Иэн Маккей, Гари Елкин, Дэйв Нил, Эд Бораас

Раздел J.
Что предпринимают анархисты?

«Анархизм в вопросах и ответах | An Anarchist FAQ»

Авторское право ©1995-2021 The Anarchist FAQ Редакторский
коллектив: Иэн Маккей, Гари Елкин, Дэйв Нил, Эд Бораас
Разрешение на копирование, распространение и/или изменение настоящего документа предоставляется в соответствии
с условиями лицензии GNU Free Documentation License версии 1.1 или любой более поздней версии, опубликованной
Фондом свободного программного обеспечения, и/или условиями общей публичной лицензии GNU версии 2.0 или любой более поздней версии, опубликованной Фондом свободного программного обеспечения.

Автор: Редакторский коллектив The Anarchist FAQ
Перевод: Симонова Е., Осенний Дождь, Хромин Л., Таганов
Е.
Редактура: Симонова Е.
Электронную версию подготовил Рыбочкин А.
Отдельная благодарность сообществам «Анархизм и фанфики», «Пристанище анархиста», «Либертарное Социалистическое Движение», «Журнал Анархиста», «Мемы Про Анархистов», «Анархо-анекдоты», «Конфедерация анархистских
движений», «Альянс левых либертарианцев | Рыночный
анархизм», журналу «Эгалите», а также всем читателям и
подписчикам сообщества «Переводы анархистов», участвующих в продвижении наших переводов.

2

Оглавление
J.1 Участвуют ли анархисты в социальном сопротивлении? ............. 10
J.1.1 Почему социальное сопротивление имеет особое значение? ..................... 14
J.1.2 Анархисты против реформ?............................................................................ 18
J.1.3 Почему анархисты против реформизма? ..................................................... 21
J.1.4 Как анархисты относятся к «однопроблемным» кампаниям? .................. 29
J.1.5 Почему анархисты пытаются объединить социальное сопротивление? .. 31
J.2 Что такое прямое действие? ........................................................... 35
J.2.1 Почему анархисты предпочитают использовать прямое действие для
изменения ситуации?............................................................................................... 38
J.2.2 Почему анархисты отвергают голосование как средство перемен? .......... 41
J.2.3 Каковы политические последствия голосования? ...................................... 50
J.2.4 Уверены ли вы, что голосование за радикальные партии не будет
эффективным? .......................................................................................................... 54
J.2.5 Почему анархисты поддерживают абсентеизм и каковы его последствия?
.................................................................................................................................... 57
J.2.6 Каковы последствия проведения радикалами электоральной политики?
.................................................................................................................................... 59
J.2.7 Не должны ли мы определенно голосовать за реформистские партии,
дабы разоблачить их? .............................................................................................. 67
J.2.8 Приведет ли абсентеизм к победе правых на выборах? ............................. 70
J.2.9 Чем занимаются анархисты вместо голосования? ...................................... 73
J.2.10 Означает ли отказ от электоральной политики, что анархисты
аполитичны? ............................................................................................................. 79
J.3 Какого рода организации создают анархисты? ............................ 88
J.3.1 Что такое аффинити-группы? ........................................................................ 92
J.3.2 Что представляют собой федерации «синтеза»?......................................... 96
J.3.3 Что такое «Платформа»?.............................................................................. 102
J.3.4 Почему многие анархисты выступают против «Платформы»? .............. 109
J.3.5 Существуют ли другие разновидности анархистской федерации? .......... 117
J.3.6 Какую роль играют эти группы в анархистской теории? .......................... 119
J.3.7 Не доказывает ли «невидимая диктатура» Бакунина, что анархисты –
скрытые авторитаристы? ....................................................................................... 129
J.3.8 Что такое анархо-синдикализм? ................................................................. 140
J.3.9 Почему многие анархисты не являются анархо-синдикалистами? ........ 149
J.4 Какие тенденции в общественной солидарности способствуют
анархической деятельности? ............................................................ 160
3

J.4.1 Почему социальная борьба – хороший знак? ............................................. 161
J.4.2 Не принесет ли социальная борьба больше вреда, чем пользы? ............ 167
J.4.3 Новые социальные движения – положительное явление для анархистов?
...................................................................................................................................181
J.4.4 Что такое «экономический структурный кризис»? .................................. 186
J.4.5 Почему этот «экономический структурный кризис» важен для
социальной борьбы? .............................................................................................. 195
J.4.6 Каковы последствия антиправительственных настроений и настроений
против крупного бизнеса? ..................................................................................... 201
J.4.7 Как насчет революции в области коммуникаций? .................................... 203
J.5 Какие альтернативные социальные организации создают
анархисты? ......................................................................................... 210
J.5.1 Что такое общественный юнионизм?.......................................................... 214
J.5.2 Почему анархисты поддерживают промышленный юнионизм?............ 223
J.5.3 Как анархисты относятся к существующим профсоюзам?....................... 232
J.5.4 Что такое промышленные сети? .................................................................. 238
J.5.5 Какие формы кооперативного кредитования поддерживают анархисты?
.................................................................................................................................. 243
J.5.6 Почему важны схемы взаимного кредитования? ...................................... 245
J.5.7 Считает ли большинство анархистов, что взаимного кредита достаточно
для упразднения капитализма?............................................................................ 248
J.5.8 Как выглядела бы современная система взаимного банкинга? .............. 251
J.5.9 Как работает взаимный кредит? .................................................................. 253
J.5.10 Почему анархисты поддерживают кооперативы? ................................... 256
J.5.11 Если работники в самом деле желают самоуправления, то почему
кооперативов так мало? ......................................................................................... 263
J.5.12 Если бы самоуправление было более эффективным, то, разумеется,
рынок заставил бы капиталистов практиковать его? ........................................ 274
J.5.13 Что такое «современные школы»? ............................................................ 286
J.5.14 Что такое либертарный муниципализм? .................................................. 292
J.5.15 Как анархисты относятся к государству всеобщего благосостояния? ... 297
J.5.16 Есть ли исторические примеры коллективной самопомощи? ............... 307
J.6 За какие методы воспитания детей выступают анархисты? ....... 315
J.6.1 Каковы главные препятствия на пути воспитания свободных детей? .... 318
J.6.2 Каковы примеры методов либертарного воспитания? ............................. 321
J.6.3 Но как свободный ребёнок научится не быть эгоистичным? .................. 327
4

J.6.4 Не является ли «либертарное воспитание» просто способом испортить
ребёнка? ................................................................................................................... 329
J.6.5 Какова позиция анархистов по вопросу сексуального освобождения
подростков? ............................................................................................................. 333
J.6.6 Может, эта проблема сексуального освобождения просто отвлекает
внимание от революции? ...................................................................................... 337
J.7 Что анархисты подразумевают под социальной революцией? .. 342
J.7.1 Почему большинство анархистов – революционеры? .............................. 347
J.7.2 Возможна ли социальная революция? ....................................................... 352
J.7.3 Разве революция не подразумевает насилия? ........................................... 356
J.7.4 Что включает в себя социальная революция? ...........................................360
J.7.5 Какова роль анархистов в социальной революции?.................................. 370
J.7.6 Каковы возможные методы самообороны анархической революции? .. 374

5

В этом разделе обсуждается, чем занимаются анархисты. Нет
особого смысла думать о мире, если вы также не хотите изменить его к
лучшему. И, пытаясь изменить его, вы меняете себя и других, делая
радикальные перемены более вероятными. Поэтому анархисты всем
сердцем поддерживают попытки простых людей улучшить свою
жизнь своими действиями. Мы призываем к «освобождению через
практические
действия»,
признавая,
что «коллективный
опыт», полученный в «коллективной борьбе рабочих против
начальников», изменит их восприятие мира и сам мир [Bakunin, The
Basic Bakunin, p. 103]. В конечном счете, «не в будущем, как предмет вожделений, находится истинный человек; нет, он существует
действительно
и
реально
здесь,
в
современности» [Штирнер, Единственный и его собственность].
Анархизм – это нечто большее, чем просто критика этатизма и
капитализма или видение более свободного и лучшего образа жизни.
Это прежде всего движение, движение рабочих, пытающихся изменить мир. Поэтому вид деятельности, который мы обсуждаем в этом
разделе FAQ, образует мост между капитализмом и анархией. Благодаря самодеятельности и прямым действиям люди могут изменить как
самих себя, так и свое окружение. Они развивают в себе ментальные,
этические и духовные качества, которые могут сделать анархическое
общество жизнеспособным вариантом. Как утверждает Ноам Хомский:
«Только через свою борьбу за освобождение обычные люди придут к пониманию своей истинной природы, подавленной и искаженной в рамках институциональных структур, призванных обеспечить послушание и подчинение. Только таким образом люди смогут
выработать более гуманные этические стандарты, “новое чувство
справедливости”, “сознание своей силы и своей важности как социального фактора в жизни своего времени” и свою способность реализовать стремления своей “сокровенной природы”. Такое непосредственное участие в работе социальной реконструкции является
предпосылкой для осознания этой “сокровенной природы” и необходимой основой, на которой она может процветать» ["preface",
Rudolf Rocker, Anarcho-Syndicalism, p. iii].
Другими словами, анархизм – это, прежде всего, не видение
лучшего будущего, а реальное общественное движение, которое борется в нынешнем несправедливом и несвободном обществе за это луч6

шее будущее и за улучшение ситуации здесь и сейчас. Если вы не будете отстаивать себя и то, что считаете правильным, ничего не изменится. Таким образом, анархию можно найти «везде, где свободная
мысль вырывается из цепей догмы; везде, где дух исследования отвергает старые формулы, где человеческая воля утверждает себя
через независимые действия; везде, где честные люди, восстающие
против всякой принудительной дисциплины, свободно объединяются, чтобы обучаться и возвращать, без какого-либо хозяина, свою
часть жизни и полное удовлетворение своих потребностей» [Elisée
Reclus, цит.по: John P. Clark and Camille Martin (ed.), Anarchy,
Geography, Modernity, p. 62].
Для анархистов будущее уже проявляется в настоящем и
выражается в творческой самодеятельности рабочего класса. Анархия
– это не утопия, которая когда-нибудь будет достигнута, это живая реальность, рост которой нужно только освободить от ограничений. Поскольку такая анархистская деятельность заключается в обнаружении
и содействии возникающим тенденциям взаимопомощи, которые работают против капиталистического господства, анархист «изучает
общество и пытается обнаружить его тенденции, прошлые и
настоящие, его растущие потребности, интеллектуальные и экономические, и в своем идеале он просто указывает, в каком направлении эволюция продолжается» [Peter Kropotkin, Anarchism, p. 47].
Действительно, как мы обсуждали в главе I.2.3, будущие структуры
свободного общества создаются в сегодняшней борьбе против угнетения.
Виды деятельности, описанные в этом разделе, представляют собой общий обзор анархистской работы. Это ни в коем случае не эксклюзив – мы наверняка что-то упустили. Однако ключевым аспектом настоящей анархистской деятельности является прямое действие – самодеятельность, самопомощь, самоосвобождение и солидарность («Мы хотим, — как писал французский синдикалист Фернан
Пеллутье, — чтобы освобождение людей было делом рук самих людей» [цит.по: Jeremy Jennings, Syndicalism in France, p. 18]). Такая
деятельность может осуществляться отдельными лицами (например,
пропагандистская работа), но обычно анархисты делают упор на коллективную деятельность. Это связано с тем, что большинство наших
проблем носят общественный характер, а это означает, что над их решением можно работать только коллективно. Индивидуальные решения общественных проблем обречены на провал, в лучшем случае за7

медляя то, против чего они выступают (наиболее очевидно, этическое
потребительство, как обсуждалось в подразделе E.5). Кроме того, коллективные действия помогают нам привыкнуть к совместной работе,
продвигая опыт самоуправления и создавая организации, которые
позволят нам активно управлять нашими делами. Кроме того, и мы
хотели бы подчеркнуть это, может быть интересно собираться с другими людьми и работать с ними вместе, это может приносить удовлетворение и вдохновлять. Анархисты не просят тех, кто находится у
власти, отказаться от этой власти. Нет, мы поощряем формы деятельности и организации, с помощью которых все угнетенные могут освободиться своими силами. Другими словами, мы не думаем, что те, кто
находится у власти, будут альтруистично отказываться от этой власти
или своих
привилегий.
Вместо
этого
угнетенные
должны вернуть власть себе своими действиями. Мы должны освободиться, никто другой не может сделать это за нас. Здесь мы обсудим анархистские идеи о борьбе, чем анархисты занимаются на самом деле (и,
что почти так же важно, чем не занимаются) здесь и сейчас, и какие
альтернативы анархисты пытаются построить в рамках этатизма и капитализма, чтобы уничтожить их. Наряду с борьбой против угнетения,
анархическая деятельность – это также борьба за свободу. Помимо
борьбы с материальной бедностью, анархисты борются с духовной
нищетой. Сопротивляясь иерархии, мы подчеркиваем важность переживания и жизни как искусства. Провозглашая принцип «Ни рабов, ни господ», мы призываем к этическим преобразованиям, преобразованиям, которые помогут создать возможность понастоящему свободного общества. Этот момент подчеркнула Эмма
Голдман после того, как она увидела поражение русской революции в
результате сочетания ленинистской политики и капиталистической
вооруженной интервенции:
«Революция тщетна, если она не вдохновлена своим высшим
идеалом. Революционные методы должны соответствовать революционным целям... Короче говоря, этические ценности, которые
должна установить революция, должны начинаться с революционной деятельности... Последняя может служить реальным и надежным мостом к лучшей жизни, только если построена из того же
материала, что и будущая жизнь» [Red Emma Speaks, p. 404].
Другими словами, анархическая деятельность – это нечто большее, чем создание либертарных альтернатив и сопротивление иерар8

хии, речь идет о построении нового мира внутри скорлупы старого не
только в отношении организаций и самодеятельности, но и внутри
личности. Речь идет о преобразовании себя, одновременно преобразуя
мир (оба процесса, очевидно, взаимодействуют и поддерживают друг
друга), в то время как «мы объединяемся с другими в работе над... социальной революцией, которая для нас означает уничтожение всех
монополий и всех правительств и прямой захват рабочими средств
производства» мы не забываем, что «первая цель анархизма –
утвердить и восстановить достоинство отдельного человеческого
существа» [Charlotte Wilson, Anarchist Essays, p. 43 and p. 51].
Благодаря прямым действиям, самоуправлению и самодеятельности мы можем воплотить в жизнь слова, впервые услышанные в
Париже в 1968 году: «Вся власть воображению!» Слова, с которыми, мы уверены, всецело согласились бы предыдущие поколения
анархистов. В людях есть сила, творческая сила, сила превращать
то, что есть, в то, что должно быть. Анархисты пытаются создать
альтернативы, которые позволят выразить эту силу, силу воображения.
Такое общественное движение изменит то, как мы действуем как
личности, и анархисты будут стремиться применять наши принципы в
нашей повседневной жизни так же, как и в нашей повседневной борьбе. Это означает, что либертарии должны изменить то, как мы относимся к нашим товарищам и коллегам по работе, применяя наши эгалитарные идеалы повсюду. Часть задачи анархистов состоит в том,
чтобы бросить вызов социальной иерархии повсюду, в том числе и дома. Как выразился Дуррути:
«Когда вы перестанете думать, как буржуазия, что женщины
– слуги мужчин? Достаточно того, что общество разделено на
классы. Мы не собираемся создавать еще больше классов, создавая
различия между мужчинами и женщинами в наших же домах!» [цит.по: Abel Paz, Durruti in the Spanish Revolution, p. 341].
Таким образом, мы имеем интерактивный процесс борьбы и
трансформации как общества, так и отдельных людей в нем. В следующих подразделах мы обсудим формы самодеятельности и самоорганизации, которые, по мнению анархистов, будут стимулировать и развивать воображение тех, кто угнетен иерархией, создавать анархию в
действии и помогать строить свободное общество.
9

J.1 Участвуют ли анархисты в социальном сопротивлении?
Да. Анархизм, прежде всего, следует рассматривать как движение, которое стремится не только анализировать мир, но и изменять
его. Поэтому анархисты принимают участие в социальной борьбе и
поощряют ее. Социальная борьба включает в себя забастовки, марши,
протесты, демонстрации, бойкоты, захваты и так далее. Такая деятельность показывает, что «бунтовской дух» жив и здоров, что люди думают и действуют сами в своих интересах, независимо от того,
что хотят от них власти. Это, по мнению анархистов, сеет семена анархии на капиталистическом поле
Анархисты считают, что социалистические тенденции развиваются в обществе по мере того, как люди осознают преимущества сотрудничества и взаимопомощи в борьбе против власти, угнетения и
эксплуатации. Как утверждал Кропоткин, «анархия родилась среди
каждодневной борьбы» [Современная наука и анархия], поэтому
анархисты не противопоставляют анархию абстрактно капитализму, а
рассматривают ее как тенденцию внутри системы, восстающую против
нее – тенденцию, созданную борьбой и развитую до такой степени, что
она может заменить господствующие структуры и социальные отношения новыми, более свободными и гуманными. Эта точка зрения показывает, почему анархисты участвуют в социальной борьбе – она
проявляет такие тенденции внутри и одновременно против капитализма, порождая ему реальную альтернативу.
Однако есть и другая причина, по которой анархисты участвуют
в социальной борьбе. Дело в том, что мы так же являемся частью угнетенных и, как и другие угнетенные, боремся за свою свободу и за то,
чтобы сделать нашу жизнь лучше здесь и сейчас. Мы хотим, чтобы конец угнетения, эксплуатации и иерархии наступил не когда-нибудь
потом. Именно сегодня, в нашей собственной жизни, анархист хочет
завоевать нашу свободу или, по крайней мере, улучшить наше положение, уменьшить угнетение, господство и эксплуатацию, а также
расширить свободу личности, ибо «каждый удар по институтам
частной собственности и правительству, каждое пробуждение человеческой совести, преодоление существующих условий, разоблачение лжи, и выведение человеческой деятельности из-под контроля
властей, развитие духа солидарности и инициативы – все это шаги
в направлении анархии» [Errico Malatesta, Towards Anarchism, p.
10

75]. Мы понимаем, что часто нам это не удается, но сам процесс борьбы может помочь создать более свободный образ общества:
«Какими бы ни были практические результаты борьбы за
сиюминутные выгоды, самая большая ценность заключается в самой борьбе. Ведь таким образом рабочие [и другие угнетенные слои
общества] узнают, что интересы начальников противоположны их
интересам и что они не могут улучшить свои условия, а тем более
освободиться, иначе как объединившись и став сильнее начальников.
Если им удастся добиться своего, они улучшат свое положение: они
будут больше зарабатывать, работать меньше часов, у них будет
больше времени и энергии, чтобы размышлять о том, что им важно, и сразу же [возможностей] предъявлять больше требований и
иметь больше потребностей. Если они не добьются успеха, они будут вынуждены изучить причины своих неудач и осознать необходимость более тесного единства и большей активности, и в конце
концов они поймут, что для того, чтобы победить окончательно,
необходимо уничтожить капитализм. Революционное дело, дело
морального роста и освобождения рабочих [и других угнетенных
слоев общества] должно выиграть от того, что рабочие [и другие
угнетенные люди] объединяются и борются за свои интересы»
[Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 191].
Поэтому «мы, анархисты и рабочие, должны подстрекать и
поощрять» рабочих и других угнетенных людей «к борьбе, и присоединяться к ним в их борьбе» [Malatesta, там же, p. 190]. На то три
причины. Во-первых, борьба помогает генерировать либертарные
идеи и движения, которые могут помочь сделать существующее общество более анархичным и менее угнетающим. Во-вторых, борьба создает людей, движения и организации, либертарные по своей природе, которые потенциально могут заменить капитализм более гуманным обществом. В-третьих, потому что анархисты являются частью
угнетенных и поэтому заинтересованы в участии и проявлении солидарности с борьбой и движениями, которые могут улучшить нашу
жизнь здесь и сейчас («несправедливость для одного – несправедливость для всех»).
Как мы увидим в подразделе J.2, анархисты поощряют прямое
действие в рамках социальной борьбы, а также отстаивают анархистские идеи и теории. Однако здесь важно отметить, что социальная
борьба – это знак того, что люди думают и действуют самостоятельно
11

и работают друг с другом, чтобы изменить ситуацию. Говард Зинн
справедливо отмечает:
«Гражданское неповиновение... не наша проблема. Наша проблема – это гражданское послушание. Наша проблема в том, что
множество людей по всему миру подчиняются диктату лидеров
своего правительства и идут на войну, и миллионы людей погибают из-за этого послушания... Наша проблема в том, что люди во
всем мире покорны перед лицом нищеты и голода, глупости, войны и
жестокости. Наша проблема в том, что люди послушны, в то время как тюрьмы полны мелких воришек, и все это время крупные воры управляют страной. Вот в чем наша проблема» [Failure to
Quit, p. 45].
Поэтому анархисты отмечают особенную важность социальной
борьбы, и мы принимаем в ней посильное участие. Более того, анархисты делают больше, чем просто принимают участие. Мы боремся за то,
чтобы навсегда избавиться от системы, которая порождает проблемы,
против которых борются люди. Мы объясняем анархизм тем, кто
участвует в борьбе вместе с нами, и стремимся показать значимость
анархизма для повседневной жизни людей через такую борьбу и массовые организации, которые они создают. Тем самым мы пытаемся
популяризировать идеи и методы анархизма, а именно солидарность,
самоуправление и прямое действие.
Анархисты не занимаются абстрактной пропагандой (стань
анархистом, жди революции – если бы мы так делали, то, по словам
Малатесты, «этот день никогда бы не наступил» [Там же, p. 195]).
Мы знаем, что наши идеи будут услышаны и оценены по достоинству
только тогда, когда мы сможем показать их актуальность для жизни
людей здесь и сейчас и доказать, что анархический мир возможен и
необходим. Другими словами, социальная борьба – это «школа» анархизма, средство, с помощью которого люди становятся анархистами, а
анархистские идеи применяются в действии. Отсюда важность социальной борьбы и участие анархистов в оной.
Перед описанием идей, связанных с социальной борьбой, важно
отметить, что анархисты заинтересованы в борьбе против всех форм
угнетения и не ограничиваются чисто экономическими вопросами.
Иерархическую и эксплуататорскую природу капиталистической экономики мы считаем лишь частью проблемы: другие формы угнетения
необходимы для ее поддержания (не говоря уже о тех, которые связа12

ны с государством) и являются результатом ее функционирования (в
дополнение к тем, которые унаследованы от предыдущих иерархических и классовых систем). Господство, эксплуатация, иерархия и угнетение не остаются на рабочем месте. Они проникают в наши дома,
наши дружеские отношения и наши сообщества. С ними нужно бороться везде, а не только на работе.
Поэтому анархисты убеждены, что человеческую жизнь и борьбу
против угнетения нельзя свести только к деньгам, и, действительно, «склонность к экономическому редукционизму сегодня фактически является мракобесием. Она не только разделяет буржуазную
тенденцию сделать материальный эгоизм и классовый интерес наиважнейшими элементами истории, но и порицает все попытки
выйти за рамки этого образа человечества как простого экономического существа... изображая их в лучшем случае “маргинальностью”, в худшем – “вымощенную благими намерениями идеологию
среднего класса”, или, с усмешкой, как “диверсию”, и “нереалистичную” “утопию”... Капитализм, конечно, не создал “экономику” или
“классовые интересы”, но он подмял под себя все человеческие черты
– будь то созерцательную мысль, любовь, сообщество, дружбу, искусство или самоуправление – властью экономического расчета и
правила количества. Его “нижняя линия” – это сумма баланса, а его
основной словарь состоит из простых чисел» [Murray Bookchin, The
Modern Crisis, pp. 125-126].
Другими словами, такие вопросы, как свобода, справедливость,
личное достоинство, качество жизни и так далее, нельзя свести к категориям капиталистической экономики. Анархисты считают, что любое
радикальное движение, которое так поступает, не понимает природы
системы, против которой борется (более того, экономический редукционизм играет на руку капиталистической идеологии). Поэтому, когда анархисты принимают участие в социальной борьбе и поощряют
ее, они не стремятся ограничить или свести ее к экономическим вопросам (какими бы важными они ни были). Анархист знает, что у человека есть не только материальные интересы, и мы считаем необходимым принимать во внимание потребности эмоций, разума и духа в
той же мере, что и потребности живота:
«Классовая борьба сосредоточена не только вокруг материальной эксплуатации, но и вокруг эксплуатации духовного характера. Кроме того, возникают совершенно новые вопросы: отношение принуждения, качество работы, экология (или, выражаясь более
13

общим языком, психологическое и экологическое угнетение) ... Такие
термины, как “классы” и “классовая борьба”, воспринимаемые почти
исключительно как экономические категории и отношения, слишком односторонни, чтобы выразить универсализацию борьбы. Используйте эти ограниченные выражения, если хотите (объектом
все равно является правящий класс и классовое общество), но эта
терминология, с ее традиционными коннотациями, не отражает
широту и многомерность борьбы... [и] не в состоянии охватить
культурный и духовный бунт, который происходит наряду с экономической борьбой» [Post-Scarcity Anarchism, pp. 151-2].
Анархисты считают эксплуатацию и классовое правление лишь
частью более широкой системы господства и иерархии. Поэтому материальные выгоды никогда не могут полностью компенсировать угнетающие социальные отношения. Как выразился персонаж-анархист,
созданный писательницей-фантасткой Урсулой Ле Гуин, капиталисты «если людям дать достаточно разных вещей… вполне удовлетворятся даже жизнью в тюрьме» [Обделенные]. Анархисты с
этим не согласны – и опыт социального бунта в «благополучные»
1960-е годы доказывает их правоту.
Это не должно удивлять, поскольку в конечном итоге «антагонизм [между классами] скорее духовный, чем материальный. Между боссами и рабочими никогда не будет искреннего взаимопонимания... потому что боссы прежде всего хотят остаться
боссами и обеспечить себе всегда больше власти за счет рабочих, а
также путем конкуренции с другими боссами, в то время как рабочие уже пресытились всевозможными начальниками и не хотят их
более» [Malatesta, там же, p. 79].
J.1.1 Почему социальное сопротивление имеет особое значение?
Социальное сопротивление является выражением классовой
борьбы, а именно борьбы людей рабочего класса против своей эксплуатации, угнетения и отчуждения и за свою свободу от капитализма
и государства. Это то, что происходит, когда одна группа людей получает иерархическую власть над другой: там, где есть угнетение, есть
сопротивление, а там, где есть сопротивление власти, вы увидите
анархию в действии. По этой причине анархисты выступают за социальную борьбу и участвуют в ней. В конечном счете, это признак того,
14

что люди отстаивают свою самостоятельность и недовольство несправедливой системой. Как подчеркивает Говард Зинн:
«И источник, и решение проблем наших гражданских свобод
следует искать в повседневных ситуациях: где мы живем, где мы
работаем, где мы ходим в школу, где мы проводим большую часть
своего времени. Наша реальная свобода определяется не Конституцией или [Верховным] судом, а властью полицейского над нами на
улице или местного судьи, стоящего за ним; властью наших работодателей [если мы работаем]; властью учителей, директоров
школ, президентов университетов и попечительских советов, если
мы студенты; бюрократией социального обеспечения, если мы бедные [или безработные]; тюремной охраной, если мы в тюрьме; домовладельцами, если мы арендаторы; медициной или администрацией больницы, если мы физически или психически больны.
Свобода и справедливость – вещи локальные, доступные, сиюминутные. Они определяются властью и деньгами, чья власть над
нашей повседневной жизнью гораздо менее двусмысленна, чем решения Верховного суда. Какие бы претензии мы (бы)... ни предъявляли к
свободе на национальном уровне... на местном уровне мы живем в
разное время в разных феодальных вотчинах, где наше подчинение
очевидно» [Failure to Quit, pp. 53-4].
Эти реалии богатства и власти останутся непоколебимыми, если
не появятся контрсилы на той же самой почве, где ограничивается
наша свобода – на улице, на рабочих местах, дома, в школе, в больницах и так далее. Ибо «единственный предел гнета правительства –
это сила, с которой люди показывают себя способными противостоять ему» [Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p.
196].
Социальная борьба за перемены к лучшему также свидетельствует о бунтовском духе и поддержке людьми друг друга в постоянном отстаивании своей (и нашей) свободы. Она показывает, что люди отстаивают то, что считают правильным и справедливым, создают альтернативные организации, самостоятельно решают проблемы – и это
пощечина всем патерналистским властям, которые смеют управлять
нами. Отсюда её важность для анархистов и всех людей, заинтересованных в расширении свободы.
Кроме того, социальная борьба помогает освободить людей от
иерархических условий. Анархисты рассматривают людей не как ста15

тичные объекты, которые нужно классифицировать и повесить ярлычок, а как живых существ, заинтересованных в прожитии своей жизни.
Мы живем, любим, думаем, чувствуем, надеемся, мечтаем и можем
изменить себя, свое окружение и социальные отношения. Социальная
борьба – способ сделать это коллективно. Такая борьба способствует
развитию в людях качеств, которые подавляются иерархией (таких
качеств, как воображение, организаторские способности, самоутверждение, самоуправление, критическое мышление, уверенность в себе
и так далее), поскольку в своей борьбе люди сталкиваются с практическими проблемами и вынуждены решать их самостоятельно. Это развивает уверенность в себе и осознание индивидуальной и коллективной силы. Видя, что их начальник, государство и так далее, против
них, люди начинают понимать, что живут в классовом иерархическом
обществе, которое зависит от их покорности в работе. Таким образом,
социальная борьба является политизирующим опытом.
Борьба позволяет участникам развивать свои способности к самоуправлению через практику, и таким образом начинается процесс, в
ходе которого люди утверждают свою способность контролировать
собственную жизнь и непосредственно участвовать в общественной
жизни. Все это ключевые элементы анархизма, необходимые для работы анархического общества («Самоуправление в борьбе стоит на
первом месте, затем наступает самоуправление в работе и обществе» [Alfredo Bonnano, “Self-Management”, pp. 35-37, Anarchy: A
Journal of Desire Armed, no. 48, p. 35]). Таким образом, самодеятельность является ключевым фактором самоосвобождения, самообразования и формирования анархистов. Одним словом, люди учатся в
борьбе:
«По нашему мнению, всякая деятельность, направленная на
уничтожение экономического и политического угнетения, служащая повышению морального и интеллектуального уровня народа,
дающая ему осознание его личных прав и его силы, убеждающая его
действовать от своего имени... приближает нас к нашим целям и
поэтому является добродетелью. С другой стороны, вся деятельность, направленная на сохранение существующего положения вещей, направленная на принесение человека в жертву против его воли ради торжества какого-либо принципа, является злом, потому
что она противоречит нашим целям» [Malatesta, там же, p. 69].

16

Уверенный в себе рабочий класс – важнейший фактор успешных
либертарных улучшений в рамках существующей системы и, в конечном счете, совершения революции. Без этой уверенности в себе люди
склонны просто следовать за «лидерами», и в итоге мы меняем правителей, а не меняем общество. Поэтому часть нашей работы как анархистов состоит в том, чтобы поощрять людей бороться за любые небольшие реформы, возможные в настоящее время, чтобы улучшить
наши/их условия, дать людям уверенность в том, что они могут начать
контролировать свою жизнь, и указать на то, что есть предел любым
(иногда временным) достижениям, которые капитализм может или
хочет уступить. Отсюда необходимость революционных перемен.
Только так анархистские идеи смогут стать самыми популярными, ведь если мы считаем, что какое-то движение является позитивным или прогрессивным, то мы не должны воздерживаться, а должны
стремиться популяризировать в нем анархистские идеи и стратегии.
Таким образом, мы создаем «школы анархии» в рамках существующей системы и закладываем основы чего-то большего. Революционные тенденции и движения, другими словами, должны создавать организации, которые содержат в зародыше общество будущего (смотрите главу H.1.6). Эти организации, в свою очередь, способствуют прогрессу радикальных перемен, предоставляя социальное пространство
для трансформации индивидов (через использование прямого действия, практику самоуправления и солидарности и так далее). Таким
образом, социальная борьба способствует созданию свободного общества, приучая людей к самостоятельности в рамках самоуправляемых
организаций и расширяя возможности (официально) бесправных людей посредством использования прямого действия и взаимопомощи.
Отсюда важность социальной (или классовой) борьбы для анархистов (которая, добавим, ведется постоянно и является двусторонним
делом). Социальная борьба – это средство нарушения нормальности
капиталистической и государственнической жизни, средство развития
сознания ради социальных изменений и средство сделать жизнь лучше при существующей системе. В момент, когда люди отказываются
подчиняться власти, ее дни сочтены. Социальная борьба показывает,
что некоторые угнетенные видят, что, используя свою силу неповиновения, они могут бросить вызов иерархической власти и, возможно, в
конечном итоге покончить с ней.
В конечном счете, анархия – это не просто то, во что вы верите,
это не крутой ярлык, который вы наклеиваете на себя, это то, что вы
17

делаете. Вы участвуете. Если вы перестанете участвовать, анархия разрушится. Социальная борьба – это средство, с помощью которого мы
обеспечиваем укрепление и рост анархии.
J.1.2 Анархисты против реформ?
Нет, это не так. Хотя большинство анархистов выступают против
реформизма (а именно против идеи, что мы можем каким-то образом
реформировать капитализм и государство), мы определенно выступаем за реформы (т.е. за улучшения здесь и сейчас). Анархисты – радикалы; мы ищем коренные причины общественных проблем. Реформисты стремятся смягчить симптомы общественных проблем, в то время
как анархисты фокусируются на причинах.
Однако это не означает, что мы игнорируем борьбу за реформы
здесь и сейчас. Противники анархизма часто говорят, что анархисты
против таких улучшений, просто с целью представить нас бессмысленными и беспощадными экстремистами, не имеющими практической реализации для наших идей, помимо абстрактных призывов к
революции. Это неправда. Либертарии прекрасно понимают, что мы
можем действовать, чтобы сделать нашу жизнь лучше, и в то же время
стремиться устранить коренные причины проблем, с которыми мы
сталкиваемся (смотрите, например, рассказ Эммы Голдман о том, как
она осознала ложность отрицания необходимости краткосрочных реформ в пользу революции [Living My Life, vol. 1, p. 52]). По словам
революционного синдикалиста Эмиля Пуже:
«Деятельность профсоюзов имеет двойную цель: с неутомимым упорством они должны добиваться улучшения текущих условий жизни рабочего класса. Но, не позволяя себе зацикливаться на
этих преходящих заботах, рабочие должны заботиться о том,
чтобы сделать возможным и неизбежным важнейший акт всеобщего освобождения: экспроприацию капитала.
В настоящее время действия профсоюзов направлены на достижение частичных и постепенных улучшений, которые, далеко
не являясь самоцелью, могут рассматриваться только как средство расширения требований и выбивания дальнейших улучшений у
капитализма...
Этот вопрос о частичных улучшениях послужил предлогом
для попыток посеять раздор в профсоюзных кругах. Политики...
пытались... разжечь вражду и разделить профсоюзы на два лагеря,
разделив рабочих на реформистов и революционеров. Чтобы дискре18

дитировать последних, они окрестили их “сторонниками "все или
ничего"” и ложно представили их как якобы противников улучшений, достижимых прямо сейчас.
Самое большее, что можно сказать об этой глупости, это то,
что она бессмысленна. Нет ни одного рабочего... который по принципиальным соображениям или по соображениям тактики настаивал бы на том, чтобы работать у работодателя десять часов вместо восьми, получая шесть франков вместо семи...
Что, по-видимому, вызывает некоторое доверие к подобной
демагогии, так это тот факт, что профсоюзы, благодаря полученным жестоким жизненным урокам от ожидания вмешательства
государства, относятся к нему с обоснованным недоверием. Они
знают, что государство, чья функция – выступать в роли жандарма капитала, по своей природе склонно склонять чашу весов в пользу работодателя. Поэтому всякий раз, когда реформа проводится с
помощью правовых средств, они не набрасываются на нее с жадностью лягушки, пожирающей красную тряпку, в которой спрятан
крючок, а приветствуют ее со всей осторожностью, тем более что
эта реформа может стать эффективной только в том случае, если рабочие организованы так, чтобы решительно настаивать на ее
проведении.
Профсоюзы еще более настороженно относятся к подачкам
от правительства, потому что оное зачастую таким образом
подкладывает свинью... Желая реальных улучшений... вместо того,
чтобы ждать, пока правительство достаточно расщедрится,
чтобы одарить их, они борются за эти улучшения путем прямых
действий.
Если, как это иногда бывает, улучшения, которых они добиваются, подпадают под действие закона, профсоюзы стремятся добиться их путем внешнего давления на власти, а не путем попыток
вернуть в парламент специально уполномоченных депутатов – последнее просто глупое стремление, которое может затянуться на
века, прежде чем появится большинство голосов за желанную реформу.
Когда желаемое улучшение нужно вырвать непосредственно у
капиталиста, профессиональные союзы прибегают к энергичному
давлению для донесения своих пожеланий. Их методы могут быть
самыми разными, хотя в основе всех лежит принцип прямого действия...
19

Но, какие бы улучшения ни были достигнуты, они всегда
должны представлять собой уменьшение капиталистических привилегий и проводиться при помощи частичной экспроприации. Таким образом... тонкое различие между “реформистским” и “революционным” испаряется, и можно прийти к выводу, что единственные
действительно реформистские рабочие – это революционные синдикалисты [No Gods, No Masters, vol. 2, pp. 71-3].
Пуже имел в виду революционные профсоюзы, но его аргумент
можно обобщить на все общественные движения.
Добиваясь улучшений снизу путем прямых действий, солидарности и организации тех, кто непосредственно страдает от несправедливости, анархисты могут сделать реформы более существенными, эффективными и долговременными, чем «реформы», проводимые сверху реформаторами. Признавая, что эффективность реформы зависит
от силы угнетенных сопротивляться тем, кто хочет господствовать над
ними, анархисты стремятся к изменениям снизу вверх и таким образом делают реформы реальными, а не просто словами, которые пылятся в книгах законов.
Например, реформист видит бедность и ищет способы уменьшить ее разрушительные и изнурительные последствия: это привело к
таким вещам, как минимальная заработная плата, позитивные действия, проекты в США и подобные реформы в других странах. Анархист смотрит на бедность и спрашивает: «Что ее вызывает?» и искореняет источник бедности, а не ее проявления. В то время как реформаторы могут преуспеть в краткосрочной перспективе со своими институциональными панацеями, гнойные проблемы остаются без лечения,
обрекая реформу на окончательный дорогостоящий, неизбежный
провал – измеряемый в человеческих жизнях, не меньше. Подобно
шарлатану, который лечит симптомы болезни, не избавляясь от ее
причины, реформатор может обещать лишь краткосрочные улучшения состояния, которое никогда не пройдет и в конечном итоге может
убить страдальца. Анархист, как настоящий врач, исследует причины
болезни и лечит её, вместе с симптомами.
Поэтому анархисты считают, что «проповедуя против любого
правительства и требуя полной свободы, мы должны поддерживать любую борьбу даже за частичную свободу, потому что мы
убеждены, что человек учится в борьбе, и что, начав пользоваться
небольшой свободой, он в конце концов захочет получить ее всю. Мы
должны всегда быть с народом... [и] заставить их понять... [то],
20

что они могут требовать, должно быть получено их собственными
усилиями, и что они должны презирать и ненавидеть того, кто является частью правительства или стремится к нему»
[Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 195].
Таким образом, анархисты не против борьбы за реформы и
улучшения здесь и сейчас. Действительно, мало кто из анархистов
считает, что анархическое общество возникнет без длительного периода анархистской активности, поощряющей и работающей в рамках
социальной борьбы против несправедливости. Таким образом, Малатеста пишет:
«Вопрос не в том, достигнем ли мы анархизма сегодня, завтра
или через десять веков, а в том, чтобы мы шли к анархизму сегодня,
завтра и всегда» [Towards Anarchism, p. 75].
Поэтому, борясь за улучшения, анархисты делают это анархистским способом, который поощряет самоуправление, прямое действие
и создание либертарных решений и альтернатив как капитализму, так
и государству.
J.1.3 Почему анархисты против реформизма?
Во-первых, необходимо отметить, что борьба за реформы в рамках капитализма – это не то же самое, что реформизм. Реформизм –
это идея о том, что реформ в рамках капитализма достаточно, изменить же саму систему невозможно (и нежелательно). Вообще все анархисты выступают против этой формы реформизма – мы считаем, что
систему можно (и нужно) изменить, и пока этого не произойдет, любые реформы, какими бы значимыми они ни были, не смогут добраться до корня социальных проблем.
Кроме того, особенно в старом социал-демократическом рабочем
движении, реформизм также означал веру в то, что социальными реформами можно преобразовать капитализм в социализм. В этом
смысле анархисты-индивидуалисты и мютюэлисты могут считаться
реформистами, поскольку они полагают, что их система банков взаимопомощи сможет реформировать капитализм в свободную систему.
Однако, в отличие от социал-демократии, такие анархисты считают,
что эти реформы не могут произойти от инициативы правительства, а
только путем создания людьми собственных альтернатив и решений
собственными действиями:
21

«Но опыт свидетельствует, а философия, вопреки этому
предрассудку, показывает, что любая успешная революция должна
быть спонтанной и исходить не от голов власти, а из недр народа:
что правительство скорее реакционно, чем революционно: что оно
не может иметь никакого опыта в революциях, учитывая, что общество, которому одному открыта эта тайна, проявляет себя не
через законодательные декреты, а скорее через спонтанность своих
манифестаций: что, в конечном счете, единственная связь между
правительством и трудом заключается в том, что труд, организуя себя, поставил своей задачей упразднение правительства»
[Proudhon, No Gods, No Master, vol. 1, p. 52].
Итак, анархисты выступают против реформизма, потому что он
«сливает» революционные движения, предлагая легкие, определенно
краткосрочные «решения» глубоких социальных проблем. Таким образом, реформисты могут представить общественности то, что они
сделали, и сказать: «Смотрите, теперь все стало лучше. Система сработала». Беда в том, что со временем проблемы будут только накапливаться, потому что реформы не решали их причин. Давайте воспользуемся отличной аналогией Александра Беркмана:
«Если бы вы воплощали идеи [реформаторов] в своей личной
жизни, вы бы не стали сразу вырывать гнилой зуб, который болит.
Вы бы немного подергали его сегодня, еще немного на следующей неделе, затем несколько месяцев или даже лет, и в конце концов вы были бы смогли вырвать его совсем, чтобы он не болел так сильно. Такова логика реформатора. Не действуйте “слишком поспешно”, не
вырывайте больной зуб сразу» [What is Anarchism?, p. 64].
Вместо того, чтобы стремиться изменить первопричину проблем
(а именно в иерархической, деспотичной и эксплуататорской системе),
реформаторы пытаются улучшить симптомы. Говоря словами Беркмана:
«Предположим, в вашем доме прорвало трубу. Вы можете
подставить ведро под льющуюся воду. Вы можете продолжать
ставить туда ведра, но до тех пор, пока вы не почините прорванную трубу, вода все равно будет литься, сколько бы вы ни ругались
по этому поводу... пока вы не почините сломанную социальную
трубу» [Там же, pp. 67-8].
22

