западном
побережье отсталой Суматры. Но Теуку Умар вошел в историю
всей Индонезии как национальный герой и великий патриот,
храбрый воин и крупный военачальник. Его можно смело по¬
ставить в один ряд с Дипонегоро и другими выдающимися
сынами Индонезии, отдавшими свою жизнь в неравной борьбе
за независимость своей родины. Биографический очерк
В. А. Тюрина о Теуку Умаре в значительной мере восполнил
пробел в советской историографии Индонезии в изучении исто¬
рии Ачехской войны. Более того, он помогает осмыслить при¬
чины подъема и поражения антиколониальных войн в Индоне¬
зии и других странах Востока, которые велись под знаменем
религии и во имя возрождения доколониальных порядков в об¬
щественной жизни.
Исследования А. Б. Беленького, В. А. Тюрина и П. М. Мов-
чанюка открыли большие возможности биографического жан¬
24-7

ра в глубоком и всестороннем освещении истории Индонезии
колониального периода и обогатили советскую историографию
в стиле лучших традиций А. А. Губера.
Определенный вклад в знакомство с жизнью и деятель¬
ностью выдающихся деятелей национально-освободительного
движения Индонезии нашего времени вносят биографические
очерки Б. И. Ильичева о Мановаре Муссо и Амире Шарифуд-
дине [9, 203—248]. Написаны они с глубоким знанием истории
коммунистического и национально-освободительного движения
в Индонезии, с горячей симпатией к руководителям Коммуни¬
стической партии и оказывают на читателя большое эмоцио¬
нальное воздействие.
Краткая биография Муссо (1898—1948) изложена на фоне
зарождения и развития индонезийского коммунистического дви¬
жения 20—40-х годов. Большое внимание в ней уделено со¬
бытиям классовой и национально-освободительной борьбы в
первые годы Индонезийской республики, до трагической гибе¬
ли генерального секретаря Коммунистической партии Индоне¬
зии Мановара Муссо в октябре 1948 г. Автору биографии уда¬
лось также познакомить читателя с духовным наследием Мус¬
со и краткими выдержками из его речей и статей, дать закон¬
ченный портрет лидера профсоюзного и коммунистического
движения, патриота и интернационалиста.
Другой биографический очерк Б. И. Ильичева дает нам
живой портрет Амира Шарифуддина (1907—1948), однако из
выдающихся руководителей Компартии Индонезии, первого в
истории Индонезийской республики коммуниста, возглавивше¬
го правительство в самый тяжелый период борьбы народа за
независимость страны и демократические свободы (май
1947 — январь 1948 г.). Весомый вклад в советскую историо¬
графию Индонезии вносят те страницы биографии Амира Ша¬
рифуддина, где его политическая деятельность показана на об¬
щем фоне истории страны. Можно утверждать, что без Амира
Шарифуддина невозможно представить в полном объеме исто¬
рию левого крыла национального движения в Индонезии на¬
кануне второй мировой войны, историю антияпонского движе¬
ния в стране в годы войны, историю борьбы индонезийского
народа против объединенных сил голландского и английского
колониализма и внутренней реакции в 1945—1948 гг.
Краткие очерки о жизни и деятельности этих двух руково¬
дителей Компартии Индонезии наглядно показали, как важно
«оживить» историю конкретными действующими лицами, обо¬
гатить новыми фактами и деталями, на которые не обращали
внимания в общеисторических работах, но без которых исто¬
рия остается бледной и малоинтересной.
Биографический жанр в советском бармановедении. Первое
биографическое исследование в нашем бирмановедении появи¬
лось в свет в 1965 г. Оно было посвящено жизни и деятель¬
248