Что не удается сделать реформизму, так это устранить глубинные
первопричины реальных проблем, с которыми сталкивается общество.
Поэтому реформисты пытаются принимать законы, снижающие уровень загрязнения окружающей среды, вместо того, чтобы работать над
тем, чтобы покончить с системой, в которой загрязнение окружающей
среды имеет экономический смысл. Или они принимают законы об
улучшении условий и безопасности труда, но не избавляются от рабства заработной платы, которое порождает боссов, в чьих интересах
прямое игнорирование этих законов и правил. Список бесконечен. В
конечном итоге, реформизм терпит неудачу, потому что реформисты «добросовестно верят, что можно устранить существующие
социальные пороки, признавая и уважая, на практике, если не в теории, основные политические и экономические институты, которые
являются причиной, а также опорой, поддерживающей эти пороки»
[Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 82].
Революционеры, в отличие от реформистов, борются как с
симптомами, так и с первопричинами. Они признают, что пока причина несправедливости остается, любые попытки борьбы с симптомами, какими бы необходимыми они ни были, никогда не исправит корень проблемы. Несомненно, с симптомами нужно бороться, однако
революционеры признают, что эта борьба не является самоцелью и
должна рассматриваться исключительно в качестве средства усиления
рабочего класса и социальной власти в обществе до тех пор, пока капитализм и государство (т.е. коренные причины большинства проблем) не будут устранены.
Реформисты также склонны объективизировать людей, которым
они «помогают»: они представляют их беспомощными, бесформенными массами, которые нуждаются в мудрости и руководстве «лучших и светлейших», чья святая обязанность указать путь к Земле Обетованной. Реформаторы преследуют благие цели, но это альтруизм,
порожденный невежеством, который в долгосрочной перспективе
разрушителен. Свободу нельзя дать, поэтому любая попытка навязать
реформы сверху не может не привести к тому, что с людьми будут обращаться как с детьми, неспособными принимать собственные решения и, в конечном счете, они попадут в зависимость от бюрократов,
которые ими управляют. Примером тому может послужить государственная политика по обеспечению жильем. Как утверждает Колин
Уорд, «вся трагедия некоммерческого жилья, предоставляемого государством в аренду, и эволюции этой формы владения в Велико23

британии заключается в том, что местные власти просто взяли
на себя, хотя и менее гибко, роль домовладельца, вместе со всей зависимостью и недовольством, которые она порождает» [Housing:
Anarchist Approach, p. 184]. Эта особенность реформизма умело использовалась правыми для подрыва государственной поддержки
обеспечения жильем и других аспектов государства всеобщего благосостояния. Реформистские социал-демократы пожали то, что посеяли.
Реформизм часто сводится к альтруистическому презрению к
массам, которые рассматриваются не более чем жертвы, которых
должно обеспечивать государство. Идея о том, что у нас может быть
собственные представления о том, чего мы хотим, игнорируется и заменяется желаниями реформаторов, которые принимают за нас законы и проводят «реформы» сверху вниз. Неудивительно, что такие реформы могут быть контрпродуктивными: они не могут понять всей
сложности жизни и потребностей тех, кто им подчиняется. Реформисты фактически говорят: «Не делайте ничего, мы сделаем это за
вас». Можно понять, почему анархисты ненавидят такие настроения;
анархисты – это непревзойденные мастера «сделай сам»(DIY), а реформисты ненавидят людей, которые могут сами о себе позаботиться
и не позволяют им «помогать» себе.
У реформистов могут быть благие намерения, но они не понимают общей картины: сосредоточившись исключительно на узких аспектах проблемы, они предпочитают верить, что это и есть вся проблема. В этом преднамеренно узком рассмотрении насущных социальных проблем реформисты чаще всего оказываются даже контрпродуктивными. Катастрофа проектов реконструкции городов в США
(и аналогичных проектов в Великобритании, которые в 1950-х и 1960х годах переселяли представителей рабочего класса в пригороды городов) является примером реформизма в действии: расстроенные растущими трущобами, реформисты поддержали проекты, которые разрушили гетто и построили совершенно новое жилье для рабочих. Они
выглядели красиво (поначалу), но ничего не сделали для решения
проблемы бедности и, более того, создали еще больше проблем, разрушив сообщества и добрососедства.
С точки зрения логики, это бессмысленно. Зачем танцевать вокруг проблемы, если можно атаковать ее напрямую? Реформисты
ослабляют общественные движения, смягчая и приглушая их со временем. Профсоюзы AFL-CIO в США, как и в Западной Европе, убили
рабочее движение, сузив и направив рабочую активность, забрав
24

власть у самих рабочих, где ей и место, и передав ее в руки бюрократии. Британская лейбористская партия за 100 лет реформистской
практики ничего не попыталась сделать, кроме управления капитализмом, при этом большинство ее реформ было подорвано правыми
правительствами (и последующими лейбористскими правительствами!) и созданием руководства партии (в форме Новых лейбористов),
которое в большинстве случаев было таким же правым, как и Консервативная партия (если не более, как показало время, когда они были у
власти). Бакунин не удивился бы этому.
Кроме того, забавно слышать, как левые «революционеры» и
«радикалы»
использует
реформистские
аргументы,
якобы капиталистическое государство может помочь трудящимся (более того, может самоликвидироваться!). Несмотря на то, что левые обвиняют государство и капитализм в большинстве проблем, с которыми мы сталкиваемся, они обычно обращаются к капиталистическому
государству с просьбой исправить ситуацию, не оставив людей в покое,
а приняв более активное участие в их жизни. Они поддерживают государственное жилье, государственные рабочие места, социальное обеспечение, финансируемый и регулируемый государством уход за детьми, финансируемое государством «лечение» наркомании и другие
программы и мероприятия, спонсируемые государством. Если проблема в капиталистическом (и расистском/сексистском/авторитарном) правительстве, то как можно рассчитывать на то, что оно изменит ситуацию в пользу рабочих или других угнетенных слоев населения? Конечно, любые реформы, проводимые государством, не решат
проблему. Как писал Малатеста:
«Правительства и привилегированные классы, естественно,
всегда руководствуются инстинктами самосохранения, консолидации и развития своей власти и привилегий; и когда они соглашаются на реформы, то либо потому, что считают, что они послужат
их целям, либо потому, что не чувствуют себя способными на сопротивление, а потому уступают, боясь, что они только ухудшат
свое положение своими действиями» [Там же, p. 81].
Поэтому реформы, завоеванные прямым действием, отличаются
по качеству и природе от реформ, проводимых политикамиреформаторами – последние служат только интересам правящего
класса, поскольку не угрожают его привилегиям, в то время как первые обладают потенциалом реальных изменений.
25

Это
не
значит,
что
анархисты
выступают
против всех государственных реформ или что мы присоединяемся к правым в стремлении уничтожить их (или, если на то пошло, к «левым»
политикам в стремлении «реформировать» их, т.е. сократить). Без
народного общественного движения, создающего альтернативы государственному социальному обеспечению, так называемые «реформы»
государства почти всегда означают нападки на наиболее уязвимые
элементы общества в интересах капитала. Поскольку анархисты выступают как против государства, так и против капитализма, мы можем
без противоречий выступать против таких реформ и в то же время
утверждать, что социально-экономическую поддержку богатых следует упразднить прежде, чем мы начнем даже думать о социальноэкономической поддержке бедных. Подробнее смотрите в главе J.5.15
о государстве всеобщего благосостояния и его анархистском анализе.
Вместо вдохновления рабочих на самоорганизацию и создание
собственных альтернатив и решений проблем (которые могут дополнить и в конечном итоге заменить любую полезную деятельность государства всеобщего благосостояния), реформисты и другие радикалы
призывают людей заставить государство действовать за них. Однако
государство – это не общество, и поэтому, что бы государство ни делало для людей, вы можете быть уверены, что это будет в его интересах,
а не в их. Как говорил Кропоткин:
«Мы не можем также забыть, что церковь и государство были той политической силой, к которой привилегированные классы –
в ту пору, когда они еще только начинали утверждаться, – прибегали, чтобы сделаться законными обладателями всяких привилегий
и прав над остальными людьми. Государство было именно тем учреждением, которое укрепило уверенность с обеих сторон в праве
пользования этими привилегиями. Оно было выработано, создано
веками с тем, чтобы утвердить господство привилегированных
классов над крестьянами и рабочими. И вследствие этого ни церковь, ни государство не могут теперь сделаться тою силою, которая послужила бы к уничтожению этих привилегий... Человек будет
вынужден найти новые формы для всех общественных отправлений,
которые теперь государство распределяет между своими чиновниками.
Анархия работает именно для того, чтобы этим новым формам общественной жизни легче было пробить себе путь, а пробьют
26

они его себе, как это всегда бывало в прошлом, в момент великих
освободительных движений...
Вот почему анархисты отказываются от роли законодателей и от всякой другой государственной деятельности. Мы
знаем, что социальную революцию нельзя произвести законами.
Потому что законы... суть не что иное, как просто приглашение работать в известном направлении, как – поощрение лицам, живущим среди народа, чтобы они использовали
свою энергию, свою изобретательность, свои организаторские и созидательные таланты для проведения в жизнь известных направлений. Но для этого требуется, чтобы на местах были силы, готовые и способные перевести формулы и пожелания закона в реальную действительность.
В силу тех же причин... многие анархисты постоянно принимали деятельное участие в рабочих организациях, создавшихся
для прямой борьбы труда против капитала.
Такая борьба, скорее чем всякая косвенная, политическая агитация, помогает рабочим достигнуть некоторых улучшений их
участи; она открывает им глаза на то зло, которое приносит обществу капиталистическое устройство и поддерживающее его государство; и в то же время она заставляет их задуматься над вопросом о том, как организовать потребление, производство и непосредственный обмен между заинтересованными сторонами, не прибегая к помощи ни капиталиста, ни государства» [Современная
наука и анархия].
Поэтому, стараясь использовать реформы, анархисты выступают
против реформизма и реформистов. Реформы рассматриваются не как
самоцель, а как средство изменения общества снизу вверх и как шаг в
этом направлении:
«Каждый шаг к экономическому освобождению, каждая истинная победа над капиталом будет также победой над государством, шагом в направлении освобождения политического; это будет освобождением от ига государства посредством свободного соглашения территориального и профессионального, и соглашения
относительно участия в общей жизни страны всех заинтересованных членов общества» [Кропоткин, там же].

27

Однако, несмотря ни на что, анархисты «никогда не признают
учреждений; мы будем принимать или завоевывать все возможные
реформы с тем же чувством, с каким отбивают оккупированную
территорию у врага, чтобы продолжать наступление, и мы всегда
останемся врагами любого правительства». Поэтому «неверно говорить», что анархисты «систематически выступают против
улучшений, против реформ. Они выступают против реформистов,
с одной стороны, потому что их методы не работают в качестве
средства удержания достигнутых реформ от нападок правительства и работодателей, которые обычно уступают только из
страха, и потому что очень часто реформы, которые они предпочитают, не только приносят сомнительные выгоды, но и служат
для укрепления существующего режима и для того, чтобы рабочие
были заинтересованы в его дальнейшем существовании».
[Malatesta, Там же, стр. 81 и стр. 83].
Только рабочие своими действиями и организациями, убирая с
дороги государство и капитал, могут добиться улучшения нашей жизни, только это приведет к реальным изменениям к лучшему будущему для всех. Поощрение людей полагаться на себя, а не на государство или капитал, может привести к появлению самодостаточных, независимых и, надеемся, более мятежных людей. Рабочие, несмотря на
то, что у них меньше возможностей в ряде областей нашей жизни, как
из-за иерархии, так и из-за ограничивающих законов, все же способны
выбирать, планировать свои действия, организовывать свою жизнь и
отвечать за последствия своих решений. Мы также более чем способны определить, что является и что не является хорошей реформой существующих институтов, и не нуждаемся в том, чтобы политики сообщали нам, что отвечает нашим интересам (особенно когда правые
стремятся упразднить те части государства, которые не направлены
исключительно на защиту собственности). Думать иначе – значит инфантилизировать нас, считать нас менее полноценными людьми, чем
другие люди, и воспроизводить классическое капиталистическое
представление о рабочих как средствах производства, которыми можно пользоваться, злоупотреблять и выбрасывать по мере необходимости. Такое мышление закладывает основу для патерналистского вмешательства государства в нашу жизнь, обеспечивая нашу постоянную
зависимость и неравенство – и дальнейшее существование капитализма и государства. В конечном итоге, есть два варианта:
28

«Угнетенные либо просят и приветствуют улучшения как
милостиво дарованное благо, признают легитимность власти, которая над ними, и тем самым это приносит больше вреда, чем
пользы, замедляя или подавляя... освободительные процессы. Или же
они требуют и навязывают улучшения своими действиями и воспринимают их как частные победы над классовым врагом, используя как толчок к более значительным достижениям, а значит, как
действенную помощь и подготовку к полному свержению привилегий, то есть к революции» [Malatesta, Там же, p. 81].
Реформизм поощряет в людях первое и тем самым обеспечивает
обеднение человеческого духа. Анархизм поощряет второе и тем самым обеспечивает развитие человечества и возможность значимых
перемен. Как можно думать, что обычные люди не могут управлять
своими жизнями в соответствии с собственными представлениям, а
люди в правительстве могут управлять не только своими жизнями, но
и должны решать за других?
J.1.4 Как анархисты относятся к «однопроблемным» кампаниям?
Прежде всего, следует отметить, что анархисты действительно
принимают участие в «однопроблемных» кампаниях, но не питают на
их счет ложных надежд. В этой главе объясняется, что анархисты думают о таких кампаниях.
Узконаправленные кампании обычно проводятся инициативной
группой, которая концентрируется на решении какого-либо одного
вопроса. Например, C.N.D. (Кампания за ядерное разоружение) является классическим примером «однопроблемных» кампаний, целью
которых является избавление от ядерного оружия. Для анархистов,
однако, однопроблемная кампания может рассматриваться как источник ложных надежд. Возможности изменения одного аспекта полностью взаимосвязанной системы предполагает веру в то, что инициативные группы могут составить достойную конкуренцию транснациональным корпорациям, военным и т.д. в их влиянии на органы принятия решений, что довольно оптимистично.
Кроме того, многие «однопроблемные» кампании стремятся
быть «аполитичными» и концентрироваться исключительно на одном
вопросе, который объединяет кампанию, и поэтому отказываются
анализировать или обсуждать более широкие вопросы и коренные
причины рассматриваемой проблемы (почти всегда это система, при
29

которой мы живем). Это означает, что в конечном итоге они принимают систему, которая вызывает проблемы, против которых они борются. В лучшем случае, любые изменения, достигнутые в ходе кампании, должны быть приемлемы для истеблишмента или настолько
выхолощены по содержанию, что не принесут никакой практической
пользы в долгосрочной перспективе. Это видно на примере движения
«зеленых», где такие группы, как Greenpeace и Friends of the
Earth, принимают статус-кво как данность и ограничивают себя работой в его рамках. Это часто приводит к тому, что они подстраивают
свои «решения» под «практичность» в рамках принципиально антиэкологической политической и экономической системы, таким образом замедляя (в лучшем случае) экологическую катастрофу.
Для анархистов все эти проблемы проистекают из того факта,
что социальные проблемы нельзя решить по отдельности. Как утверждал Ларри Лоу:
«Политика одного вопроса... рассматривает вопрос или проблему изолированно. Когда одна проблема отделена от всех других
проблем, решение действительно невозможно. Чем больше кампаний проводится по какому-либо вопросу, тем более узкими становятся его перспективы... По мере сужения перспективы каждого вопроса противоречия превращаются в абсурд... Политика одного вопроса занимается “симптомами”, но не атакует саму “болезнь”.
Она представляет такие проблемы, как ядерная война, расовая и
сексуальная дискриминация, бедность, голод, порнография и т.д.,
как если бы они были отклонением или недостатком системы. В
действительности такие проблемы являются неизбежным следствием социального порядка, основанного на эксплуатации и иерархической власти... кампании по решению одного вопроса кладут
свой призыв об облегчении к ногам той самой системы, которая
угнетает их. Подавая петицию, они признают право власть имущих распоряжаться этой властью по своему усмотрению» [Bigger
Cages, Longer Chains, pp. 17-20].
Политика одного вопроса часто затягивает борьбу за свободное
общество, поощряя иллюзии, что неправильны только отдельные части капиталистической системы, а не вся она, и что те, кто находится
на вершине системы, могут и будут действовать в наших интересах.
Хотя такие кампании могут принести определенную практическую
пользу и повысить уровень знаний и понимания социальных проблем,
30

они ограничены по своей природе и не могут привести к масштабным
улучшениям в настоящем и настоящем, не говоря уже о свободном
обществе.
Поэтому анархисты часто поддерживают и работают в рамках
однопроблемных кампаний, пытаясь заставить их использовать эффективные методы деятельности (такие как прямое действие), работать в анархической манере (т.е. снизу вверх) и пытаться «политизировать» их, чтобы они поставили под сомнение всю систему. Однако
анархисты не позволяют себе ограничиваться такой деятельностью,
поскольку социальная революция или движение – это не группа кампаний по одному вопросу, а массовое движение, которое понимает
взаимосвязанную природу социальных проблем и, следовательно,
необходимость изменения всех аспектов жизни.
J.1.5 Почему анархисты пытаются объединить социальное
сопротивление?
В основном, мы делаем это для того, чтобы поощрять и развивать солидарность. Это ключ к победе в борьбе здесь и сейчас, а также
к созданию классового сознания, необходимого для создания анархистского общества. С самой простой точки зрения, обобщение различных видов борьбы означает увеличение шансов на победу в них.
Возьмем, к примеру, ситуацию, когда бастует одна профессия или одно предприятие, а остальные продолжают работать:
«Подумайте только, до чего неумна нынешняя форма рабочей
организации, при которой, например, одна профессия или один цех
бастуют, а другие части той же отрасли продолжают работать.
Разве не смехотворно, когда, скажем, работники трамваев НьюЙорка прекращают работу, а работники метро, такси и автобусов её продолжают, как ни в чём не бывало?.. Итак, ясно, что вы добьётесь от него уступков только если вы полны решимости, если
ваш профсоюз силён, вы хорошо организованны и настолько едины,
что хозяин не может вести свою фабрику вопреки вашей воле. Но в
роли нанимателя обыкновенно выступает какой-нибудь фабрикант
или компания, которые владеют предприятиями или цехами в самых разных областях… Если его шахты в Пенсильвании не работают из-за забастовки, то он попытается восполнить убытки, увеличив производство угледобычи [в других местах] ... Таким образом,
компания... подавит вашу забастовку» [Александр Беркман, Азбука
анархизма].
31

Объединение всех работников в один профсоюз (в конце концов,
у них один начальник) значительно увеличивает силу каждого профсоюза. Начальнику может быть легко заменить нескольких рабочих,
но всю рабочую силу заменить будет гораздо сложнее. За счет объединения всех рабочих одной отрасли, власть каждого профсоюза соответственно растет. Если перенести этот пример за пределы предприятий, то станет ясно, что взаимная поддержка различными группами
друг друга увеличивает шансы каждой группы на победу в борьбе. Как
выразились ИРМ: «Несправедливость для одного – несправедливость для всех». Объединяя борьбу, практикуя взаимопомощь,
мы можем гарантировать, что, борясь за свои права и против несправедливости, мы не будем изолированы и одиноки. Если мы не будем
поддерживать друг друга, группы будут подавляться одна за другой, а
если мы вступим в борьбу, нас некому будет поддержать, и мы, скорее
всего, потерпим поражение.
Поэтому, с анархистской точки зрения, самое лучшее в объединении борьбы – это то, что помимо увеличения вероятности успеха
(«Солидарность – сила»), оно приводит к росту духа солидарности,
ответственности и классового сознания. Это происходит потому, что,
работая вместе и проявляя солидарность, участники осознают свои
общие интересы, а борьба ведется не против конкретной несправедливости или конкретного начальника, а против всей несправедливости и всех начальников.
Такое чувство растущего общественного сознания и солидарности можно увидеть на примере опыта НКТ в Испании в 1930-х годах.
НКТ организовала всех рабочих в определенном районе в один большой профсоюз. Каждое рабочее место было филиалом профсоюза и
объединялось в местную территориальную конфедерацию. В результате территориальная основа профсоюзов объединяла всех рабочих
одного района и способствовала росту классовой солидарности, а не
отраслевой преданности и интересов. Это также видно из опыта синдикалистских профсоюзов в Италии и Франции. Структура таких
местных федераций также определяет место предприятий в сообществе, где им действительно место.
Кроме того, объединяя борьбу вместе, мы можем увидеть, что на
самом деле не существует «одних проблем» – все различные проблемы взаимосвязаны. Например, экологические проблемы – не только
экологические, они имеют политическую и экономическую основу, и
экономическое и социальное господство и эксплуатация выливаются в
32

окружающую среду. Объединение борьбы означает, что ее можно рассматривать в тесной связи с другими видами борьбы против капиталистической эксплуатации и угнетения, что способствует солидарности и
взаимопомощи. Например, то, что происходит в окружающей среде,
напрямую связано с вопросами господства и неравенства в человеческом обществе, что загрязнение окружающей среды часто напрямую
связано с тем, что компании экономят, чтобы выжить на рынке или
увеличить прибыль. Аналогично, борьба против сексизма или расизма
может рассматриваться как часть более широкой борьбы против
иерархии, эксплуатации и угнетения во всех их формах. Таким образом, объединение активистов имеет важный воспитательный эффект,
помимо преимуществ в плане победы в борьбе.
Мюррей Букчин представляет конкретный пример этого процесса объединения вопросов и расширения борьбы:
«Предположим, что существует матери, получающие социальное пособие, [и они] требуют увеличить пособие... Не упуская из
виду конкретные проблемы, которые изначально мотивировали
конфликт, революционеры попытались бы катализировать порядок
отношений между матерями, совершенно отличный от [существующих]... Они попытались бы способствовать формированию
глубокого чувства общности, всесторонних человеческих отношений, которые изменили бы саму субъектность вовлеченных в них
людей... Личные отношения были бы интимными, а не просто ориентированными на решение проблем. Люди будут узнавать друг
друга, противостоять друг другу; они будут исследовать друг
друга с целью достижения наиболее полных, неотчужденных отношений. Женщины будут обсуждать сексизм, а также свои социальные пособия, воспитание детей, а также притеснения со стороны
домовладельцев, свои мечты и надежды как человеческих существ, а
также ценность жизни.
Из этой близости, как мы надеемся, вырастет поддерживающая система родства, взаимопомощи, сочувствия и солидарности в
повседневной жизни. Женщины могли бы совместно создать ротационную систему нянь и помощниц по уходу за детьми, совместно
покупать хорошие продукты по значительно сниженным ценам,
совместно готовить и принимать пищу, взаимно учиться навыкам
выживания и новым социальным идеям, развивать творческие таланты и многие другие совместные переживания. Каждый аспект
33

жизни, который можно исследовать и изменить, был бы частью
таких отношений...
Борьба за увеличение выделенных льгот распространилась бы
не только на систему социального обеспечения, но и на школы, больницы, полицию, физические, культурные, эстетические и рекреационные ресурсы района, магазины, дома, врачей и адвокатов в районе
и так далее – на саму экологию района.
То, что я сказал по этому вопросу, можно применить к любой
проблеме – безработица, плохое жилье, расизм, условия труда – в
которых коварная ассимиляция буржуазных способов функционирования маскируется под “реализм” и “актуальность”. Новый порядок
отношений, который может быть разработан в результате борьбы за благосостояние... [может обеспечить проникновение] будущего в настоящее; он пересматривает способ “организации” людей и
цели, к которым они стремятся» [Post-Scarcity Anarchism, pp.
153-4].
Как гласит анархистский лозунг: «Сопротивление не бесполезно». Посеять семена автономии, прямого действия и самоосвобождения, значит потенциально породить свободных личностей в силу самой природы борьбы (смотрите главу A.2.7) Поэтому объединение социальной борьбы – это не только ключевой способ победы в
конкретной борьбе, оно может (и должно) также распространяться на
различные аспекты жизни и общества и играть ключевую роль в развитии свободных личностей, отвергающих иерархию во всех аспектах
своей жизни.
Социальные проблемы не изолированы друг от друга, поэтому
борьба с ними не может быть изолированной. Природа сопротивления
такова, что как только люди начинают ставить под сомнение один аспект общества, вскоре следует сомнение в остальных. Поэтому анархисты стремятся обобщить сопротивление по трем причинам: во-первых,
чтобы обеспечить солидарность, необходимую для победы; во-вторых,
чтобы бороться со многими социальными проблемами, с которыми
мы сталкиваемся как люди, и показать, как они взаимосвязаны; и, втретьих, чтобы способствовать превращению тех, кто участвует в борьбе, в уникальных личностей, которые соприкасаются со своей человечностью, человечностью, разрушенной иерархическим обществом и
господством.

34

J.2 Что такое прямое действие?
Прямое действие, по словам Рудольфа Роккера, это «любой метод немедленной войны рабочих [или других слоев общества] против своих экономических и политических угнетателей. Наиболее
значимы среди них следующие: забастовка, во всех ее градациях от
простой борьбы за зарплату до всеобщей забастовки, бойкот, саботаж во всех его бесчисленных формах, антимилитаристская
пропаганда, а в особо критических случаях... вооруженное сопротивление народа для защиты жизни и свободы» [AnarchoSyndicalism, p. 78].
Не то чтобы анархисты полагали, что прямое действие работает
только внутри предприятий. Это далеко не так. Прямое действие
должно происходить везде! Так, в ситуациях, не связанных с рабочими
местами прямое действие включает в себя арендные забастовки, потребительские бойкоты, оккупации (которые, конечно, включают сидячие забастовки рабочих), экотаж1, индивидуальную и коллективную
неуплату налогов, блокирование дорог и задержку строительных работ антисоциального характера и так далее. Также к прямым действиям на рабочем месте относятся забастовки и протесты по социальным
вопросам, не связанным напрямую с условиями труда и наемным трудом. Такая деятельность направлена на обеспечение «защиты общества от наиболее пагубных отростков существующей системы.
Социальная забастовка стремится заставить работодателей
нести ответственность перед обществом. В первую очередь она
направлена на защиту потребителей, среди которых сами рабочие
[и их семьи] составляют подавляющее большинство» [Там же, p.
86].
По сути, прямое действие означает, что вместо того, чтобы заставить кого-то другого действовать за вас (например, политика), вы действуете сами. Его существенной чертой является организованный протест обычных людей с целью добиться перемен своими собственными
усилиями. Вольтарина де Клер прекрасно высказалась на эту тему:
«Каждого человека, который когда-либо считал, что у него
есть право отстаивать что-либо, и смело шел и отстаивал это,
сам или совместно с другими людьми, разделяющими его убеждения,
Экотаж – это самовольное уничтожение и приведение в негодность инструментов и сооружений, которые служат браконьерской деятельности или, так или иначе, уничтожают объекты дикой природы и их обитателей – прим. ред.
35
1

можно считать сторонником прямого действия. Примерно тридцать лет назад, как я помню, Армия спасения2 активно практиковала прямое действие, отстаивая свободу слова, собрания и молитв
для своих членов. Раз за разом их арестовывали, штрафовали и сажали в тюрьму, но они продолжали петь, молиться и маршировать, пока, наконец, не заставили своих преследователей оставить
их в покое. Индустриальные рабочие [мира] сейчас ведут такую же
борьбу и в ряде случаев вынудили чиновников оставить их в покое
такой же прямой тактикой.
Всякого, кто планировал что-либо сделать, и шел и делал это,
или всякого, кто рассказывал свой план другим людям, и добивался
от них содействия, чтобы сделать это вместе с ними, не обращаясь
ко внешним властям, которые бы сделали задуманное вместо них,
можно считать сторонником прямого действия. Все кооперативные эксперименты – это, по сути, прямое действие.
Всякий, у кого когда-либо в своей жизни были разногласия с
кем-либо, которые нужно было уладить, и кто обращался напрямую к другим людям, дабы разрешить их либо с помощью мирного
плана, либо иным способом, был сторонником прямого действия.
Примерами таких действий являются забастовки и бойкоты; многие помнят действия домохозяек Нью-Йорка, которые бойкотировали мясников и снизили цену на мясо; в настоящее время, похоже,
назревает бойкот масла как прямой ответ тем, кто устанавливает цены на масло.
Эти действия, как правило, не обусловлены чьими-то чрезмерными рассуждениями о достоинствах прямого или косвенного действия, а являются спонтанными ответными действиями тех, кто
чувствует себя угнетенным той или иной ситуацией. Другими словами, все люди в большинстве случаев верят в принцип прямого действия и практикуют его» [The Voltairine De Cleyre Reader, pp.
47-8].
Таким образом, прямое действие означает самостоятельные действия против несправедливости и угнетения. Иногда оно может включать в себя давление на политиков или компании, например, с целью
добиться изменения деспотичного закона или деструктивной практики. Однако такие призывы являются прямыми действиями только поМеждународная миссионерская и благотворительная организация, существующая с середины XIX века и поддерживаемая протестантами-евангелистами –
прим. ред.
36
2

тому, что они не предполагают, будто бы соответствующие стороны
будут действовать вместо нас – на самом деле предполагается, что изменения происходят только тогда, когда мы провоцируем эти изменения своими действиями. Независимо от ситуации, «для того чтобы
такие действия имели желаемый эффект расширения прав и возможностей, они должны быть в значительной степени самогенерируемыми, а не придуманными и направляемыми сверху» и являться «способами, с помощью которых люди могли бы взять контроль
над собственными жизнями», таким образом «расширяя права и
возможности тех, кто вносит свой вклад» [Martha Ackelsberg, Free
Women of Spain, p. 55].
Итак, в двух словах, прямое действие – это любая форма деятельности, в рамках которой люди сами принимают решения и организуются, основанная на их собственной коллективной силе и не
предполагающая привлечения посредников, которые действуют за
них. Как таковое прямое действие является естественным выражением
свободы, самоуправления, поскольку прямое действие «против власти в мастерской, прямое действие против власти закона, прямое
действие против захватнического, назойливого авторитета нашего этического кодекса – это логичный, последовательный метод
анархизма» [Emma Goldman, Red Emma Speaks, pp. 76–7]. Очевидно, что, действуя для себя, вы выражаете способность управлять собой.
Таким образом, это средство, с помощью которого люди могут взять
под контроль свою жизнь. Это средство, необходимое для расширения
прав и возможностей и для самоосвобождения.
Анархисты отвергают мнение, будто общество статично и что сознание, ценности, идеи и идеалы людей нельзя изменить. Это далеко
не так, и анархисты поддерживают прямое действие, потому что оно
активно способствует изменению тех, кто во вовлечен в процесс. Прямое действие – это средство создания нового сознания, средство самоосвобождения от цепей, наложенных иерархией и угнетением на наш
разум, эмоции и дух.
Поскольку прямое действие является выражением свободы,
власть предержащие жизненно заинтересованы только в том случае,
когда угнетенные используют прямое действие для провозглашения
своих требований, поскольку это метод, с которым нелегко или недешево бороться. Любая иерархическая система подвергается опасности,
когда те, кто находится внизу, начинают действовать сами, и исторически люди неизменно добивались большего, действуя напрямую, чем
37

можно было выиграть, ходя вокруг да около и используя косвенные
методы. Прямые действия сорвали с человечества цепи неприкрытого
рабства. На протяжении веков оно закрепляло права личности и изменяло власть жизни и смерти господствующего класса. Прямое действие завоевало политические свободы, такие как право голоса и свобода слова. Используемое в полной мере, мудро и правильно, прямое
действие может навсегда покончить с несправедливостью и господством одних людей над другими.
В последующих главах мы укажем, почему анархисты выступают
за прямое действие и почему они против предвыборных обещаний как
средства перемен.
J.2.1 Почему анархисты предпочитают использовать прямое
действие для изменения ситуации?
Просто потому, что оно эффективно и оказывает радикализирующее воздействие на тех, кто его практикует. Поскольку оно основано
на том, что люди действуют сами за себя, оно разрушает зависимость и
маргинализацию, созданную иерархией. Это ключевой момент:
«Что еще более важно в прямом действии, так это то, что
оно является решающим шагом к восстановлению личной власти
над социальной жизнью, которую централизованные, властные бюрократии отняли у людей... мы не только обретаем чувство, что
можем снова контролировать ход социальных событий; мы восстанавливаем новое чувство самосознания и личности, без которого подлинно свободное общество, основанное на самодеятельности и
самоуправлении,
совершенно
невозможно»
[Murray
Bookchin, Toward an Ecological Society, p. 47].
Действуя от своего имени, люди обретают ощущение собственной силы и возможностей. Это необходимо для того, чтобы люди могли сами управлять своей жизнью. Таким образом, прямое действие –
это средство, с помощью которого люди расширяют свои возможности, утверждают свою индивидуальность, становятся самозначимыми
как личности, организуясь и действуя коллективно. Это противоположность иерархии, в рамках которой индивидам снова и снова говорят, что они ничтожны, незначительны и должны раствориться в
высшей силе (государстве, компании, партии, народе и т.д.) и чувствовать гордость, поддерживая силу и славу этой высшей силы. Прямое
действие, напротив, является средством отстаивания своего индиви38

дуального мнения, интересов и счастья, борьбы против самоотрицания:
«У человека столько свободы, сколько он готов взять. Поэтому анархизм выступает за прямое действие, открытое неповиновение и сопротивление всем законам и ограничениям – экономическим, социальным и моральным. Но неповиновение и сопротивление
незаконны. В этом кроется спасение человека. Все незаконное требует честности, уверенности в себе и мужества. Короче говоря, оно
требует свободных независимых духов, людей, являющимися людьми, у которых в спине есть кость, через которую не просунешь руку» [Emma Goldman, Red Emma Speaks, pp. 75–6].
Кроме того, поскольку прямое действие основано на решении
людьми своих собственных проблем своими же действиями, оно пробуждает те стороны личности, которые подавлены иерархией и угнетением, такие как инициатива, солидарность, воображение, уверенность в себе и чувство индивидуальной и коллективной силы, чувство,
что то, что ты делаешь, имеет значение и что ты вместе с другими такими же людьми можешь изменить мир. Прямое действие – это
средство, с помощью которого люди могут освободить себя и обучиться способам и навыкам, необходимым для самоуправления и свободы:
«Прямое действие означало, что цель... этих действий –
предоставить людям возможность войти в контакт с их собственными силами и возможностями, вернуть власть над собой и
своей жизнью... Мы учимся думать и действовать самостоятельно,
объединяясь в организации, в которых наш опыт, наше восприятие
и наша деятельность могут направлять и осуществлять изменения. Знание не предшествует опыту, оно вытекает из него... Люди
учатся быть свободными, только осуществляя свободу. [Как сказал
один испанский анархист:] “Мы не намерены найти себя... с людьми,
готовыми к будущему... Если не бросать вызов своим способностям,
не будет свободных людей... Внешняя революция и внутренняя революция взаимно поддерживают друг друга, и они должны быть одновременными, чтобы привести к успеху”» [Martha Ackelsberg, Free
Women of Spain, pp. 54–5].
Итак, прямое действие, говоря словами Букчина, это «средство,
с помощью которого каждый человек пробуждает скрытые силы
внутри себя и в себе самом, новое чувство уверенности в себе и са39

модостаточности; это средство, с помощью которого люди берут
общество под свой прямой контроль» [Там же, p. 48].
Кроме того, прямое действие создает необходимость в новых
формах социальной организации. Эти новые формы организации будут сформированы процессом самоосвобождения, поэтому будут более
анархичными и основанными на самоуправлении. Прямое действие,
как и освобождение индивидов, также может создать свободные, самоуправляемые организации, которые могут заменить существующие
иерархические организации (смотрите главу I.2.3). Например, для
Кропоткина профсоюзы были «естественными органами для прямой
борьбы с капитализмом и для утверждения будущего порядка» [цит.
по: Paul Avrich, The Russian Anarchists, p. 81]. Другими словами,
прямое действие помогает создать новый мир в оболочке старого:
«Прямое действие не только расширяет возможности тех,
кто в нем участвует, но и оказывает влияние на других... [оно
включает] образцовые действия, которые привлекают приверженцев силой подаваемого положительного примера. Современные примеры... включают продовольственные кооперативы или кооперативы по уходу за детьми, коллективно управляемые предприятия,
программы жилищного строительства, женские медицинские коллективы самопомощи, городские сквоты или женские лагеря мира [а
также традиционные примеры, такие как промышленные союзы,
социальные центры и т.д.]. Хотя такая деятельность расширяет
возможности тех, кто в ней участвует, она также демонстрирует другим, что неиерархические формы организации могут существовать и существуют, и что они могут эффективно функционировать». [Ackelsberg, Там же, p. 55]
Кроме того, прямые действия, наподобие забастовок, поощряют
и развивают классовое сознание и классовую солидарность. По словам
Кропоткина, «забастовка развивает чувство солидарности», а для
Бакунина она «является началом социальной войны пролетариата
против буржуазии... Забастовки являются ценным инструментом
с двух точек зрения. Во-первых, они заряжают массы, оживляют их
моральную энергию и пробуждают в них чувство глубокого антагонизма, который существует между их интересами и интересами
буржуазии... во-вторых, они в огромной степени помогают вызвать
и установить между рабочими всех профессий, местностей и стран
самосознание и сам факт солидарности: двойственная природа дей40

ствий, как отрицательная, так и положительная, которая стремится непосредственно образовать новый мир пролетариата,
противопоставляя его почти абсолютным образом буржуазному
миру» [цит. по: Caroline Cahm, Kropotkin and the Rise of
Revolutionary Anarchism 1872-1886, p. 256 and pp. 216-217].
Прямое действие, таким образом, помогает сформировать анархистов и анархистские альтернативы в рамках капитализма и этатизма. Поэтому оно играет важную роль в анархистской теории и деятельности. Для анархистов прямое действие «не является “тактикой”... это моральный принцип, идеал, чувство. Оно должно пропитывать каждый аспект нашей жизни, поведения и мировоззрения» [Bookchin, Там же, p. 48].
J.2.2 Почему анархисты отвергают голосование как средство
перемен?
Просто потому, что предвыборные обещания не работают. История полна примеров, когда радикалы избирались на пост президента
и становились такими же или даже более консервативными, чем политики, которых они заменили.
Как мы уже говорили ранее (смотрите подраздел B.2), любое
правительство находится под давлением двух источников власти –
государственной бюрократии и крупного бизнеса. Это гарантирует,
что любые попытки социальных изменений будут подорваны и сведены на нет корыстными интересами, если только они вообще достигнут
такого уровня (дерадикализирующий эффект избирательной кампании обсуждается в главе J.2.6). Здесь мы подчеркнем силу корыстных
интересов в демократическом правительстве.
Для анархистов общая природа государства и его роль в обществе заключается в обеспечении «сохранения экономического статус-кво, защиты экономических привилегий правящего класса, чьим
агентом и жандармом оно является» [Luigi Galleani, The End of
Anarchism?, p. 28]. Поэтому государство и капитал ограничивают и
контролируют результаты политических действий так называемого
суверенного народа, выраженные в голосовании.
Если взять для начала капитал, то если предположить, что было
избрано относительно реформистское правительство, то вскоре оно
окажется перед лицом различных экономических трудностей. Либо
капитал перестанет инвестировать, что вынудит правительство отступить перед лицом экономического коллапса, либо правительство бу41

дет контролировать вывоз капитала из страны, что вскоре приведет к
изоляции от новых инвестиций, а валюта государства обесценится. И
то, и другое – эффективное оружие для контроля над демократически
избранными правительствами, поскольку в этом случае экономика будет серьезно расшатанной, а обещанные «реформы» окажутся пустым
звуком. Надуманно? Нет, не совсем. Как говорилось в главе D.2.1, такое давление было оказано на лейбористское правительство 1974 года
в Великобритании, и мы наблюдаем эту угрозу ежедневно, когда СМИ
сообщают о том, что «рынки» думают о политике правительства, или
когда кредиты выдаются только для того, чтобы гарантировать, что
страна будет структурно приведена в соответствие с корпоративными
интересами и буржуазными экономическими догмами.
Что касается политического давления, мы должны помнить, что
существует разница между государством и правительством. Государство – это постоянное собрание институтов, в которых укоренились
властные структуры и интересы. Правительство состоит из различных
политиков. Именно институты обладают властью в государстве благодаря своему постоянству, а не представители, которые приходят и уходят. Другими словами, у государственной бюрократии есть корыстные
интересы, и избранные политики не могут эффективно контролировать их:
«Такая бюрократия состоит из вооруженных сил, полиции и
гражданских служащих. Это в значительной степени автономные
органы. Теоретически они подчиняются демократически избранному парламенту, но армия, флот и ВВС контролируются специально
обученными офицерами, которые с детских лет воспитываются в
узких кастовых традициях, и которые всегда, имея дело с парламентом, могут доминировать в этом органе благодаря своим превосходным техническим знаниям, профессиональной тайне и стратегическому блефу. Что касается собственно бюрократии – гражданских служащих – то каждый, кто хоть немного знаком с ее
внутренним устройством, знает, в какой степени она контролирует кабинет министров, а через кабинет министров и сам парламент. Нами в самом деле управляет тайный теневой кабинет министров... Все эти достойные слуги государства совершенно оторваны от нормальной жизни народа» [Herbert Read, Anarchy and
Order, p. 100].

42

В качестве примечания следует отметить, что хотя «в обществе
богатых и бедных нет ничего более необходимого», чем бюрократия,
поскольку она «необходима для защиты несправедливого распределения собственности», было бы неверно думать, будто бы у нее нет
собственных классовых интересов: «Даже если вы упраздните все
другие классы и различия и сохраните бюрократию, вы все равно
будете далеки от бесклассового общества, поскольку бюрократия
сама является ядром класса, интересы которого полностью противоположны интересам людей, которым она якобы служит» [Там
же, p. 99 and p. 100].
В дополнение к официальной бюрократии и ее власти, существует также сеть закулисных агентств, которые можно считать ее рукой.
Можно сказать, это «постоянное правительство» и «тайное государство»,
соответственно.
Последнее,
в
Великобритании,
это «службы безопасности, MI5, Special Branch и секретная разведывательная служба, MI6». Другие государства имеют свои эквиваленты (ФБР, ЦРУ и так далее в США). Под этим подразумевается «тайное
государство плюс кабинет министров и верхние эшелоны министерств внутренних дел, министерств иностранных дел и министерств по делам Содружества, вооруженные силы и министерство обороны... и так называемый “Клуб постоянных секретарей” –
сеть очень высокопоставленных гражданских служащих – “мандаринов”». Короче говоря, высший эшелон бюрократии и государственного аппарата. Добавьте к этому «ее сателлитов», включая членов
парламента (особенно правых), «агентов влияния» в СМИ, бывших
сотрудников спецслужб, аналитические центры и органы формирования общественного мнения, подставные компании спецслужб и так
далее [Stephen Dorril and Robin Ramsay, Smear! Wilson and the
Secret State, pp. X-XI].
Эти органы, хотя теоретически и находятся под контролем избранного правительства, могут эффективно (с помощью дезинформации, секретных операций, бюрократического торможения, атак СМИ и
т.д.) гарантировать, что любое правительство, пытающееся внедрить
политику, с которой не согласны власть имущие, будет остановлено.
Другими словами, государство не является нейтральным органом, каким-то образом возвышающимся над корыстными интересами и политикой. Оно есть и всегда будет институтом, который стремится защитить определенные слои общества, а также свои собственные.
43

Примером работы этого «тайного государства» может служить
кампания против Гарольда Уилсона, лейбористского премьерминистра Великобритании в 1970-х годах, которая привела к его отставке (документально подтвержденной Стивеном Доррилом и Робином Рамзи). В тот же период левый лейборист Тони Бенн подвергался
интенсивному давлению со стороны «своих» советников в Уайтхолле:
«В начале 1975 года к кампании против Бенна со стороны СМИ
присоединилось тайное государство. Интересен выбор времени. В
январе его постоянный секретарь “объявил войну”, а в следующем
месяце началась самая экстраординарная кампания преследования,
с которой сталкивался любой крупный британский политик. Хотя
это ни в коем случае нельзя доказать, но похоже, что существует
четкая причинно-следственная связь между отказом премьерминистра от поддержки, открытой враждебностью со стороны
мандаринов Уайтхолла и началом тайных операций» [Dorril and
Ramsay, там же, р. 279].
При этом не следует забывать о роли тайного государства в подрыве реформистских и радикальных организаций и движений. Это
вовлечение происходит, начиная с чистого сбора информации о «подрывных элементах», заканчивая подрывом и репрессиями. На примере секретного государства США Говард Зинн отмечает, что в 1975 году:
«Комитеты Конгресса... начали расследования в отношении
ФБР и ЦРУ.
Расследование политики ЦРУ показало, что оно вышло за рамки своей первоначальной миссии по сбору разведданных и проводило
секретные операции всех видов... [например] ЦРУ – при сговоре секретного Комитета Сорока во главе с Генри Киссинджером – работало над “дестабилизацией” [демократически избранного, левого]
чилийского правительства...
Расследование политики ФБР раскрыло многолетние незаконные действия по срыву и уничтожению радикальных и левых групп
всех видов. ФБР рассылало поддельные письма, занималось кражами
со взломом... незаконно вскрывало почту, а в случае с лидером “Черных пантер” Фредом Хэмптоном, похоже, вступило в сговор с целью
убийства...
Сами расследования показали пределы готовности правительства докапываться до такой деятельности... [и они] представили
44

свои выводы о ЦРУ, чтобы узнать, есть ли материал, который
Управление хотело бы пустить на самотек» [A People's History of
the United States, рр. 542-3].
Кроме того, ЦРУ тайно нанимает несколько сотен американских
ученых для написания книг и других материалов, которые будут использоваться в пропагандистских целях, что является важным оружием в борьбе за сердца и умы. Другими словами, ЦРУ, ФБР (и их эквиваленты в других странах) и другие государственные органы вряд ли
можно считать нейтральными структурами, которые просто выполняют приказы. Они представляют собой сеть корыстных интересов, с
определенными идеологическими взглядами и целями, которые
обычно ставят желания голосующего населения ниже поддержания
структуры власти государства и капитала.
Поэтому мы не можем ожидать, что разные группы политиков
будут по-разному реагировать на одни и те же экономические и институциональные влияния и интересы. Не случайно левые реформистские партии проводили правую прокапиталистическую («тэтчеритскую/рейгановскую») политику, аналогичную той, которую проводили правые, явно прокапиталистические партии. Этого следовало
ожидать, поскольку основная функция любой политической системы
заключается в управлении существующими государственными и экономическими структурами и властными отношениями в обществе. Великая иллюзия политики – это представление о том, что политики
имеют право вносить любые изменения, которые им нравятся. Если
взглянуть на международную картину, то возникает вопрос, каким реальным контролем обладают политики над международной экономикой и ее институтами или структурой мировой торговли и инвестиций.
Эти институты обладают огромной властью и, более того, обладают
движущей силой (мотивом прибыли), которая, по сути, не поддается
контролю (что видно по регулярным финансовым кризисам в неолиберальную эпоху).
Наиболее ярко это видно на примере военного переворота в Чили против демократически переизбранного (левого) правительства
Альенде, совершенного военными при поддержке ЦРУ, американских
корпораций и правительства США, чтобы вставить режиму Альенде
палки в колеса. Результатом переворота стали тысячи убитых и годы
террора и диктатуры, но опасность появления прорабочего правительства была ликвидирована, а условия ведения бизнеса стали благоприятными для получения прибыли (смотрите подраздел C.11). Мы знаем,
45

что данный пример – крайность, но он важен для любого верующего в
свободу или идею о том, что государственная машина каким-то образом нейтральна, и ее могут захватить и использовать левые партии –
особенно потому, что судьба Чили постигла многие другие реформистские правительства по всему миру.
Конечно, были примеры довольно масштабных реформ, которые
принесли пользу людям из рабочего класса в крупных странах. На ум
приходят «Новый курс» в США и лейбористские правительства 194551 годов. Разве это не указывает на ложность наших утверждений?
Проще говоря, нет, не указывает. Можно добиться от государства реформ, когда опасность отказа перевешивает любое ослабление власти
правящего класса, подразумеваемое реформами. Перед лицом экономического кризиса и протеста рабочего класса правящая элита часто
терпит изменения, за которые в других обстоятельствах она бы боролась до последнего. Реформы можно допустить, если с их помощью
можно спасти капиталистическую систему и государство от собственных эксцессов и даже улучшить их работу, отсутствие гибкости же
приведет к крушению системы в буре социального протеста. В конце
концов, возможность избавиться от реформ, когда они перестанут
быть необходимыми, будет существовать всегда, пока сохраняется
классовое общество.
Это можно увидеть на примере реформистских правительств
США 1930-х годов и Великобритании 1940-х годов. Оба они столкнулись с серьезными экономическими проблемами и оба находились
под давлением снизу, под волнами воинственной борьбы рабочего
класса, которая могла бы выйти за рамки простого реформизма. Волны сидячих забастовок в 1930-х годах обеспечили принятие законов,
поддерживающих профсоюзы, которые позволили рабочим организовываться без страха быть уволенными. Эти меры также частично интегрировали профсоюзы в капиталистическую государственную машину, сделав их ответственными за контроль «неофициальных» действий на рабочих местах (и таким образом обеспечивая прибыль).
Национализация примерно 20% экономики Великобритании во время
правления лейбористов в 1945 году (в том числе и самых убыточных ее
секторов) также была прямым результатом страха правящего класса.
Как признал консервативный член парламента Квинтин Хогг в Палате
общин 17 февраля 1943 года: «Если вы не дадите народу реформы, он
даст вам революцию». Воспоминания о близких революциях, произошедших в Европе после Первой мировой войны, очевидно, зани46

мали умы многих, причем с обеих сторон. Не то чтобы национализации особенно боялись как «социализма». В самом деле, утверждалось,
что она была лучшим средством для улучшения работы британской
экономики. Как отмечали анархисты того времени, «реальное мнение
капиталистов можно узнать по состоянию фондовой биржи и заявлениям промышленников, сделанным на передней скамье Тори», а
из них видно, «что класс собственников отнюдь не испытывает неудовлетворения поведением и тенденциями лейбористской партии» [Neither Nationalisation nor Privatisation, Vernon Richards
(ed.), р. 9].
История подтверждает слова Прудона о том, что государство «может превратиться в нечто выполняющее работу революции лишь постольку, поскольку его попросят, спровоцируют или
принудят какой-то внешней силой, которая захватит инициативу
и начнет действовать», а именно: «в Париже будет сформирован
орган, представляющий пролетариат... в противовес представительству буржуазии» [Le Représentant du Peuple, 5 May 1848].
Так что, если государство провело обширные реформы, помните, что
они были ответом на давление борцов снизу и что мы могли бы получить гораздо больше. В целом, ситуация мало изменилась с тех пор,
как в 1880-х годах был выдвинут этот анархистский аргумент против
электоральной политики:
«В избирательном процессе рабочий класс всегда обманут и
оставят в дураках... если им и удастся послать в парламент одного
или десять, или пятьдесят своих представителей, они станут испорченными и бессильными. Более того, даже если бы большинство в
парламенте составляли рабочие, они ничего не смогли бы сделать.
Мало того, что есть сенат... начальников вооруженных сил, руководителей судебной системы и полиции, которые будут против
парламентских законопроектов, выдвинутых такой палатой, и
откажутся проводить в жизнь законы в пользу рабочих (это уже
случалось); но, кроме того, законы не чудодейственны; ни один закон не может помешать капиталистам эксплуатировать рабочих;
ни один закон не может заставить их держать свои фабрики открытыми и нанимать рабочих на таких-то и таких-то условиях,
ни один закон не может заставить лавочников продавать товары
по определенной цене и т.д.» [S. Merlino, цит. по: Galleani, там же, р.
13].
47

Как вам скажет любой работник, если существуют законы о таких
вещах, как здоровье и безопасность, организация профсоюзов, рабочее время или что-то еще, это не значит, что начальство будет обращать на них внимание. Хотя в Америке увольнение людей за вступление в профсоюз является незаконным, это не мешает начальникам
увольнять их. Точно так же многие удивятся, узнав, что 8-часовой рабочий день был законодательно установлен во многих штатах США в
1870-х годах, но рабочим пришлось бастовать в 1886 году, так как он
не соблюдался. В конечном счете, политические действия зависят от
прямых действий, чтобы быть обеспеченными там, где это важно (на
рабочих местах и улицах). И если только прямое действие может привести в исполнение политическое решение после его принятия, то оно
может сделать это заранее, показывая тем самым ограниченность
ожидания действий политиков.
Анархисты отвергают голосование по другим причинам. Дело в
том, что избирательные процедуры противоположны прямому действию. Они основаны на том, чтобы заставить кого-то другого действовать от вашего имени. Таким образом, выборы не только не расширяют возможности людей и не дают им чувство уверенности и способности, но и лишают их сил, создавая фигуру «лидера», от которого
ожидаются изменения. Как отмечает Брайан Мартин:
«Все исторические свидетельства говорят о том, что партии
скорее тормозят, чем стимулируют радикальные изменения. Одна
из очевидных проблем заключается в том, что партии можно избрать. Все изменения в политике, которые они привнесли, могут
быть впоследствии просто отменены.
Более важным, однако, является умиротворяющее влияние самой радикальной партии. В ряде случаев радикальные партии приходили к власти в результате народных волнений. Раз за разом “радикальные” партии становились цепями, сдерживающими процесс
радикальных перемен» [“Democracy without Elections”, pp. 123–
36, Reinventing Anarchy, Again, Howard J. Ehrlich (ed.), р. 124].
Это можно легко увидеть на примере истории различных левых
партий. Лейбористские или социалистические партии, избранные в
периоды социальных потрясений, часто действовали в целях успокоения правящей элиты, подавляя народные выступления, которые могли угрожать капиталистическим интересам. Например, первым дей48

ствием Народного фронта, избранного во Франции в 1936 году3, было
прекращение забастовок и оккупаций и в целом охлаждение народной
воинственности, которая была самым сильным союзником Фронта в
его приходе к власти. Лейбористское правительство, избранное в Великобритании в 1945 году, провело как можно меньше реформ, отказавшись рассматривать вопрос об изменении основных социальных
структур, и просто заменило наемный труд в пользу начальника на
наемный труд в пользу государства путем национализации некоторых
отраслей промышленности. Тем не менее, в первые дни после прихода
к власти лейбористам удалось найти время, чтобы послать войска для
разгона забастовки докеров (это был не единичный случай: лейбористы применяли войска для разгона забастовок гораздо чаще, чем консерваторы).
Эти моменты показывают, почему существующие структуры власти нельзя эффективно оспорить через выборы. Во-первых, избранные представители не обладают мандатом, то есть они не связаны
никакими обязательствами в отношении конкретной политики, независимо от того, какие обещания они дали или что избиратели могут
предпочесть. Во время выборов влияние общества на политиков
наиболее сильно, но после выборов представители могут делать практически все, что захотят, поскольку не существует процедуры мгновенного отзыва. На практике отозвать политиков до следующих выборов невозможно, а между выборами они постоянно подвергаются давлению со стороны мощных групп особых интересов –
особенно лоббистов бизнеса, государственных бюрократических
структур и влиятельных представителей политических партий.
Под таким давлением склонность политиков нарушать предвыборные обещания стала легендарной. Как правило, в нарушении обещаний обвиняют плохой характер, что приводит к периодическому
рвению «выгнать ублюдков», после чего избирается новый состав
представителей, которые также таинственным образом оказываются
ублюдками! В действительности же сама система порождает «ублюдков», продажных людей и теневые сделки, которые мы привыкли
ожидать от политиков. В свете современной «демократии» удивительно, что кто-то настолько серьезно относится к этой системе, чтобы вообще голосовать. На самом деле, явка избирателей в США и других
Коалиция левых политических партий и движений, в том числе Французской
коммунистической партии (ФКП), Французской секции Рабочего Интернационала
(СФИО) и Партии республиканцев, радикалов и радикал-социалистов, находившаяся у власти во Франции с 1936 по 1937 год – прим. ред.
49
3

странах, где «демократия» практикуется подобным образом, обычно
низкая. Тем не менее, некоторые избиратели продолжают участвовать, возлагая свои надежды на новые партии или пытаясь реформировать основную партию. Для анархистов эта деятельность бессмысленна, поскольку она не затрагивает корень проблемы – систему, которая формирует политиков и партии по своему образу и подобию,
маргинализирует и отчуждает людей из-за своей иерархической и
централизованной природы. Никакая партийная политика не может
этого изменить.
Однако следует уточнить, что большинство анархистов признают
разницу между голосованием за правительство и голосованием на референдуме. В данном случае мы обсуждаем первое, электоральную
политику как средство социальных изменений. Референдумы ближе к
анархистским идеям прямой демократии и, несмотря на недостатки,
гораздо лучше, чем избрание политиков на должность раз в четыре
года или около того. Кроме того, анархисты не обязательно выступают
против любого участия в электоральной политике. Некоторые выступают за голосование, когда возможный исход выборов может быть
катастрофическим (например, если фашистская или квазифашистская
партия, вероятно, победит на выборах). Некоторые социальные экологи, следуя аргументам Мюррея Букчина, поддерживают реальное участие в выборах и считают, что анархисты, участвуя в местных выборах,
могут использовать их для создания самоуправляемых общественных
собраний. Однако немногие анархисты поддерживают такие способы
создания общественных собраний (смотрите главу J.5.14 для обсуждения этого вопроса).
Проблема выборов при государственном устройстве, даже в
местном масштабе, означает, что подавляющее большинство анархистов отвергают голосование как средство перемен. Вместо этого мы
всем сердцем поддерживаем прямое действие как средство достижения улучшений здесь и сейчас, а также как средство создания альтернативы существующей системе.
J.2.3 Каковы политические последствия голосования?
По своей сути, голосование подразумевает согласие с существующим положением вещей. По этому поводу стоит подробно процитировать шотландского либертарного социалиста Джеймса Келмана:
«Государственная пропаганда настаивает на том, что причина, по которой по меньшей мере 40 процентов голосующих вообще
50

не голосуют, заключается в том, что они не испытывают никаких
чувств по тому или иному поводу. То же самое говорят в США, где
около 85 процентов населения, очевидно, “аполитичны”, поскольку
не утруждают себя регистрацией голоса. Отказ от политической
системы недопустим, поскольку касается государства... Конечно,
единственное, что происходит, когда вы голосуете, это то, что
кто-то другой одобрил несправедливую политическую систему...
Голос за любую партию или любого человека – это всегда голос за
политическую систему. Вы можете интерпретировать свой голос
как угодно, но он остается одобрением аппарата... Если бы существовала хоть какая-то возможность того, что аппарат может
изменить систему, он бы немедленно ее демонтировал. Другими
словами, политическая система – это неотъемлемый государственный институт, созданный и усовершенствованный для увековечивания собственного существования. Правящая власть устанавливает повестку дня, согласно которой общественность допускается “на политическую арену”, и это то, на чем они остановились» [Some Recent Attacks, p. 87].
С раннего возраста нас учат, что голосование на выборах – это
право и обязанность. В школах США, например, дети выбирают президентов классов и других должностных лиц. Часто проводятся всеобщие мини-выборы, чтобы «обучить» детей «демократии». Освещение выборов периодически монополизируют СМИ. Нас заставляют
чувствовать себя виноватыми в том, что мы уклоняемся от своей
«гражданской ответственности», если не голосуем. Страны, в которых
выборы не проводятся или только фальсифицируются, считаются
неудачниками. В результате выборы превратились в квазирелигиозный ритуал. Однако в действительности «выборы на практике служат для сохранения доминирующих структур власти, таких как
частная собственность, вооруженные силы, доминирование мужчин
и экономическое неравенство. Ни одна из этих структур не подверглась серьезной угрозе в результате голосования. Именно с точки зрения радикальных критиков выборы являются наиболее ограничивающими» [“Democracy
without
Elections”,
pp.
123–
36, Reinventing Anarchy, Again, Howard J. Ehrlich (ed.), р. 124].
Выборы служат интересам государственной власти и другими
способами. Во-первых, голосование помогает легитимировать правительство; поэтому избирательное право часто расширялось в периоды,
когда спрос на него был невелик, но когда массовая поддержка прави51

тельства была крайне важна, например, во время войны или революции. Во-вторых, избирательное право рассматривается как единственная легитимная форма политического участия, что делает вероятным
то, что любые восстания угнетенных или маргинализированных групп
будут рассматриваться широкой общественностью как незаконные.
Это помогает переключить внимание с прямых действий и построения
новых социальных структур на институты, которые правящий класс
может легко контролировать. Например, всеобщие выборы во время
восстания в мае 68-го во Франции помогли разрядить революционную
ситуацию, как и выборы во время аргентинского восстания против
неолиберализма в начале 2000-х годов.
Таким образом, превратив участие в политической жизни в
«безопасную» деятельность – агитацию и голосование – выборы снизили риск более радикальных прямых действий, а также создали ложное чувство власти и суверенитета среди населения. Голосование лишает силы низы, перенаправляя энергию от низовых действий. В конце концов, цель избирательной политики – избрать представителя,
который будет действовать от нашего имени. Таким образом, вместо
того, чтобы предпринимать прямые действия для решения проблем
самостоятельно, действия становятся косвенными, хотя и через правительство. Это коварная ловушка, в которую легко попасть, поскольку в
иерархическом обществе нас с первого дня приучают к пассивности и
послушанию, что дает большинству из нас глубоко укоренившуюся
тенденцию оставлять решение важных вопросов на усмотрение «экспертов» и «властей». Кропоткин хорошо описал чистый эффект:
«Голосуйте! Более великие люди скажут вам, в какой момент
произойдет самоуничтожение капитала. Тогда они экспроприируют немногих оставшихся узурпаторов... и вы будете освобождены,
не затратив больше труда, чем написать на клочке бумаги имя человека, за которого вам сказали голосовать руководители вашей
фракции партии!» [цит. по: Ruth Kinna, “Kropotkin’s theory of Mutual
Aid in Historical Context”, рр. 259–283, International Review of Social History, no. 40, рр. 265–6].
Анархисты также критикуют выборы за то, что они создают у
граждан ложное впечатление, что правительство служит или может
служить народу. Как продолжает Мартин, «основание современного
государства несколько веков назад было встречено с большим сопротивлением: люди отказывались платить налоги, быть призванными в армию или подчиняться законам, принятыми нацио52

нальными правительствами. Введение голосования и расширение
избирательного права значительно способствовали расширению
государственной власти. Вместо того чтобы рассматривать систему как систему правителя и управляемого, люди видят, по
крайней мере, возможность использовать государственную власть
в своих интересах. По мере роста участия в выборах степень сопротивления налогообложению, военной службе и огромному разнообразию законов, регулирующих поведение, значительно снизилась».
[Там же, p. 126]
По иронии судьбы, голосование узаконило рост государственной
власти до такой степени, что государство теперь находится вне какоголибо реального народного контроля со стороны той формы участия,
которая сделала этот рост возможным. Тем не менее идея о том, что
участие в выборах означает народный контроль над правительством,
настолько глубоко укоренилась в психике людей, что даже самые откровенно скептически настроенные радикалы зачастую не могут полностью от нее освободиться.
Таким образом, голосование обладает важным политическим
значением, поскольку побуждает людей отождествлять себя с государственной властью и оправдывать статус-кво. Кроме того, оно питает
иллюзию, что государство нейтрально и что избрание партий в органы
власти означает, будто люди контролируют свою жизнь. Более того,
выборы обладают тенденцией делать людей пассивными, искать спасения сверху, а не в собственной активности. В результате возникает
разделение между лидерами и ведомыми, избиратели превращаются в
зрителей деятельности, а не в ее участников.
Все это, конечно, не означает, что анархисты предпочитают диктатуру или «просвещенную» монархию. Отнюдь нет, демократизация
государственной власти может стать важным шагом на пути к ее отмене. Все анархисты согласны с Бакуниным, когда он утверждал,
что «самая несовершенная республика в тысячу раз лучше даже самой просвещенной монархии» [цит. по: Daniel Guerin, Anarchism, р.
20]. Это просто означает, что анархисты отказываются участвовать в
фарсе выборов, особенно когда есть более эффективные средства для
изменения ситуации к лучшему. Анархисты отвергают идею о том, что
наши проблемы можно решить теми самыми институтами, которые их
порождают в первую очередь!

53

J.2.4 Уверены ли вы, что голосование за радикальные партии не будет эффективным?
Несомненно, голосование может привести к изменениям в политике, и это может быть хорошо, насколько это возможно. Однако такая
политика формулируется и реализуется в авторитарных рамках
иерархического капиталистического государства – рамках, которые
сами по себе никогда не могут быть оспорены голосованием. Напротив, голосование узаконивает государственные рамки, гарантируя, что
социальные изменения будут (в лучшем случае) мягкими, постепенными и реформистскими, а не быстрыми и радикальными. В самом
деле, «демократический» процесс привел к тому, что все успешные
политические партии становятся приверженцами «в большей степени
того же самого» или, в лучшем случае, копаются в деталях (что обычно является пределом любых изменений в политике). Похоже, что ситуация вряд ли изменится.
Учитывая необходимость скорейших радикальных системных
изменений в связи с экспоненциально ускоряющимися кризисами современной цивилизации, работа над постепенными реформами в
рамках избирательной системы должна рассматриваться как потенциально смертельно опасная тактическая ошибка. Электоральная политика всегда была смертью радикализма. Политические партии становятся радикальными только тогда, когда у них нет шансов на избрание. Тем не менее многие социальные активисты продолжают пытаться использовать выборы, тем самым участвуя в системе, которая лишает большинство прав и помогает создавать социальные проблемы,
против которых они протестуют. В радикальных кругах должно быть
общепризнанным трюизмом, что выборы дают власть политикам, а не
избирателям. Таким образом, выборы концентрируют внимание на
нескольких лидерах, призывая их действовать за себя, а не для себя
(смотрите главу H.1.5). Если для подлинных социальных изменений
необходимо участие масс, то использование выборов по определению
будет подрывать его. Это касается и внутрипартийной политики, поскольку работа «в рамках системы» лишает силы низовых активистов,
как это видно на примере партии «зеленых» в Германии в начале
восьмидесятых годов. Коалиции, в которые «зеленые» вступали с социал-демократами в немецком законодательном органе, часто приводили к укреплению статус-кво за счет кооптации тех, чья энергия в
противном случае могла бы пойти на более радикальные и эффективные формы активизма. Принципы игнорировались в пользу получе54

ния определенного влияния, что приводило к принятию смягченных
законов, которые скорее подтачивали систему, чем преобразовывали
ее.
Как обсуждалось в главе H.3.9, государство является чем-то более сложным, чем простым органом экономически доминирующего
класса, изображаемым марксистами. Внутри и вне государственной
бюрократии идет постоянная борьба, которая влияет на политику и
расширяет возможности различных групп населения. Это может привести к столкновениям с правящей элитой, а необходимость государства защищать систему в целом вызывает конфликт с интересами частей капиталистического класса. В связи с этим многие радикальные
партии считают, что государство нейтрально и поэтому имеет смысл
работать в его рамках – например, добиваться принятия законов о
труде, защите прав потребителей и окружающей среды. Однако эти
рассуждения игнорируют тот факт, что организационная структура
государства не является нейтральной. Цитируя Брайана Мартина:
«Основная идея анархистов заключается в том, что структура государства, как централизованного административного аппарата, изначально ущербна с точки зрения человеческой свободы и
равенства. Даже если государство может иногда использоваться
для достижения ценных целей, как средство оно несовершенно и не
поддается реформированию. К таким аспектам государства, которые не поддаются реформированию, относятся, прежде всего,
его монополия на “легитимное” насилие и вытекающая из нее
власть принуждать в целях войны, внутреннего контроля, налогообложения и защиты собственности и бюрократических привилегий.
Проблема с голосованием заключается в том, что основные
предпосылки государства никогда не рассматриваются как открытые для обсуждения и тем более оспаривания. Монополия государства на применение насилия в войне никогда не ставится под
сомнение. Не обсуждается и применение государством насилия
против восстания внутри него. Право государства на извлечение
экономических ресурсов из населения никогда не ставится под сомнение. Как и гарантия государством либо частной собственности
(при капитализме), либо бюрократической прерогативы (при государственном социализме) – или и того, и другого» [“Democracy
without Elections”, pp. 123–36, Reinventing Anarchy, Again, Howard
J. Ehrlich (ed.), р. 127].
55

Можно утверждать, что если новая политическая группа достаточно радикальна, то она сможет использовать государственную
власть в благих целях. Хотя мы обсуждаем это более подробно в главе
J.2.6, давайте рассмотрим конкретный случай – «зеленых», поскольку
многие из них считают, что лучший способ достичь своих целей – это
работать в рамках существующей политической системы.
Обязуясь использовать избирательную систему для достижения
перемен, «зеленые» партии неизбежно берут на себя обязательство
сформулировать свои предложения в виде законодательной повестки
дня. Но как только законодательство будет принято, для его исполнения потребуются принудительные механизмы государства. Поэтому
партии «зеленых» выступают за сохранение государственной власти.
Однако наш анализ в подразделе B.2 показал, что государство – это
набор иерархических институтов, через которые правящая элита доминирует над обществом и людьми. И, как мы видели в разделе E,
экологи, феминистки и борцы за мир – ключевые избиратели движения «зеленых» – все они нуждаются в разрушении иерархии и доминирования для достижения своих целей. Поэтому, поскольку государство является не только самой большой и мощной иерархией, но и
служит для поддержания иерархической формы всех основных институтов общества (поскольку эта форма наиболее подходит для достижения интересов правящего класса), государство само является главным препятствием на пути к успеху ключевых избирателей движения
«зеленых». Следовательно, для парламентской партии «зеленых» в
принципе невозможно достичь основных целей движения «зеленых». Аналогичный аргумент применим к любой радикальной партии, чьим основным акцентом является социальная справедливость,
которая, как и цели феминисток, радикальных экологов и борцов за
мир, зависит от демонтажа иерархий.
Как мы утверждали в предыдущей главе, радикальные партии
находятся под давлением экономической и государственной бюрократии, которая гарантирует, что даже искренне радикальная партия будет бессильна провести значительные реформы. Единственным реальным ответом на проблемы представительной демократии является
призыв не голосовать. Такие антивыборные кампании могут стать
ценным способом донести до других людей информацию об ограничениях существующей системы, что является необходимым условием
для серьезного рассмотрения ими анархистской альтернативы – использования прямого действия и создания альтернативных социаль56

ных и экономических организаций. Последствия воздержания от выборов обсуждаются в следующей главе.
J.2.5 Почему анархисты поддерживают абсентеизм и каковы
его последствия?
В самых общих чертах, анархисты поддерживают абсентеизм,
потому что «участие в выборах означает передачу своей воли и решений другому, что противоречит фундаментальным принципам
анархизма» [Emma Goldman, Vision on Fire, р. 89]. Ибо, как подчеркивал Прудон, в государственнической демократии народ «ограничивается тем, что каждые три или четыре года выбирает вождей
и самозванцев» [цит. по: George Woodcock, Pierre-Joseph Proudhon, р. 152].
Если вы отвергаете иерархию, то участие в системе, в которой вы
выбираете тех, кто будет управлять вами, почти то же, что насыпать
соль на рану! Ведь, как отметил Луиджи Галлеани, «если кто-то обладает политической компетенцией, чтобы выбирать себе правителей, то подразумевается, что он также компетентен, чтобы
обходиться без них» [The End of Anarchism?, р. 37]. Другими словами, поскольку анархисты отвергают идею власти, мы отвергаем
идею, что выбор власти (будь то начальники или политики), делает
нас свободными. Поэтому анархисты отвергают правительственные
выборы во имя самоуправления и свободной ассоциации. Мы отказываемся голосовать, поскольку голосование означает одобрение авторитарных социальных структур. Нас (по сути) просят взять на себя
обязательства перед государством, а не перед нашими согражданами,
и поэтому анархисты отвергают символический процесс, посредством
которого наша свобода отчуждается от нас.
Анархисты знают, что выборы служат для легитимации правительства. Мы всегда предупреждали, что поскольку государство является неотъемлемой частью системы, которая увековечивает бедность,
неравенство, расизм, империализм, сексизм, разрушение окружающей среды и войны, мы не должны ожидать решения всех этих проблем путем смены нескольких номинальных государственных лидеров
каждые четыре или пять лет. Поэтому анархисты (обычно) выступают
за абсентеизм как средство разоблачения фарса «демократии», бесправной природы выборов и реальной роли государства.
Таким образом, с точки зрения анархистов, когда вы голосуете,
вы выбираете между правителями. Вместо того чтобы призывать людей голосовать, мы предлагаем выбрать равноправный вариант
57

управления собой, свободной организации с другими – на рабочем
месте, в общине, везде. Возможность того, за что нельзя голосовать, –
нового общества. Вместо того чтобы ждать, пока другие сделают какие-то изменения за вас, анархисты призывают вас сделать их самостоятельно. Таким образом, вы не можете не построить альтернативу
государству, которая может уменьшить его власть сейчас, а в долгосрочной перспективе заменить его. В этом суть анархистской поддержки абсентеизма.
Кроме того, помимо этого базового анархистского неприятия выборов с антигосударственной позиции, анархисты также поддерживают абсентеизм, поскольку он позволяет нам отстаивать свои идеи во
время выборов. Это факт, что в такое время люди часто интересуются
политикой больше, чем обычно. Поэтому, выступая за абсентеизм, мы
можем донести до людей наши идеи о природе нынешней системы, о
том, как избранные политики не контролируют государственную бюрократию, как государство сейчас действует для защиты капитализма
и так далее. Кроме того, это позволяет нам представить идеи прямого
действия и побудить тех, кто разочаровался в политических партиях и
нынешней системе, стать анархистами, представив жизнеспособную
альтернативу фарсу политики. Ведь, в конце концов, значительный
процент неголосующих и голосующих разочарованы существующей
системой. Многие, кто голосует, делают это просто против другого
кандидата, стремясь выбрать наименее худший вариант. Многие не
голосуют по политическим причинам, например, им надоела политическая система, они не видят существенных различий между партиями или считают, что кандидаты не заинтересованы в таких людях, как
они. Эти неголосующие часто непропорционально левее, чем те, кто
голосует. Таким образом, анархистский абсентеизм – это способ превратить эту негативную реакцию на несправедливую систему в позитивную деятельность.
Таким образом, анархистское противодействие электоральной
политике обладает глубокими политическими последствиями, о которых писал Луиджи Галлеани:
«Воздержание анархистов от выборов подразумевает не
только концепцию, противоречащую принципу представительства
(который полностью отвергается анархизмом), оно подразумевает, прежде всего, абсолютное недоверие к государству... Более того,
у анархистского абсентеизма есть последствия, которые гораздо
менее поверхностны, чем инертная апатия, приписываемая ему
58

насмешливыми карьеристами “научного социализма” [т.е. марксизма]. Он лишает государство конституционного обмана, с помощью
которого оно выставляет себя перед доверчивыми людьми как истинного представителя всего народа, и, таким образом, разоблачает его сущностный характер как представителя, сводника и полицейского правящих классов.
Недоверие к реформам, к государственной власти и к делегированным полномочиям может привести к прямому действию [в
классовой борьбе]... Оно может определить революционный характер этого... действия; и, соответственно, анархисты рассматривают его как лучшее доступное средство для подготовки масс к
управлению своими личными и коллективными интересами; и, кроме того, анархисты чувствуют, что даже сейчас рабочие вполне
способны управлять своими политическими и административными
интересами» [Там же, pp. 13-14].
Поэтому абсентеизм подчеркивает важность самостоятельной
деятельности и самоосвобождения, а также имеет важный воспитательный эффект, подчеркивая, что государство не нейтрально, а служит для защиты классового правления, и что значимые изменения
приходят только снизу, путем прямого действия. Ведь доминирующие
идеи в любом классовом обществе отражают мнение правящей элиты
этого общества, и поэтому любая кампания во время выборов, выступающая за абсентеизм и указывающая, почему голосование – это
фарс, очевидно, бросит им вызов. Другими словами, абсентеизм в сочетании с прямыми действиями и созданием либертарных альтернатив является очень эффективным средством изменения представлений людей и стимулирования процесса самообразования и, в конечном счете, самоосвобождения.
В целом, анархисты призывают воздерживаться от голосования,
чтобы поощрять активность, а не апатию. Не голосовать недостаточно, и анархисты призывают людей организовываться и сопротивляться. Абсентеизм должен быть политическим аналогом классовой борьбы, самодеятельности и самоуправления, чтобы стать эффективным – иначе он так же бессмысленен, как и голосование.
J.2.6 Каковы последствия проведения радикалами электоральной политики?
Хотя многие радикалы будут склонны согласиться с нашим анализом ограничений, связанных с выборами и голосованием, немногие
59

из них автоматически согласятся с аргументами анархо-абсентеистов.
Вместо этого они утверждают, что мы должны сочетать прямое действие с участием в выборах. Таким образом (утверждают они), мы
сможем преодолеть ограничения избирательного процесса, оживив
его самодеятельностью. Кроме того, по их мнению, государство слишком могущественно, чтобы оставлять его в руках врагов рабочего класса. Радикальный политик откажется отдавать приказы о подавлении
социального протеста, как это сделал бы правый, прокапиталистический политик.
Хотя это важные аргументы в пользу использования радикалами
выборов, в конечном итоге они не учитывают природу государства и
то развращающее влияние, которое оно оказывает на радикалов. У
этой реформистской идеи неприятный конец. Если верить истории,
чистый эффект от использования радикалами выборов заключается в
том, что к моменту избрания на должность радикалы с радостью делают то, что, по их словам, сделали бы правые. Например, в 1899 году
социалист Александр Миллеран вошел в правительство Франции. Ничего не изменилось. Во время трудовых конфликтов забастовщики «обращались за помощью к Миллерану, уверенные, что с ним в
правительстве государство будет на их стороне. Эта уверенность
развеялась в течение нескольких лет. Правительство сделало для
рабочих не больше, чем делали его предшественники; солдат и полицию по-прежнему посылали для подавления серьезных забастовок» [Peter N. Stearns, Revolutionary Syndicalism and French
Labour, р. 16]. Аристид Бриан – другой социалистический политик –
был министром внутренних дел в 1910 году и «подавил всеобщую забастовку железнодорожников, используя самые драконовские методы. Объявив чрезвычайное военное положение, он угрожал всем забастовщикам военным трибуналом» [Jeremy Jennings, Syndicalism in
France, р. 36]. Эти события произошли, следует отметить, в период,
когда социал-демократические партии были самопровозглашенными
революционерами и выступали против анархо-синдикализма, используя аргумент, что рабочим нужны свои представители в органах власти, дабы остановить натравливание войск против них во время забастовок!
Если посмотреть на британское лейбористское правительство
1945-1951 годов, то мы обнаружим те же действия. Правительство, которое часто считается самым левым и лейбористским за всю историю,
применяло войска с целью разгона забастовок в каждый год своего
60

пребывания у власти, ознаменуя эту традицию разгоном забастовки
докеров спустя несколько дней после его формирования. Опять же, в
1970-х годах лейбористы применяли войска для разгона забастовок. В
самом деле, партия лейбористов применяла войска для разгона забастовок чаще, чем партия консерваторов.
Многие обвиняют в этих предательствах людей, избранных в органы власти, утверждая, что нам нужно избирать лучших политиков,
выбирать лучших лидеров. Для анархистов нет ничего более ошибочного, поскольку проблема заключается в используемых средствах,
а не в личностях. Когда Прудон писал о своем личном опыте работы в
парламенте, он вспоминал, что «как только я вступил в парламент в
Синае, я перестал общаться с массами; поскольку я был поглощен
своей законодательной работой, я полностью потерял из виду текущие события... Нужно было жить в этом изоляторе, который
называется Национальным собранием, чтобы понять, что люди,
которые практически вообще ничего не знают о состоянии страны
– это почти всегда те, кто ее представляет». Имело место «незнание повседневных фактов» и «страх перед народом» («болезнь всех тех, кто принадлежит к власти»), ибо «народ
для власть имущих – враг» [The Anarchist Reader, p. 111]. В конечном итоге, как утверждал синдикалист Эмиль Пуже, эта судьба была
неизбежна, поскольку любой социалистический политик «не может
выйти за рамки; он лишь винтик в машине угнетения, и хочет он
того или нет, он должен, как министр, участвовать в работе по
подавлению пролетариата» [цит. по: Jennings, там же, р. 36].
В наши дни мало кто входит в парламент в качестве радикалов,
подобных Прудону. Замечание о применении выборов для радикальных перемен встречается редко. Такое развитие событий само по себе
показывает правильность анархистской критики электоральной политики. По своей сути, электоральная политика приводит к тому, что
партия, следующая ей, становится более умеренной и реформистской
– она становится жертвой собственного успеха. Чтобы набрать голоса,
партия должна выглядеть «умеренной» и «практичной», а это означает работу в рамках системы:
«Участие в политике буржуазных государств не приблизило
рабочее движение ни на волосок к социализму, но благодаря этому
методу социализм был почти полностью раздавлен и обречен на
ничтожность... Участие в парламентской политике подействовало
на социалистическое рабочее движение, подобно коварному яду. Оно
61

уничтожило веру в необходимость конструктивной социалистической деятельности и, что еще хуже, импульс к самопомощи, прививая людям губительное заблуждение, что спасение всегда приходит
свыше» [Rudolf Rocker Anarcho-Syndicalism, p. 54].
Развращение властью не возникает в одночасье. Александр
Беркман указал, как оно медленно развивается:
«В прежние времена социалисты... утверждали, что они намерены использовать политику только в целях пропаганды... и участвовали в выборах, чтобы иметь возможность пропагандировать
социализм.
Может показаться безобидным, но этот подход предрек гибель социализма. Ведь нет более верного утверждения, чем то, что
средства, которые вы используете для достижения своей цели,
вскоре сами становятся вашей целью... Мало-помалу социалисты
изменили свое отношение. Вместо того, чтобы считать предвыборную агитацию типичным способом просвещения масс, она постепенно стала единственным способом добиться политической
должности, быть избранными в законодательные органы и на другие государственные посты. Это изменение, естественно, заставило социалистов умерить свой революционный пыл; оно вынудило их
смягчить критику капитализма и правительства, чтобы избежать преследований и получить больше голосов... Они перестали
быть революционерами; они стали реформаторами, которые хотят изменить ситуацию с помощью закона... И везде, без исключения, они следовали одним и тем же курсом, везде они отказывались
от своих идеалов, обманывали массы... Есть более глубокая причина
этого постоянного и регулярного предательства [чем избрание отдельных негодяев]... никто не становится негодяем или предателем
в одночасье.
Именно власть развращает... Всеохватная грязь и пошлость
политики служат доказательством этого. Более того, даже при
самых лучших намерениях социалисты в законодательных органах
или в правительствах оказываются совершенно бессильны осуществить какое-либо социалистическое преобразование... Деморализация и виктимизация происходят постепенно, так постепенно,
что человек сам этого почти не замечает... [Выбранный социалист] оказывается в чужой и недружелюбной атмосфере... и он
должен участвовать в текущих делах. Большинство этих дел... не
62

имеет никакого отношения к тому, во что верит социалист, не
связано с интересами рабочего электората, который его избрал...
Когда поднимается законопроект, имеющий какое-то отношение к
труду... его игнорируют или смеются над ним за то, что его идеи
непрактичны по этому вопросу...
Наш социалист чувствует, что его считают посмешищем
[другие политики]... и ему все труднее и труднее получить слово...
он знает, что ни своими словами, ни своим голосом он не может повлиять на ход дела... Его речи даже не доходят до публики... Он обращается к избирателям с призывом избрать больше товарищей...
Проходят годы... [и] несколько... избираются. Каждый из них проходит через тот же опыт... [и] быстро приходит к выводу... [что он]
должен показать, что он практичен... что он делает что-то для
своих избирателей... Таким образом, ситуация вынуждает их принимать “практическое” участие в заседаниях, “говорить о делах”,
соответствовать вопросам, фактически рассматриваемым в законодательном органе... Проведя годы в этой атмосфере, наслаждаясь хорошей работой и зарплатой, выбранные социалисты сами
становятся частью политического механизма... С ростом успеха на
выборах и обеспечением политической власти они становятся все
более консервативными и довольными существующими условиями.
Отстраненные от жизни и страданий рабочего класса, живущие в
атмосфере буржуазии... они становятся теми, кого они называют
“практичными”... Власть и положение постепенно заглушили их совесть, и у них не хватает сил и честности плыть против течения...
Они стали самым сильным оплотом капитализма» [What is
Anarchism?, pp. 92–8].
Так «политическая власть, которую они хотели завоевать,
постепенно поглотила их социализм, пока от него почти ничего не
осталось» [Rocker, Там же, p. 55].
Следует добавить, что эти аргументы не являются результатом
ретроспективного анализа. Бакунин в начале 1870-х годов утверждал,
что «неизбежным результатом [применения выборов] будет то,
что рабочие депутаты, перенесенные в чисто буржуазную среду и в
атмосферу чисто буржуазных политических идей... будут мыслить, как средний класс, возможно, будут даже в большей степени
буржуазны, чем сами буржуа». Пока всеобщее избирательное право «осуществляется в обществе, где народ, масса рабочих, экономически эксплуатируется меньшинством, обладающим
63

исключительной собственностью и капиталом страны», выборы «могут быть только иллюзорными, антидемократическими по
своей сути» [The Political Philosophy of Bakunin, р. 216 and р.
213]. Это означало, что «избрание в германский парламент одного
или двух работников... от социал-демократической партии» «неопасно» и, более того, «чрезвычайно полезно для немецкого государства, как громовой отвод, как отдушина». В то время
как «политико-социальная теория» анархистов, которая «ведет их
неуклонно и прямо к полнейшему разрыву со всеми правительствами, со всеми видами буржуазной политики, не оставляя другого исхода, кроме социальной революции», марксизм, — утверждал он, —
«втягивает и запутывает своих приверженцев, под предлогом политической тактики, в беспрестанные сделки с правительствами и
разными буржуазными политическими партиями, т. е. толкает
прямо их в реакцию» [Bakunin, Statism and Anarchy, р. 193 and рр.
179–80]. В случае с немецкими социал-демократами это стало очевидным в 1914 году, когда они поддержали свое государство в Первой мировой войне, и после 1918 года, когда они подавили немецкую революцию.
Таким образом, история доказала правильность предвидения
Бакунина (как и его предвидения о том, что марксизм приведет к
правлению элит). Проще говоря, для анархистов чистым эффектом
использования социалистами буржуазных выборов будет то, что они
(и движения, которые они представляют) окажутся в трясине буржуазной политики и влияния. Другими словами, участвующие стороны
будут формироваться под влиянием среды, в которой они работают, а
не наоборот.
История пестрит примерами того, как радикальные партии становились частью системы. От марксистской социал-демократии на рубеже XIX века до немецкой партии «зеленых» в 1980-х годах мы видели, как радикальные партии, изначально провозглашавшие необходимость прямых действий и внепарламентской деятельности, после
прихода к власти осуждали эту деятельность. Используя парламент
только как средство распространения своей повестки, партии в конечном итоге считают голоса избирателей более важными, чем ее саму.
Джанет Биль подытоживает последствия для немецкой партии «зеленых» попытки сочетания радикальной электоральной политики с
прямыми действиями:
64