ности национального героя Бирмы генерала Аун Сана (1915—
1947) [17].
Нелегкая задача стояла перед первым биографом Аун Са¬
на— И. В. Можейко. До него еще никто не писал полную био¬
графию национального героя Бирмы. Краткие сведения о нем
давались только в бирманских справочниках «Кто есть кто»,
а также в общих работах бирманских авторов по истории на¬
ционально-освободительного движения в стране в 30—40-х го¬
дах. Скупые сведения о себе самом Аун Сан впервые сообщил
только в предисловии к сборнику своих статей и речей, вы¬
шедшему в 1946 году в Рангуне на английском языке [1.
1-3].
Аун Сан был чрезвычайно популярной личностью у себя
на родине и за ее пределами. Его хорошо знали и в нашей
стране, но знали лишь с одной стороны, как политического
деятеля и горячего патриота, борца за независимость своей
родины и одного из лидеров национально-освободительного
движения. Трудность написания биографии Аун Сана усугуб¬
лялась тем, что он как бы жил и живет среди нас, живет в
воспоминаниях своих родных и близких соратников, в воспоми¬
наниях бывших рядовых солдат и генералов, в воспоминаниях
простых крестьян и крупных политических и государственных
деятелей современной Бирмы. Автору биографии нельзя было
допускать ни малейшей неточности в описании жизни и дея¬
тельности Аун Сана, так высоко почитаемого в Бирме и широ¬
ко известного во всем мире по газетам и журналам. К чести
автора, все эти трудности были успешно преодолены, и совет¬
ским читателям был представлен во весь рост и со всеми свои¬
ми достоинствами и недостатками национальный герой Бирмы
генерал Аун Сан. Этому успеху способствовали не только хо¬
рошее знакомство автора с историей Бирмы, но и длительное
его пребывание в самой Бирме, его многочисленные встречи и
беседы с теми, кто близко знал Аун Сана или дружил с ним
в его школьные и студенческие годы, кто с ним работал в «До-
бама асиайон» или в Коммунистической партии Бирмы, кто
учился с ним военному делу в Японии или под его командова¬
нием изгонял японских оккупантов, кто сражался с ним в ря¬
дах Народных добровольцев, кто участвовал в разработке про¬
екта первой конституции независимой Бирмы или создавал
Антифашистскую лигу народной свободы, кто слушал его речи,
письменно нигде не зафиксированные, или знал его просто как
человека, ничем не отличавшегося в быту от других, или знал
его как талантливого военачальника, дипломата и государст¬
венного деятеля.
Советскому биографу Аун Сана помогло то, что сборник ста¬
тей и речей Аун Сана на русском языке готовился к печати
Институтом востоковедения АН СССР при участии автора био¬
графии в 1964—1965 гг. [2]. Это первое полное издание основ¬
249

ных трудов Аун Сана было хорошо встречено научной обще¬
ственностью и у нас и в Бирме.
Научно-популярный очерк И. В. Можейко о жизни и дея¬
тельности Аун Сана, так живо и доходчиво написанный для
широкого круга читателей, обогатил советскую историографию
Бирмы новыми фактами и деталями истории национально-ос¬
вободительного движения бирманского народа в 30—40-х го¬
дах нашего времени.
У читателя этой книги остается зримое и живое впечатле¬
ние о многих сторонах жизни бирманского общества, ясное
представление о быте, нравах и культуре его многонациональ¬
ного народа. Повествование выходит за хронологические рам¬
ки жизни и деятельности главного героя. Рассказ об Аун Сане
начинается со времен его дедов и прадедов, с истории завое¬
вания Бирмы Англией. И в этих разделах автору удалось
ввести в научный оборот малоизученные или вовсе неизвест¬
ные советскому читателю факты. Так, на фоне военных подви¬
гов У Мин Яуна, деда Аун Сана, автор биографии дает яркую
картину народного сопротивления английским захватчикам
после третьей англо-бирманской войны 1885 г. и раскрывает
причины поражения бирманцев. В разделах, посвященных
школьным и университетским годам жизни героя, автор описа¬
нием конкретных лиц «оживил» историю зарождения нацио¬
нально-освободительного движения в Бирме под влиянием Ве¬
ликой Октябрьской социалистической революции и в связи с
деятельностью Сая Сана раскрыл сильные и слабые стороны
возглавленного им крестьянского движения в начале 30-х го¬
дов.
Биограф Аун Сана обогатил советскую историографию Бир¬
мы новыми фактами, отражающими колониальную политику
Англии в Бирме в области культуры и народного образования,
а также историю антиколониального движения демократиче¬
ской молодежи, особенно студенчества в 20-х годах, рабочего
движения в 30-х годах, истории «Добама» перед второй миро¬
вой войной, Антифашистской лиги народной свободы (АЛИС)
в годы войны и истории бирманской национально-освободи¬
тельной революции в период 1945—1947 гг. И. В. Можейко
удалось также показать целую галерею политических и обще¬
ственных деятелей Бирмы, соратников и политических против¬
ников Аун Сана, без которых невозможно понять всей слож¬
ности и противоречивости исторических событий, происходив¬
ших на последнем, решающем этапе борьбы бирманского на¬
рода за независимость.
К биографии Аун Сана обращались и другие советские
бирмановеды, в том числе и автор этой статьи (см. 24; 25; 26].
В советской историографии Бирмы даже больше, чем в бир¬
манской, рассматривалась идейно-политическая деятельность
Аун Сана. Изучение его известных речей и статей, ознакомле¬
250