«Немецкие “зеленые”, некогда бывшие флагманом движения
“зеленых” во всем мире, теперь должны считаться приемлемой вонью, как заявляет сам их фактический начальник. Нынче “зеленые”, превратившиеся во вместилище функционеров, выделяются
только тем, что быстро в своей саге о компромиссах и предательстве принципов вновь исчерпали старые кадры карьеристов, партийную политику и бизнес как таковой. Под поверхностной завесой
своих старых ценностей – правда, теперь очень мнимой – они могут переобуваться в воздухе и идти на компромиссы по своему
усмотрению... Они стали “практичными”, “реалистичными” и “ориентированными на власть”. Эти бывшие “новые левые” сильно постарели, и не только в Германии, но и везде. Но если тогда это произошло с СДПГ (Социал-демократической партией Германии) в августе 1914 года, тогда почему не могло произойти с “зелеными” в
1991 году? Что и произошло» [“Party or Movement?”, Greenline, no.
89, р. 14].
Это, к сожалению, является конечным результатом всех подобных попыток. В конечном счете, сторонники использования политических действий могут апеллировать только к добрым намерениям и
характеру своих кандидатов. Анархисты же представляют анализ государственных структур и других влияний, от которых зависит,
насколько изменится характер успешных кандидатов. Другими словами, в отличие от марксистов и других радикалов, анархисты представляют материалистический, научный анализ динамики предвыборной
гонки и ее влияния на радикалов. Как и большинство форм идеализма, аргументы марксистов и других радикалов разбиваются о скалы
реальности.
Однако многие радикалы отказываются усвоить этот урок истории и продолжают пытаться создать новую партию, которая не повторит череду компромиссов и предательства, которой подверглись все
другие радикальные партии. А еще говорят, что анархисты – утописты! «Нельзя нырнуть в болото и остаться чистым» [Berkman, Там
же, р. 99]. Таков результат отказа от прямого действия как средства
изменения ситуации (или «совмещения» его с электоральной политикой). Для любого общественного движения «когда-либо отказаться
от приверженности прямому действию ради “работы внутри системы” – значит уничтожить свою индивидуальность как инновационного социального движения. И это снова означает растворение
в безнадежной трясине “массовых организаций”, которые стремят65

ся
к
добропорядочности,
а
не
к
изменениям» [Murray
Bookchin, Toward an Ecological Society, р. 47].
Более того, использование электоральной политики оказывает
централизующее воздействие на движения, которые ею пользуются.
Политические действия рассматриваются как парламентская деятельность, осуществляемая за население его представителями, а «рядовым
членам» не остается никакой другой роли, кроме пассивной поддержки. Активное участие принимают только лидеры, на них делается основной акцент, и вскоре становится само собой разумеющимся, что
они должны определять политику. Конференции становятся не более
чем встречами, а политики свободно признают, что они будут игнорировать любые решения конференции, когда это потребуется. Не говоря уже о типичном явлении, когда политики разворачиваются и делают прямо противоположное тому, что они наобещали. В итоге партийные конференции становятся похожими на парламентские выборы, когда члены партии поддерживают своего лидера и устраивают
козни другому.
Вскоре партия отражает разделение на ручной и умственный
труд, столь необходимое для капиталистической системы. Вместо самодеятельности и самоопределения рабочего класса происходит замещение руководством, не представляющего интересы рабочего класса и действующего от его имени. Это заменяет самоуправление в социальной борьбе и внутри самой партии. Стремление к проведению
электоральной политики усиливает главенство лидеров над партией, а
партии над народом, который она претендует представлять. Реальные
причины и решения проблем, с которыми мы сталкиваемся, мистифицируются руководством и редко обсуждаются, чтобы сосредоточиться на популярных вопросах, которые позволят им избраться на
следующий срок. В конечном итоге, радикалы «вместо того, чтобы
ослаблять ложную и порабощающую веру в закон и правительство... на самом деле работают над укреплением веры народа в
принудительную власть и правительство» [Berkman, Там же, р.
100], что всегда оказывалось смертельно опасным для поощрения духа
восстания, самоуправления и самопомощи – тех самых ключей к созданию перемен в обществе. Таким образом, резолюция испанской
секции Первого Интернационала 1870 года, похоже, доказала свою
правоту:
«Любое участие рабочего класса в политическом правительстве среднего класса лишь закрепит нынешнее положение дел и обя66

зательно парализует социалистическое революционное действие
пролетариата. Федерация [профсоюзов] является истинным представителем труда и должна работать вне политической системы» [цит. по: Jose Pierats, Anarchists in the Spanish Revolution, р.
169].
Вместо того, чтобы пытаться заполучить контроль над государством по каким бы то ни было причинам, анархисты пытаются продвигать культуру сопротивления в обществе, которая делает государство подверженным давлению извне (смотрите главу J.2.9). И, как нам
кажется, история снова и снова доказывает нашу правоту.
J.2.7 Не должны ли мы определенно голосовать за реформистские партии, дабы разоблачить их?
Некоторые социалисты ленинского толка (например, британская Социалистическая Рабочая Партия и ее ответвления)
утверждают, будто мы должны призывать людей голосовать за лейбористов и другие социал-демократические партии. В этом они следуют
аргументу Ленина 1920 года против антипарламентских левых о том,
что революционеры «помогают» избирать такие партии, поскольку
многие рабочие все еще следуют их примеру, чтобы они «на своем
опыте убеди[лись] в нашей правоте», что такие партии находятся «в
полной негодности …, в их мелкобуржуазной и предательской натуре, в неизбежности их банкротства». Если мы «привлеч[ь] массы на
[свою] сторону», мы должны «поддержать» такие партии «так же,
как веревка поддерживает повешенного». Таким образом, испытывая
реформистов на прочность, «большинство через короткий промежуток времени… разочаруется в своих вождях и перейдет к поддержке коммунизма» [ПСС, Т. 41, стр. 70, стр. 73 и стр. 69].
Эту тактику предлагают по двум причинам. Первая заключается
в том, что революционеры смогут охватить большее количество людей, если будут поддерживать популярные партии, основанные на
профсоюзах. В противном случае они рискуют оттолкнуть значительную часть рабочего класса, утверждая, что такие партии будут ничем
не лучше явно прокапиталистических. Второе, и более важное, заключается в том, что избрание реформистских партий в думу приведет к
тому, что опыт жизни при таком правительстве разрушит все иллюзии, которые питали его сторонники. Реформистские партии пройдут
испытание опытом, и когда они предадут своих сторонников, чтобы
защитить статус-кво, это радикализирует тех, кто голосовал за них, ко67

торые затем будут искать настоящие социалистические партии (а
именно такие, как СРП и МСО (Международная социалистическая организация)).
Либертарии отвергают эти аргументы по трем причинам.
Во-первых, это крайне нечестно, поскольку скрывает истинные
мысли тех, кто поддерживает эту тактику. Говорить правду – это революционный акт. Радикалы не должны следовать за капиталистическими СМИ, говоря полуправду, искажая факты, скрывая то, во что
они верят, или поддерживая партию, против которой они выступают.
Если это означает снижение популярности в краткосрочной перспективе, то так тому и быть. Нападки на национализм, капитализм, религию или множество других вещей могут оттолкнуть людей, но мало
кто из революционеров будет настолько оппортунистичен, чтобы держать язык за зубами. В конечном счете, честно высказывать идеи – это
лучший способ создать движение, целью которого является избавление от развращенной социальной системы. Начинать такое движение
с полуправды – это обрести его на провал.
Во-вторых, анархисты отвергают основу этого аргумента. Логика,
лежащая в его основе, заключается в том, что, разочаровавшись в реформистских лидерах и партиях, избиратели будут искать новых,
«лучших» лидеров и новые, «лучшие» партии. Однако это не позволяет добраться до корня проблемы, а именно до зависимости от лидеров,
которую иерархическое общество воспроизводит в людях. Анархисты
не хотят, чтобы люди следовали за «лучшими» лидерскими качествами, они хотят, чтобы люди управляли собой сами, были самодеятельными, управляли своими личными делами и не
шли ни за какими потенциальными лидерами. Если вы всерьез считаете, что освобождение угнетенных – это задача самих угнетенных
(как утверждают ленинисты), то вы должны отказаться от этой тактики в пользу той, которая способствует самодеятельности рабочего
класса.
Третья причина, по которой мы отвергаем эту тактику, заключается в том, что она неоднократно доказывала свою несостоятельность.
Большинство ее сторонников, похоже, не замечают, что избиратели в
самом деле много раз приводили к власти реформистские партии. Ленин предложил эту тактику в 1920 году, и не было ни общей радикализации избирателей при помощи этого метода, ни даже борцуновреформистов этих партий, несмотря на множественное избрание лейбористской партии в Великобритании, которая все нападала и напада68

ла на рабочий класс. Более того, разочарование, связанное с опытом
реформистских партий, часто выражается в разочаровании в социализме как таковым, а не в его смягченной реформистской версии.
Если позиция Ленина могла быть убедительной для некоторых в 1920
году, когда она еще не была опробована, то опыт последующих десятилетий должен показать ее слабость.
Эта неудача для анархистов неудивительна, учитывая причины,
по которым мы отвергаем эту тактику. Учитывая, что эта тактика не
разрушает иерархию или зависимость от лидеров, не разрушает идеологию и процесс голосования, она явно не сможет представить реальную альтернативу электорату (который обратится к другим альтернативам, доступным во время выборов, а не примет прямое действие).
Кроме того, образ так называемого «социалистического» или «радикального» правительства, управляющего капитализмом, вводящего
сокращения, разгоняющего забастовки и вообще нападающего на своих сторонников, подорвет доверие к любой форме социализма и дискредитирует все социалистические и радикальные идеи в глазах населения. Если опыт лейбористского правительства в Великобритании в
1970-х годах и Новых лейбористов после 1997 года о чем-то говорит,
так это о том, что он может привести к подъему ультраправых движений, которые воспользуются этим разочарованием.
Отказываясь утверждать, что ни одно правительство не «на
нашей стороне», радикалы, призывающие голосовать за реформистов
«без иллюзий», помогают теоретически разоружить людей, которые к
ним прислушиваются. Рабочие, удивленные, растерянные и дезориентированные постоянными «предательствами» левых партий, могут
обратиться к правым партиям (которые могут быть избраны), чтобы
остановить нападки [со стороны левых партий], вместо того чтобы обратиться к прямому действию, поскольку радикальное меньшинство
внутри рабочего класса не обрушивается с критикой на голосование
как на часть проблемы. Сколько раз мы должны избирать одну и ту же
партию, проходить через один и тот же процесс, одни и те же предательства, прежде чем мы поймем, что эта тактика не работает? Более
того, если говорить об аналогичной проверке на прочность какого-то
рудимента до того, как люди откинут его, то немногие государственные социалисты доводят этот аргумент до логического конца: мы редко слышим утверждения от них, будто бы мы должны испытать ад
фашизма, сталинизма или кошмар свободного рыночного капитализма для того, чтобы рабочий класс «смог их прочувствовать».
69

Анархисты, напротив, говорят, что мы можем выступать против
реформистской политики и не ассоциировать себя с ней, призывая
людей бросать бюллетени в урны. Выступая за абсентеизм, мы можем
теоретически вооружить людей, которые вступят в конфликт с этими
партиями, если те придут к власти. Утверждая, что все правительства
будут вынуждены напасть на нас (из-за давления капитала и государства) и что мы должны полагаться на наши собственные организации
и силу, дабы защитить себя, мы можем поспособствовать уверенности
рабочего класса в своих силах и поспособствовать отторжению капитализма, государства и иерархического правления, одновременно способствуя применению прямого действия.
Наконец, мы должны добавить, что радикалам необязательно
связывать себя с фарсом парламентской пропаганды, чтобы привлечь
людей к нашим идеям. Не-анархисты будут видеть, как мы используем прямое действие, видеть, как мы действуем, видеть анархические альтернативы, которые мы создаем, и видеть нашу пропаганду.
До не-анархистов можно вполне можно достучаться, не участвуя в
парламентских акциях и не ассоциируя себя с ними.
J.2.8 Приведет ли абсентеизм к победе правых на выборах?
Возможно. Однако анархисты не просто говорят «не голосуйте»,
мы также говорим «организуйтесь». Апатия – это то, что анархисты не
намерены поощрять.
Причины, по которым люди воздерживаются, важнее самого
действия. Идея о том, что США ближе к анархии, потому что около
50% людей не голосуют – полная чепуха. Абсентеизм в данном случае
– продукт апатии и цинизма, а не политических идей. Поэтому анархисты признают, что апатичное воздержание не является революционным или признаком анархистских симпатий. Оно порождено апатией и общим уровнем цинизма по отношению ко всем формам политических идей и возможности перемен.
Именно поэтому анархистский абсентеизм всегда подчеркивает
необходимость прямого действия и организации в экономическом и
социальном плане, чтобы изменить ситуацию, противостоять угнетению и эксплуатации. В таких обстоятельствах эффект от забастовки на
выборах будет принципиально иным, чем от абсентеизма, вызванного
апатией. «Если бы анархисты, — утверждал Вернон Ричардс, — смогли убедить половину электората воздержаться от голосования,
это, с электоральной точки зрения, способствовало бы победе правых. Но это была бы пустая победа, ибо какое правительство могло
70

бы править, если половина электората, не участвуя в голосовании,
выразила недоверие всем правительствам?». Находящаяся у власти
партия должна была бы править страной, в которой значительное
меньшинство, даже большинство, отвергло правительство как таковое.
Это означало бы, что политики «подверглись бы реальному давлению
со стороны людей, которые поверили в свою силу» и действовали соответственно. Поэтому анархисты призывают людей не голосовать, а
организовывать себя и осознавать свою силу. Только это «может вызвать уважение правительств, может обуздать власть правительства так, как никогда не смогут миллионы крестиков на клочках бумаги» [The Impossibilities of Social Democracy, р. 142].
Ибо, как отметила Эмма Голдман, «если анархисты были достаточно сильны, чтобы склонить выборы влево, они также должны были быть достаточно сильны, чтобы сплотить рабочих для
всеобщей забастовки или даже серии забастовок... В конечном счете, класс буржуазии слишком хорошо знает, что чиновников, независимо от того, принадлежат ли они к правым или левым, можно
купить. Или их обещания не имеют никакого значения» [Vision on
Fire, р. 90]. Массы населения, однако, нельзя подкупить, и если они
хотят и могут сопротивляться, то они могут стать непревзойденной
силой. Только организуясь, сопротивляясь и проявляя солидарность
там, где мы живем и работаем, мы можем действительно изменить
ситуацию. Именно здесь кроется наша сила, именно здесь мы можем
создать реальную альтернативу. Создав сеть самоуправляемых, инициативных общественных и рабочих организаций, мы сможем навязать прямыми действиями то, что парламентарии никогда не смогут
дать нам. Только такое движение может остановить нападки на нас,
кто бы ни пришел к власти. Правительство (левое или правое), столкнувшееся с массовым движением, основанным на прямом действии и
солидарности, всегда дважды подумает, прежде чем предлагать урезания прав или вводить авторитарные законы. Говард Зинн замечательно выразился:
«Я думаю, что нам надлежит вести себя так, чтобы думать
не в терминах представительного правительства, не в терминах
голосования, не в терминах электоральной политики, а думать в
терминах организации социальных движений, организации на рабочем месте, организации в районе, организации коллективов, которые могут стать достаточно сильными, чтобы в конечном итоге
взять власть – сначала стать достаточно сильными, чтобы про71

тивостоять тому, что с ними сделала власть, а затем, позже,
стать достаточно сильными, чтобы фактически взять власть над
институтами... решающий вопрос не в том, кто находится у власти, а в том, какого рода социальное движение у вас имеется. Потому что исторически мы наблюдали, что если у вас есть мощное
общественное движение, то не имеет значения, кто находится у
власти. Кто бы ни был у власти, республиканец или демократ, если
у вас есть мощное общественное движение, человек у власти должен будет уступить, должен будет в некотором смысле уважать
силу общественных движений... голосование не обладает решающим
значением, главное – организация» [An Interview with Howard
Zinn on Anarchism: Rebels Against Tyranny].
Конечно, все партии утверждают, что они лучше других, и в этом
заключается логика данного вопроса – а именно в том, что мы должны голосовать за меньшее зло, поскольку правый политик на посту
президента будет намного хуже. Но при этом забывается, что меньшее
зло – это все равно зло. Происходит так, что вместо того, чтобы большее зло напало на нас, мы получаем меньшее зло, делающее то, что
правые и так намеревались сделать. Давайте не будем забывать, что
именно «меньшее зло» – демократы (в США) и лейбористы (в Великобритании) – впервые ввели в 1970-х годах монетаристскую и другие
политики, которые Рейган и Тэтчер провозгласили своими в 1980-х
годах.
Это важно помнить. Основным заблуждением в такого рода аргументах является предположение о том, что «левые» не будут проводить такую же политику, как правые. История не подтверждает такую
точку зрения, и это слабая надежда, на которой можно строить политическую стратегию. Поэтому, когда люди беспокоятся, что правое
правительство придет к власти и попытается отменить предыдущие
социальные достижения (такие как права на аборты, программы социального обеспечения, права профсоюзов и так далее), они, кажется,
забывают, что так называемые «левые» правительства также подрывали такого рода реформы. В ответ на вопросы левых о том, как анархисты будут защищать такие реформы, если их абсентеизм будет способствовать победе правых, анархисты отвечают вопросом, как левые
будут защищать такие реформы, когда их «левое» правительство решит на них напасть.
В конечном счете, голосование за других политиков мало что
изменит. Реальность такова, что политики – это марионетки. Как мы
72

доказывали в главе J.2.2, реальная власть в государстве принадлежит
не политикам, а государственной бюрократии и крупному бизнесу.
Столкнувшись с этими силами, мы видели, как левые правительства
от Испании до Новой Зеландии проводили правую политику. Поэтому
даже если бы мы избрали радикальную партию, она была бы бессильна повернуть что-либо вспять и вскоре была бы вынуждена организовать нападки на нас в интересах капитализма. Политики приходят и
уходят, а государственная бюрократия и крупный бизнес остаются
навсегда! Проще говоря, мы не можем ожидать, что другая группа политиков будет так по-разному реагировать на те же самые экономические и политические давления и влияния.
Поэтому мы не можем полагаться на то, что голосование за
меньшее зло убережет нас от возможных опасностей, связанных с победой правых на выборах. Все, на что мы можем надеяться, это на то,
что независимо от того, кто придет к власти, население будет сопротивляться правительству, потому что оно знает и может использовать
свою реальную силу – прямое действие. Ведь «единственный предел гнета правительства – это сила, с помощью которой народ показывает, что способен противостоять ему» [Malatesta, Errico
Malatesta: His Life and Ideas, р. 196]. Отсюда Вернон Ричардс:
«Если анархистское движение и должно играть какую-то роль
в практической политике, то это, несомненно, та, которая заключается в том, чтобы переманить и убедить как можно больше людей в том, что их свобода от Гитлеров, Франко и прочих зависит не
от права голоса или обеспечения большинства голосов “за выбранного кандидата”, а от развития новых форм политической и социальной организации, которые направлены на прямое участие народа, с последующим ослаблением власти, а также социальной роли
правительства в жизни общества» [“Anarchists and Voting”, pp. 176–
87, The Raven, no. 14, pp. 177–8].
О том, что это может включать в себя, мы поговорим в следующей главе.
J.2.9 Чем занимаются анархисты вместо голосования?
Хотя анархисты отвергают выборы и голосование, это не означает, что мы политически апатичны. В самом деле, часть причины, по
которой анархисты отвергают голосование, заключается в том, что мы
считаем, что голосование —это не часть решения, а часть проблемы.
73

Это происходит потому, что оно одобряет несправедливую и несвободную политическую систему и заставляет нас надеяться на то, что
другие будут бороться за нас. Оно блокирует конструктивную самодеятельность и прямое действие. Оно останавливает создание альтернатив в наших сообществах и на рабочих местах. Голосование порождает апатию, а апатия – наш худший враг.
Учитывая, что на Западе уже некоторое время существует всеобщее избирательное право и мы наблюдаем рост лейбористских и радикальных партий, стремящихся использовать эту систему для осуществления перемен в социалистическом направлении, кажется
странным, что мы, вероятно, еще дальше от социализма, чем когда
они только зарождались. Просто дело в том, что эти партии потратили
столько времени на победу на выборах, что перестали даже думать о
создании социалистических альтернатив в наших сообществах и на
рабочих местах. Этого уже достаточно, чтобы доказать, что предвыборная борьба, не устраняя апатию, на самом деле способствует ее
возникновению.
Поэтому анархисты утверждают, что единственный способ не потратить свой голос впустую – это испортить бюллетень! Мы – единственное политическое движение, которое утверждает, что ничего не
изменится, если вы не будете действовать сами, не заберете власть и
не будете бороться с системой напрямую. Только прямое действие
разрушает апатию и приносит результаты. Это первые шаги к настоящей свободе, к свободному и справедливому обществу. Неудивительно
поэтому, что анархисты первыми указывают на то, что просто не голосовать недостаточно: мы должны активно бороться за альтернативу как голосованию, так и существующей системе. Как право голоса
было завоевано после долгой борьбы, так и создание свободного, децентрализованного, самоуправляемого, либертарного социалистического общества будет результатом социальной борьбы.
Анархисты – последние, кто отрицает важность политических
свобод или важность завоевания права голоса. Вопрос, который мы
должны задать, заключается в том, является ли более достойной данью уважения миллионам людей, которые использовали прямое действие, боролись и страдали за право голоса, использование этой победы для одобрения глубоко несправедливой и недемократической системы или использование других средств (действительно тех, которые
они использовали для завоевания права голоса) для создания системы, основанной на истинном народном самоуправлении? Если мы
74

верны нашему (и их) стремлению к настоящей, значимой демократии,
мы должны отказаться от политических действий в пользу прямых
действий.
Это, очевидно, дает представление о том, чем занимаются анархисты вместо голосования: мы агитируем, организуем и обучаем. Или,
цитируя Прудона, «проблема трудящихся классов... состоит не в захвате, а в подчинении власти и монополии, то есть в порождении из
недр народа, из глубин труда, большей власти, более мощного факта, который охватит капитал и государство и подчинит их себе».
Ибо, «чтобы бороться с властью и уменьшить ее, чтобы поставить ее на подобающее ей место в обществе, бесполезно менять
власть предержащих или вносить какие-то изменения в работу
власти: необходимо основать аграрное и промышленное объединение, посредством которого власть – сегодняшняя владыка общества – станет его рабом» [System of Economical Contradictions,
p. 398 and p. 397].
Мы делаем это, организуя то, что Бакунин называл «антиполитической социальной властью рабочих классов»
[Bakunin on Anarchism, p. 263]. Эта деятельность основывается на
двух широких стратегиях: поощрение прямого действия и создание
альтернатив там, где мы живем и работаем.
Принимая первую стратегию, анархисты говорят, что, используя
прямое действие, мы можем заставить политиков уважать желания
народа. Например, если правительство или начальник пытается ограничить свободу слова, то анархисты попытаются поощрить борьбу за
свободу слова, чтобы нарушать соответствующие законы до тех пор,
пока они не будут отменены. Если правительство или лендлорд отказывается ограничить повышение арендной платы или повысить требования к безопасности жилья, анархисты организовали бы сквоты и
забастовки против повышения арендных ставок. В случае разрушения
окружающей среды анархисты будут поддерживать и поощрять попытки остановить ущерб путем массового проникновения на участки,
препятствуя разработке или строительству, путем организации забастовок и так далее. Если начальник отказывается вводить 8-часовой
рабочий день, то рабочие должны создать профсоюз и объявить забастовку или просто перестать работать после 8 часов. В отличие от законов, начальник не может игнорировать прямые действия. Аналогичным образом, забастовки в сочетании с социальным протестом будут эффективным способом останавливать принятие авторитарных
75

законов. Например, с антипрофсоюзными законами лучше всего бороться с помощью забастовок и общественных бойкотов (а учитывая
совершенно неэффективную защиту, которую ведут прорабочие партии, используя политические действия для остановки антипрофсоюзных законов, кто может всерьез утверждать, что анархистский способ
будет хуже?) Коллективная неуплата налогов обеспечит конец непопулярным решениям правительства. Пример налогового мятежа в Великобритании в конце 1980-х годов показывает силу такого прямого
действия. Правительство могло спокойно выслушивать многочасовые
речи оппозиционных политиков, но оно не могло игнорировать социальный протест (и мы должны добавить, что лейбористская партия,
которая заявляла, что выступает против налога, с радостью позволила
контролируемым ими советам ввести налог и арестовать неплательщиков).
Целью должно быть распространение борьбы и вовлечение как
можно большего числа людей, так как «просто глупо для группы рабочих – даже для рабочих, организованных как национальная группа
– предлагать проводить различие между собой и обществом.
Настоящими действующими лицами в этой борьбе являются сообщество и государство – сообщество как органическое и всеобъемлющее тело и государство как представители тиранического
меньшинства... Всеобщая забастовка будущего должна быть организована как забастовка сообщества против государства. Результат этой забастовки не будет вызывать сомнений» [Herbert
Read, Anarchy and Order, p. 52].
Такая контрсила привлечет внимание власть имущих гораздо
больше, чем голосование через несколько лет (особенно учитывая, что
государственная бюрократия не подлежит даже такой слабой форме
подотчетности). Как утверждает Ноам Хомский, «в условиях ограничений существующих государственных институтов, политика будет определяться людьми, представляющими центры сосредоточенной власти в частной экономике, людьми, которых, в их институциональной роли, будут убеждать не моральные призывы, а издержки, вытекающие из принимаемых ими решений – не потому,
что они “плохие люди”, а потому, что этого требует институциональная роль». Он продолжает: «Те, кто владеет и управляет обществом, хотят иметь дисциплинированную, апатичную и покорную
массу, которая не будет оспаривать их привилегии и упорядоченный мир, в котором они процветают. Обычный гражданин не дол76

жен предоставлять им этот дар. Усиление кризиса демократии
путем организации и политического участия сама по себе угроза
для власти, что служит причиной для его преодоления, помимо его
исключительной важности как необходимого шага на пути к социальным изменениям» [Turning the Tide, pp. 251-2].
Таким образом, поощряя социальный протест, любое правительство дважды подумает, прежде чем проводить авторитарную, разрушительную и антинародную политику. В конечном итоге, правительства могут и будут игнорировать речи оппозиционных политиков, но
они не смогут долго игнорировать социальные действия. По словам
одного испанского анархо-синдикалиста, анархисты «не просят никаких уступок от правительства. Наша миссия и наш долг – навязывать с улиц то, что министры и депутаты не в состоянии реализовать в парламенте» [цит. по: Graham Kelsey, Anarchosyndicalism, Libertarian Communism and the State, p. 79]. Это
было заметно после того, как в феврале 1936 года был избран Народный фронт, и испанские безземельные рабочие, уставшие ждать действий
политиков,
начали
захватывать
землю.
Правительство «прибегло к проверенной временем процедуре изгнания крестьян при помощи гражданской гвардии». Крестьяне ответили «драматическим восстанием», которое заставило политиков «легализовать захваченные фермы. Это еще раз доказало, что
единственные эффективные реформы – это реформы, навязанные
силой снизу. В самом деле, прямое действие было бесконечно более
успешным, чем все парламентские дебаты, которые проходили
между 1931 и 1933 годами по поводу того, вводить ли утвержденный
закон об аграрной реформе» [Abel Paz, Durruti in the Spanish
Revolution, p. 391].
Вторая стратегия построения альтернатив естественным образом
вытекает из первой. Любая форма кампании требует организации, и,
организуя ее в анархистской манере, мы создаем организации, которые «несут в себе живое семя нового общества, приходящего на смену старому миру» [Bakunin, Там же, p. 255]. Организуя забастовки
на рабочем месте и в сообществе, мы можем создать сеть активистов и
членов профсоюзов, которые могут поощрять дух бунта против власти.
Создавая собрания там, где мы живем и работаем, мы можем создать
эффективную силу, противостоящую государству и капиталу. Такой
союз, как доказали анархисты в Испании и Италии, может стать координационным центром для воссоздания самоуправляемых школ, со77

циальных центров и так далее. Таким образом, местное сообщество
может обеспечить себя достаточными независимыми, самоуправляемыми ресурсами для обучения своих членов. Кроме того, в сочетании
с кредитными объединениями (или обществами взаимного кредита),
кооперативными рабочими местами и мастерскими можно создать
самоуправляемую инфраструктуру, которая обеспечит людям возможность напрямую обеспечивать свои собственные потребности, не
полагаясь на капиталистов или правительства. По словам одного из
ополченцев НКТ:
«Мы должны создать ту часть либертарного коммунизма,
которую можно создать изнутри буржуазного общества, и сделать это именно для того, чтобы бороться с этим обществом с
помощью нашего особого оружия» [цит. по: Kelsey, Там же, p. 79].
Таким образом, не голосуя, анархист, вместо того чтобы ничем
не заниматься, активно поощряет альтернативы. Как утверждал британский анархист Джон Тернер, у нас «есть линия, по которой мы
должны работать, учить людей полагаться на себя, призывать их
участвовать в неполитических [т.е. неэлекторальных] движениях,
непосредственно организованных ими для себя самих... Как только
люди научатся полагаться на себя, они будут действовать самостоятельно... Мы учим людей верить в себя, мы идем по линии самопомощи. Мы учим их создавать свои собственные комитеты
управления, отрекаться от своих хозяев, презирать законы страны» [цит. по: John Quail, The Slow Burning Fuse, p. 87]. Таким образом, мы поощряем самодеятельность, самоорганизацию и самопомощь – противоположность апатии и бездействию.
В конечном счете, то, что дают государство и капитал, они могут
и отнять. То, что мы создаем своей собственной активностью, может
существовать столько, сколько мы этого хотим и столько, сколько мы
это защищаем:
«Будущее принадлежит тем, кто продолжает смело, последовательно бороться с властью и государственным авторитетом.
Будущее принадлежит нам и нашей социальной философии. Ибо это
единственный социальный идеал, который учит независимому
мышлению и непосредственному участию рабочих в их экономической борьбе. Ведь только через организованную экономическую силу
масс можно и нужно покончить с капиталистической системой и
78

всеми пороками и несправедливостями, которые она в себе содержит. Любое отклонение от этой позиции будет только тормозить
наше движение и превращать его в стартовую точку для политических альпинистов» [Emma Goldman, Vision on Fire, p. 92].
Одним словом, то, что происходит в наших сообществах, на рабочих местах и в окружающей среде, слишком важно, чтобы оставлять
это на усмотрение политиков – или правящей элиты, контролирующей правительства. Анархистам необходимо убедить «как можно
больше людей, что их свобода... зависит не от права голоса или
обеспечения большинства голосов... а от развития новых форм политической и социальной организации, которые направлены на
прямое участие народа, с последующим ослаблением власти, а
также социальной роли правительства в жизни общества» [“Anarchists and Voting”, pp. 176–87, The Raven, no. 14, pp. 177–
8]. Мы обсуждаем, какие новые формы экономических и социальных
организаций это может повлечь, в подразделе J.5.
J.2.10 Означает ли отказ от электоральной политики, что
анархисты аполитичны?
Нет. Это далеко не так. «Аполитичность» анархизма – это марксистская чепуха. Поскольку анархизм желает фундаментально изменить общество, он не может быть аполитичным. Однако анархизм отвергает (как мы видели) «нормальную» политическую деятельность
как неэффективную и развращающую. Однако многие (особенно
марксисты) подразумевают, что этот отказ от капиталистической политики означает, будто бы анархисты концентрируются на чисто
«экономических» вопросах, таких как зарплата, условия труда и так
далее. Тем самым марксисты утверждают, будто бы анархисты оставляют политическую повестку дня под властью капиталистической
идеологии, что приводит к катастрофическим результатам для рабочего класса.
Однако это мнение совершенно неверно. В самом деле, Бакунин прямо отвергал идею о том, что рабочие могут игнорировать политику, и фактически соглашался с марксистами в том, что политическое безразличие ведет лишь к капиталистическому контролю над рабочим движением:
«[Некоторые] рабочие в Германии... [были организованы в] своего рода федерацию мелких объединений... «Самопомощь» (Selbsthilfe)
79

– ее лозунг в том смысле, что чернорабочему люду рекомендовалось
настойчиво не ожидать для себя ни спасения, ни помощи от государства и правительства, а только от своей собственной энергии.
Совет был прекрасный, если бы к нему не было присоединено ложное
уверение, что при настоящих условиях общественной организации [возможно освобождение]... Вследствие такого заблуждения, а со стороны буржуазных социалистов и вожаков этой партии
вполне сознательного обмана, работники, подчиненные их влиянию,
должны были систематически устраняться от всех политическосоциальных забот и вопросов о государстве, о собственности и т.
д... [Это] подчин[ило] окончательно пролетариат эксплуатирующей его буржуазии, у которой он должен оставаться послушным и
глупым орудием» [Государственность и анархия].
Кроме того, Бакунин утверждал, что рабочее движение (а значит
и анархистское движение) должно учитывать политические идеи и
борьбу, но делать это в духе рабочего класса:
«Интернационал не отвергает политику в целом; он будет
вынужден вмешиваться в политику до тех пор, пока он вынужден
бороться против буржуазии. Он отвергает только буржуазную
политику» [The Political Philosophy of Bakunin, p. 313].
Говоря очевидное, анархисты отвергают «политическое действие» рабочего класса только в том случае, если вы приравниваете
(как это делали ранние марксисты) «политическое действие» к электоральной политике, выдвижению кандидатов в парламент, местные
городские советы и т.д., то есть то, что Бакунин называл буржуазной
политикой. Мы не отвергаем «политическое действие» в смысле прямого действия для осуществления политических изменений и реформ.
Как утверждали два американских синдикалиста, либертарии используют «термин “политическое действие”... в его обычном и правильном смысле. Парламентские действия, являющиеся результатом
использования избирательного права, – это политические действия. Парламентские действия, вызванные влиянием тактики
прямого действия... не являются политическими действиями. Это
просто регистрация прямого действия». Они также отметили, что
синдикалисты «снова и снова доказывали, что они могут решить
множество так называемых политических вопросов путем прямого
80

действия» [Earl C. Ford and William Z. Foster, Syndicalism, p. 19f and
p. 23].
Итак, анархисты отвергают капиталистическую политику (т.е.
электоральную политику), но мы не игнорируем политику, широкие
политические дискуссии или политическую борьбу. Анархисты всегда
признавали важность политических дебатов и идей в социальных
движениях. Бакунин спрашивал, должна ли рабочая организация «перестать заниматься политическими и философскими вопросами? Неужели [она] ... будет игнорировать прогресс в мире
мысли, а также события, которые сопровождают или вытекают
из политической борьбы в государствах и между ними, занимаясь
только экономической проблематикой?». Он отверг такую позицию: «Спешим заметить, что игнорировать политические и философские вопросы абсолютно невозможно. Исключительное увлечение экономическими вопросами было бы гибельным для пролетариата. Несомненно, защита и организация своих экономических интересов... должна быть главной задачей пролетариата. Но рабочим
невозможно остановиться на этом, не отрекаясь от своей человечности и не лишая себя интеллектуальной и моральной силы, столь
необходимой для завоевания своих экономических прав» [Bakunin
on Anarchism, p. 301].
Анархисты также не игнорируют выборы. Как сказал Вернон
Ричардс, анархисты «не могут быть незаинтересованными в результатах выборов, независимо от их мнения о недостатках соперничающих партий. Тот факт, что анархистское движение провело кампанию, чтобы убедить людей не использовать свой голос,
является доказательством нашей приверженности и заинтересованности. Если будет, скажем, 60-процентный опрос, мы не будем
считать, что 40 процентов воздержавшихся – анархисты, но мы,
несомненно, будем вправе сделать вывод, что среди этих 40 процентов есть значительное меньшинство, которое потеряло веру в
политические партии и ищет другие инструменты, другие ценности» [The Impossibilities of Social Democracy, p. 141]. Не стоит
также говорить, что анархисты равнодушны к борьбе за политические
реформы и необходимости остановить государство, проводящее авторитарную политику, империалистические авантюры и что-то в этом
роде.
Таким образом, обвинение анархистов в аполитичности или безразличии к политике (даже капиталистической) – это миф. Напро81

тив, «нас волнует не выбор между правительствами, а создание
ситуации, когда правительство больше не может действовать,
потому что только тогда мы сможем организоваться на местном,
региональном, национальном и международном уровнях для удовлетворения реальных потребностей и общих стремлений». Ибо «пока
у нас есть капитализм и правительство, задача анархистов – бороться и с тем, и с другим, и в то же время поощрять людей предпринимать те шаги, которые они могут предпринять, чтобы
управлять своей собственной жизнью» [“Anarchists and Voting”, pp.
176–87, The Raven, no. 14, p. 179].
Частью этого процесса будет обсуждение политических, социальных и экономических вопросов в любых самоуправляемых организациях, которые люди создают в своих сообществах и на рабочих местах (как утверждал Бакунин), и использование этих организаций для
борьбы за (политические, социальные и экономические) улучшения и
реформы здесь и сейчас, используя прямое действие и солидарность.
Это означает, что, как отмечал Рудольф Рокер, анархисты стремятся к
объединению политической и экономической борьбы, поскольку эти
два направления неразделимы:
«В самом социалистическом движении анархисты представляют точку зрения, согласно которой война против капитализма
должна быть одновременно войной против всех институтов политической власти, поскольку в истории экономическая эксплуатация всегда шла рука об руку с политическим и социальным угнетением. Эксплуатация человека человеком и господство человека над
человеком неразделимы, и каждое из них является условием другого» [Anarcho-Syndicalism, p. 11].
Такое объединение должно происходить в социальной и экономической сфере, а не в политической, поскольку именно там рабочий
класс наиболее силен. Поэтому анархисты прекрасно понимают необходимость борьбы за политические вопросы и реформы, и поэтому «ни в коем случае не выступают против политической борьбы,
но, по их мнению, эта борьба... должна принять форму прямого действия, в котором инструменты экономической [и социальной] власти, находящиеся в распоряжении рабочего класса, являются
наиболее эффективными. Самая банальная борьба за зарплату ясно
показывает, что всякий раз, когда работодатели оказываются в
затруднительном положении, государство вступает в дело с поли82

цией и даже в некоторых случаях с армией, чтобы защитить находящиеся под угрозой интересы имущих классов. Поэтому было бы
абсурдно, если бы они упускали из виду важность политической
борьбы. Каждое событие, влияющее на жизнь общества, имеет политический характер. В этом смысле каждое важное экономическое
действие... также является политическим действием и, более того,
обладает несравненно большим значением, чем любая парламентская процедура». Другими словами, «как рабочий не может быть
равнодушен к экономическим условиям своей жизни в существующем обществе, так он не может оставаться равнодушным к политическому устройству своей страны. Как в борьбе за хлеб насущный, так и в любой пропаганде, направленной на его социальное
освобождение, ему необходимы политические права и свободы, и он
должен бороться за них всеми силами, когда делается попытка вырвать их у него». Поэтому «центр политической борьбы лежит, таким образом, не в политических партиях, а в экономических [и социальных] боевых организациях рабочих» [Rocker, там же, p. 77, p. 74
and p. 77]. Отсюда и комментарии в газете НКТ «Solidaridad
Obrera» [«Солидарность трудящихся»]:
«Разве кто-то не знает, что мы хотим участвовать в общественной жизни? Разве кто-то не знает, что мы всегда это делали? Да, мы хотим участвовать. С нашими организациями. С нашими газетами. Без посредников, делегатов и представителей. Нет.
Мы не пойдем в мэрию, в провинциальный капитолий, в парламент» [цит. по: Jose Pierats, Anarchists in the Spanish Revolution,
p. 173].
В самом деле, Рудольф Рокер ясно говорит об этом. «Анархосиндикализм часто обвиняют в том, — писал он, — что он не интересуется политической структурой различных стран, а следовательно, не интересуется политической борьбой того времени, и
ограничивает свою деятельность исключительно борьбой за чисто
экономические требования. Это представление совершенно ошибочно и проистекает либо из откровенного невежества, либо из
умышленного искажения фактов. Анархо-синдикалистов отличает
от современных рабочих партий не политическая борьба как таковая, как в теоретически, так и практически, а форма этой борьбы и
цели, которые она преследует... их усилия также направлены, даже
сегодня, на ограничение деятельности государства... Отношение
83

анархо-синдикализма к политической власти современного государства точно такое же, как и к системе капиталистической эксплуатации» и «придерживается той же тактики в борьбе против...
государства» [Там же, pp. 73-4].
Как считает историк Боб Холтон, представление о том, что синдикализм аполитичен, «безусловно, является глубоко укоренившейся
верой среди тех марксистов, которые приняли за чистую монету
ленинские строгости против синдикализма. Однако они имеют мало отношения к реальной природе революционных промышленных
движений... Синдикалисты также не пренебрегали политикой и государством. Напротив, революционные промышленные движения
были в высшей степени “политическими”, поскольку они стремились
понять, оспорить и разрушить структуру капиталистической
власти в обществе. Они вполне ясно осознавали угнетающую роль
государства, чье периодическое вмешательство в промышленные
волнения вряд ли можно было не заметить». Например, «энергичная кампания против “подневольного государства”,
безусловно, опровергает представление о том, что синдикалисты
игнорировали роль государства в обществе. Напротив, их анализ
бюрократического государственного капитализма помог нанести
значительный урон преобладающим лейбористским и государственным социалистическим представлениям о том, что существующее государство можно захватить избирательными методами и использовать в качестве проводника сквозных социальных
преобразований» [British Syndicalism, 1900–1914, p. 21–2 and pp.
204].
Таким образом, анархизм не безразличен к политической борьбе
и проблемам и не игнорирует их. Скорее, он борется за политические
изменения и реформы так же, как и за экономические – путем прямого действия и солидарности. Если анархисты «отвергают любое участие в работе буржуазных парламентов, то это не потому, что
они не сочувствуют политической борьбе вообще, а потому, что
они твердо убеждены, что парламентская деятельность является
для рабочих самой слабой и безнадежной формой политической
борьбы» [Rocker, Там же, p. 76]. Анархисты отвергают идею о том, что
политическую и экономическую борьбу можно разделить. Такой аргумент лишь воспроизводит искусственно созданное разделение труда
между умственной и физической деятельностью капитализма в организациях рабочего класса и в антикапиталистических движениях. Мы
84

говорим, что не следует выделять политику в некую форму специализированной деятельности, которой могут заниматься только определенные люди (т.е. наши «представители»). Вместо этого анархисты
утверждают, что политическая борьба, идеи и дебаты должны быть
привнесены в социальные и экономические организации нашего
класса, где они должны так свободно обсуждаться всеми членами,
насколько это уместно, и что политическая и экономическая борьба и
изменения должны идти рука об руку. Анархисты утверждают, что политика не должна больше находиться в руках так называемых экспертов (т.е. политиков), а должна быть в руках тех, кого она непосредственно касается. Кроме того, таким образом социальная борьба стимулирует политическое развитие своих членов через процесс участия
и самоуправления.
Другими словами, политические вопросы нужно поднимать в
экономических и социальных организациях и обсуждать там, где рабочий класс обладает реальной властью. Как говорил Бакунин, «пролетариат сам поставит» политические и философские
вопросы в своих организациях, и поэтому политическая борьба (в самом широком смысле) будет исходить из классовой борьбы, ибо «кто
может сомневаться, что из этой постоянно растущей организации воинствующей солидарности пролетариата против буржуазной эксплуатации выйдет политическая борьба пролетариата
против буржуазии?». Анархисты просто считают, что «политикой
пролетариата» должно быть «разрушение государства», а не работа внутри него, и мы выступаем за объединение политических идей и
социальной организации и деятельности. Это необходимо для продвижения радикальной политики, так как это «прокладывает пропасть между буржуазией и пролетариатом и ставит пролетариат вне деятельности и политического попустительства всех партий внутри государства... ставя себя вне всякой буржуазной политики, пролетариат неизбежно обращается против нее». Таким образом, «поставив пролетариат вне политики государства и буржуазного мира, [движение рабочего класса] тем самым построило
новый мир, мир объединенных пролетариев всех стран» [Там же, p.
302, p. 276, p. 303 and p. 305].
История подтверждает аргументы Бакунина, поскольку она показывает, что любые попытки взять социальные и экономические вопросы под контроль политических партий приводили к напрасной
трате энергии и их сведению, в лучшем случае, к реформизму, а в
85

худшем – к простому игнорированию их политиками после прихода к
власти (смотрите главу J.2.6). Только отвергая искусственное разделение капиталистического общества, мы можем оставаться верными
нашим идеалам свободы, равенства и солидарности. Каждый пример
использования радикалами электоральной политики приводил к тому, что система меняла их, а не они меняли ее. В них стали преобладать капиталистические идеи и деятельность (то, что обычно называют «реалистической» и «практической» деятельностью), и, работая в
капиталистических институтах, они, говоря словами Бакунина, «одним махом заполнили пропасть... между пролетариатом и
буржуазией», которую создает экономическая и социальная борьба, и,
что еще хуже, «привязали пролетариат к буржуазному буксиру» [Там же, p. 290].
Кроме того, так называемая «экономическая» борьба не происходит в вакууме. Она происходит в социальном и политическом контексте, поэтому разделение политической и экономической борьбы
может существовать только в сознании. Например, забастовщики или
борцы за экологию сталкиваются с силой государства, обеспечивающего исполнение законов, которые защищают власть работодателей и
загрязнителей. Это неизбежно оказывает «политическое» воздействие
на тех, кто участвует в борьбе. Если направить любые «политические»
выводы, сделанные участниками борьбы, в электоральную политику,
то развитие политических идей и дискуссий исказится до обсуждения
того, что возможно в рамках существующей системы, таким образом
ослабив радикальное воздействие прямого действия и социальной
борьбы. Учитывая это, удивительно ли, что анархисты утверждают,
что народ «должен организоваться отдельно от государства и
против него» [Bakunin, The Political Philosophy of Bakunin, p.
376].
В заключение, анархисты лишь «аполитично» относятся к буржуазным выборам и сомнительной свободе и выгоде, связанной с выбором того, кто будет править нами и поддерживать капитализм в течение следующих четырех или пяти лет, а также к полезности участия
в них социалистов. Мы чувствуем, что наши прогнозы подтверждаются снова и снова. Анархисты отвергают участие в выборах не потому,
что они «аполитичны», а потому, что они не хотят, чтобы политика
оставалась делом исключительно политиков и бюрократов. Политические вопросы слишком важны, чтобы оставлять их на усмотрение таких людей. Анархисты хотят, чтобы политические дискуссии и изме86

нения развивались снизу вверх, и это вряд ли можно назвать «аполитичным» – на самом деле, с нашим желанием видеть, как обычные
люди непосредственно обсуждают вопросы, которые их затрагивают,
действуют, чтобы изменить ситуацию своими действиями и делают
собственные выводы из своей деятельности, анархисты очень «политичны». Процесс индивидуального и социального освобождения – это
самая политическая деятельность, которую мы только можем представить!

87

J.3 Какого рода организации создают анархисты?
Анархисты хорошо понимают важность создания организаций.
Организации позволяют тем, кто в них состоит, умножать свои силы и
активность, становясь средством, с помощью которого человек может
увидеть реализацию своих идей, надежд и мечтаний. Это так же верно
для донесения анархистского послания, как и для строительства дома,
больницы или создания какого-либо полезного продукта. Анархисты
поддерживают два типа организаций: организации анархистов и
народные организации, не состоящие исключительно из анархистов,
наподобие промышленных союзов, кооперативов и общественных собраний.
Здесь мы обсудим виды, природу и роль первого типа организаций, а именно явно анархистских организаций. Кроме того, мы обсудим анархо-синдикализм, революционный юнионизм, целью которого является создание анархического общества анархической тактикой,
а также то, почему многие анархисты не являются анархосиндикалистами. Второй тип организаций, народные организации,
обсуждаются в подразделе J.5. Однако обе формы организаций разделяют анархистскую приверженность конфедерализму, децентрализации, самоуправлению и принятию решений снизу вверх. В таких организациях члены играют решающую роль в управлении и обеспечении
того, чтобы власть оставалась в их руках. Они выражают анархистское
видение силы и творческой эффективности, которыми обладают люди, когда они самостоятельны, когда они действуют сами за себя и
управляют своей жизнью напрямую. Только организовавшись таким
образом, мы сможем создать новый мир, мир, достойный человека и
уникальной личности.
Анархистская организация во всех ее формах отражает наше желание «построить новый мир в оболочке старого» и расширить возможности человека. Мы отвергаем мнение, что неважно, как мы организуемся, чтобы изменить общество. На самом деле, ничто не может
быть дальше от истины. Мы все являемся продуктами влияния и социальных отношений в нашей жизни, это основная идея (философского) материализма. Таким образом, то, как устроены наши организации, оказывает на нас влияние. Если организация централизованная и иерархическая (независимо от того, насколько «демократично»
контролируют чиновников или лидеров), то подчиненные, как и в любой иерархической организации, будут видеть, как их способность
88

управлять своей жизнью, их творческое мышление и воображение
разрушаются под постоянным потоком приказов сверху. Это, в свою
очередь, оправдывает притязания на власть тех, кто находится наверху, поскольку способность рядовых членов к самоуправлению ослаблена авторитарными социальными отношениями. Это означает, что
анархистские организации строятся таким образом, чтобы предоставить каждому максимальный потенциал для участия. Такое участие
является ключом к свободной организации. Как утверждал Малатеста:
«Настоящее существо – это человек, индивидуум. Общество
или коллектив... если они не являются пустыми абстракциями,
должны состоять из индивидуумов. И именно в организме каждого
индивида неизбежно зарождаются все мысли и действия человека, и
из индивидуальных они становятся коллективными мыслями и действиями, когда их принимают многие индивиды. Социальное действие, таким образом, не является ни отрицанием, ни дополнением
индивидуальной инициативы, а представляет собой результат
инициатив, мыслей и действий всех индивидов, составляющих общество» [Anarchy, p. 36].
Анархистские организации существуют для того, чтобы позволить этому развитию и выражению индивидуальных инициатив. Это
расширение возможностей индивидуума является важным аспектом
создания жизнеспособной солидарности, поскольку овцы не могут
выражать солидарность, они только следуют за пастухом. Поэтому, «чтобы достичь своих целей, анархистские организации должны
в своей конституции и деятельности оставаться в гармонии с
принципами анархизма; то есть они должны знать, как сочетать
свободное действие индивидуумов с необходимостью и радостью
сотрудничества, которые служат для развития сознания и инициативы их членов и являются средством воспитания среды, в которой они действуют, и моральной и материальной подготовки к будущему,
которого
мы
желаем» [Malatesta, The
Anarchist
Revolution, p. 95].
Поэтому анархистские организации отражают тот тип общества,
которого желают анархисты. Мы отвергаем утверждение ленинцев,
что форма организации, которую мы создаем, не имеет значения, и
поэтому мы должны создавать высокоцентрализованные партии, которые стремятся стать руководством рабочего класса, как смехотворное. Какими бы «демократическими» ни были такие организации,
89

они лишь отражают капиталистическое разделение труда между умственным и ручным трудом и либеральную идеологию передачи
нашей способности управлять собой избранной элите. Другими словами, они просто отражают то самое общество, против которого мы
выступаем, и поэтому вскоре породят те самые проблемы в так называемых антикапиталистических организациях, которые изначально
побудили нас выступить против капитализма (смотрите подраздел
H.5). Учитывая это, анархисты рассматривают «марксистскую партию как еще одну государственническую форму, которая, если бы
ей удалось “захватить власть”, сохранила бы власть одного человека над другим, власть ведущего над ведомыми. Марксистская партия... была зеркальным отражением того самого общества, против которого она выступала, вторжением буржуазных ценностей,
методов и структур в лагерь революционеров» [The Spanish
Anarchists, pp. 179-80]. Как видно из истории русской революции,
так оно и было, причем большевики вскоре взяли на себя ведущую
роль в подрыве рабочего самоуправления, советской демократии и,
наконец, демократии внутри самой правящей партии (смотрите подраздел H.6).
С анархистской (т.е. материалистической) точки зрения, это было вполне предсказуемо – ведь «факты стоят впереди идеалов; идеал, как сказал Прудон, не более как цветок, корень которого лежит
в материальных условиях жизни» [Bakunin, God and the State, p. 9].
Поэтому неудивительно, что иерархические партии помогали поддерживать иерархическое общество. Говоря словами знаменитого
циркуляра Сонвилье: «Как можно желать, чтобы из авторитарной
организации вышло эгалитарное и свободное общество? Это невозможно» [цит. по: Bakunin on Anarchism, p. 45].
Мы должны подчеркнуть, что анархисты не против организации
и не против организаций анархистов (т.е. политических организаций, хотя анархисты обычно отвергают термин «партия» из-за его
ассоциаций с государством и иерархиями). Мюррей Букчин ясно выразился, когда написал, что «реальный вопрос здесь не в организации
и не в ее отсутствии, а скорее в том, какого рода эта организация». Анархистские организации – это «органическое развитие снизу... Это социальные движения, сочетающие творческий революционный образ жизни с творческой революционной теорией...
Насколько это возможно для человека, они пытаются отразить
освобожденное общество, к которому они стремятся» и «координа90

ция между группами ... дисциплина, планирование и единство в действиях ... достигаются добровольно, посредством самодисциплины,
питаемой
убеждением
и
пониманием» [Post-Scarcity
Anarchism, pp. 138-9].
В конечном счете, централизованные организации недемократичны и, что не менее важно, неэффективны. Иерархические организации убивают энтузиазм и креативность людей, где планы и идеи
принимаются не потому, что они лучшие, а просто потому, что горстка
лидеров считает, будто бы так будет лучше для всех остальных. Действительно эффективные организации – это те, которые принимают
решения на основе честного и открытого сотрудничества и дебатов,
где инакомыслие не подавляется, а идеи принимаются по их достоинству, а не навязываются сверху вниз несколькими партийными лидерами. Вот почему анархисты подчеркивают важность федералистской
организации. Она обеспечивает координацию снизу и отсутствие институционализированного руководства. Выстраивая организации, выражающие общественные отношения, которые мы желаем, мы обучаемся навыкам и процессам принятия решений, необходимым для того, чтобы свободное и бесклассовое общество работало. Средства и цели едины, и это гарантирует, что используемые средства приведут к
желаемым целям. Проще говоря, нужно использовать либертарианские средства, если мы хотим достичь либертарианских целей (смотрите главу H.1.6 для дальнейшего обсуждения).
В последующих разделах мы обсудим природу и роль анархистской организации. Анархисты согласятся с ситуационистом Ги Дебором, что «революционная организация всегда должна помнить, что
ее цель – не заставить людей слушать речи лидеров-экспертов, а
заставить ее говорить за себя». Мы организуем наши группы соответствующим образом. В главе J.3.1 мы обсуждаем основной структурный элемент конкретно анархистских организаций – «аффинитигруппу». В главах J.3.2, J.3.3, J.3.4 и J.3.5 мы обсуждаем основные
типы федераций аффинити-групп, создаваемых анархистами, чтобы помочь распространить нашу повестку и влияние. Затем в главе
J.3.6 освещается роль, которую эти организации играют в нашей борьбе за создание анархистского общества. В главе J.3.7 мы анализируем
неудачное выражение Бакунина «невидимая диктатура», чтобы показать, как многие марксисты искажают идеи Бакунина по этому вопросу. Наконец, в главах J.3.8 и J.3.9 мы обсуждаем анархосиндикализм и отношение к нему других анархистов.
91

Анархистские организации, таким образом, стремятся обогатить
социальную борьбу своими идеями и предложениями, но также, что
гораздо важнее, обогатить либертарную идею практическим опытом и
деятельностью. Другими словами, двусторонний процесс, в котором
жизнь обогащает теорию, а теория поддерживает жизнь. Средства, с
помощью которых создается и развивается эта социальная динамика,
являются основополагающей целью анархистской организации и отражаются в ее теоретической роли. Нельзя недооценивать силу идей,
ибо «если у вас есть идея, вы можете донести ее до миллиона людей
и ничего не потерять в процессе – и чем больше идея распространяется, тем большую силу и эффективность она приобретает» [Malatesta, Там же, p. 46]. Правильная идея в правильное время,
та, которая отражает потребности людей и требуемые социальные изменения, может оказать преобразующее воздействие на общество. Вот
почему так важны организации, которые анархисты создают для распространения своего послания, и вот почему мы посвящаем им целый
подраздел.
J.3.1 Что такое аффинити-группы?
Аффинити-группы – это основные организации, которые создают анархисты с целью распространения анархистской идеи. Термин «аффинити-группа» произрастает из испанской ФАИ (Федерация анархистов Иберии) и относится к организационной форме,
разработанной в процессе борьбы за свободу (от «grupo de afinidad»).
По своей сути, это (обычно небольшая) группа анархистов, которые
работают вместе, чтобы распространить свои идеи среди широкой общественности, используя пропаганду, инициируя или работая с кампаниями и распространяя свои идеи в народных организациях (наподобие профсоюзов) и сообществах. Целью организации является не
«лидерство», а руководство, катализатор народных движений. Неудивительно, что это отражает основные анархистские идеи:
«Будучи независимой, коллективной и непосредственно осуществляющей демократию, группа сочетает революционную теорию с революционным стилем жизни в своем повседневном поведении. Она создает свободное пространство, в котором революционеры могут переделывать себя индивидуально, а также как социальные существа» [Murray Bookchin, Post-Scarcity Anarchism, p. 144].

92

Причина этого проста, поскольку «движение, которое стремилось продвигать освободительную революцию, должно было развивать освободительные и революционные формы. Это означало...
что оно должно было зеркально отражать свободное общество,
которого оно пыталось достичь, а не репрессивное, которое оно
пыталось свергнуть. Если движение стремилось к миру, объединенному солидарностью и взаимопомощью, оно должно было руководствоваться этими заповедями; если оно стремилось к децентрализованному, безгосударственному, неавторитарному обществу, оно
должно было быть структурировано в соответствии с этими целями» [Bookchin, The Spanish Anarchists, p. 180].
Целью анархистской организации является развитие чувства
общности, уверенности в собственных силах, чтобы позволить всем
участвовать в определении, инициировании и управлении групповыми потребностями, решениями и деятельностью. Организация должна
гарантировать, что люди находятся в состоянии (как физически – как
часть группы, так и психически – как индивидуумы) управлять своей
собственной жизнью и предпринимать прямые действия для удовлетворения индивидуальных и общественных потребностей и желаний.
Анархистская организация – это расширение прав и возможностей
всех, развитие «целостных» или цельных личностей и сообщества, которое поощряет индивидуальность (не абстрактный «индивидуализм») и солидарность. Речь идет о коллективном принятии решений
снизу вверх, что дает полномочия тем, кто находится в «основании»
структуры, и делегирует только работу по координации и реализации
решений членов (а не полномочия принимать решения за людей). Таким образом, инициатива и власть немногих (правительство) заменяется инициативой и властью всех (анархия). Аффинити-группы существуют для достижения этих целей и структурированы таким образом,
чтобы поощрять их.
Местная аффинити-группа – это средство, с помощью которого
анархисты координируют свою деятельность в сообществе, на рабочем
месте, в общественном движении и так далее. В этих группах анархисты обсуждают свои идеи, политику и надежды, то, что они планируют
делать, организуют пропагандистскую работу, обсуждают, как они собираются работать в более широких организациях, таких как профсоюзы, как их стратегии вписываются в долгосрочные планы и цели и
так далее. Это основной способ, которым анархисты вырабатывают
свои идеи, привлекают ресурсы и доносят свои идеи до других. Могут
93

существовать группы по интересам и видам деятельности (например,
группа по интересам на рабочем месте, группа по интересам в сообществе, группа по интересам анархо-феминисток и т.д. могут существовать в одном районе, с пересекающимися членами). Более того, наряду с этой более «политической» деятельностью, «аффинити-группа»
также подчеркивает «важность образования и необходимость жить
по анархистским заповедям – необходимость... создать контробщество, которое могло бы обеспечить пространство для людей,
чтобы начать переделывать себя» [Bookchin, Там же, p. 180]. Другими словами, «аффинити-группы» стремятся быть «живыми зародышами» нового общества во всех аспектах, а не только структурно.
Таким образом, аффинити-группы – это самоуправляемые, автономные объединения анархистов, которые координируются и работают над конкретными видами деятельности и интересами. Это означает, что «в анархистской организации отдельные члены могут выражать любое мнение и применять любую тактику, которая не
противоречит принятым принципам и не вредит деятельности
других» [Errico Malatesta, The Anarchist Revolution, p. 102]. Такие
группы являются для анархистов ключевым способом координации
своей деятельности и распространения идей индивидуальной свободы
и добровольного сотрудничества. Однако описание того, что такое
«аффинити-группа», не объясняет, почему анархисты организуются
именно таким образом. По сути, эти группы являются средством, с
помощью которого анархисты фактически вливаются в социальные
движения и борьбу, дабы привлечь людей к анархистской идее и таким образом помочь превратить их из борьбы против несправедливости в борьбу за свободное общество. Мы обсудим роль этих групп
в анархистской теории в главе J.3.6.
Эти основные аффинити-группы недостаточны сами по себе.
Большинство анархистов считают необходимым, чтобы местные группы работали вместе с другими в конфедерации. Такое сотрудничество
направлено на привлечение ресурсов и расширение возможностей для
отдельных лиц и групп, входящих в федерацию. Как и основная группа, анархистская федерация является самоуправляемой организацией:
«Полная автономия, полная независимость и, следовательно,
полная ответственность отдельных лиц и групп; свободное согласие между теми, кто считает полезным объединиться в сотрудничестве для достижения общей цели; моральный долг доводить до
конца взятые на себя обязательства и не делать ничего, что про94

тиворечило бы принятой программе. Именно на этих основах
должны быть построены и разработаны практические структуры
и правильные инструменты для обеспечения жизни организации.
Затем группы, федерации групп, федерации федераций, собрания,
конгрессы, комитеты по переписке и так далее. Но все это должно
делаться свободно, так, чтобы не препятствовать мысли и инициативе отдельных людей, и с единственной целью – придать больший
эффект усилиям, которые в изоляции были бы либо невозможны,
либо неэффективны» [Malatesta, Там же, p. 101].
Чтобы помочь в этом процессе пропаганды, агитации, политической дискуссии и развития, анархисты организуют федерации аффинити-групп. Они принимают три основные формы: федерации «синтеза» (смотрите главу J.3.2), «платформенные» федерации (смотрите главу J.3.3, хотя в главе J.3.4 содержится критика
этой тенденции) и группы «классовой борьбы» (смотрите главу
J.3.5). Каждая из различных типов федераций основана на группах
анархистов, организующих себя либертарными способами. Это происходит потому, что анархисты пытаются жить ценностями будущего в
той мере, в какой это возможно при капитализме, и стараются развивать организации, основанные на взаимопомощи, в которых контроль
осуществлялся бы снизу вверх, а не сверху вниз. Следует также отметить, что эти типы федераций не являются взаимоисключающими. В
федерациях синтетического типа часто есть группы «классовой борьбы» и «платформистов» (хотя, как станет ясно, в федерациях платформистов нет групп синтеза), и в большинстве стран есть различные
федерации, представляющие различные точки зрения внутри движения. Более того, следует также отметить, что ни одна федерация не будет абсолютно «чистым» выражением каждой тенденции. Группы
«синтеза» сливаются с группами «классовой борьбы», группы платформистов не полностью придерживаются платформы и т.д. Мы изолируем каждую тенденцию, чтобы показать ее основные черты. В реальной жизни лишь немногие федерации, если вообще таковые существуют, будут в точности соответствовать выделенным нами типам.
Точнее было бы говорить об организациях, которые являются потомками той или иной тенденции, например, французская Анархистская Федерация в основном находится под влиянием традиции синтеза, но она не является, строго говоря, на 100% синтетической. Наконец, мы должны отметить, что термин «анархистская группа классовой борьбы» ни в коем случае не означает, что группы «синтеза» и
95

«платформенные группы» не поддерживают классовую борьбу или не
участвуют в ней, они определенно поддерживают – это просто технический термин для различения типов организаций!
Следует подчеркнуть, что анархисты не сводят сложный вопрос
политической организации и идей к одной организации, а признают,
что разного рода нити анархизма будут выражаться в различных политических организациях (и даже в одной и той же организации).
Разнообразие анархистских групп и федераций – хороший знак, это
выражает разнообразие политических и индивидуальных мыслей, которое стоит ожидать в движении, нацеленном на общество, основанном на свободе. Все, что мы хотим сделать, – это нарисовать широкую
картину сходств и различий между различными взглядами на организацию в движении и указать роль, которую эти федерации играют в
либертарной теории, а именно: помощь в борьбе, а не новое руководство, стремящееся к власти.
J.3.2 Что представляют собой федерации «синтеза»?
Федерация «синтеза» получила свое название благодаря работе
Волина (русского эмигранта) и ведущего французского анархиста Себастьяна Фора в 1920-х годах. Волин опубликовал в 1924 году документ, призывающий к «анархистскому синтезу», а также был автором статьи в «Анархистской энциклопедии» (Encyclopedie
Anarchiste) Фора на ту же тему. Её корни лежат в русской революции
и федерации «Набат», созданной на Украине в 1918 году, целью которой была «организация всех жизненных сил анархизма; объединение посредством общих усилий всех анархистов, серьезно желающих
играть активную роль в социальной революции, которая определяется как процесс (большей или меньшей продолжительности), приводящий к новой форме социального существования для организованных масс» [No Gods, No Masters, vol. 2, p. 117].
Организация «синтеза» основана на объединении всех видов
анархистов в одну федерацию, так как, по словам «Набата», существует «обоснованность всех анархистских школ мысли. Мы должны
рассмотреть все разнообразные тенденции и принять их». Организация синтеза пытается добиться того, чтобы различные виды анархистов «объединились по ряду основных позиций и с осознанием необходимости плановых, организованных коллективных усилий на основе
федерации» [цит. по: “The Reply by Several Russian Anarchists”, pp. 326, Constructive Anarchism, G. P. Maximoff (ред.), стр. 32]. Эти основные позиции были бы основаны на синтезе точек зрения членов орга96

низации, но каждая тенденция могла бы свободно согласовывать свои
собственные идеи в силу федеративного характера организации.
Примером такого синтетического подхода являются различные
утверждения о том, что анархизм – это теория классов (как утверждает, в частности, Платформа), что анархизм – это гуманитарный идеал
для всех людей и что анархизм касается исключительно индивидов (и
поэтому по сути своей индивидуалистичен и не имеет ничего общего
ни с человечеством, ни с классом). Синтезом этих позиций было
бы «утверждение, что анархизм содержит классовые элементы, а
также гуманизм и индивидуалистические принципы... Его классовый элемент – это прежде всего средство борьбы за освобождение;
его гуманитарный характер – это его этический аспект, основа
общества; его индивидуализм – это цель человечества» [Там же, p.
32].
Итак, как можно заметить, тенденция «синтеза» направлена на
объединение всех анархистов (будь то индивидуалистов, мютюэлистов, синдикалистов или коммунистов) в одну общую федерацию. Таким образом, точка зрения «синтеза» является «инклюзивной» и,
очевидно, обладает сходством с подходом «анархизм без прилагательных», которому отдают предпочтение многие анархисты (смотрите главу A.3.8). Однако на практике многие организации «синтеза»
носят более ограничительный характер (например, они могут стремиться объединить всех социальных анархистов), поэтому может
возникнуть разница между общей идеей синтеза и ее конкретным
применением.
Основная идея синтеза заключается в том, что анархистское
движение (в большинстве стран, в большинстве времен, включая
Францию 1920-х годов и Россию во время революции и в настоящее
время) разделено на три основные тенденции: коммунистический
анархизм, анархо-синдикализм и индивидуалистический анархизм.
Это разделение может нанести серьезный ущерб движению просто потому, что многочисленные (и часто избыточные) аргументы и диатрибы о том, почему «мой анархизм лучше», могут помешать совместной
работе по борьбе с нашими общими врагами (государством, капитализмом и властью). Федерации «синтеза» определяются путем согласования того, что является общим знаменателем различных тенденций в анархизме, и согласования минимальной программы, основанной на этом, для федерации. Это позволит достичь «определенного
идеологического и тактического единства между организациями» в
97

рамках федерации «синтеза» [Там же, p. 35]. Более того, помимо экономии времени и энергии для более важных задач, существуют технические и эффективные причины для объединения в одну организацию, а именно: движение получит доступ к большему количеству ресурсов и сможет координировать их так, чтобы максимизировать их
пользу.
Федерация «синтеза», как и все анархистские группы, ставит своей целью распространение анархистских идей в обществе в целом. Она
считает, что их роль заключается в том, чтобы «помогать массам
только тогда, когда они нуждаются в такой помощи... анархисты
являются частью членов экономических и социальных массовых организаций [таких как профсоюзы]. Они действуют и строят как
часть целого. Перед ними открывается огромное поле деятельности для идеологической, социальной и творческой активности без
занятия позиции превосходства над массами. Прежде всего, они
должны свободно и естественно осуществлять свое идеологическое
и этическое влияние... [они] предлагают идеологическую помощь, но
не в роли лидеров» [Там же, p. 33]. Это, как мы увидим в главе J.3.6,
общая позиция анархистов в отношении роли анархистской группы.
Значительная мощь федераций «синтеза», очевидно, заключается в том, что они позволяют выражать широкий и разнообразный
спектр точек зрения внутри организации, что может позволить развивать политические идеи и теории путем постоянного обсуждения и дебатов. Они позволяют предоставлять максимальное количество ресурсов отдельным лицам и группам внутри организации за счет увеличения числа членов. Именно поэтому мы находим первоначальных пропагандистов «синтеза», утверждающими, что «первым шагом к достижению единства в анархистском движении, который может
привести к серьезной организации, является коллективная идеологическая работа над рядом важных проблем, ищущими наиболее ясного коллективного решения», обсуждение «конкретных вопросов»,
а не «философских проблем и абстрактных диссертаций»,
и «предлагающих, чтобы в каждой стране существовала общественность обсуждения, где проблемы нашей идеологии и тактики
могли бы быть полностью рассмотрены, независимо от того,
насколько “острыми” или даже “запретными” они могут быть.
Необходимость такого печатного органа, как и устных дискуссий,
кажется нам “обязательной”, потому что это практический путь
к достижению “идеологического единства”, “тактического един98

ства” и, возможно, организации... Полное и терпимое обсуждение
наших проблем... создаст основу для понимания не только между
анархистами, но и между различными концепциями анархизма» [Там же, p. 35].
Идея «синтеза» для анархистской организации была подхвачена
теми, кто выступал против Платформы (смотрите следующую главу).
И для Фора, и для Волина основная идея была одинаковой и заключалась в том, что различные тенденции в анархизме должны сотрудничать и работать в одной организации. Однако между точками зрения
Волина и Фора есть различия. Последний рассматривал эти различные тенденции как богатство само по себе и выступал за то, чтобы
каждая тенденция выиграла от совместной работы в общей организации. С точки зрения Волина, возникновение этих различных тенденций было исторически необходимо для того, чтобы обнаружить глубокие последствия анархизма в разного рода ситуациях (таких как экономическая, социальная и индивидуальная жизнь). Однако настало
время вернуться к анархизму в целом, анархизму, значительно усиленному тем, что каждая тенденция могла ему дать, и в котором тенденции как таковые должны были раствориться. Более того, эти тенденции сосуществуют в каждом анархисте на разных уровнях, поэтому
все анархисты должны объединиться в организацию, где эти тенденции исчезнут (как индивидуально, так и организационно, т.е. внутри
организации не будет «анархо-синдикалистской» специфической тенденции и т.д.).
Федерация «синтеза» будет основана на полной автономии (в
рамках основных принципов Федерации и решений Конгресса, конечно) групп и отдельных лиц, что позволит всем различным течениям
работать вместе и выражать свои различия в едином фронте. Различные группы будут организованы в федеральную структуру, объединяющуюся для совместного использования ресурсов в борьбе против
государства, капитализма и других форм угнетения. Эта федеративная
структура организуется на местном уровне через «местный союз» (т.е.
группы в городе или поселке), на региональном уровне (т.е. все группы, скажем, в Стратклайде являются членами одного регионального
союза), вплоть до «национального» уровня (т.е. все группы, скажем, в
Шотландии) и далее.
Поскольку каждая группа в федерации автономна, она может обсуждать, планировать и инициировать действие (например, кампанию
за реформу, против социального зла и так далее), не дожидаясь других
99

членов федерации (или инструкций). Это означает, что местные группы могут быстро реагировать на проблемы и события. Это не означает,
что каждая группа работает изолированно. Эти инициативы могут получить федеративную поддержку, если местные группы видят в этом
необходимость. Федерация может принять вопрос, если он будет поднят на федеральной конференции, и другие группы согласятся сотрудничать по этому вопросу. Более того, каждая группа имеет право не участвовать в решении конкретного вопроса, оставляя его другим. Таким образом, группы могут сосредоточиться на том, что их
больше всего интересует.
Программа и политика федерации будут согласовываться на регулярных собраниях делегатов и конгрессах. Управление «синтетической» федерацией на федеральном уровне осуществляется «комитетами по связям», состоящими из людей, избранных и уполномоченных на съездах федерации. Эти комитеты будут играть чисто административную роль, распространяя информацию, предложения и пожелания, поступающие от групп и отдельных лиц внутри организации,
следя за финансами федерации и так далее. У них не больше прав, чем
у любого другого члена федерации (т.е. они не могут вносить предложения как комитет, только как члены своей местной группы или как
частные лица). Эти административные комитеты подотчетны федерации и подчиняются как [императивному] мандату, так и [немедленному] отзыву.
Большинство национальных секций Интернационала Федераций Анархистов (ИФА) являются хорошими примерами успешных федераций, которые находятся под сильным влиянием идей
«синтеза» (например, французская и итальянская федерации). Очевидно, однако, что эффективность федерации «синтеза» зависит от
того, насколько терпимо члены относятся друг к другу и насколько серьезно они воспринимают свои обязанности по отношению к своим
федерациям и соглашениям, которые они заключают.
Конечно, в большинстве форм организации существуют проблемы, и федерация «синтеза» не является исключением. Хотя разнообразие может усилить организацию, провоцируя дебаты, слишком разнообразные группы часто затрудняют достижение цели. Платформисты и другие критики федерации «синтеза» утверждают, что она может превратиться в говорильню, и любую общую программу будет
трудно согласовать, не говоря уже о ее применении. Например, как
могут мютюэлисты и коммунисты договориться о целях, не говоря уже
100

о средствах, которые поддерживает их организация? Один верит в сотрудничество в рамках (модифицированной) рыночной системы и реформирование капитализма, другой верит в отмену товарного производства и денег, рассматривая революцию как средство достижения
этой цели. В конечном счете, все, что они могут сделать, это согласиться с несогласием, и, таким образом, любые совместные программы и
деятельность будут несколько ограничены. Действительно, можно
утверждать, что и Волин, и Фор забыли о существенных моментах, а
именно: каков этот общий знаменатель между различными видами
анархизма, как его достичь и что в нем содержится? Ведь без этой согласованной общей позиции многие синтетические организации в конечном итоге превращаются не более чем в говорильню, избегая какой-либо социальной или организационной перспективы. Такова была судьба многих групп в Британии и Америке в 1960-х и 1970-х годах,
например.
Именно эта (потенциальная) разобщенность привела авторов
Платформы к утверждению, что «включив в себя разнородный теоретически и практически элемент, организация эта явится ничем
иным, как механическим соединением лиц, смотрящих по-разному на
все вопросы анархического движения, и при ближайшем жизненном
испытании неминуемо распадется» [Организационная платформа всеобщего союза анархистов]. Платформа предложила «Теоретическое и тактическое единство» в качестве средства
преодоления этой проблемы, но этот термин вызвал массовые разногласия в анархистских кругах (смотрите главу J.3.4). В ответ Платформе сторонники «синтеза» указывают на тот факт, что «платформенные» группы обычно очень малы, гораздо меньше, чем федерации
«синтеза» (например, сравните размер Французской Анархистской Федерации, скажем, с Ирландским Движением Солидарности Трудящихся или франкоязычной Alternative Libertaire [Union Communiste Libertaire]). Это означает, утверждают они, что платформа на самом деле не ведет к созданию более эффективной организации, несмотря на заявления ее сторонников. Более того, они утверждают, что требования «Теоретического и тактического единства» помогают обеспечить малочисленность организации, поскольку разногласия будут выражаться в расколах, а не в конструктивной
деятельности. Не стоит говорить, что дискуссия по этому вопросу в
движении продолжается!
101

Можно сказать, что эта потенциальная проблема в рамках «синтеза» стала причиной того, что некоторые организации потерпели неудачу или превратились не более чем в «говорильню», где каждая
группа занимается своим делом, что делает координацию бессмысленной, так как любые достигнутые соглашения игнорируются. Большинство сторонников синтеза утверждают, что это не то, к чему стремится теория, и что проблема заключается в неправильном понимании теории, а не в ней самой (как видно на примере континентальной
Европы,
федерации,
вдохновленные
«синтезом»,
могут
быть очень успешными). Неподдерживающие более критичны, некоторые поддерживают «Платформу» как более эффективное средство
организации для распространения анархистских идей и влияния
(смотрите следующую главу). Другие социальные анархисты создают
федерации по типу «классовой борьбы» (это распространенная организационная форма, например, в Великобритании), как обсуждается в
главе J.3.5.
J.3.3 Что такое «Платформа»?
Платформа – это течение в анархо-коммунизме, обладающее
конкретными предложениями о природе и форме, которую должна
принять анархистская федерация. Ее корни уходят в российское анархистское движение, часть которого в 1926 году, находясь в изгнании от
большевистской диктатуры, опубликовала «Организационную
платформу всеобщего союза анархистов». Среди авторов работы были Нестор Махно, Петр Аршинов и Ида Метт. В то время она
вызвала интенсивные дебаты (и до сих пор вызывает их во многих
анархистских кругах) между сторонниками платформы (обычно называемыми «платформистами») и теми, кто выступает против нее (к ним
относятся другие анархо-коммунисты, анархо-синдикалисты и сторонники «синтеза»). В следующем разделе мы обсудим, почему многие анархисты выступают против Платформы. Здесь мы обсудим то, за
что выступала Платформа.
Как и федерация «синтеза» (смотрите предыдущую главу),
Платформа была создана в ответ на опыт русской революции. Авторы
платформы (такие, как Волин и другие сторонники «синтеза») участвовали в этой революции и видели, как вся их работа, надежды и мечты потерпели крах, когда большевистское государство победило и
уничтожило любые шансы на социализм, подорвав советскую демократию, самоуправление рабочих над производством, профсоюзную
демократию, а также основные свободы и права личности (подробнее
102

смотрите подраздел H.6). Более того, авторы платформы были ведущими активистами махновского движения на Украине, которое
успешно противостояло как белым, так и красным армиям во имя самоопределения рабочего класса и анархизма (смотрите приложение
«Почему махновское движение показывает, что есть альтернатива
большевизму?»). Столкнувшись с теми же проблемами, что и большевистское правительство, махновцы активно поощряли народное самоуправление и организацию, свободу слова и объединений и так далее,
в то время как большевики этого не делали. Таким образом, они осознавали, что анархистские идеи не только работают на практике, но и
что утверждения ленинцев, говорящих, будто большевизм (и проводимая им в то время политика) является единственным «практическим» ответом на проблемы, стоящих перед революцией, были ложными.
Они написали этот памфлет, дабы изучить, почему анархистское
движение не смогло достичь успехов в завоевании влияния на рабочий класс. Как видно из участия либертариев в движении фабричных
комитетов, где рабочие организовывали самоуправление на своих рабочих местах, анархистские идеи оказались и популярными, и практичными. Хотя репрессии большевиков и сыграли определенную роль
в этой неудаче, они не объяснили всего. Также важным, по мнению
авторов «Платформы», было отсутствие анархистской организации до революции:
«Знаменателен тот факт, что, несмотря на силу, положительность и бесспорность идей анархизма, несмотря прямоту и
цельность анархических позиций в социальной революции, несмотря
на героизм и неисчислимые жертвы, принесенные анархистами в
борьбе за Анархический Коммунизм, – несмотря на все это, анархическое движение всегда оставалось слабым и в истории борьбы рабочего класса по большей частью являлось маленьким фактом, эпизодом, а не фактором» [Петр Аршинов, Организационная платформа всеобщего союза анархистов].
Эта слабость движения, по их мнению, проистекала из ряда причин, главной из которых было «отсутствие организационных принципов и практики» в анархистском движении. В результате анархистское движение «обходится местными организациями, живущими
противоречивой идеологией и тактикой, не имеющими перспектив
завтрашнего дня и преемственности в работе и обычно гибнущими,
103

не оставляя после себя почти никакого следа» [Организационная
платформа всеобщего союза анархистов]. Это объясняло «противоречие между положительностью и бесспорностью
анархических идей и жалким состоянием анархического движения» [Там же]. Для любого человека, знакомого с анархистским движением во многих странах, эти слова все еще звучат как родные. Таким образом, «Платформа» по-прежнему представляется многим
анархистам актуальным и важным документом, даже если они не являются сторонниками платформы.
Авторы «Платформы» предложили решение этой проблемы, а
именно создание анархистской организации нового типа. Эта организация основывалась бы исключительно на анархо-коммунистических
идеях, признавая при этом синдикализм в качестве основного метода
борьбы. Как и большинство анархистов, «Платформа» ставила класс и
классовую борьбу в центр своего анализа, признавая, что «социальнополитический строй каждой страны есть прежде всего продукт
классовой борьбы... Малейшее изменение в ходе классовой борьбы, в
соотношении борющихся классовых сил незамедлительно производит изменения в тканях и структуре классовых обществ». Опять
же, как и большинство анархистов, «Платформа» ставила своей целью «пересоздани[е] современного буржуазного капиталистического общества в такое общество, которое обеспечило бы трудящимся
плоды их труда, свободу, независимость, социальное и политическое
равенство», основанное на «систем[е] федеративно объединенных
самоуправляющихся производственно-потребительских организаций трудящихся». Зарождение, расцвет и осуществление анархических идеалов «коренится в жизни трудовых масс, в их борьбе и
неразрывно связаны с общею их судьбою» [Там же]. Опять же, большинство анархистов (особенно социальных анархистов) согласятся –
анархистские идеи увянут, если их изолировать от жизни рабочего
класса, поскольку только рабочие, подавляющее большинство, могут
создать свободное общество, а анархистские идеи являются выражением опыта рабочего класса (уберите опыт, и идеи не будут развиваться так, как должны).
Чтобы создать свободное общество, необходимо, по мнению
Платформистов, «работа должна вестись в двух направлениях, – в
плоскости отбора и группирования революционных рабочекрестьянских сил на идейной базе анархизма (идейные анархические
организации) и в плоскости группирования революционных рабочих
104

и крестьян на производственной и потребительской базе (революционные производственные организации рабочих и крестьян, свободные рабоче-крестьянские кооперативы и др.)». И снова, большая
часть анархистов согласилась бы с аргументом, что «анархизм должен
стать руководящей идеей в социальной революции... Руководящее
положение анархических идей в революции в то же время означает
идейное руководство анархистов событиями. Не должно, однако,
смешивать этого руководства с политическим руководством государственнических партий, переходящим в конце концов в государственное руководство» [Там же].
Это «руководство идеями» (как его стали называть) будет
направлено на развитие и координацию либертарных чувств, уже существующих в социальной борьбе. «Хотя массы, — объясняла Платформа, — живут глубоко анархическими тенденциями и лозунгами,
однако, эти тенденции и лозунги распылены, не связаны в определенную систему и поэтому не имеют той организованной руководящей идейной силы, которая необходима для сохранения в социальной революции анархического направления и анархической цели» [Там же]. Платформа утверждала, что необходима особая анархистская организация, чтобы гарантировать, что либертарные тенденции, изначально выраженные в любой социальной революции или
движении (например, свободная федерация, самоуправление в массовых собраниях, императивный мандат, децентрализация и т.д.), не будут пресечены на корню государственниками и авторитаристами, у которых свои планы. Этого можно добиться, активно работая в массовой
организации и агитируя людей либертарными идеями и практикой
при помощи аргументации (смотрите главу J.3.6).
Однако эти принципы сами по себе не определяют платформенную организацию. В конце концов, большинство анархосиндикалистов и неплатформенных коммунистов-анархистов согласятся с этими позициями. Основным моментом, отличающим Платформу, является ее позиция относительно того, как должна быть
структурирована и как должна работать анархистская организация.
Она изложена в «Организационном разделе», самой короткой и
наиболее спорной части всей работы. Авторы Платформы назвали организацию Всеобщим союзом анархистов и ввели понятия «Теоретическое и тактическое единство» и «Коллективная ответственность» – понятия, которые являются уникальными для Платформы. Даже сегодня в анархистском движении
105