ние с ею домашней библиотекой в Рангуне открыли перед на¬
ми человека весьма разностороннего, проявлявшего живой
интерес к истории других народов, к истории Советского Сою¬
за и его Коммунистической партии, к произведениям
В. И. Ленина, к политике и практике Советского государства
[24, 17—46; 26].
В советской литературе о Бирме впервые в полном объеме
встал правдивый образ Аун Сана — давнишнего и искреннего
друга Советского Союза и его народа, стремившегося пере¬
нять опыт Советского государства в строительстве независимой
Бирмы, установить дружественные отношения между народа¬
ми Бирмы и СССР; человека, который восхищался успехами
советского народа в строительстве социализма, его героизмом
во второй мировой войне и высоко ценил роль Советского
Союза в защите интересов колониальных и зависимых народов.
Заметное место в советской историографии Бирмы заняло
также исследование филолога-бирмановеда Г. П. Попова о
творчестве основоположника и классика современной бирман¬
ской литературы Такина Кодо Хмайна (1876—1964) [18].
Если допустимо сравнение выдающихся людей разных
стран, то Кодо Хмайна можно быдо бы поставить рядом с Хо¬
се Рисалем. Но Кодо Хмайну посчастливилось — он жил и
творил в эпоху кризиса и распада колониальной системы, ему
удалось в течение 16 лет жить и работать в условиях незави¬
симости своей родины.
Исследование Г. П. Попова в основном рассчитано на ли¬
тературоведов, но его не может обойти и историк-бирмановед.
Это объясняется объектом исследования, мировой известностью
Кодо Хмайна, как выдающегося деятеля культуры и неутоми¬
мого борца за мир и демократию во всем мире, а также ду¬
ховного наставника целого поколения национальных револю¬
ционеров Бирмы. По словам Аун Сана, Кодо Хмайн так же
много значил для бирманцев, как и Ганди для индийцев
U8, 4].
Если при написании биографии Аун Сана трудности воз¬
никали из-за отсутствия подобных работ в бирманской исто¬
риографии, то трудности автора, писавшего о жизни и твор¬
честве Кодо Хмайна, усиливались наличием обстоятельных ис¬
следований таких выдающихся современных бирманских писа¬
телей и ветеранов национально-освободительного движения,
как У Тейн Пе Мьин и У Тейн Хан («Зоджи»). Г. П. Попову
предстояло рассказать о Кодо Хмайне что-то важное и неиз¬
вестное читателям. Правда, задача эта облегчалась тем, что
автор книги не только изучал творчество Кодо Хмайна по его
произведениям и трудам бирманцев о нем, но встречался с са¬
мим Кодо Хмайном, его учениками и коллегами по перу, авто¬
рами его биографии и его читателями.
Книга Г. П. Попова о Кодо Хмайне помогает историку яс¬
251

нее представить умонастроения национальной интеллигенции и
ее роль в истории зарождения и развития национально-освобо¬
дительной идеологии, роль художественной литературы и демо¬
кратической прессы в формировании национального самосозна¬
ния широких городских слоев. Наибольший интерес для исто¬
рика представляют страницы, посвященные творчеству и
общественной деятельности Кодо Хмайна в течение последних
40 лет своей жизни. Эти разделы вносят в советскую историо¬
графию Бирмы малоизвестные и не исследованные в историче¬
ских работах стороны общественной жизни Бирмы. Это осо¬
бенно заметно в разделах, касающихся деятельности «Тайного
совета» по координации действий разрозненных национальных
сил в борьбе против японских оккупантов в годы второй ми¬
ровой войны и Комитета по достижению внутреннего мира в
целях прекращения гражданской войны в стране, вспыхнувшей
в конце марта 1948 г.
К сожалению, автор не использовал все свои возможности
и мало осветил весьма интересный период жизни Кодо Хмай¬
на — 50-е годы, когда он стал известен всему миру не только
как писатель и поэт, но и как общественный деятель, когда
его имя прочно утвердилось в истории великого движения сто¬
ронников мира. Тем не менее исследование Г. П. Попова о
жизни и творчестве Кодо Хмайна обогатило советскую исто¬
риографию Бирмы новыми данными и суждениями, относящи¬
мися к идейной жизни бирманского общества. Автор подал
хороший пример своим коллегам по профессии и открыл перед
филологами большие возможности в освещении многих сторон
истории изучаемой страны.
Биографический жанр в советской историографии Юго-Во¬
сточной Азии делает лишь первые шаги и заметно отстает от
общего развития нашей исторической науки в области изуче¬
ния этого региона. Хотелось бы надеяться, что в скором вре¬
мени этот пробел будет успешно восполнен учениками и млад¬
шим поколением учеников А. А. Губера. Это явилось бы луч¬
шим памятником основоположнику советской историографии
Юго-Восточной Азии, 75-летию со дня рождения которого и
посвящен предлагаемый сборник, написанный его учениками
трех поколений.
1.	Aung Sun. Burma’s Challenge, Rangoon, 1946.
2.	А у н С а я. Бирма бросает вызов, M., 1965.
3.	Беленький А. Б. Картини — дочь Индонезии, М.р 1966.
4.	Беленький А. Б. Национальное пробуждение Индонезии, М., 1965.
5.	Беленький А. Б. Картини и ее письма,— «Народы Азии и Африки»,
1965, № 2.
6.	Г у б е р А. А., Р ы к о в с к а я О. Хосе Ризаль, М., 1937.
7.	Г у б е р А. А. Филиппины, М., 1937.
8.	Г у б е р А. А. Избранные труды, М., 1976.
9.	Жизнь, отданная борьбе, М„ 1964.
10.	Колесников М. С. Дипонегоро, М., 1962.
252