эти идеи вызывают споры, поэтому стоит рассмотреть их немного подробнее.
Под «теоретическим единством» Платформа подразумевала,
что любая анархистская организация должна прийти к соглашению по
теории, на которой она основана. Другими словами, члены организации должны согласиться с определенным количеством основных положений, таких как классовая борьба, социальная революция и либертарный коммунизм, и так далее. Организация, в которой половина
членов считает, что профсоюзная борьба важна, а другая половина –
что это пустая трата времени, не будет эффективной, поскольку члены
организации будут тратить все свое время на споры с самими собой.
Хотя большинство сторонников Платформы признают, что не всегда
можно достичь согласия друг с другом во всех вопросах, они считают,
что важно достичь как можно большего согласия и воплотить его в
действиях. Как только теоретическая позиция достигнута, члены организации должны отстаивать ее публично (даже если они изначально
выступали против нее внутри организации, но у них есть право добиться изменения решения организации путем внутреннего обсуждения). Это подводит нас к «Тактическому единству», под которым
Платформа подразумевала, что члены организации должны бороться
вместе как организованная сила, а не как отдельные личности.
После согласования стратегии с профсоюзом все члены организации
должны работать над обеспечением ее успеха (даже если они изначально выступали против нее). Таким образом, ресурсы и время концентрируются в общем направлении, для достижения согласованной
цели.
Таким
образом, «Теоретическое
и
тактическое
единство» означает анархистскую организацию, которая согласовывает
конкретные идеи и способы их применения. Основное предположение
Платформы заключается в том, что существует связь между слаженностью и эффективностью. Повышая согласованность организации путем принятия коллективных решений и их применения, Платформа
утверждает, что это увеличит влияние анархистских идей. Без этого,
по их мнению, у более организованных групп (например, ленинских)
будут больше шансов на то, что их аргументы услышат и поймут, чем у
анархистских групп. Анархисты не могут бездействовать и полагаться
на надежду, что очевидная сила и правильность наших идей воссияет
и победит. Как показывает история, такое случается редко, а когда
случается, авторитаристы обычно оказываются у власти, чтобы пода106

вить зарождающееся анархистское влияние (так было, например, в
России). Платформисты утверждают, что мир, в котором мы живем,
является продуктом борьбы между конкурирующими идеями о том,
как должно быть организовано общество, и если голос анархистов
слаб, тих и неорганизован, он не будет услышан, и другие аргументы,
другие перспективы победят.
Что подводит нас к «Коллективной ответственности», которую Платформа определяет так: «За революционно-политическую
деятельность каждого члена союза ответствен весь союз; точно
так же за революционно-политическую деятельность всего союза
ответствен каждый его член». Короче говоря, что каждый член
должен поддерживать решения, принимаемые организацией, и что
каждый член должен принимать участие в процессе коллективного
принятия решений. Без этого, утверждают сторонники Платформы,
любые принятые решения будут только на бумаге, поскольку отдельные люди и группы будут игнорировать договоренности, достигнутые
федерацией (Платформа называет это «тактикой безответственного индивидуализма») [Там же]. При «коллективной ответственности» сила всех индивидов, составляющих группу, увеличивается и
применяется коллективно.
Последний принцип в «Организационном разделе» платформы
– «Федерализм», который она определила как «свободный договор
лиц и целых организаций ради совместной работы, направленной к
достижению общей цели» и в которой «сочетались независимость
личности или организации, их инициатива и служение общему делу».
Однако
платформа
утверждает,
что
этот
принцип
был «извращен» в движении и означает «право проявлять в организации, главным образом, свое “я” без несения обязанностей в отношении самой организации», членом которой он является. Чтобы преодолеть эту проблему, они подчеркивают, что «федералистический
тип анархической организации наряду с признанием за каждым членом организации независимости, права голоса, личной свободы и
инициативы, возлагает определенные организационные обязанности на каждого члена, требует точного выполнения их и выполнения принятых сообща решений» [Там же].
В рамках решения проблемы анархистской организации платформа предложила, чтобы каждая группа имела «свой секретариат,
выполняющий и направляющий идейно политическую и техническую работу организации». Кроме того, Платформа призывала к со107

зданию «исполнительного
комитета
союза»,
который
бы «отвечал» за «проведение в жизнь принятых и порученных ему
союзом решений; идейное и организационное направление деятельности отдельных организаций согласно общей идеологии и общей
тактической линии союза; освещение общего состояния движения;
подержание деловых и организационных связей между всеми организациями союза и другие». Права, обязанности и практические задания
Исполнительного Комитета устанавливаются общесоюзным съездом
[Там же].
Это предложение, что неудивительно, встретило резкое неодобрение со стороны большинства анархистов, как мы увидим в следующем разделе, которые утверждали, что оно превратит анархистское
движение в централизованную, иерархическую партию, подобную
большевистской. Само собой разумеется, сторонники Платформы отвергают этот аргумент и указывают на то, что сама Платформа не высечена в камне, и ее решения полностью обсуждаемы и могут быть изменены по мере необходимости. На самом деле, немногие, если вообще,
группы
Платформы
обладают
структурой «секретариата» (можно утверждать, что на самом деле не существует «платформенных» групп, а есть группы, находящиеся под влиянием Платформы, а именно по вопросам «Теоретического и тактического единства» и «Коллективной ответственности»).
Точно так же большинство современных сторонников Платформы отвергают идею объединения всех анархистов в одну организацию.
Оригинальная Платформа, похоже, подразумевала, что Всеобщий
Союз будет зонтичной организацией, состоящей из различных групп
и отдельных людей. Большинство сторонников Платформы утверждают, что не только никогда не будет единой организации, охватывающей всех, но они не считают это необходимым. Вместо этого они
предполагают существование ряда организаций, каждая из которых
внутренне едина, каждая сотрудничает друг с другом, где это возможно, – гораздо более аморфное и изменчивое образование,
чем Всеобщий союз анархистов.
Наряду с оригиналом Платформы, большинство платформистов
считают «Манифест либертарного коммунизма» (Manifesto of
Libertarian Communism) Жоржа Фонтениса и «К свежей революции» (Towards
a
Fresh
Revolution) «Друзей
Дуррути» знаковыми текстами в платформистской традиции. Несколько
анархо-синдикалистов подвергают сомнению это последнее утвер108

ждение, утверждая, что манифест «Друзей Дуррути» имеет сильное
сходство с позицией НКТ по революции до 1936 года и, таким образом,
является анархо-синдикалистским документом, восходящим к позиции, которую НКТ игнорировала после 19 июля 1936 года. В книге
Александра Скирды «Перед лицом врага» (Facing the Enemy) содержатся ключевые документы об оригинальных платформистах
(включая первоначальный проект Платформы, дополнительные документы, проясняющие вопросы, и полемику против критики). Сегодня в мире существует множество организаций Платформистов и организаций, находящихся под влиянием Платформистов, например, Ирландское
движение
солидарности трудящихся
и Итальянская федерация анархистов-коммунистов.
В следующей главе мы обсудим возражения, которые большинство анархистов выдвигают против Платформы.
J.3.4 Почему многие анархисты выступают против «Платформы»?
Когда документ об организационных началах «Платформы» был
опубликован, он вызвал огромное количество дебатов и комментариев, большинство из которых были критическими. Большинство известных анархистов отвергли «Платформу». В самом деле, только
Нестор Махно (который был соавтором работы) поддержал ее предложения, а (среди прочих) Александр Беркман, Эмма Голдман, Волин,
Г.П. Максимов, Луиджи Фаббри, Камило Бернери и Эррико Малатеста
отвергли ее предложения о том, как анархисты должны организовываться.
Некоторые
утверждали,
что
Платформа
пытается «большевизировать» анархизм («Они находятся всего в одном
шаге от большевизма» [“The Reply by Several Russian Anarchists”, pp.
32-6, Constructive Anarchism, G.P. Maximoff (ed.), p. 36]). Другие,
такие как Малатеста, предположили, что авторы были слишком впечатлены очевидным «успехом» большевиков в России. С тех пор эта
работа продолжает вызывать много споров в анархистских кругах. Почему же так много анархистов выступают против «Платформы»?
Хотя многие антиплатформисты высказывались по поводу
большинства разделов Платформы (Максимов и Волин отмечали, что,
хотя Платформа отрицала необходимость «Переходного периода» в
теории, на практике она его принимала), основной предмет споров
находился
в «Организационном
разделе» с
его
призывом
к «тактическому и теоретическому единству», «коллективной
ответственности» и групповым и исполнительным «секрета109

риатам», руководящим организацией. Здесь большинство анархистов нашли идеи, которые они считали несовместимыми с либертарианскими идеями. Мы сосредоточимся на этом вопросе, поскольку он
обычно считается самым важным.
На сегодняшний момент платформистов часто называют «потенциальными лидерами» в некоторых кругах либертарного движения. Однако Малатеста и другие критики Платформы возражали не
против этого. Малатеста и Максимов утверждали, что, по словам Максимова, анархисты должны «войти в массу»... «вести борьбу за душу
этой массы, стараясь идейно ей завладеть и дать ей направление,
т. е. неизбежно руководить ей». Таким образом, вопрос «не в отрицании руководства, а в том, чтобы сделать его свободным и естественным» [Конструктивный анархизм, стр. 45]. Более того,
как отметил Максимов, анархисты «синтеза» пришли к такому же выводу. Таким образом, все стороны дебатов согласились с тем, что анархисты должны взять на себя ведущую роль. Вопрос, по мнению Малатесты и других, заключался не в том, стоит ли вести людей, а скорее в
том, как следует их вести – довольно важное различие.
Малатеста предложил две альтернативы: либо вы «обеспечиваете руководство советом и примером, оставляя людям возможность самим... принимать наши методы и решения, если они
лучше, чем те, которые предлагают и осуществляют другие», либо
вы можете «руководить, взяв на себя командование, то есть стать
правительством». Он спросил у сторонников Платформы: «Каким
образом вы хотите руководить?». Хотя, зная Махно и его работу, он
думал, что ответом будет первый вариант, его «одолевали сомнения,
что [Махно] хотел бы видеть в рамках общего движения центральный орган, который авторитарным образом диктовал бы теоретическую и практическую программу революции». Это было связано
с наличием в Платформе «Исполнительного комитета», который
бы «давал идеологическое и организационное руководство объединению» [The Anarchist Revolution, p. 108 и p. 110].
Максимов высказал ту же точку зрения, утверждая, что Платформа подразумевает ответственность анархистов в профсоюзах перед
анархистской федерацией, а не перед профсоюзными собраниями,
которые их избрали. Как он выразился, согласно Платформе, анархисты «будут приходить в союз с готовыми рецептами и будут проводить свои планы, если и нужно, вопреки воле союза». Это был лишь
один пример общей проблемы, а именно того, что Платфор110

ма «ставит свою партию на те же командные высоты и в те же
условия, что и ВКП[(б)], т. е. ставя интересы партии выше интересов масс, ибо монополия правильного понимания этих интересов
всецело принадлежит партии» [Конструктивный анархизм, стр.
43 и стр. 42]. Это вытекало из утверждения Платформы о том, что
анархисты должны «входить в рев[олюционное] проф[союзное] движение в качестве организованной силы, ответственной за работу в
синдикатах перед общей анархической организацией и руководимой
этой организацией». Однако аргумент Максимова можно считать
жестким, поскольку Платформа также утверждала, что анархизм «не
стремится к захвату политической власти, к диктатуре», и поэтому они вряд ли призывали к противоположным принципам в
профсоюзном движении [Организационная платформа всеобщего союза анархистов]. Если рассматривать комментарии Платформы в контексте концепции «идейного лидерства» (смотрите главу
J.3.6), то они означали, что анархистская группа просто убедит членов
профсоюза в правоте своих идей с помощью аргументов, с чем Максимов не спорил. Короче говоря, разногласия сводятся к неясному (или
плохому) использованию языка авторами Платформы.
Несмотря на многочисленные усилия и длительные переписки
по этой теме (в частности, между Малатестой и Махно), вопрос о «лидерстве» не получилось прояснить удовлетворительно ни для одной
из сторон, отчасти потому, что существовал дополнительный спорный
вопрос – вопрос об организационных принципах (которые сами по себе составляют определяющую часть исходной Платформы). Малатеста
утверждал, что они не соответствуют анархистским методам и принципам, и поэтому не могут «помочь добиться триумфа анархизма» [The Anarchist Revolution, p. 97]. Разногласия произошли по
двум основным причинам, первая из которых – вопрос о «секретариатах» и «исполнительном комитете» Платформы и вторая – вопрос о
«коллективной ответственности». Мы рассмотрим каждую из них по
очереди.
При структуре, основанной на «секретариатах» и «исполнительных комитетах», «воля [Всеобщего] союза [анархистов] может означать только волю большинства, выраженную через съезды, которые назначают и контролируют Исполнительный комитет и
принимают решения по всем важным вопросам. Естественно, конгрессы будут состоять из представителей, избранных большинством групп-членов... Так что, в лучшем случае, решения принима111

лись бы большинством большинства, и легко могло бы, особенно когда противоположных мнений больше двух, представлять лишь
меньшинство». Это, утверждал Малатеста, «сводится к чистой мажоритарной системе, к чистому парламентаризму» и поэтому неанархично по своей природе [Там же, p. 100].
До тех пор, пока платформенная федерация основана
на «секретариатах» и «исполнительных комитетах», руководящих
деятельностью и развитием организации, эта критика справедлива. В
такой системе, поскольку эти органы контролируют организацию, а от
членов ожидается, что они будут следовать их решениям (в силу «теоретического и тактического единства» и «коллективной
ответственности»), они, по сути, являются правительством ассоциации. Хотя это правительство может быть выборным и подотчетным,
оно все равно является правительством просто потому, что эти органы
обладают исполнительной властью. Как утверждал Максимов, индивидуальная инициатива в Платформе «носит особый характер...
Каждая организация (т. е. объединение инициативных личностей)
имеет свой секретариат, который выполняет и направляет идейную, политическую и техническую работу организации... К
чему же тогда сводится инициативная деятельность членского состава? По-видимому, к одному: к инициативе подчинения секретариату и выполнения его направляющих инструкций» [Там же, p.
40]. Это кажется логическим завершением структуры, предложенной
Платформой. «Дух, — утверждал Малатеста, — тенденция остаются
авторитарными, а воспитательный эффект останется антианархистским» [Там же, p. 98].
Малатеста, напротив, утверждал, что анархистская организация
должна быть основана на «полной автономии, полной независимости и, следовательно, полной ответственности отдельных лиц и
групп», при этом вся организационная работа должна выполняться «свободно, таким образом, чтобы не препятствовать мысли и
инициативе отдельных лиц». Отдельные члены такой организации «выражают любое мнение и используют любую тактику, которая не противоречит принятым принципам и не вредит деятельности других». Более того, административные органы, назначаемые такими организациями, «не будут иметь исполнительной власти, не будут обладать директивными полномочиями», оставляя за
группами и их федеральными собраниями право самим решать свою
судьбу. Конгрессы таких организаций будут «свободны от любого ви112

да авторитаризма, поскольку они не устанавливают закон; они не
навязывают свои собственные резолюции другим... и не становятся
обязательными и подлежащими исполнению, кроме тех, кто их
принимает» [Там же, p. 101, p. 102 and p. 101]. Такая организация не
исключает коллективных решений и самостоятельно принятых обязательств, скорее она основана на них.
Однако большинство групп, вдохновленных Платформой, похоже, отвергают этот аспект ее организационных предложений. Вместо
«секретариатов» и «исполнительных комитетов» они проводят регулярные конференции и собрания для принятия коллективных решений по вопросам и таким образом практикуют единство. Следовательно, действительно важным вопросом является «теоретическое и
тактическое единство» и «коллективная ответственность», а не
структура, предложенная Платформой. В самом деле, этот вопрос был
главной темой в письме Махно к Малатесте, например, и поэтому мы
будем вправе сказать, что это ключевой вопрос, разделяющий «платформистов» и других анархистов.
Так в чем же Малатеста не соглашался с этой концепцией? Как
мы уже упоминали в предыдущем разделе, Платформа определила
идею «коллективной ответственности» как идею о том, что за революционно-политическую
деятельность
каждого
члена
союза «ответствен весь союз; точно так же за революционно-политическую деятельность всего союза ответствен каждый его член».
На что Малатеста ответил:
«Но если союз несет ответственность за то, что делает
каждый член, как он может оставить своим членам и различным
группам свободу применять общую программу так, как они считают нужным? Как может человек отвечать за действие, если у него
нет возможности передумать? Поэтому союз, а в его лице Исполнительный комитет, должен следить за действиями отдельных
членов и приказывать им, что делать и чего не делать; а поскольку
неодобрение после совершенного действия не освобождает от ранее
принятой ответственности, никто не обладает возможностью
вообще что-либо делать, не получив разрешения комитета. И, с
другой стороны, может ли индивид взять на себя ответственность за действия коллектива, не зная, чем этот коллектив будет
заниматься при условии, что индивид не может помешать коллективу совершать действия, который тот не одобряет?» [Там же, p.
99].
113

Другими
словами,
термин «коллективная
ответственность» (если воспринимать его буквально) подразумевает крайне неэффективный и в некоторой степени авторитарный способ организации. Прежде чем предпринять какие-либо действия, необходимо проконсультироваться с организацией, что подавит индивидуальную,
групповую и местную инициативу. Организация будет медленно реагировать на развивающиеся ситуации, если вообще будет реагировать,
и эта реакция не будет основана на знаниях и опыте из первых рук.
Более того, такая форма организации подразумевает отказ от индивидуального суждения, поскольку члены организации должны будут «подчиняться решениям большинства еще до того, как они
услышат, какими они могут быть» [Malatesta, Там же, p. 101]. В
конце концов, все, что может сделать член организации, – покинуть
ее, если он не согласен с тактикой или позицией и не в состоянии поддерживать их своими действиями.
Эта структура также предполагает, что приверженность Платформы федерализму только на словах. Как утверждало большинство
анархистов, критиковавших Платформу, хотя ее авторы утверждают
федералистские принципы, на самом деле они «намечают совершенно централизованную организацию с Исполнительным комитетом,
который обязан давать идеологически и организационно руководить различными анархистским организациям, являющимися, в
свою очередь, руководящими органами профессиональных организаций рабочих» [“The Reply by Several Russian Anarchists”, Там же, pp.
35-6].
Таким образом, вполне вероятно, что «коллективная ответственность», доведенная до логического завершения, будет мешать анархистской работе, будучи слишком бюрократической и медленной.
Однако давайте предположим, что, применяя коллективную ответственность, а также тактическое и теоретическое единство, анархистские ресурсы и время будут использоваться более эффективно. Какой
смысл быть «эффективным», если принятое коллективное решение
ошибочно или неприменимо во многих областях? Вместо того, чтобы
местные группы применяли свои знания о местных условиях и разрабатывали теории и политику, отражающие эти условия (и сотрудничали снизу вверх), они могут быть вынуждены применять неприемлемую политику из-за «единства» платформенной организации. Правда,
Махно утверждал, что «деятельность местных организаций может
быть приспособлена, насколько это возможно, к местным услови114

ям», но только если она «согласуется с общей организационной
практикой Союза анархистов, охватывающего всю страну» [The
Struggle Against the State and Other Essays, p. 62]. Что все еще
вызывает вопрос о природе единства Платформы (однако, это предполагает, что позиция Платформы может быть менее экстремальной,
чем может подразумеваться в тексте, о чем мы еще поговорим). Именно поэтому анархисты традиционно поддерживают федерализм и свободное соглашение внутри своих организаций, чтобы учесть реальные
потребности местных сообществ.
Если не воспринимать определение «коллективной ответственности» Платформы буквально или не доводить до логической крайности (как следует из комментариев Махно), то различия между платформистами и неплатформистами могут быть не такими уж и значительными. Как отметил Малатеста в своем ответе на письмо Махно:
«Я принимаю и поддерживаю мнение, что любой, кто объединяется и сотрудничает с другими ради общей цели, должен чувствовать необходимость координировать собственные действия с
действиями товарищей и не делать ничего, что вредит работе
других... и уважать достигнутые договоренности... [Более того] я
утверждаю, что те, кто не чувствует и не практикует эту обязанность, должны быть исключены из ассоциации.
Возможно, говоря о коллективной ответственности, вы имеете в виду именно то согласие и солидарность, которые должны
существовать между членами ассоциации. И если это так, то ваше
выражение равносильно... неправильному использованию языка, но,
по сути, это лишь несущественный вопрос формулировки, и соглашение вскоре будет достигнуто» [Там же, pp. 107-8].
Именно так, похоже, действует большинство платформенных организаций. Они согласовали широкие теоретические и тактические
позиции по различным вопросам (таким как, например, природа
профсоюзов и отношение анархистов к ним), оставляя за местными
группами право действовать в рамках этих рекомендаций. Более того,
местные группы не обязаны отчитываться перед организацией, прежде чем приступить к какой-либо деятельности. Другими словами,
большинство групп Платформы не воспринимают ее буквально, и поэтому многие разногласия в значительной степени являются вопросом
формулировок. Как отмечают два сторонника Платформы:
115

«Платформа не вдается в детали того, как коллективная ответственность работает на практике. Есть вопросы, которые она
оставляет без внимания, например, вопрос о людях, выступающих
против мнения большинства. Мы утверждаем, что люди, выступающие против мнения большинства, имеют право выражать свои
собственные взгляды, однако при этом они должны ясно дать понять, что не представляют мнение организации. Если группа людей в организации выступает против решения большинства, они
имеют право организовывать и распространять информацию,
чтобы их аргументы были услышаны в организации в целом. Частью нашего анархизма является вера в то, что дебаты и разногласия, свобода и открытость укрепляют как отдельного человека,
так и группу, к которой он или она принадлежит» [Aileen O'Carroll
and Alan MacSimoin, “The Platform”, pp. 29-31, Red and Black
Revolution, №4, p. 30].
Хотя многие анархисты критикуют группы Платформы за то, что
они слишком централизованы, Платформа оказала влияние на многие анархистские организации, даже неплатформенные (это можно
увидеть на примере групп «классовой борьбы», обсуждаемых в следующей главе). Это влияние было двусторонним: критика, которой подверглась оригинальная Платформа, повлияла на развитие платформенных групп. Это, конечно, не означает, что между платформистами
и другими анархистами нет или почти нет различий. Платформистские группы склонны подчеркивать «коллективную ответственность»
и «теоретическое и тактическое единство» больше, чем другие, что создавало проблемы, когда платформисты работали в организациях
«синтеза» (как это было, например, во Франции, что привело к большим неприязненным отношениям между платформистами и другими).
«Конструктивный анархизм» ведущего русского анархосиндикалиста Г.П. Максимова собирает все соответствующие документы в одном месте. Помимо критики Максимовым «Платформы»,
она включает ответ «Синтеза», рецензию Малатесты и последующий
обмен
письмами
между
ним и
Махно. «The
Anarchist
Revolution» (Анархистская революция) также содержит статью
Малатесты и обмен письмами между ним и Махно.

116

J.3.5 Существуют ли другие разновидности анархистской федерации?
Да. Другой тип анархистской федерации – это то, что мы называем группой «классовой борьбы». Многие местные анархистские
группы в Великобритании, например, организуются именно таким образом. Они используют термин «классовая борьба», чтобы указать,
что их анархизм основан на коллективном сопротивлении рабочего
класса, а не на реформировании капитализма путем изменения образа
жизни и поддержки, скажем, кооперативов (многие анархисты «классовой борьбы», конечно, практикуют эти вещи, но осознают, что не
могут создать анархическое общество таким образом). Мы следуем
этому использованию термина здесь. И еще раз подчеркнем, что использование нами термина «классовая борьба» для описания этого
типа анархистских групп не означает, что группы «синтеза» или
«платформисты» не поддерживают классовую борьбу. Поддерживают!
Эта группа является чем-то между «синтезом» и «платформой».
Группа «классовой борьбы» согласна с «синтезом» в том, что важно
иметь различные точки зрения внутри федерации и что было бы
ошибкой пытаться навязать общую линию различным группам в различных обстоятельствах, как это делает Платформа. Однако, как и
Платформа, группа классовой борьбы признает, что нет смысла в создании принудительного союза между совершенно разными направлениями анархизма. Таким образом, группа «классовой борьбы» отвергает идею о том, что анархо-индивидуалисты или мютюэлисты
должны быть частью одной организации с анархистамикоммунистами или синдикалистами, или что анархо-пацифисты
должны объединяться с не-пацифистами. Таким образом, группа
«классовой борьбы» признает, что организация, содержащая кардинально противоположные точки зрения, может привести к бессмысленным дебатам и параличу действий из-за невозможности преодолеть эти различия.
Вместо этого группа «классовой борьбы» согласовывает общий
набор «целей и принципов», которые являются основными условиями соглашения внутри федерации. Если человек или группа не согласны с этим заявлением, то они не могут вступить в федерацию. Если они являются членами и пытаются изменить заявление и не могут
заставить остальных согласиться с его изменением, то они морально
обязаны покинуть организацию. Другими словами, существуют рамки,
в которых отдельные люди и группы применяют свои собственные
117

идеи и свою интерпретацию согласованной политики. Это означает,
что отдельные люди в группе и группы в федерации обладают принципами, на которых они могут основывать свою местную деятельность, принципы, согласованные коллективно. Есть общая нить деятельности и руководство к действию (особенно в ситуациях, когда невозможно созвать собрание группы или федерации). Таким образом,
можно примирить индивидуальную инициативу и сотрудничество, не
препятствуя ни тому, ни другому. Кроме того, «цели и принципы» показывают потенциальным членам, из чего исходит анархистская группа.
Таким образом, группа «классовой борьбы» решает одну из ключевых проблем групп «синтеза», а именно то, что любое такое базовое
заявление политических идей будет трудно согласовать и оно будет
настолько размыто, что станет практически бесполезным (например,
федерация, объединяющая [некоммунистических] индивидуалистов и
коммунистических анархистов, не сможет договориться о таких вещах,
как необходимость революции, общественная собственность и так далее). Четко излагая свои идеи, группа «классовой борьбы» обеспечивает общую основу для деятельности и дискуссий.
Такая федерация, как и все анархистские группы, будет основана
на регулярных собраниях на местах и на частых региональных, национальных и т.д. конференциях для постоянного пересмотра политики,
тактики, стратегии и целей. Кроме того, такие собрания не позволяют
власти скапливаться в высших административных комитетах, созданных для координации деятельности. Целью регулярных конференций
является выработка политики федерации по конкретным темам и согласование общих стратегий. Такая политика, будучи согласованной,
является морально обязательной для членов федерации, которые могут обозревать и пересматривать ее по мере необходимости на более
позднем этапе, но не могут предпринимать действия, препятствующие
ее применению (они не обязаны применять эту тактику, если считают
ее большой ошибкой).
Например, меньшинства в такой федерации могут проводить
свою собственную политику, если они четко заявляют, что их позиция
является позицией меньшинства и не противоречит целям и принципам федерации. Таким образом, анархистская федерация сочетает в
себе объединенные действия и несогласие, так как никакая общая политика не может быть применима во всех обстоятельствах, и для
меньшинств лучше игнорировать политику, которая, как они знают,
118

создаст еще большие проблемы в их районе. Если их действия и политика не противоречат основным политическим идеям федерации, то
разнообразие является необходимым средством для определения
лучшей тактики и идей.
J.3.6 Какую роль играют эти группы в анархистской теории?
Целью анархистских групп и федераций является распространение либертарных идей в обществе и в общественных движениях. Они
стремятся убедить людей в обоснованности анархистских идей и анализа, в необходимости либертарного преобразования общества и самих себя, работая с другими на равных. Такие группы убеждены, что
(говоря словами Мюррея Букчина) «анархо-коммунизм не может
оставаться просто настроением или тенденцией, витающей в воздухе, как культурная атмосфера. Он должен быть организованным
– действительно хорошо организованным – для того, чтобы
эффективно артикулировать и распространять это новое чувство; у него должна быть последовательная теория и обширная
литература; он должен быть способен вступить в дуэль с авторитарными движениями, которые пытаются изменить естественные свойства интуитивных либертарных импульсов нашего времени и направить социальные волнения в иерархические формы организации» [“Looking Back at Spain”, pp. 53-96, Dimitrios I. Roussopoulos
(ed.), The Radical Papers, p. 90].
Эти группы и федерации играют ключевую роль в анархистской
теории. Это связано с тем, что анархисты хорошо понимают, что в обществе существуют разные уровни знаний и осознанности. В то время
как люди учатся через борьбу и собственный опыт, разные люди развиваются с разной скоростью, каждый человек уникален и подвержен
разным влияниям. Как говорится в одном из памфлетов Британской анархистской федерации, «опыт жизни рабочего класса постоянно приводит к развитию идей и действий, которые ставят
под сомнение установленный порядок... В то же время разные слои
рабочего класса достигают разной степени сознательности» [The
Role of the Revolutionary Organisation, p. 13]. Это можно легко
увидеть на примере любой группы людей одного класса или даже сообщества. Одни – анархисты, другие – марксисты, одни – социалдемократы/лейбористы, другие – консерваторы, одни – либералы,
другие (большинство) – «аполитичны», одни поддерживают профсоюзы, другие – против и так далее.
119

Поскольку мы осознаем, что являемся одной тенденцией среди
многих, анархисты организуются как анархисты, чтобы влиять на социальную борьбу. Только когда идеи анархистов будут приняты подавляющим большинством, анархическое общество станет возможным. Другими словами, мы хотим добиться наиболее широкого понимания и влияния анархистских идей и методов в рабочем классе и в
обществе, прежде всего потому, что мы верим, что только они обеспечат успешное революционное преобразование общества. Отсюда Малатеста:
«Анархисты, убежденные в правильности нашей программы,
должны стремиться приобрести подавляющее влияние, чтобы
увлечь движение к осуществлению наших идеалов. Но такое влияние
должно быть завоевано за счет того, что мы делаем больше и лучше других, и оно будет полезным, если будет завоевано таким образом... Мы должны углублять, развивать и распространять наши
идеи и координировать наши силы в общих действиях. Мы должны
действовать в рамках рабочего движения, чтобы не допустить его
ограничения и развращения исключительной погоней за небольшими
улучшениями, совместимыми с капиталистической системой... Мы
должны работать со... [всеми] массами, чтобы пробудить дух бунта и стремление к свободной и счастливой жизни. Мы должны инициировать и поддерживать все движения, направленные на ослабление сил государства и капитализма и на повышение умственного
уровня и материального положения рабочих» [The Anarchist
Revolution, p. 109].
Анархистская организация существует для того, чтобы помочь
процессу, в ходе которого люди приходят к анархистским выводам. Ее
цель – сделать явными те чувства и мысли, которые есть у людей
(например, что рабство – это ад, что государство существует для угнетения людей и т.д.), разоблачая в процессе дебатов неверные общепринятые оправдания существующего общества и социальных отношений и предлагая видение чего-то лучшего. Другими словами, анархистские организации стремятся объяснить и прояснить происходящее в обществе и показать, почему анархизм является единственным
реальным решением социальных проблем. В рамках этого мы также
должны бороться с неверными идеями, такими как либерализм, социал-демократия, ленинизм, правый популизм и так далее, указывая,
почему эти предлагаемые решения являются ложными. Кроме того,
120

анархистская организация должна быть «коллективной памятью» для
угнетенных, сохраняя и развивая традиции рабочего и радикального
движений, а также анархизма, чтобы у новых поколений либертариев
был опыт, на который они могут опираться и использовать в своей
борьбе.
Анархистские организации видят себя в роли помощников,
а не лидеров. Как утверждал Волин, политически сознательному
меньшинству «необходимо участие в этом процессе… Но повсюду и
при любых обстоятельствах они должны быть свободными, полноправными участниками общего дела, а не диктаторами. Они призваны подавать пример и способствовать добровольному объединению, координации, организации граждан с их инициативами, знаниями, способностями и склонностями, не господствуя
над ними, не подчиняя их себе и не угнетая... Согласно либертарной
точке зрения, сами трудящиеся массы посредством своих классовых
организаций (заводских комитетов, промышленных и сельских
профсоюзов, кооперативов и т. д.), централизованных на основе
принципа федерализма… должны на местах решать конструктивные задачи Революции»... Что касается “элиты” [т.е. политически
осведомленных людей], то их роль, по мнению либертариев, заключается в «помощи народным массам: в их просвещении, обучении, необходимых советах; они призваны побуждать к тем или иным делам, подавать пример, поддерживать народ в его действиях, но не
руководить им на манер правительства» [Неизвестная революция 1917 - 1921, книга вторая].
Эта роль обычно называется обеспечением «лидерства идей».
Анархисты подчеркивают отличие этой концепции от авторитарных
представлений о «руководстве», подобных ленинским. Хотя и анархистские, и ленинские организации существуют для преодоления проблемы «неравномерного развития» рабочего класса, цели, роль и
структура этих групп не могут быть более различными (как обсуждалось в подразделе H.5, анархисты отвергают допущения и практики
авангардизма как несовместимые с подлинным социализмом).
Анархистские группы необходимы, поскольку, как бы ни менялись люди через борьбу, этого недостаточно (если бы это было так, мы
бы сейчас жили в анархистском обществе!). Поэтому анархисты подчеркивают, помимо самоорганизации, самоосвобождения и самообразования через борьбу, развивающую либертарно-социалистическую
мысль, необходимость работы анархистских групп в народных органи121

зациях и в массе населения в целом. Эти группы будут играть важную
роль в содействии прояснять идеи тех, кто борется, подрывая внутренние и внешние барьеры против этих идей.
Внутренние барьеры – это те, которых Эмма Голдман назвала «внутренними тиранами», «этическими и социальными условностями» существующего иерархического общества, приучающими людей к авторитарным социальным отношениям, несправедливости, отсутствию свободы и так далее [Red Emma Speaks, pp. 164-5]. Внешние барьеры – это то, что Ноам Хомский называет «производством
согласия», процесс, в ходе которого население в целом под влиянием
системы образования и средств массовой информации заставляют
принимать статус-кво и точку зрения доминирующей элиты. Именно
это «производство согласия» помогает объяснить, почему, относительно говоря, анархистов так мало, хотя мы утверждаем, что анархизм является естественным продуктом жизни рабочего класса. Хотя,
объективно, когда жизненный опыт побуждает рабочих к сопротивлению господству и угнетению, они вступают в эту борьбу, имея за спиной историю, историю обучения в капиталистических школах, потребления капиталистических СМИ и так далее.
Это означает, что в то время как социальная борьба радикализируется, ей также приходится бороться с многолетним прогосударственным и прокапиталистическим влиянием. Поэтому, даже если
анархистское сознание проистекает из реальных условий жизни рабочего класса, поскольку мы живем в классовом обществе, существует
множество противостоящих тенденций, которые препятствуют развитию этого сознания (например, религия, современная мораль, СМИ,
пробуржуазная и прогосударственная пропаганда, репрессии со стороны государства и бизнеса и так далее). Это объясняет различия в
политических взглядах внутри рабочего класса, поскольку люди развиваются с разной скоростью и подвержены разным влияниям и опыту. Однако многочисленные внутренние и внешние барьеры на пути
развития анархистских взглядов, созданные нашими «внутренними
тиранами» и процессом «производства согласия», могут быть ослаблены и ослабляются рациональной дискуссией, а также социальной
борьбой и самодеятельностью. В самом деле, пока мы не «научимся
бросать им всем [внутренним тиранам] вызов, твердо стоять на
[нашей] земле и настаивать на [нашей] неограниченной свободе»,
мы никогда не сможем быть свободными или успешно бороться с
«производством согласия» [Goldman, Там же, p. 140]. И именно здесь
122

анархистская группа может внести вклад, поскольку те, кто уже прошел через этот процесс, должны сыграть важную роль, а именно помочь тем, кто проходит через него.
Конечно, деятельность анархистской группы происходит не в вакууме. В периоды ослабления классовой борьбы, когда коллективных
действий мало, анархистские идеи будут казаться утопичными и поэтому отвергаться большинством. В таких ситуациях лишь немногие
станут анархистами просто потому, что опыт рабочих не порождает
уверенности в том, что альтернатива существующей системе возможна. Кроме того, если анархистские группы малочисленны, многие, кто
ищет альтернативу, могут присоединиться к другим группам, которые
более заметны и выражают либертарную риторику (например, ленинские группы, которые часто говорят о рабочем контроле, рабочих советах и так далее, имея в виду нечто явно отличное от того, что анархисты подразумевают под этими терминами). Однако, когда классовая
борьба усиливается и люди становятся более склонными к коллективным действиям, они могут получить силу и радикализироваться в результате своей собственной деятельности и стать более открытыми
для анархистских идей и возможности изменить общество. В таких ситуациях анархистские группы растут, а влияние анархистских идей
усиливается. Это объясняет, почему анархистские идеи не так широко
распространены, как могли бы быть. Это также указывает на еще одну
важную роль анархистской группы, а именно: обеспечение среды и
пространства, где те, кого тянет к анархистским идеям, могут встречаться и обмениваться опытом и идеями в периоды реакции.
Роль анархистской группы, таким образом, заключается не в
том, чтобы навязать чужеродную идеологию рабочему классу, а в том,
чтобы помочь развить и прояснить идеи тех рабочих, которые стремятся к анархизму, и таким образом помочь тем, кто находится в процессе этого развития. Она будет способствовать этому развитию путем
пропаганды, которая разоблачает нынешнюю социальную систему (и
ее обоснования) как несостоятельную, а также поощряет сопротивление угнетению и эксплуатации. Первое, по мнению Бакунина, позволяло «придать более справедливое общее выражение, новую и более
конгениальную форму существующим инстинктам пролетариата... [что] иногда может облегчить и ускорить развитие... [и]
дать им осознание того, чем они обладают, что они чувствуют,
чего они уже инстинктивно желают, но никак не могло дать им
того, чего у них нет». Последняя «является самой популярной, са123

мой
мощной
и
самой
неотразимой
формой
пропаганды» и «пробуждает в массах все социально-революционные инстинкты, которые глубоко сидят в сердце каждого рабочего», позволяя инстинктам трансформироваться в «рефлексированную социалистическую мысль» [цит. по: Richard B. Saltman, The Social and
Political Thought of Michael Bakunin, p. 107, p. 108 and p. 141].
Цитируя Федерацию анархистов Великобритании, повторимся: «[Либертарная] организация – это не просто пропагандистская
группа: прежде всего, она должна активно работать во всех низовых организациях рабочего класса, т.е. в низовых [профсоюзных]
группах, ассоциациях арендаторов, среди сквоттеров и групп безработных, а также в женских группах и группах сексуальных и расовых меньшинств». Она «уважает независимость движений рабочего класса и (в отличие от других) не пытается подчинить их революционной организации. Это не означает, что она не стремится
распространять свои идеи в этих движениях» [Там же, p. 15 and p.
16]. Такая организация не является авангардистской в ленинском
смысле, поскольку она признает, что социалистическая политика исходит из опыта рабочего класса, а не от буржуазных интеллектуалов
(как утверждали Ленин и Карл Каутский), и что она не стремится доминировать над народными движениями, а работает в них на равных.
Поэтому, хотя мы признаем, что в рабочем классе существуют
«передовые» слои, и что анархисты являются одной из их составляющих, мы также признаем, что центральной характеристикой анархизма является то, что его политика исходит из конкретного опыта
борьбы с капитализмом и этатизмом напрямую – то есть из реалий
жизни рабочего класса. Это означает, что анархисты должны учиться у
рабочих в борьбе. Если мы признаем, что анархистские идеи являются
продуктом опыта и самодеятельности рабочего класса, и что они постоянно меняются и развиваются в свете нового опыта и борьбы, тогда
анархистская теория должна быть открыта для изменений путем обучения у не-анархистов. Не признавать этот факт – значит
открывать дверь авангардизму и догмам. В силу этого факта анархисты утверждают, что отношения между анархистами и не-анархистами
должны быть эгалитарными, основанными на взаимном взаимодействии и признании того, что никто не является непогрешимым и не
обладает всеми ответами – в том числе анархисты! Исходя из этого,
хотя мы признаем наличие «передовых» групп в рабочем классе (что,
очевидно, отражает неравномерность его развития), анархисты стре124

мятся снизить эту неравномерность путем вмешательства анархистских организаций в социальную борьбу, вмешательства, основанного
на вовлечении всех в процесс принятия решений (о чем мы поговорим ниже).
Таким образом, общей целью анархистских групп является распространение идей – таких как общий анархистский анализ общества
и текущих событий, либертарные формы организации, прямое действие и солидарность и так далее – и привлечение людей к анархизму
(т.е. «создание» анархистов). Этот процесс включает в себя как пропаганду, так и участие на равных в социальной борьбе и народных организациях. Анархисты не считают, что смена лидеров – это решение
проблемы (плохого) руководства. Скорее, речь идет о том, чтобы сделать лидеров ненужными, наделив всех [участников организации]
полномочиями. Как утверждал Малатеста, мы «не хотим освобождать народ; мы хотим, чтобы народ освободил себя сам». Поэтому анархисты «выступают и практикуют прямое действие, децентрализацию, автономию и индивидуальную инициативу; они
должны прилагать особые усилия, чтобы помочь членам [народных
организаций] научиться непосредственно участвовать в жизни организации и отказаться от лидеров и штатных функционеров» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 90 and p. 125].
Это означает, что анархисты отвергают идею о том, что анархистские группы и федерации должны стать «лидерами» организаций.
Скорее, мы хотим, чтобы анархистские идеи стали обычным явлением
в обществе и в общественных организациях, чтобы лидерство людей,
обладающих властью, было заменено «естественным влиянием» (если использовать термин Бакунина) активистов в рядовом составе на решения, принимаемые рядовым составом. Хотя мы обсудим идеи Бакунина более подробно в главе J.3.7, концепцию «естественного влияния» можно почерпнуть из этого комментария Франсиско Аскасо (друга Дуррути и влиятельного анархистского
ополченца в НКТ и ФАИ):
«Нет ни одного ополченца, который в качестве члена ФАИ
вмешивался бы в профсоюзные собрания. Я работаю, следовательно,
меня эксплуатируют. Я плачу взносы в профсоюз рабочих, и когда я
выступаю на профсоюзных собраниях, я выступаю подобно тем,
кто нас эксплуатирует, и с правом, которое мне даёт карточка,
находящаяся в моем распоряжении, что делают и другие ополченцы,
125

независимо от того, принадлежат они к ФАИ или нет» [цит. по:
Abel Paz, Durruti: The People Armed, p. 137].
Это показывает природу «лидерства идей». Вместо того чтобы
быть избранным на управленческую или ответственную должность,
анархист представляет свои идеи на массовых собраниях и аргументирует свою позицию. Очевидно, что это подразумевает двусторонний
процесс обучения, поскольку анархист учится на опыте других, а другие соприкасаются с анархистскими идеями. Более того, это эгалитарные отношения, основанные на обсуждении между равными, а не на
призыве людей поставить кого-то во власть над ними. Это гарантирует, что каждый член организации участвует в принятии решений, понимает их и соглашается с ними. Это, безусловно, способствует политическому развитию всех участников (включая, подчеркнем, и анархистов). Как утверждал Дуррути: «Мужчина [или женщина], который
[которая] отчуждает свою волю, никогда не сможет свободно выражать себя и следовать своим собственным идеям на профсоюзном собрании, если он [или она] чувствует, что над ним [или ней]
доминирует самый посредственный оратор... До тех пор, пока человек не будет думать сам за себя и не возьмет на себя ответственность, полного освобождения человеческих существ не будет» [цит. по: Paz, там же, p. 184].
Поскольку мы поддерживаем «руководство идей», анархисты
считают, что все народные организации должны быть открытыми,
полностью самоуправляемыми и свободными от авторитаризма.
Только таким образом идеи и дискуссии могут играть важную роль в
жизни организации. Поскольку анархисты «не верят в добро, которое приходит сверху и навязывается силой» и «хотят, чтобы новый
образ жизни возник из народных организаций и продвигался по мере
их продвижения. Поэтому для нас важно, чтобы все интересы и
мнения находили свое выражение в сознательной организации и влияли на коллективную жизнь пропорционально своей значимости» [Malatesta, Там же, p. 90]. Слова Бакунина в отношении I Интернационала ясно показывают это:
«Это должно быть народное движение, организованное снизу
вверх свободными, спонтанными действиями масс. Не должно быть
никакого тайного правительства, массы должны быть информированы обо всем... Все дела Интернационала должны обсуждаться
126

тщательно и открыто, без уклонений и иносказаний» [Bakunin on
Anarchism, p. 408].
Учитывая это, анархисты отвергают идею превращения органов,
созданных в ходе классовой борьбы и революционного процесса, в
иерархические структуры. Превращая их из органов самоуправления в
органы для выдвижения «лидеров», конструктивные задачи и политическое развитие революции будут прерваны, не успев начаться. Активное участие всех сведется к выбору новых хозяев, и революция застопорится. По этой причине анархисты «отличаются от партии
большевистского типа своей верой в то, что подлинные революционеры должны действовать в рамках форм, созданных революцией, а не в рамках форм, созданных партией». Это означает,
что «необходима организация для систематического распространения идей – и не одних только идей, а идей, которые продвигают
концепцию самоуправления». Другими словами, «необходима
революционная организация – но ее функцию всегда нужно четко
помнить. Ее первая задача – пропаганда... В революционной ситуации революционная организация выдвигает самые передовые требования: она готова при каждом повороте событий сформулировать
самым конкретным образом непосредственную задачу, которую
необходимо выполнить для продвижения революционного процесса.
Она обеспечивает самые смелые элементы в действии и в революционных органах принятия решений» [Murray Bookchin, Post-Scarcity
Anarchism, p. 140]. Что она не делает, так это не подменяет эти органы или процесс принятия решений, создавая институционализированные, иерархические структуры руководства.
Не менее важным, чем то, как анархисты вмешиваются в социальную борьбу и народные организации, а также в организацию этой
борьбы и организаций, является вопрос о природе этого вмешательства. Мы хотели бы процитировать следующее высказывание британской либертарно-социалистической группы «Солидарность», поскольку оно подводит итог основополагающей природе анархистского
действия и важности либертарного взгляда на социальную борьбу и
изменение и на то, как политически сознательные меньшинства работают в них:
«Значимое действие для революционеров – это все, что повышает уверенность, автономию, инициативу, участие, солидарность, эгалитарные тенденции и самостоятельную активность
127

масс, и все, что помогает их демистификации. Бесплодное и
вредное действие – это то, что усиливает пассивность масс, их
апатию, цинизм, дифференциацию через иерархию, отчуждение, зависимость от других, делающих все за них, и степень, до которой
другие могут манипулировать ими – в том числе от тех, кто якобы действует от их имени» [Maurice Brinton, For Workers' Power,
p. 154].
Часть этого «осмысленного действия» включает в себя поощрение людей «действовать для себя» (говоря словами Кропоткина).
Как
мы
отмечали
в
главе
А.2.7,
анархизм
основан
на самоосвобождении, и самостоятельная деятельность является
ключевым аспектом этого. Отсюда и аргумент Малатесты:
«Наша задача состоит в том, чтобы “подтолкнуть” людей к
требованию и использованию всей возможной свободы и сделать себя ответственными за обеспечение своих потребностей, не ожидая
приказов от какой-либо власти. Наша задача – демонстрировать
бесполезность и вредность правительства, провоцировать и поощрять пропагандой и действиями все виды индивидуальной и коллективной активности.
На самом деле речь идет о воспитании в духе свободы, о том,
чтобы люди, привыкшие к послушанию и пассивности, осознали
свою реальную силу и возможности. Необходимо побуждать людей
к самостоятельным действиям» [Там же, pp. 178-9].
Это «подталкивание» людей к тому, чтобы они «делали все сами», является еще одной ключевой ролью для любой анархистской
организации. Поощрение прямого действия так же важно, как анархистская пропаганда и участие населения в социальной борьбе и
народных организациях.
По мере развития такой социальной борьбы возможность революции становится все ближе и ближе. Хотя мы обсуждаем идеи анархистов о социальной революции в подразделе J.7, здесь мы должны
отметить, что роль анархистской организации не меняется. Как
утверждал Букчин, анархисты «стремятся убедить фабричные комитеты, собрания» и другие организации, созданные борющимися
людьми, «превратиться в подлинные органы народного самоуправления, а не доминировать над ними, манипулировать ими
или привязывать их к всезнающей политической партии» [Там же,
128

p. 140]. Таким образом, поощряя самоуправление в борьбе, анархисты
закладывают основы самоуправляемого общества.
J.3.7 Не доказывает ли «невидимая диктатура» Бакунина,
что анархисты – скрытые авторитаристы?
Нет. Хотя Бакунин и использовал термин «невидимая диктатура», это не доказывает, что Бакунин или анархисты являются скрытыми авторитаристами. Утверждение обратного, которое часто делают
ленинцы и другие марксисты, выражает явное, даже преднамеренное
непонимание идей Бакунина о роли, которую революционеры должны играть в народных движениях.
Марксисты цитируют термины Бакунина «невидимая диктатура» и «коллективная диктатура» вне контекста, используя их для
«доказательства» того, что анархисты – скрытые авторитаристы,
стремящиеся к диктатуре над массами. Более широко, вопрос о Бакунине и его «невидимой диктатуре» попадает в сочувственные изложения анархистских идей. Например, Питер Маршалл пишет: «Нетрудно заключить, что невидимая диктатура Бакунина
была бы еще более тиранической, чем... марксистская» и что она
выражала «глубокую авторитарную и диссимулирующую черту в
его жизни и работе» [Demanding the Impossible, p. 287]. Таким
образом, вопрос об уточнении этого аспекта теории Бакунина имеет
большее значение, чем просто поправление нескольких ленинцев.
Кроме того, это поможет прояснить концепцию «руководства идеями», которую мы обсуждали в прошлом разделе. По обеим этим причинам данная глава, хотя и кажется вначале несколько избыточным и
представляющим интерес только для академиков, обладает гораздо
более широким интересом.
У анархистов есть два ответа на утверждения о том, что Бакунин
(и, косвенно, все анархисты) стремится к «невидимой» диктатуре и поэтому не является истинным либертарием. Во-первых, и именно на
этом мы сосредоточимся в данном разделе, выражение Бакунина вырвано из контекста, а когда его помещают в контекст, оно приобретает
радикально иное значение, чем то, которое подразумевают критики
анархизма. Во-вторых, даже если это выражение означает то, что
утверждают критики, оно не опровергает анархизм как политическую
теорию. Это происходит потому, что анархисты не являются «бакунистами» (или «прудонистами», или «кропоткинцами», или любыми
другими персоналистами). Мы признаем других анархистов такими,
какие они есть, – людьми, которые сказали много важных и полезных
129

вещей, но, как и любые другие люди, совершали ошибки и часто не
соответствовали всем своим идеям. Для анархистов это вопрос извлечения полезных частей из их работ и отбрасывания бесполезных (а
также откровенной чепухи!). То, что Бакунин что-то сказал, не делает
это правильным! Такой подход к политике, основанный на здравом
смысле, кажется, потерян для марксистов. В самом деле, если довести
логику этих марксистов до конца, то мы должны отвергнуть все, что
писал Руссо (он был сексистом), Маркс и Энгельс (на ум приходят их
комментарии против славян, а также множество других расистских
комментариев) и так далее. Но, конечно, этого никогда не происходит
с не-анархистскими мыслителями, когда марксисты пишут свои статьи и книги.
Однако вернемся к нашему главному аргументу – важности контекста. Важно отметить, что всякий раз, когда Бакунин использует
термин «невидимая» или «коллективная» диктатура, он также прямо
заявляет о своем неприятии государственной власти и, в частности,
идеи о том, что анархисты должны ее захватить. Например, один ленинец цитирует следующий отрывок из «бакунинского документа»,
чтобы
показать «диктаторские
амбиции
Бакунина» и
то,
что «принцип антидемократии заключался в том, чтобы оставить
Бакунина неоспоримым на вершине власти»: «Необходимо, чтобы
посреди народной анархии, которая будет составлять самую жизнь
и энергию революции, единство мысли и революционного действия
нашло себе орган. Этим органом должна стать тайная и всемирная
ассоциация международных братьев» [Derek Howl, “The legacy of Hal
Draper”, pp. 137-49, International Socialist, no. 52, p. 147].
Однако в предложении, непосредственно предшествующем цитируемому, Бакунин заявил, что «его организация исключает
всякую идею диктатуры и тюремного контроля». Странно, что эта
часть документа не была процитирована! Не процитирован и Бакунин,
который в том же документе писал, что «мы являемся естественными врагами тех революционеров – будущих диктаторов, полководцев и опекунов революции, – которые... [хотят] создать новые революционные государства, такие же централистские и деспотические, как те, которые мы уже знаем». Не упоминается и мнение Бакунина о том, что «революция везде должна быть создана народом, и
верховный контроль всегда должен принадлежать народу, организованному в свободную федерацию сельскохозяйственных и промышленных ассоциаций... организованной снизу вверх посредством
130

революционных делегаций... [которые] будут заниматься управлением общественными службами, а не властью над народами» [Michael Bakunin: Selected Writings, p. 172, p. 169 and p. 172].
Выборочное цитирование убедительно только для тех, кто не знает
предмета.
Аналогичным образом, когда мы рассматриваем ситуации, в которых Бакунин использует термины «невидимая» или «коллективная» диктатура (обычно в письмах к товарищам), мы обнаруживаем то
же самое – явное отрицание в этих же письмах того, что Бакунин
считал, будто бы революционная ассоциация должна взять на себя
правительственную власть. Например, в письме к Альберу Ришару
(товарищу по «Альянсу социал-демократии») Бакунин заявил,
что «есть только одна власть и одна диктатура, организация которой целесообразна и осуществима: это коллективная, невидимая
диктатура тех, кто объединился во имя нашего принципа». Затем
он тут же добавляет, что «эта диктатура будет тем более спасительной и эффективной, что она не будет облечена ни в официальную власть, ни во внешние символы». Ранее в письме он утверждал,
что анархисты должны быть «как невидимые пилоты в гуще народной бури... направлять ее [революцию] не открытой силой, а коллективной диктатурой всех союзников – диктатурой без знаков
отличия, титулов и официальных прав, и тем более могущественной, что не обладающей никакими атрибутами, власти». Явно выступая против «комитетов общественной безопасности и официальной, неприкрытой диктатуры», он объясняет свою идею революции, основанной на том, что «рабочие объединяются в ассоциации...
вооруженные и организованные по улицам и кварталам, в федеративные коммуны». [Там же, p. 181, p. 180 and p. 179] Вряд ли это
то, чего можно ожидать от потенциального диктатора. Как предположил Сэм Долгофф:
«Организация, не обладающая открытой властью, без государства, без официального статуса, без механизма институционализированной власти для проведения своей политики, не может
быть определена как диктатура... Более того, если принять во
внимание, что этот отрывок является частью письма, в котором
самым решительным образом отрицается государство и авторитарный этатизм “Робеспьеров, Дантонов и Сен-Жюстов революции”, то можно сделать вывод, что Бакунин использовал слово
“диктатура” для обозначения преобладающего влияния или руко131

водства, осуществляемого в основном на собственном примере... В
соответствии с этим выводом Бакунин использовал слова “невидимый” и “коллективный” для обозначения подпольного движения, оказывающего это влияние организованным образом» [Bakunin on
Anarchism, p. 182].
Этот анализ подтверждается другими отрывками из писем Бакунина. В письме к нигилисту Сергею Нечаеву (в котором Бакунин точно
указывает, насколько далеки они были друг от друга политически –
это важно, поскольку, начиная с Маркса и далее, многие оппоненты
Бакунина цитируют памфлеты Нечаева как «бакунистские», хотя на
самом деле они таковыми не являются) – мы видим, что он утверждает следующее:
«Эти [революционные] группы не искали бы ничего для себя, ни
привилегий, ни почестей, ни власти... [но] были бы в состоянии
направлять народные движения... и вести народ к наиболее полному
осуществлению социально-экономического идеала и организации
наиболее полной народной свободы. Это то, что я называю коллективной диктатурой тайной организации.
Диктатура... не вознаграждает никого из членов, входящих в
группы, или сами группы, ни прибылью, ни почестями, ни официальной властью. Она не угрожает свободе народа, потому что, не имея
официального характера, она не занимает место государственного
контроля над народом, и потому что вся ее цель... состоит в
наиболее полном осуществлении свободы народа.
Такая диктатура нисколько не противоречит ни свободному
развитию и саморазвитию народа, ни его организации снизу вверх...
ибо она воздействует на народ исключительно через естественное,
личное влияние своих членов, не имеющих ни малейшей власти... и...
старается... направить стихийное революционное движение народа
к... организации народной свободы... Эта тайная диктатура в
первую очередь и в настоящее время будет вести широкую народную пропаганду... и силой этой пропаганды, а также организацией среди самого народа объединит отдельные
народные силы в могучую силу, способную разрушить государство» [Michael Bakunin: Selected Writings, pp. 193-4].
Ключевым аспектом здесь является понятие «естественного» влияния. В письме к испанскому члену Альянса Бакунин утвер132

ждает, что он «будет способствовать революции только через естественное, но никогда не официальное влияние всех членов Альянса» [Bakunin on Anarchism, p. 387]. Этот термин также использовался в его публичных работах: Бакунин утверждал, что «сама свобода каждого человека проистекает из огромного количества материальных, интеллектуальных и моральных влияний, которые каждый человек вокруг него и общество... постоянно оказывают на него», и что «все живое... вмешивается ... в жизнь других... [поэтому]
мы вряд ли захотим отменить влияние естественного влияния любого человека или любой группы людей на массы» [The Basic
Bakunin, p. 140 and p. 141].
Таким образом, «естественное влияние» означает просто эффект общения с другими людьми, обсуждение с ними своих идей и
привлечение их на свою сторону, не более того. Это вряд ли можно
назвать авторитарным, и поэтому Бакунин противопоставляет
это «естественное» влияние «официальному» влиянию, которое заменило процесс взаимного взаимодействия равных фиксированной
иерархией команд и тем самым вызвало «превращение естественного влияния, и, как такового, совершенно законного влияния на человека, в право» [цит. по: Richard B. Saltman, The Social and Political
Thought of Michael Bakunin, p. 46].
В качестве примера этого различия рассмотрим случай профсоюзного активиста (как станет ясно, именно такой пример имел в виду
Бакунин). Пока он является частью рядовых членов профсоюза, отстаивает свою позицию на профсоюзных собраниях или получает
полномочия на выполнение решений этих собраний, его влияние «естественно». Однако если этот активист избирается на должность с исполнительной властью в профсоюзе (т. е. становится,
например, штатным профсоюзным чиновником, а не просто представителем), то его влияние становится «официальным» и, таким образом, потенциально развращающим как его, так и рядовых членов
профсоюза, которые находятся под властью чиновника.
В самом деле, это понятие «естественного» влияния Бакунин
также называл «невидимым»: «Нужно только, чтобы один рабочий
из десяти искренне и с полным пониманием дела вступил в
[Международное Товарищество Рабочих], чтобы девять десятых,
оставшихся вне ее организации, тем не менее находились под ее невидимым влиянием» [The Basic Bakunin, p. 139]. Итак, как можно
видеть, термины «невидимая» и «коллективная» диктатура, исполь133

зуемые Бакуниным в его письмах, тесно связаны с термином «естественное влияние», используемым в его публичных работах, и, похоже, используются просто для обозначения влияния организованной политической группы на массы. Чтобы убедиться в этом,
стоит подробно процитировать Бакунина о природе этого «невидимого» влияния:
«Можно возразить, что это... влияние на народные массы
предполагает создание системы власти и нового правительства...
Такое мнение было бы серьезной ошибкой. Организованное влияние
Интернационала на массы... есть не что иное, как совершенно естественная организация – не официальная и не облеченная никаким
авторитетом или политической силой – влияние довольно многочисленной группы лиц, вдохновленных одной мыслью и идущих к одной цели, прежде всего направленной на убеждения масс и лишь затем, при посредничестве этого мнения (подтвержденного пропагандой Интернационала), на их волю и их поступки. Но правительства... насильственно навязывают себя массам, которые вынуждены подчиняться им и исполнять их декреты... Влияние Интернационала никогда не будет ничем иным, как влиянием мнений, а Интернационал никогда не будет ничем иным, как организацией естественного влияния отдельных лиц на массы» [Там же, pp. 139-40].
Поэтому, исходя как из более полного контекста, представленного в работах и письмах, выборочно цитируемых марксистами, так
и из других его трудов, мы видим, что Бакунин, вместо того чтобы
быть скрытым авторитаристом, на самом деле пытался выразить, как
анархисты могут «естественным образом влиять» на массы и их революцию:
«Мы – самые явные враги любой официальной власти... Мы
враги всякого рода публично объявленной диктатуры, мы – социалреволюционные анархисты... Если мы анархисты, то по какому
праву мы хотим влиять на народ и какие методы мы будем использовать? Отрицая всякую власть, с помощью какой власти, или, скорее, с помощью какой силы, мы направим народную революцию? Силой невидимой... не навязанной никому... [и] лишенной всех официальных прав и значения» [Michael Bakunin:
Selected Writings, pp. 191-2].
134

Постоянно выступая против «официальной» власти, авторитета и
влияния, Бакунин использовал термин «невидимая, коллективная
диктатура» для описания «естественного влияния» организованных анархистов на массовые движения. Вместо того чтобы выражать
желание стать диктатором, он фактически выражает осознание того,
что в рабочем классе существует «неравномерное» политическое развитие, неравномерность, которая может быть подорвана только путем
обсуждения в рамках массовых собраний народных организаций. Любая попытка обойти эту «неравномерность» путем захвата или избрания на властные посты (т. е. путем «официального влияния») была бы
обречена на провал и привела бы к диктатуре партии – «триумфу
якобинцев или бланкистов [или большевиков – добавим мы] – к
смерти революции» [Там же, p. 169].
Поэтому вместо того, чтобы стремиться к власти, анархисты будут добиваться влияния, основанного на здравости их идей, что сегодня анархисты называют «лидерством идей», другими словами. Таким образом, анархистская федерация «высвобождает их (народов)
волю и предоставляет более широкие возможности для их самоопределения и их социально-экономической организации, которая
должна быть создана только ими самими снизу вверх... [революционная] организация... [не должна] никогда ни при каких обстоятельствах... быть их хозяином... Какова должна быть главная цель и задача этой организации? Помочь народу в самоопределении на
основе полного равенства и полной человеческой свободы
во всех направлениях, без малейшего вмешательства со
стороны какого бы то ни было господства... то есть без
какого бы то ни было правительственного контроля» [Там же, p. 191].
Этот анализ можно увидеть из дискуссии Бакунина о профсоюзной бюрократии и о том, как анархисты должны бороться с ней. На
примере женевской секции Первого Интернационала Бакунин отмечает, что секция строительных рабочих «просто оставила все принятие решений своим комитетам... Таким образом, власть тяготела к комитетам, и путем фикции, характерной для всех правительств, комитеты заменили свою волю и свои идеи на волю членов». Чтобы бороться с этой бюрократией, профсоюзные «секции могли отстаивать свои права и свою автономию только одним способом: рабочие созывали общие собрания членов. Ничто так не возбуждает антипатию комитетов, как эти народные собрания... На
135

этих больших собраниях секций бурно обсуждали вопросы повестки
дня, и преобладало самое прогрессивное мнение». Учитывая, что Бакунин считал, что «федеративный союз всех рабочих ассоциаций» будет «составлять Коммуну» посредством делегатов с «всегда
ответственными и отзывными мандатами», мы можем легко понять, что роль анархистской федерации будет заключаться в том, чтобы вмешиваться в общие собрания этих ассоциаций и посредством дебатов обеспечивать преобладание наиболее прогрессивного мнения.
[Bakunin on Anarchism, p. 246, p. 247 and p. 153]
Показав, что роль революционных организаций Бакунина кардинально отличается от той, которую предлагают выборочные цитаты
марксистов, мы должны рассмотреть еще два вопроса. Во-первых, так
называемая иерархическая природа организаций Бакунина и, вовторых, их тайный характер. Если рассматривать вопрос иерархии в
первую очередь, то мы не можем сделать ничего лучшего, чем процитировать резюме Ричарда Б. Солтмана о внутренней организации этих
групп:
«“Единая воля” ассоциации, — писал Бакунин, — будет определяться “законами”, которые каждый член “помогал создавать” или,
как минимум, “одинаково одобрял” по “взаимному согласию”. Этот
“определенный свод правил” должен был “часто обновляться” на
пленарных заседаниях, где каждый член “обязан был стараться,
чтобы его мнение преобладало”, но затем он должен был полностью
согласиться с решением большинства. Таким образом, “строго продуманный и предписанный план” революционной ассоциации, осуществляемый в условиях “строжайшей дисциплины”, в действительности должен был быть “не чем иным, как выражением и прямым результатом взаимных обязательств, взятых на себя каждым
из членов по отношению к другим”» [Там же, p. 115].
Хотя многие анархисты не совсем согласны с такой структурой
(хотя мы думаем, что большинство сторонников «Платформы» согласились бы), все согласятся, что она не является иерархической. Если
уж на то пошло, она выглядит вполне демократичной по своей природе. Более того, комментарии в письмах Бакунина к другим членам
Альянса подтверждают аргумент о том, что его революционные ассоциации были более демократичными по своей природе, чем предполагают марксисты. В письме к испанскому товарищу мы видим, что он
предлагает, чтобы «все группы [Альянса]... обязались... отныне при136

нимать новых членов не большинством голосов, а единогласно» [Там же, p. 386]. В письме итальянским членам МТР он утверждал, что в Женеве Альянс не прибегает к «тайным заговорам и интригам». Скорее:
«Все происходило средь бела дня, открыто, чтобы все видели...
Альянс проводил регулярные еженедельные открытые собрания, и
всех призывали участвовать в обсуждениях... Старая процедура,
когда члены сидели и пассивно слушали ораторов, говорящих с пьедестала, была отменена.
Было установлено, что все встречи проводятся в форме неформальных бесед за круглым столом, в которых каждый чувствует себя свободно: не для того, чтобы ему говорили, а для того,
чтобы обменяться мнениями» [Там же, pp. 405-6].
Более того, мы видим, что Бакунин был отстранен от дел Альянса, чего вряд ли можно было бы ожидать, если бы в
нем была диктатура по принципу сверху вниз, управляемой Бакуниным, как утверждают марксисты. Историк Т. Р. Равиндранатан указывает, что после основания Альянса «Бакунин хотел, чтобы Альянс
стал филиалом Интернационала [Рабочей ассоциации] и в то же
время сохранил его как тайное общество. Итальянские и некоторые
французские члены хотели, чтобы Альянс был полностью независим
от МТР, и возражали против тайны Бакунина. Мнение Бакунина
возобладало по первому вопросу, так как ему удалось убедить
большинство в пагубных последствиях соперничества между Альянсом и Интернационалом. По вопросу о тайне он уступил своим
противникам» [Bakunin and the Italians, p. 83].
Более того, если Бакунин действительно стремился создать
централизованную, иерархическую организацию, как утверждают
марксисты, то у него это не очень хорошо получилось. Мы видим, как
он жалуется на то, что мадридский Альянс распадается («Известие о
роспуске Альянса в Испании опечалило Бакунина. Он усилил свою
работу по написанию писем членам Альянса, которым он доверял....
Он пытался заставить испанцев отменить свое решение» [Juan
Gomez Casa, Anarchist Organisation, pp. 37-8]). В то время как «бакунистские» испанская и швейцарская секции Интернационала послали делегатов на печально известный Гаагский конгресс, «бакунистская» итальянская секция этого не сделала. Конечно, марксисты могут
утверждать, что эти факты свидетельствуют о хитрой натуре Бакунина,
137

но более очевидное объяснение состоит в том, что Бакунин не создавал иерархическую организацию с собой во главе.
Свидетельства показывают, что Альянс «не был императивным
или авторитарным органом». В Испании он «действовал независимо и поддерживался чисто местными ситуациями. Обильная переписка между Бакуниным и его друзьями... всегда была продиктована
идеей дать совет, убедить и разъяснить. Она никогда не велась в духе командования, потому что это не его стиль, и таковой ее бы не
приняли единомышленники». Более того, в письме Бакунина к Мору «нет ни следа, ни тени иерархической организации, ни ее самой...
Напротив, Бакунин советует “прямые” отношения между испанскими и итальянскими товарищами». Испанские товарищи также
написали памфлет, в котором «высмеивалась басня о приказах из-за
границы». [Casa, Там же, p. 25 and p. 40] Это подтверждает Джордж
Р. Эзенвейн, который утверждает, что «хотя верно, что прямое вмешательство Бакунина в первые дни развития Интернационала в
Испании обеспечило преобладание его влияния в различных федерациях и секциях» организации, «нельзя сказать, что он манипулировал ею или иным образом использовал испанский Альянс как инструмент для своих собственных подрывных замыслов». Таким образом, «хотя Альянс действительно существовал в Испании, это
общество не имело никакого сходства с той гнусной организацией,
которую изображали марксисты» [Anarchist Ideology and the
Working Class Movement in Spain, p. 42]. В самом деле, как отмечает Макс Неттлау, те испанцы, которые все-таки порвали с Альянсом,
были убеждены в его «иерархической организации... не на основании
собственного непосредственного наблюдения, а на основании того,
что им рассказывали о поведении организации» в других странах
[цит. по: Casa, Там же, pp. 39-40]. Кроме того, если бы Бакунин действительно управлял Альянсом под своей личной диктатурой, мы бы ожидали, что после его смерти он изменится или распадется. Однако «испанский Альянс пережил Бакунина, который умер в
1876 году, и за редким исключением продолжал функционировать
почти так же, как и при жизни Бакунина» [Esenwein, Там же, p. 43].
Переходим ко второй проблеме, к вопросу о том, почему Бакунин
выступал за тайную организацию. В то время многие государства были деспотическими монархиями, в которых практически отсутствовали гражданские права. Как он утверждал, «ничто, кроме тайного
общества, не захочет взяться за это [разжигание революции], по138

тому что интересы правительства и правительственных классов
будут резко против этого» [Michael Bakunin: Selected Writings,
p. 188]. Для выживания Бакунин считал секретность необходимым
условием. Как отметил Хуан Гомес Касас: «Учитывая трудности того периода, Бакунин считал, что тайные группы убежденных и абсолютно надежных людей более безопасны и эффективны. В критические моменты они могли бы встать во главе событий, но только
для того, чтобы вдохновлять и прояснять вопросы» [Там же, p. 22].
Даже марксисты, сталкиваясь с диктаторскими государствами, организовывались тайно, и, как отмечает Джордж Р. Эзенвейн, «утверждение, что организационная схема Бакунина не была
продуктом “твердолобого реализма”, нельзя поддержать в свете
опыта испанских членов Альянса. Несомненно, что их приверженность программе Бакунина в значительной степени способствовала тому, что испанская секция Первого Интернационала смогла
процветать в начале 1870-х годов и выжить в суровых условиях репрессий в период 1874-1881 годов» [Там же, стр. 224]. Таким образом,
личный опыт Бакунина в царской России и других нелиберальных
государствах сформировал его представления о том, как должны организовываться революционеры (и не будем забывать, что за свою деятельность он был заключен в Петропавловскую крепость).
Это не означает, что все идеи Бакунина о роли и природе анархистских групп принимаются анархистами сегодня. Большинство
анархистов, например, отвергли бы аргументы Бакунина в пользу секретности (особенно потому, что секретность не может не порождать
атмосферу обмана и, возможно, манипуляции). Анархисты помнят,
что анархизм не появился в голове Бакунина (или любого другого человека) полностью сформированным и законченным. Скорее, он развивался в течение долгого времени, и развивали его многие люди,
вдохновляясь многими различными опытами и движениями. Поэтому
анархисты признают, что Бакунин был непоследователен в некоторых
вопросах, как и следовало ожидать от теоретика, открывающего новые
горизонты, и это относится к его идеям о том, как должны работать
анархистские группы и какую роль они должны играть в народных
движениях. Большинство его идей обоснованы, если рассматривать их
в контексте, некоторые – нет. Анархисты принимают те из них, которые верны, и высказывают свое несогласие с другими.
В итоге, любое кажущееся противоречие между «публичным» и
«частным» у Бакунина исчезает, как только мы рассматриваем его
139

комментарии в контексте как написанных им писем, так и его общей
политической теории. Как утверждает Брайан Моррис, те, кто утверждает, будто Бакунин выступал за деспотизм, приходят к «таким выводам только путем невероятного искажения сути того, что Бакунин пытался передать в своих письмах Ричарду и Нечаеву, или
ослепленный крайней антипатией к Бакунину или анархизму, может истолковать эти слова как указание на то, что бакунинская
концепция тайного общества подразумевает революционную диктатуру в якобинском смысле, тем более “деспотизм”» [Bakunin:
The Philosophy of Freedom, p. 144 and p. 149].
J.3.8 Что такое анархо-синдикализм?
Анархо-синдикализм (как упоминалось в главе A.3.2) – это форма анархизма, которая направлена (в первую очередь) на создание
промышленных профсоюзов, организованных анархическим образом,
с использованием анархической тактики (такой как прямое действие)
для создания свободного общества. Процитируем «Принципы революционного
синдикализма» (The
Principles
of
Revolutionary
Syndicalism) Международного Товарищества Рабочих:
«Революционный синдикализм – это движение рабочих классов,
основанное на классовой войне, которое стремится к объединению
рабочих и интеллигенции в экономические боевые организации, чтобы подготовить и осуществить на практике их освобождение от
ига наемного рабства и государственного гнета. Его цель – реорганизация общественной жизни на основе свободного коммунизма путем коллективных революционных действий самих рабочих классов.
Он считает, что только экономические организации пролетариата подходят для реализации этой задачи, и поэтому обращается к
рабочим в их качестве производителей и создателей общественной
стоимости, в противовес современным политическим рабочим
партиям, которые для конструктивной экономической цели не
принимаются во внимание» [цит. по: Wayne Thorpe, “The Workers
Themselves”, p. 322].
Слово «синдикализм» является английским переводом французского «революционного тред-юнионизма» («syndicalisme revolutionarie»). В 1890-х гг. многие анархисты во Франции начали работать в
профсоюзном движении, радикализируя его изнутри. По мере того
как идеи автономии, прямого действия, всеобщей забастовки и поли140

тической независимости профсоюзов, которые ассоциировались с
французской Confederation Generale du Travail (ВКТ, или Всеобщей конфедерацией труда), распространялись по всему миру (частично через анархистские контакты, частично из уст в уста неанархистами, которые были впечатлены воинственностью ВКТ), слово
«синдикализм» стало использоваться для описания движений, вдохновленных примером ВКТ. Таким образом, «синдикализм», «революционный синдикализм» и «анархо-синдикализм» в основном означают «революционный профсоюз» (термин «промышленный профсоюз», используемый ИРМ, по сути, означает то же самое).
Главное различие – между революционным синдикализмом и
анархо-синдикализмом. Анархо-синдикализм утверждает, что революционный синдикализм слишком сильно концентрируется на рабочем месте, и, очевидно, подчеркивает анархистские корни и природу
синдикализма больше, чем первый. Кроме того, анархо-синдикализм
часто считается совместимым с поддержкой конкретной анархистской
организации, дополняющей работу революционных профсоюзов. Революционный синдикализм, напротив, утверждает, что синдикалистские профсоюзы сами по себе достаточны для создания либертарного
социализма, и отвергает анархистские группы наряду с политическими партиями. Однако демаркационная линия может быть нечеткой, и,
чтобы еще больше усложнить ситуацию, некоторые синдикалисты
поддерживают политические партии и не являются анархистами
(например, есть несколько марксистских синдикалистов), но мы будем
игнорировать их в нашем обсуждении. Мы будем использовать термин
синдикализм для описания того, что объединяет каждое ответвление.
Синдикалистский профсоюз – это самоуправляемый промышленный профсоюз (смотрите раздел J.5.2), который привержен прямому действию и отказывается от связей с политическими
партиями, даже рабочими или «социалистическими». Ключевой идеей синдикализма является автономия профсоюза – идея о том, что организация рабочих способна изменить общество своими собственными усилиями, что она должна сама распоряжаться своей судьбой, а не
контролироваться какой-либо партией или другой внешней группой
(включая
анархистские
федерации).
Это
иногда
называют «рабочизмом» [workerism] (от французского «ouverierisme»),
то есть контролем рабочих над классовой борьбой и их собственными
организациями. Вместо того чтобы быть межклассовой организацией,
как политическая партия, профсоюз является классовой организацией
141

и поэтому обладает уникальной способностью представлять чаяния,
интересы и надежды рабочего класса. «Синдикат, — писал Эмиль
Пуже, — объединяет тех, кто работает, против тех, кто живет за
счет эксплуатации человека человеком: он объединяет интересы, а
не мнения» [цит. по: Jeremy Jennings, Syndicalism in France, pp. 301]. В нем «нет места никому, кто не был рабочим. Поэтому профессиональные интеллектуалы из среднего класса, которые обеспечивали как руководство, так и идеи социалистического политического
движения, были в меньшинстве. Как следствие, синдикалистское
движение было и рассматривало себя как чисто рабочую форму социализма». Синдикализм «предстает как великое героическое движение пролетариата, первое движение, которое серьезно восприняло» аргумент, «что освобождение рабочего класса должно быть задачей труда без помощи интеллектуалов среднего класса или политиков и направлено на установление подлинно рабочего социализма и культуры, свободных от всех буржуазных пятен. Для синдикалистов рабочие должны были быть всем, остальные – ничем» [Geoffrey Ostergaard, The Tradition of Workers' Control, p. 38].
Поэтому синдикализм «сознательно антипарламентский и
антиполитический. Он сосредоточен не только на реалиях власти,
но и на ключевой проблеме достижения ее распада. Реальная власть
в синдикалистской доктрине – это экономическая власть. Путь к
уничтожению экономической власти – сделать каждого рабочего
сильным, тем самым устранив власть как социальную привилегию.
Таким образом, синдикализм разрывает все связи между рабочими и
государством. Он выступает против политических действий, политических партий и любого участия в политических выборах.
Фактически он отказывается действовать в рамках установленного порядка и государства». Он «обращается к прямому действию
– забастовкам, саботажу, противодействию и, прежде всего, революционной всеобщей забастовке. Прямое действие не только поддерживает воинственность рабочих и сохраняет дух восстания, но
и пробуждает в них большее чувство индивидуальной инициативы.
Постоянным давлением прямое действие проверяет на прочность
капиталистическую систему во все времена и, предположительно,
на ее самой важной арене – фабрике, где управляемый и управляющий, кажется, противостоят друг другу самым непосредственным
образом» [Murray Bookchin, The Spanish Anarchists, p. 121].
142

Это не означает, что синдикализм «аполитичен» в смысле полного игнорирования всех политических вопросов. Это марксистский
миф. Синдикалисты следуют за другими анархистами, выступая против всех форм авторитарной/капиталистической политики, но проявляют живой интерес к «политическим» вопросам, поскольку они связаны с интересами трудящихся. Таким образом, они не «игнорируют»
государство или его роль. В самом деле, синдикалисты (как и все либертарии) прекрасно понимают, что государство существует для защиты капиталистической собственности и власти, и что мы должны бороться с ним, а также бороться за экономические улучшения. Короче
говоря, синдикализм глубоко политичен в самом широком смысле
этого слова, он нацелен на радикальное изменение политических,
экономических и социальных условий и институтов. Более того, он является политическим в более узком смысле, поскольку осознает политические проблемы и стремится к политическим реформам наряду с
экономическими. Он является «аполитичным» только тогда, когда
речь идет о поддержке политических партий и использовании буржуазных политических институтов, то есть позиции, которая, конечно
же, является «политической» в более широком смысле! Это, очевидно,
идентично обычной анархистской позиции (смотрите главу J.2.10).
Что указывает на важное различие между синдикализмом и
тред-юнионизмом. Синдикализм нацелен на изменение общества, а не
просто на работу в нем. Таким образом, синдикализм является революционным, в то время как профсоюз – реформистским. Для синдикалистов профсоюз «обладает двойной целью: с неутомимым упорством он должен добиваться улучшения существующих условий
жизни рабочего класса. Но, не позволяя себе зацикливаться на этих
преходящих заботах, рабочие должны заботиться о том, чтобы
сделать возможным и неизбежным важнейший акт всеобщего освобождения: экспроприацию капитала». Таким образом, синдикализм
стремится добиться реформ путем прямого действия и этой борьбой
приблизить возможность революции через всеобщую забастовку. В
самом деле, любое «желаемое улучшение должно быть вырвано
непосредственно у капиталиста» и «всегда должно представлять
собой уменьшение капиталистических привилегий и быть частичной экспроприацией» [Emile Pouget, No Gods, No Masters, vol. 2, p.
71 and p. 73]. Таким образом, Эмма Голдман:
«Конечно, синдикализм, как и старые профсоюзы, борется за
сиюминутную выгоду, но он не настолько глуп, чтобы притво143

ряться, будто труд может ожидать гуманных условий от бесчеловечных экономических механизмов в обществе. Таким образом, он
просто вырывает у врага то, что может заставить его уступить; в целом же, однако, синдикализм стремится к полному свержению системы оплаты труда и концентрирует свои силы на
этом.
Синдикализм идет дальше: он стремится освободить труд от
всех институтов, целью которых не является свободное развитие
производства на благо всего человечества. Короче говоря, конечная
цель синдикализма – перестроить общество от его нынешнего
централизованного, властного и жестокого состояния к обществу,
основанному на свободном, федеративном объединении рабочих по
линиям экономической и социальной свободы.
С этой целью синдикализм работает в двух направлениях: вопервых, подрывая существующие институты; во-вторых, развивая
и воспитывая рабочих и культивируя их дух солидарности, чтобы
подготовить их к полноценной, свободной жизни, когда капитализм
будет упразднен.
Синдикализм, по сути, является экономическим выражением
анархизма» [Red Emma Speaks, p. 91].
Это, в свою очередь, объясняет, почему синдикалистские профсоюзы структурированы таким явно либертарным образом. Это отражает важность расширения прав и возможностей каждого работника
путем создания децентрализованного и самоуправляемого профсоюза,
профсоюза, каждый член которого играет ключевую роль в определении его политики и деятельности. Участие гарантирует, что профсоюз
станет «школой воли» (по выражению Пуже) и позволит трудящимся
научиться управлять собой и обходиться без государства. После революции профсоюз легко превращается в орган, с помощью которого
организуется производство. Целью профсоюза является самоуправление рабочих в сфере производства и распределения после революции,
самоуправление, на которое профсоюз опирается здесь и сейчас. Синдикалистский союз рассматривается как «зародыш социалистической
экономики будущего, начальная школа социализма в целом», и мы
должны «посадить эти зародыши, пока еще есть время, и довести
их до максимально возможного развития, чтобы облегчить задачу
грядущей социальной революции и обеспечить ее постоянство» [Rocker, Там же, p. 59].
144

Таким образом, как видно, синдикализм отличается от тредюнионизма своей структурой, своими методами и своими целями. Его
структура, методы и цели носят ярко выраженный анархистский характер. Неудивительно, что ведущий теоретик синдикализма Фернан
Пеллутье утверждал, что профсоюз, «управляющий собой по анархическим принципам», должен стать «практической школой анархизма» [No Gods, No Masters, vol. 2, p. 55 and p. 57]. Кроме того, большинство анархо-синдикалистов поддерживают общественные организации и борьбу наряду с более традиционным подходом, основанным
на промышленности, который обычно ассоциируется с синдикализмом. Хотя здесь мы сосредоточились на индустриальной стороне (просто потому, что это ключевой аспект синдикализма), мы должны подчеркнуть, что синдикализм может и в самом подходит для борьбы в
рамках общественных организаций. Это миф, что анархосиндикализм игнорирует общественную борьбу и организацию, что
видно, например, из истории испанского НКТ (смотрите главу J.5.1).
Необходимо подчеркнуть, что синдикалистский профсоюз открыт для всех работников, независимо от их политических взглядов
(или их отсутствия). Профсоюз существует для защиты интересов рабочих как рабочих и организуется анархистским способом, чтобы
обеспечить полное выражение их интересов. Это означает, что синдикалистски выстроенная организация отличается от организации синдикалистов. Что делает профсоюз синдикалистским, так это его структура, цели и методы. Очевидно, что все может измениться (это верно
для любой организации с демократической структурой), но это испытание революционные и анархо-синдикалисты приветствуют и не
уклоняются от него. Поскольку профсоюз управляется снизу вверх, его
боевитость и политическое содержание определяются его членами. По
словам Пуже, профсоюз «предлагает работодателям степень сопротивления в геометрической пропорции с сопротивлением, оказываемым его членами» [Там же, p. 71]. Именно поэтому синдикалисты добиваются того, чтобы власть принадлежала членам профсоюза.
У синдикалистов есть два основных подхода к созданию революционных профсоюзов – «двойные профсоюзы» [dual unionism]
и «подрыв изнутри» [boring from within]. Первый подход предполагает создание новых, синдикалистских, профсоюзов в противовес существующим профсоюзам. Этот подход исторически и в настоящее
время является излюбленным способом создания синдикалистских
профсоюзов (американские, итальянские, испанские, шведские и мно145

гие другие синдикалисты создавали свои профсоюзные федерации в
период расцвета синдикализма между 1900 и 1920 годами). «Подрыв
изнутри» просто означает работу внутри существующих профсоюзов с
целью их реформирования и придания им синдикалистского характера. Этому подходу отдавали предпочтение французские и британские
синдикалисты, а также некоторые американские. Однако эти два подхода не являются полностью противоположными. Многие двойные
профсоюзы были созданы синдикалистами, которые сначала работали
в существующих профсоюзах. Когда им надоела бюрократическая
профсоюзная машина и попытки ее реформировать, они отделились
от реформистских профсоюзов и создали новые, революционные.
Аналогичным образом, сторонники двойных профсоюзов будут с радостью поддерживать профсоюзных активистов в борьбе и часто будут
«двойниками» [two carders] (т.е. членами и тред-юниона, и синдикалистского профсоюза). Подробнее о взглядах анархистов на существующие профсоюзы см. в разделе J.5.3.
Синдикалисты, независимо от того, какую тактику они предпочитают, выступают за автономные организации на рабочих местах,
контролируемые снизу. И те, и другие склоняются к тому, чтобы синдикалисты формировали сети активистов для распространения анархистских/синдикалистских идей на рабочих местах. В самом деле, такие сети (обычно называемые «промышленными сетями» – подробнее смотрите главу J.5.4) были бы начальным этапом и необходимым
средством для создания синдикалистских профсоюзов. Эти группы
будут поощрять синдикалистскую тактику и рядовую организацию во
время борьбы и таким образом создадут потенциал для создания синдикалистских профсоюзов по мере распространения либертарианских
идей и их подтверждения.
Синдикалисты считают, что такая организация необходима для
успешного создания анархического общества, поскольку она строит
новый мир в оболочке старого, делая значительное большинство
населения осведомленным об анархизме и преимуществах анархических форм организации и борьбы. Более того, они утверждают, что те,
кто отвергает синдикализм, «потому что он верит в постоянную
организацию рабочих» и призывает «рабочих организоваться
“спонтанно” в самый момент революции», продвигают «трюк, призванный оставить “революционное движение” в руках так называемого образованного класса... [или] так называемой “революционной
партии”... [что] означает, что рабочие должны вступать в борьбу
146