11.	Левинсон Г. И. Основные вехи творческого пути А. А. Губера (1902—
1971),— «Исторический ежегодник АН СССР. 1971», М., 1973.
12.	Левтонова Ю. О. Очерки новой истории Филиппин, М., 1965.
13.	Левтонова Ю. О. История общественной мысли на Филиппинах
(вторая половина XIX в.), М., 1973.
14.	Левтонова Ю. О. Мабияи — национальный герой Филиппин, М.,
1970.
15.	«Международная жизнь», М., 1956, № 2.
16.	Мовчанюк П. М. Яванская народная война 1825—1830 гг., М., 1965.
17.	М о ж е й к о И. В. Аун Сан, М., 1965.
18.	Попов Г. П. Таки.н Кодо Хмайн. Жизнь ц творчество, М., 1974.
19.	Роль и место биографического жанра в исторической науке,— «XIII Меж¬
дународный конгресс историков. Доклады», т. I, ч. 2, М., 1973.
20.	Р и с а л ь X. Избранное, М., 1961.
21.	Р и с а л ь X. Не прикасайся ко мне, М., 1963.
22.	Т ю р и н В. А. Теуку Умар — национальный герой Индонезии, М., 1971.
23.	Т юр ин В. А. Ачехская война, М., 1970.
24. Узянов А. Н. Аун Сан,— Аун Сан. Бирма бросает вызов, М., 1965.
25. У з я н о в А. Н. Аун Сан,— «Азия и Африка сегодня», М., 1965, № 3.
26.	Узянов А. Н. Аун Сан читал Ленина,— «Азия и Африка сегодня», М.,
1969, № 7.

СОДЕРЖАНИЕ
От редакции	 3
Е. И. Г невушева, Некоторые вопросы истории Вьетнама в трак¬
товке А. А. Губера	 6
А. П. Муранова. Изучение истории Бирмы в СССР ....	11
Э. М. Гуревич. Советская историография новой и новейшей истории
Индонезии	59
А. Б. Беленький. Советская историография идеологии националь¬
но-освободительного движения в колониальной Индонезии .	.	105
Л. Л.	Т а й в а н.	Становление советской историографии Филиппин .	124
Н. В.	Р е б р и к о	в а. Советская	историография Таиланда . . .	168
Э. С.	Ч е ш к о в а. Становление	советской историографии Камбоджи	206
А. Н.	У з я н о в.	Биографический	жанр в советской историографии
Юго-Восточной Азии	.	.	 235

СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ
ЮГО-ВОСТОЧНОЙ АЗИИ
Утверждено к печати
Институтом востоковедения
Академии наук СССР
Редактор Г. М. Юдина
Младший редактор И. А. Бодянская
Художник Т. Семигалиев
Художественный редактор Э. Л. Эрман
Технический редактор Л. Е. Синенко
Корректор К. И. Драгунова

Сдано в набор 13/Х 1976 г. Подписано к печати 16/11 1977 г. А -11621
Формат бОхЭО'Ле- Бум. № 1. Печ. л. 16,0+0,125 п. л. вкл. Уч.-изд. л. 18,13
Тираж 1200 экз. Изд. № 3967. Зак. Л» 772. Цена 1 р. 81 к.
Главная редакция восточной литературы издательства «Наука»
Москва К-45, ул. Жданова, 12/1
3-я типография издательства «Наука" Москва Б-143. Открытое шоссе, 28

ОПЕЧАТКА
Стр.
Строка
Напечатано
Следует читать
88
12 сн.
Расценивая разре-
при определении
шение западно-
внешней олитичес-
ирианского кон-
кой линии Индо-
фликта в
незин в
Зпк. 217