только тогда, когда нужно бороться, а в обычное время оставлять
теоретизирование
специалистам
или
студентам» [Albert
Meltzer, Anarchism: Arguments for and Against, pp. 82-3]. Самоуправляемое общество можно создать только средствами самоуправления, и поскольку только практика самоуправления может обеспечить его успех, необходимость в либертарных народных организациях
существенна. Синдикализм рассматривается как ключевой способ
подготовки трудящихся к революции и обучения их самостоятельному
управлению своей жизнью. Таким образом, синдикализм создает истинную политику народа, которая не создает паразитический класс
политиков и бюрократов («Мы хотим эмансипироваться, освободиться, — писал Пеллутье, — но мы не хотим совершать революцию, рисковать своей шкурой, ставить социалиста Пьера на место
радикала Поля» [цит. по: Jeremy Jennings, Syndicalism in France, p.
17]).
Это не означает, что синдикалисты не поддерживают организации, спонтанно созданные рабочими в борьбе (такие как рабочие советы, заводские комитеты и т.д.). Это далеко не так. Синдикалисты играли важную роль в таких организациях (как можно видеть на примере русской революции, оккупации фабрик в Италии в 1920 году, движения британских профсоюзных деятелей и так далее). Это связано с
тем, что синдикализм действует как катализатор боевой рабочей
борьбы
и
служит
для
противодействия
классовоколлаборационистским тенденциям со стороны профсоюзных бюрократов и «социалистических» политиков. Часть этой деятельности
должна включать поощрение самоуправляемых организаций там, где
их нет, поэтому синдикалисты поддерживают и поощряют все такие
спонтанные движения, надеясь, что они станут основой синдикалистского профсоюзного движения или успешной революции. Более того,
большинство анархо-синдикалистов признают, что на вряд ли все рабочие, и даже большинство, окажутся в синдикалистских профсоюзах
до
начала
революционного
периода.
Это
означает,
что новые организации, спонтанно созданные борющимися рабочими, должны будут стать основой социальной борьбы и посткапиталистического общества, а не синдикалистского профсоюза как такового.
Все, что может сделать синдикалистский профсоюз, это дать практический пример того, как можно организоваться либертарным способом в условиях капитализма и этатизма, и поддержать спонтанно созданные организации.
147

Следует отметить, что хотя термин «синдикализм» появился в
1890-х годах во Франции, идеи, связанные с этими названиями, имеют
более длительную историю. Анархо-синдикалистские идеи развивались независимо друг от друга в разных странах и в разные времена.
Действительно, любой, кто знаком с работами Бакунина, быстро увидит, что многие из его идей предвосхищают то, что впоследствии стало
известно под этими терминами. Аналогичным образом, мы видим, что
американская Международная ассоциация трудящихся, организованная анархистами в 1880-х годах, «предвосхитила доктрину
анархо-синдикализма примерно на двадцать лет», и «более чем простое подобие “чикагской идеи” [МАТ], принципы промышленного
профсоюза ИРМ стали результатом сознательных усилий анархистов... которые продолжали утверждать... принципы, за которые
чикагские анархисты отдали свои жизни» [Salvatore Salerno, Red
November, Black November, p. 51 and p. 79]. Смотрите главу H.2.8
для обсуждения того, почему марксистские утверждения о том, что
синдикализм и анархизм не связаны друг с другом, явно ложны.
(Следует подчеркнуть, что мы не утверждаем, будто Бакунин
«изобрел» синдикализм. Это далеко не так. Скорее, мы утверждаем,
что Бакунин выразил идеи, уже разработанные в кругах рабочего
класса, и стал, если хотите, «выразителем» этих либертарных тенденций в рабочем движении, а также во многом помог прояснить эти
идеи. Как утверждала Эмма Голдман, «особенностью, отличающей
синдикализм от большинства философий, является то, что он
представляет революционную философию труда, задуманную и
рожденную в реальной борьбе и опыте самих рабочих – не в университетах, колледжах, библиотеках или в мозгу некоторых ученых» [Там же, pp. 88-9]. Это в равной степени относится и к Бакунину, и к Первому Интернационалу).
Учитывая это, мы также должны отметить, что хотя у синдикализма анархистские корни, не все синдикалисты – анархисты. Некоторые марксисты были синдикалистами, особенно в США, где последователи Даниэля Де Леона поддерживали промышленный юнионизм и помогли сформировать организацию «Индустриальные рабочие мира». Ирландский социалист Джеймс Коннелли также был
марксистом-синдикалистом, как и Большой Билл Хейвуд, который
был лидером ИРМ и ведущим членом Социалистической партии
США. Марксисты-синдикалисты обычно выступают за большую централизацию в синдикалистских профсоюзах (ИРМ, безусловно, был
148

самым централизованным синдикалистским профсоюзом) и часто
утверждают, что политическая партия необходима для дополнения
работы профсоюза. Само собой разумеется, анархо-синдикалисты с
этим не согласны, утверждая, что централизация убивает дух бунта и
ослабляет реальную силу профсоюза, а политические партии неэффективны по сравнению с боевым профсоюзом и являются постоянным источником коррупции [Rocker, Там же, pp. 55-60]. Таким образом, не все синдикалисты являются анархистами, что заставляет тех
анархистов, которые являются синдикалистами, часто использовать
термин «анархо-синдикализм», чтобы показать, что они одновременно являются и анархистами, и синдикалистами, а также подчеркнуть
либертарные корни синдикализма. Кроме того, не все анархисты являются синдикалистами. Причины этого мы обсудим в следующей
главе.
Для получения дополнительной информации об анархосиндикалистских идеях, «Анархо-синдикализм» (Anarcho-Syndicalism) Рудольфа Рокера по-прежнему является классическим введением в тему. Также стоит прочитать сборник статей британского синдикалиста Тома Брауна «Синдикализм» (Syndicalism). Книга Даниэля
Герена «Ни богов, ни господ» (No Gods, No Masters) содержит статьи ведущих французских синдикалистских мыслителей.
J.3.9 Почему многие анархисты не являются анархосиндикалистами?
Прежде чем обсуждать, почему многие анархисты не являются
анархо-синдикалистами, мы должны сначала прояснить несколько
моментов. Давайте проясним, что несиндикалистские анархисты
обычно поддерживают идеи организации и борьбы на рабочем месте,
прямого действия, солидарности и так далее. Таким образом, большинство несиндикалистских анархистов не расходятся с анархосиндикалистами по этим вопросам. Более того, многие даже поддерживают создание синдикалистских профсоюзов. Так, многие анархокоммунисты, такие как Александр Беркман, Эррико Малатеста и Эмма
Голдман, поддерживали анархо-синдикалистские организации и даже, как Малатеста, помогали создавать такие революционные профсоюзные федерации (в частности, ФОРА в Аргентине) и призывали
анархистов взять на себя ведущую роль в организации профсоюзов.
Поэтому, когда мы используем термин «несиндикалистский анархист», мы не подразумеваем, что эти анархисты отвергают все аспекты
149

анархо-синдикализма. Скорее, они критикуют некоторые аспекты
анархо-синдикалистских идей, поддерживая остальные.
В
прошлом
некоторые
коммунисты-анархисты выступали против борьбы за улучшения в капитализме, считая ее «реформистской». Однако их было мало, и с ростом анархо-синдикализма в
1890-х годах подавляющее большинство коммунистов-анархистов
признало, что только поощряя борьбу за реформы, люди будут воспринимать анархистов всерьез, поскольку поощрение показывает
преимущества анархистской тактики и организации на практике,
обеспечивая рост влияния анархистских идей. Таким образом, синдикализм был здравым ответом на рост «абстрактного революционаризма», который заразил анархистское движение в 1880-х годах, особенно во Франции и Италии. Таким образом, коммунисты-анархисты
согласны с синдикалистами в том, что важно бороться за реформы и
улучшения в капитализме и добиваться их путем прямого действия и
солидарности.
Аналогичным образом, анархисты, такие как Малатеста, также
признавали важность массовых организаций, таких как профсоюзы.
Как он утверждал, «поощрение народных организаций всех видов является логическим следствием наших основных идей... Авторитарная партия, которая стремится захватить власть, чтобы навязать свои идеи, заинтересована в том, чтобы народ оставался
аморфной массой, неспособной действовать самостоятельно и поэтому легко управляемой... Но мы, анархисты, не хотим освобождать народ; мы хотим, чтобы народ освободил себя сам... мы хотим, чтобы новый образ жизни возник из народных
организаций и продвигался по мере их продвижения» [Errico
Malatesta: His Life and Ideas, p. 90]. Это может произойти только
при наличии народных организаций, таких как профсоюзы, в рамках
которых люди могут выражать свое мнение, приходить к общим соглашениям и действовать. Более того, эти организации должны быть
автономными, самоуправляемыми, либертарными по своей природе и
независимыми от всех партий и организаций (включая анархистские).
Сходство с идеями анархо-синдикалистов поразительно.
Почему же, если это так, многие анархисты не являются анархосиндикалистами? На это есть две основные причины. Во-первых, это
вопрос о том, являются ли профсоюзы по своей природе революционными организациями. Во-вторых, достаточно ли синдикалистских
150

профсоюзов самих по себе для создания анархии. Мы обсудим каждый
из этих вопросов по очереди.
Как видно из любой страны, подавляющее большинство профсоюзов являются глубоко реформистскими и бюрократическими по
своей природе. Они централизованы, власть находится на самом верху
в руках чиновников. Это говорит о том, что сами по себе профсоюзы
не являются революционными. Как утверждал Малатеста, этого следовало ожидать от «всех движений, основанных на материальных и
сиюминутных интересах (а массовое движение рабочего класса не
может быть основано ни на чем другом), при отсутствии фермента, драйва и неустанных усилий идейных мужчин [и женщин], борющихся и идущих на жертвы ради идеального будущего, они склонны приспосабливаться к обстоятельствам, воспитывать консервативный дух и страх перемен в тех, кому удается улучшить свои
условия, и часто заканчиваются созданием новых привилегированных классов и служат для поддержки и укрепления системы, которую хотелось бы разрушить» [Там же, pp. 113-4].
Если мы посмотрим на роль профсоюза в капиталистическом
обществе, то увидим, что для того, чтобы он работал, он должен предложить боссу причину для признания и переговоров с ним. Это означает, что профсоюз должен быть в состоянии предложить боссу что-то
в обмен на любые реформы, которые он получает, а именно трудовую
дисциплину. В обмен на улучшение заработной платы или условий
труда профсоюз должен быть в состоянии заставить работников согласиться на подчинение контрактам, которые профсоюз подписывает с
их боссом. Другими словами, профсоюз должен быть в состоянии контролировать своих членов – не давать им бороться с боссом – для того,
чтобы у него было с кем торговаться. Это приводит к тому, что профсоюз становится третьей силой в промышленности, с интересами, отличными от интересов работников, которых он претендует представлять. Роль профсоюза как продавца рабочей силы означает, что ему
часто приходится идти на компромиссы, компромиссы, на которые он
должен заставить своих членов согласиться. Это обуславливает тенденцию к тому, что власть забирается у рядовых членов профсоюзов и
централизуется в руках чиновников на самом верху организации. Это
гарантирует, что «организация рабочих становится тем, чем она
неизбежно должна быть в капиталистическом обществе – средством не для отказа от признания и свержения боссов, а просто
151

средством для ограждения и ограничения власти боссов» [Errico
Malatesta, The Anarchist Revolution, p. 29].
Анархо-синдикалисты знают об этой проблеме. Именно поэтому
их профсоюзы децентрализованы, самоуправляемы и организованы
снизу вверх на федеративной основе. Как утверждал Дуррути:
«Анархистов в профсоюзных комитетах нет разве что на низовом уровне. В этих комитетах, в случае конфликта с боссом,
ополченец вынужден идти на компромисс, чтобы прийти к соглашению. Контракты и деятельность, которые вытекают из такого
положения, толкают ополченца к бюрократии. Осознавая этот
риск, мы не хотим им управлять. Наша задача – проанализировать
снизу различные опасности, которые могут подстерегать такую
профсоюзную организацию, как наша. Ни один ополченец не должен
затягивать свою работу в комитетах сверх отведенного ему времени. Нет постоянных и незаменимых людей» [цит. по: Abel
Paz, Durruti: The People Armed, p. 183].
Однако структуры самой по себе редко бывает достаточно, чтобы
подорвать бюрократические тенденции, порожденные ролью профсоюзов в капиталистической экономике. Хотя такие либертарные структуры могут замедлить тенденцию к бюрократии, несиндикалистские
анархисты утверждают, что они не могут остановить ее. Они указывают на пример французской ВКТ, которая к 1914 году стала реформистской (большинство других синдикалистских профсоюзов были раздавлены фашистами или коммунистами до того, как получили шанс
на полное развитие). Даже испанская НКТ (на сегодняшний день самый успешный анархо-синдикалистский профсоюз) страдала от проблемы реформизма, что заставило анархистов в профсоюзе организовать ФАИ в 1927 году для борьбы с ней (что они и сделали, причем
весьма успешно). По словам Хосе Пейратса, «участие анархистской
группы в массовом движении НКТ помогло обеспечить революционный характер НКТ». Это указывает на обоснованность аргументов
Малатесты относительно необходимости для анархистов оставаться
отличными от профсоюзов организационно, работая внутри них – так
же, как комментарий Пейратса о том, что «связанная участием в
профсоюзных комитетах, ФАИ стала неспособной к более широкому
видению», указывает на обоснованность предупреждений Малатесты
против анархистов, занимающих ответственные позиции в профсоюзах! [Anarchists in the Spanish Revolution, p. 241 and pp. 239-40]
152

Более того, даже структура синдикалистских профсоюзов может
вызвать проблемы: «Создавая свою структуру по образцу буржуазной экономики, синдикалистские профсоюзы, как правило, становились организационными аналогами того самого централизованного
аппарата, против которого они выступали. Утверждая необходимость эффективно бороться с тесно связанной буржуазией и государственным аппаратом, реформистские лидеры синдикалистских
профсоюзов часто не испытывали особых трудностей с передачей
организационного контроля снизу вверх» [Murray Bookchin, The
Spanish Anarchists, p. 123].
Кроме того, по мере роста численности и влияния синдикалистских союзов их первоначальный радикализм обычно ослабевает. Это
происходит потому, что «поскольку союзы должны оставаться открытыми для всех, кто хочет добиться от хозяев лучших условий
жизни, каковы бы ни были их взгляды... они, естественно, вынуждены умерить свои стремления, во-первых, чтобы не отпугнуть тех,
кого они хотят привлечь к себе, а во-вторых, потому что по мере
роста численности идейные инициаторы движения остаются погребенными в большинстве, которое занято лишь мелкими интересами момента» [Errico Malatesta, Anarchism and Syndicalism, p.
150]. Что, по иронии судьбы, учитывая, что рост популярности самоуправления рассматривается как способ уменьшить тенденции к бюрократии, означает, что синдикалистские профсоюзы обладают тенденцией к реформизму просто потому, что большинство их членов будут нереволюционными, если профсоюз будет расти в нереволюционное время (как можно видеть на примере развития шведского синдикалистского профсоюза САК).
Поэтому, если боевая стратегия профсоюза преуспеет в завоевании реформ, все больше и больше рабочих будут вступать в профсоюз.
Этот приток нелибертариев должен в самоуправляемой организации
оказывать дерадикализирующее влияние на политику и деятельность
профсоюза в нереволюционное время. Синдикалисты утверждают, что
процесс борьбы за реформы в сочетании с воспитательным эффектом
участия и самоуправления уменьшит это влияние, и, конечно, они
правы. Однако несиндикалистские анархисты возразили бы на это,
утверждая, что либертарное влияние, порожденное борьбой и участием, будет усилено работой анархистских групп, а без этой работы дерадикализирующее влияние перевесит либертарное. Кроме того, успех
синдикалистского союза должен частично определяться общим уров153

нем классовой борьбы. В периоды сильной борьбы членство будет более радикальным, чем в спокойные периоды, и именно спокойные периоды создают наибольшие трудности для синдикалистских профсоюзов. При умеренном членстве революционные цели и тактика профсоюза также станут умеренными. Как сказал один из академических
авторов о французском синдикализме, синдикализм «всегда был основан на действиях рабочих на экономической арене для улучшения
своих условий, формирования классового сознания и подготовки к
революции. Необходимость выжить и создать движение рабочего
класса всегда заставляла синдикалистов приспосабливаться к требованиям момента» [Barbara Mitchell, “French Syndicalism: An
Experiment in Practical Anarchism”, pp. 25-41, Revolutionary
Syndicalism, Marcel van der Linden и Wayne Thorpe (ed.), p. 25].
Как можно заметить из истории многих синдикалистских профсоюзов (и, очевидно, мейнстримных профсоюзов тоже), похоже, так и
есть – либертарные тенденции перевешивают дерадикализирующие.
Это также можно увидеть на примере вопроса о коллективных договорах:
«Проблема коллективных договоров предвещала трудности
сохранения синдикалистских принципов в развитых капиталистических обществах. Многие организации в рамках международного
синдикалистского движения сначала отвергали коллективные договоры с работодателями на том основании, что в результате совместного разделения ответственности за трудовую дисциплину
такие договоры приведут к росту бюрократизации в профсоюзах,
подорвут революционный дух и ограничат свободу действий, которую рабочие всегда должны были поддерживать в борьбе с классовым врагом. Однако с самого начала, иногда после периода подозрительности и сопротивления, многие рабочие отказались от этой
позиции. В первые десятилетия века стало ясно, что для сохранения
или завоевания массового членства синдикалистские профсоюзы
должны были принять коллективные договоры» [Marcel van der
Linden and Wayne Thorpe, Там же, p. 19].
Таким образом, для большинства анархистов «профсоюзы по
своей природе являются реформистскими и никогда не революционными. Революционный дух должен быть привнесен, развит и поддерживаться постоянными действиями революционеров, которые
работают как внутри их рядов, так и извне, но он не может быть
154

нормальным, естественным определением функции профсоюзов» [Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 117].
Это не означает, что анархисты не должны работать в рабочих
организациях. Это также не означает, что анархо-синдикалистские
союзы следует отвергать как анархистскую тактику. Это далеко не так.
Скорее, речь идет о признании этих организаций такими, какие они
есть, реформистскими организациями, которые являются не самоцелью, а одним (хотя и важным) средством подготовки пути к достижению анархизма. Это также не означает, что анархисты не должны пытаться сделать рабочие организации как можно более анархистскими
или же не иметь анархистские цели. Работа внутри рабочего движения
(на уровне рядовых членов, разумеется) необходима для того, чтобы
добиться влияния анархистских идей, так же как и работа с неорганизованными рабочими. Но это не означает, что профсоюзы революционны по своей природе, как это подразумевает синдикализм. Как показывает история, и как знают сами синдикалисты, подавляющее
большинство профсоюзов являются реформистскими. Несиндикалистские анархисты утверждают, что на это есть причина, и синдикалистские профсоюзы не застрахованы от этих тенденций только потому, что они называют себя революционными. В связи с этими тенденциями несиндикалистские анархисты подчеркивают необходимость
организовываться в первую очередь как анархисты, чтобы влиять на
классовую борьбу и способствовать созданию автономных рабочих и
общественных организаций для ведения этой борьбы. Вместо того
чтобы объединять анархистское движение и движение рабочего класса, несиндикалистские анархисты подчеркивают важность того, чтобы
анархисты организовывались как анархисты, чтобы влиять на движение рабочего класса.
Все это не означает, что чисто анархистские организации или отдельные анархисты не могут перенять реформизм. Конечно, могут
(достаточно посмотреть на испанскую ФАИ, которая вместе с НКТ сотрудничала с государством во время испанской революции). Однако, в
отличие от синдикалистских профсоюзов, анархистская организация
не подталкивается к реформизму в силу своей роли в обществе. Это
важное отличие – для анархистской федерации не существует таких
же институциональных факторов, как для федерации синдикалистских профсоюзов.
Вторая причина, по которой многие анархисты не являются
анархо-синдикалистами, – это вопрос о том, достаточно ли синдика155

листских профсоюзов самих по себе для создания анархии. Пьер Монатт, французский синдикалист, утверждал, что «синдикализм, — как
провозгласила Амьенская хартия [ВКТ] в 1906 году, — достаточен
сам по себе», поскольку «рабочий класс, наконец-то достигший
большинства, обещает быть самодостаточным и ни от кого не зависеть в своем освобождении» [The Anarchist Reader, p. 219].
Эта идея самодостаточности означает, что анархистское и синдикалистское движение должны быть слиты в одно целое, причем синдикализм берет на себя роль и анархистской группы, и рабочего союза. Таким образом, ключевое различие между анархо-синдикалистами
и другими анархистами заключается в вопросе о необходимости специфической анархистской организации. Хотя большинство анархистов симпатизируют анархо-синдикализму, лишь немногие полностью
разделяют идеи анархо-синдикализма в чистом виде. Это происходит
потому, что в чистом виде синдикализм отвергает идею анархистских
групп и вместо этого рассматривает профсоюз как центр социальной
борьбы и анархистского активизма. Однако анархо-синдикалист может поддерживать конкретную анархистскую федерацию для работы
внутри профсоюза и за его пределами.
Поэтому анархисты, критикующие анархо-синдикализм, также
активны в рабочем движении, работают с рядовыми членами, сохраняя при этом свою идентичность как анархисты и организуясь как
анархисты. Так, Малатеста сказал: «В прошлом я сожалел, что товарищи изолировали себя от рабочего движения. Сегодня я сожалею,
что многие из нас, впадая в противоположную крайность, позволили поглотить себя в том же движении» [Там же, p. 225].В глазах
других анархистов анархо-синдикализм в его «чистой» (революционно-синдикалистской) форме совершает ошибку, смешивая анархистское и профсоюзное движение, и таким образом гарантирует, что в результате движение не сможет хорошо выполнять ни ту, ни другую работу: «Всякое слияние или смешение между анархистским движением и профсоюзным движением заканчивается либо тем, что последнее становится неспособным выполнять свою специфическую
задачу, либо ослаблением, искажением или угасанием анархистского
духа» [Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 123].
Большинство анархистов согласны с Малатестой, когда он
утверждал, что «анархисты не должны хотеть, чтобы профсоюзы
были анархистскими, но они должны действовать в их рядах в пользу анархистских целей, как отдельные лица, как группы и как феде156

рации групп... [В] сложившейся ситуации, признавая, что социальное развитие товарищей по работе таково, каково оно есть, анархистские группы не должны ожидать, что организации рабочих будут действовать как анархисты, но должны приложить все усилия,
чтобы побудить их максимально приблизиться к анархистскому
методу» [Там же, pp. 124-5]. Учитывая, что профсоюзы по своей
природе являются реформистскими, нельзя ожидать, что они будут
достаточны сами по себе при создании свободного общества. Отсюда
следует, что анархисты должны организовываться как анархисты, а
также вместе со своими товарищами по работе как рабочие, чтобы
распространять анархистские идеи о тактике и целях. Эта деятельность в рамках существующих профсоюзов совсем не обязательно
означает попытку «реформировать» профсоюз в либертарном ключе
(хотя некоторые анархисты поддержали бы такой подход). Скорее это
означает работу с рядовыми членами профсоюзов и попытку создать
автономные организации на рабочих местах, независимые от профсоюзной бюрократии и организованные по либертарианскому принципу.
Это предполагает создание анархистских организаций, отдельных от рабочего движения, но (частично) работающих в нем на анархистские цели. Давайте не будем забывать, что синдикалистская организация – это профсоюз, он объединяет всех рабочих, независимо от
их политики. «Профсоюз», который просто позволяет анархистам
вступать в него, не был бы профсоюзом, это была бы анархистская
группа, организованная на рабочем месте. Как известно самим анархо-синдикалистам, анархо-синдикалистский профсоюз – это не то же
самое, что профсоюз анархо-синдикалистов. Как можно ожидать, что
организация, состоящая из не-анархистов, будет полностью анархистской? Из-за этого в синдикалистских профсоюзах всегда возникали
реформистские тенденции, и поэтому большинство анархистов, включая многих анархо-синдикалистов, мы должны отметить, утверждают,
что анархистам необходимо работать в рядовых профсоюзах для распространения своих анархистских идеалов и целей, а это подразумевает создание анархистских организаций отдельно от рабочего движения, даже если это движение основано на синдикалистских профсоюзах.
Как утверждал Бакунин, анархистская организация «является
необходимым дополнением к Интернационалу [т.е. профсоюзной
федерации]. Но Интернационал и Альянс [анархистская федерация],
157

хотя и имеют одинаковые конечные цели, выполняют разные функции. Интернационал стремится объединить рабочие массы... независимо от национальности, религиозных и политических убеждений
в одно компактное тело: Альянс, с другой стороны, пытается придать этим массам действительно революционное направление».
Это не означает, что Альянс навязывает членам профсоюзов чужую теорию, потому что «программы одного и другого... отличаются только степенью их революционного развития... Программа
Альянса представляет собой наиболее полное развертывание Интернационала» [Bakunin on Anarchism, p. 157]. Это также не означало, что анархисты считают, будто профсоюзы и другие формы
народных организаций должны контролироваться анархистами. Это
далеко не так! Анархисты являются самыми сильными сторонниками
автономии всех народных организаций. Как мы указывали в главе
J.3.6, анархисты хотят влиять на народные организации силой наших
идей среди рядовых членов, а не навязывать им наши идеи.
Помимо этих основных пунктов разногласий, есть и мелкие.
Например, многим анархистам не нравится акцент, который синдикалисты делают на рабочем месте, и они видят в синдикализме «смещение акцента с коммуны на профсоюз, со всех угнетенных
на один только промышленный пролетариат, с улиц на фабрики, и,
по крайней мере, в акценте, с восстания на всеобщую забастовку» [Bookchin, Там же, p. 123]. Однако большинство анархосиндикалистов прекрасно понимают, что жизнь существует и за пределами рабочего места, поэтому эти разногласия в основном касаются
акцентов. Аналогичным образом, многие анархисты не соглашались с
аргументом ранних синдикалистов о том, что для создания революции
достаточно всеобщей забастовки. Они утверждали, в первую очередь
Малатеста, что хотя всеобщая забастовка была бы «прекрасным средством для начала социальной революции», было бы неправильно думать, что она делает «вооруженное восстание ненужным», поскольку «первыми, кто умрет от голода во время всеобщей забастовки,
будут не буржуа, которые распоряжаются всеми магазинами, а
рабочие». Чтобы этого не произошло, рабочим нужно было
бы «захватить производство», которое охраняется полицией и вооруженными силами, а это означало «восстание» [Malatesta, The
Anarchist Reader, pp. 223-4]. Однако, опять же, большинство современных
синдикалистов
признают
это
и
рассматривают «экспроприаторскую всеобщую забастовку», по словам француз158

ского синдикалиста Пьера Беснара, как «явно повстанческую» [цит. по: Vernon Richards, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 288]. Мы упоминаем об этом исключительно для того, чтобы
опровергнуть ленинские утверждения, будто бы синдикалисты придерживаются тех же идей, что и в 1890-х годах.
Несмотря на нашу критику, мы должны признать, что разница
между анархистами и анархо-синдикалистами незначительна и (часто) является лишь делом акцента. Большинство анархистов поддерживают анархо-синдикалистские профсоюзы там, где они существуют,
и часто играют ключевую роль в их создании и организации. Аналогично, многие самопровозглашенные анархо-синдикалисты также
поддерживают конкретные организации анархистов для работы внутри и вне синдикалистского союза. Синдикалистские профсоюзы, где
они существуют, гораздо более прогрессивны, чем любые другие
профсоюзы. Они не только демократичны и создают атмосферу, где к
анархистским идеям прислушиваются с уважением, но и организуются и борются таким образом, чтобы разрушить разделение на ведущих
и ведомых, исполнителей и смотрящих. Само по себе это очень хорошо, но недостаточно. Для несиндикалистских анархистов недостающим элементом является организация, завоевывающая поддержку
анархистских идей и тактики как в революционных профсоюзах, так и
везде, где собираются рабочие.
Для получения дополнительной информации об анархистской
критике синдикализма мы не можем предложить лучшего источника,
чем труды Эррико Малатесты. Книги «Errico Malatesta: His Life
and Ideas» (Эррико Малатеста: его жизнь и идеи) и «The
Anarchist Revolution» (Анархическая революция) содержат
взгляды Малатесты на анархизм, синдикализм и на то, как анархисты
должны работать в рабочем движении. В «Анархистской хрестоматии» (The Anarchist Reader) содержится знаменитая дискуссия
между синдикалистом Пьером Монатте и Малатестой на Международной анархистской конференции в Амстердаме в 1907 году.

159

J.4 Какие тенденции в общественной солидарности
способствуют анархической деятельности?
В этом подразделе мы рассмотрим некоторые современные тенденции, рассматриваемые нами как потенциальные возможности для
анархической организации и указывающие на анархистское направление. Эти тенденции носят общий характер, отчасти являются результатом социальной борьбы, отчасти ответом на экономический и
социальный кризис, отчасти связаны с отношением людей к государственным структурам и крупному бизнесу, отчасти с революцией в области коммуникаций, которую мы сейчас переживаем, и так далее.
Конечно, глядя на современное общество, мы видим множество
влияний, изменений, у которых есть определенные положительные
стороны в одних направлениях, но отрицательные – в других. Например, продвигаемые бизнесом попытки децентрализации или сокращения (определенных) функций правительств должны абстрактно
приветствоваться анархистами, поскольку они ведут к сокращению
правительственных функций. На практике же такой вывод вызывает
глубокие подозрения просто потому, что эти меры предпринимаются
для расширения власти и влияния капитала, а также ради роста прибыли и эксплуатации со стороны буржуазии и ради подрыва власти и
автономии рабочего класса. Поэтому эти попытки столь же антилибертарны, сколь и статус-кво (как подчеркивал Прудон, анархизм –
это «отрицание правительства и собственности» [General Idea of
the Revolution, p. 100]). Аналогичным образом, увеличение самозанятости может абстрактно рассматриваться как сокращение рабства
по найму. Однако если на практике этот рост обусловлен тем, что корпорации поощряют «независимых» подрядчиков с целью уменьшить
заработную плату, ухудшить условия труда, снизить защищенность
рабочих мест и подорвать оплату медицинских и других пакетов услуг
для сотрудников, то это вряд ли является положительным моментом.
Очевидно, что рост самозанятости обладал бы иным эффектом, если
бы он был обусловлен ростом количества кооперативов, например.
Поэтому мало кто из анархистов радуется многим, казалось бы,
«либертарным» событиям, поскольку они не являются продуктом общественных движений и активизма, а являются продуктом лоббирования элиты в интересах частной прибыли и власти. Уменьшение власти государства в (определенных) областях при сохранении (или увеличении) власти капитала – это ретроградный шаг в большинстве, ес160

ли не во всех отношениях. Само собой разумеется, подобный «шаг
назад» со стороны государства не ставит под сомнение его роль защитника собственности и интересов капиталистического класса – да и
не мог бы, поскольку именно правящий класс вводит и поддерживает
эти изменения.
В этом разделе мы стремимся обсудить тенденции снизу, а не
сверху – тенденции, которые могут действительно «прикрыть лавочку» в отношении государства, а не свести его функции исключительно
к функции рэкетира. Тенденции, которые мы здесь обсуждаем, не есть
всецелый и окончательный анархистский активизм или тенденции.
Мы обсуждаем многие из более традиционно анархистских «открытий» в подразделе J.5 (подобно промышленным и общественным
профсоюзам, взаимному кредитованию, кооперативам, современным
школам [либертарных педагогов] и так далее) и поэтому не будем делать этого здесь. Однако здесь важно подчеркнуть, что такие «традиционные» открытия не преуменьшаются – действительно, многое из
того, что мы здесь обсуждаем, может стать полностью либертарным
только в сочетании с этими более «традиционными» формами «анархии в действии».
Для подробного обсуждения анархических тенденций в обществе
мы рекомендуем классическую книгу Колина Уорда «Анархия в
действии» (Anarchy in Action). Уорд охватывает множество областей, в которых проявляются анархические тенденции, в гораздо
большей степени, чем мы можем охватить здесь. Либертарные тенденции в обществе многочисленны. Ни одна работа не сможет отразить их в полной мере.
J.4.1 Почему социальная борьба – хороший знак?
Просто потому, что она показывает людское недовольство существующим обществом и, что более важно, пытается изменить хотя бы
его часть. Это говорит о том, что определенная часть населения задумалась о своем положении и, по крайней мере, потенциально увидела,
что своими действиями может повлиять на него и изменить его к
лучшему.
Учитывая, что правящее меньшинство черпает свою силу в принятии и попустительстве большинства, тот факт, что часть этого
большинства больше не принимает и не попустительствует, есть хороший знак. Ведь если бы большинство не принимало статус-кво и
старалось его изменить, классовая и государственная система не смогла бы выжить. Любое иерархическое общество выживает потому, что
161

те, кто находится внизу, выполняют приказы тех, кто находится выше.
Социальная борьба предполагает, что некоторые люди учитывают
свои интересы, думают сами за себя и говорят «нет», и это, по своей
природе, является важной, более того, самой важной тенденцией к
анархизму. Она предполагает, что люди отвергают старые идеи, на которых держится система, действуют на основе этого отвержения и создают новые способы мышления.
«Наши общественные институты, — говорит Александр Беркман, — основываются на определённых представлениях, и пока они
принимаются, институтам ничего не угрожает. Власть правительства сохраняется, поскольку люди полагают, будто политическая власть и принуждение в виде закона необходимы. Капитализм сохраняется до тех пор, пока эта система воспринимается
как разумная и правильная. Выхолащивание идей, которые несут
свою долю ответственности за дурные и гнетущие условия жизни
в наше время, ведёт, в конечном счёте, к краху системы правительства и капитализма» [Азбука анархизма].
Социальная борьба – наиболее очевидный признак этого изменения перспективы, этого изменения идей, этого продвижения к свободе.
Социальная борьба выражается в прямых действиях. Мы уже обсуждали социальную борьбу (подраздел J.1) и прямое действие (подраздел J.2) ранее, и некоторые читатели могут задаться вопросом, почему мы снова освещаем её здесь. Мы делаем это, поскольку обсуждаем, какие тенденции в обществе способствуют анархистской деятельности, и было бы неправильно не осветить здесь социальную борьбу
и прямое действие. Потому что эти факторы являются ключевыми
тенденциями анархизма, поскольку социальная борьба – это средство,
с помощью которого люди создают новый мир в оболочке старого,
преобразуя себя и общество.
Таким образом, социальная борьба – это хороший знак, поскольку она предполагает, что люди думают сами за себя, учитывают свои
интересы и работают вместе коллективно, чтобы изменить ситуацию к
лучшему. Как утверждал французский синдикалист Эмиль Пуже:
«Прямое действие... означает, что рабочий класс, вечно недовольный существующим положением вещей, ничего не ждет от людей, властей или сил извне, а создает свои условия борьбы и обраща162

ется к себе за методологией... Прямое действие, таким образом,
подразумевает, что рабочий класс придерживается понятий свободы и автономии вместо того, чтобы преклоняться перед принципом власти. Именно благодаря этому принципу власти, стержню
современного мира – демократия является его последним воплощением – человек, связанный тысячей веревок, как моральных, так и
материальных, лишен возможности проявить волю и инициативу» [Direct Action, p. 1].
Социальная борьба означает, что люди вступают в противостояние с начальником и другими авторитетами, такими как государство и
господствующая мораль. Этот вызов существующим властям порождает два взаимосвязанных процесса: тенденцию к тому, что участники
начинают брать на себя руководство собственной деятельностью, и
развитие солидарности друг с другом. Во-первых, в ходе борьбы, такой
как забастовка, захват, бойкот и так далее, обычная жизнь людей, в
которой они действуют под постоянным руководством начальства или
государства, прекращается, и им приходится думать, действовать и координировать свои действия самостоятельно. Это усиливает стремление к автономии, на которое указывает первоначальный отказ, приведший к борьбе. Во-вторых, в процессе борьбы участники познают
важность солидарности, работы с другими людьми в аналогичной ситуации, чтобы победить. Это означает создание связей поддержки,
общих интересов, организации. Практическая потребность в солидарности для триумфа в борьбе – основа для солидарности, необходимой
для жизнеспособности свободного общества.
Поэтому настоящая проблема в социальной борьбе заключается
в том, что это попытка людей забрать хотя бы толику власти над своей
жизнью у государственных чиновников, управленцев и так далее, в
настоящее время обладающих ею, и осуществлять её самостоятельно.
По своей природе это анархический и либертарианский подход. Поэтому политики и, конечно же, управленцы и собственники часто
осуждают забастовки и другие формы прямого действия. Это логично.
Поскольку прямое действие бросает вызов настоящим власть имущим
в обществе и, если довести его до логического завершения, устраняет
их; социальную борьбу и прямое действие можно считать, по сути, революционным процессом.
Более того, сам акт использования прямого действия предполагает изменение внутри людей, прибегающих к нему. «Сама способность прямого действия к самовоспроизводству, — утверждал Пуже,
163

— заключается в том, что она дает человеку чувство собственной
значимости и восхваляет эту значимость. Она мобилизует человеческую изобретательность, закаляет характеры и концентрирует
энергию. Она учит уверенности в себе! Учит полагаться на себя!
Учит самообладанию! Учит работать на себя!» Более того, «прямое
действие обладает непревзойденной образовательной ценностью:
оно учит людей размышлять, принимать решения и действовать.
Оно характеризуется культурой автономии, возвышением индивидуальности и есть стимул для инициативы, для которой оно является закваской. И этот избыток жизненной силы и расцвет “самости” ни в коей мере не противоречит экономической общности, связывающей рабочих друг с другом, и не противоречит их общим интересам, а примиряет и укрепляет их: независимость и активность индивида могут разразиться пышностью и интенсивностью,
лишь глубоко пустив свои корни в плодородную почву общего согласия» [Там же, p. 2 and p. 5].
Социальная борьба – это начало изменения вовлеченных в неё
людей и их отношений друг с другом. Если её внешнее выражение заключается в оспаривании власти существующих властей, то её внутреннее выражение – это превращение людей из пассивных и изолированных конкурентов в наделенных властью, самонаправляющихся,
самоуправляющихся кооператоров. Более того, этот процесс значительно расширяет то, что люди считают «возможным». Благодаря
борьбе, коллективным действиям, люди убеждаются в том, что
они могут что-то изменить, что у них есть власть управлять собой и
обществом, в котором они живут. Таким образом, борьба может изменить представление людей о том, «что возможно», и побудить их попытаться создать лучший мир. Как утверждал Кропоткин:
«Со времен [первого] Интернационала анархисты всегда советовали принимать активное участие в тех рабочих организациях,
которые ведут прямую борьбу труда против капитала и его защитника – государства.
Такая борьба... позволяет рабочему получить некоторые временные улучшения... в то время как она открывает ему глаза на
зло, которое причиняют капитализм и государство... и пробуждает его мысли о возможности организации потребления, производства и обмена без вмешательства капиталиста и государства» [Anarchism, p. 171].
164

Иными словами, социальная борьба обладает радикализирующим и политизирующим эффектом, эффектом, который заставляет по-новому взглянуть на существующее общество и возможности
лучшего мира (прямое действие, по словам Пуже, «развивает чувство человеческой личности, а также дух инициативы... оно встряхивает людей от их оцепенения и направляет их к осознанности» [Там же, p. 5]). Практическая необходимость объединиться и
противостоять начальству также помогает преодолеть раскол внутри
рабочего класса. Борющиеся начинают понимать, что они нуждаются
друг в друге, чтобы получить силу, необходимую для достижения
улучшений, для изменения ситуации. Таким образом, солидарность
распространяется и преодолевает разделение на черных и белых,
мужчин и женщин, гетеросексуалов и гомосексуалов, профессии, отрасли, национальности и так далее. Реальная необходимость солидарности для победы в борьбе помогает подорвать искусственные разделения и показать, что в обществе есть только две группы – угнетенные
и угнетатели. Более того, борьба не только преображает тех, кто в ней
участвует, но и является основой для преобразования общества в целом, просто потому, что, помимо преобразованных индивидов, она
порождает новые формы организации, организации, созданные для
координации их борьбы и способные, по крайней мере потенциально,
стать основой либертарного социалистического общества (см. главу
I.2.3).
Так, анархисты утверждают, что социальная борьба открывает
глаза участникам на чувство собственного достоинства и ощущение
собственной силы, а группы, которые образуются по её инициативе,
становятся живыми, энергичными объединениями, где на первый
план обычно выходят либертарные принципы. Практически во всех
случаях борьбы мы видим, как развиваются новые формы организации, формы, которые часто основаны на прямой демократии, федерализме и децентрализации. Если мы посмотрим на каждую крупную
революцию, то увидим, что люди создают массовые организации, такие как рабочие советы, фабричные комитеты, собрания соседей и так
далее, как средство возвращения власти с целью управления своей
жизнью, сообществами и рабочими местами. Таким образом, социальная борьба и прямое действие закладывают фундамент будущего.
Активно участвуя в общественной жизни, люди вовлекаются в создание новых форм организации, новых способов ведения дел. Таким образом, они учатся участвовать в общественной жизни, самоуправлять165

ся, проявлять инициативу и отстаивать свои интересы. Они начинают
понимать, что единственной альтернативой управлению со стороны
других является самоуправление, и организуются для его достижения.
Учитывая, что переустройство общества должно начинаться снизу, это находит свое выражение в прямом действии, когда отдельные
люди берут на себя инициативу и используют силу, которую они только что создали благодаря коллективным действиям и организации,
чтобы изменить ситуацию своими силами. Таким образом, социальная
борьба – это трансформация в двух направлениях: внешняя трансформация общества путем создания новых организаций и изменения
отношений власти внутри него и внутренняя трансформация тех, кто
принимает участие в борьбе. Это ключевой момент:
«Какими бы ни были практические результаты борьбы за
сиюминутную выгоду, самая большая ценность заключается в самой борьбе. Ведь таким образом рабочие узнают, что интересы
начальников противоположны их интересам и что они не могут
улучшить свои условия, а тем более освободиться, иначе как объединившись и став сильнее их. Если им удастся получить то, что
они требуют, они будут жить лучше... и сразу же предъявят более
высокие требования, и у них будут большие потребности. Если они
не добьются успеха, они будут изучать причины своих неудач и осознают необходимость более тесного единства и большей активности, и в конце концов они поймут, что для того, чтобы сделать
свою победу надежной и окончательной, необходимо уничтожить
капитализм. Революционное дело, дело морального возвышения и
эмансипации рабочих должно выиграть от того, что рабочие объединятся и будут бороться за свои интересы» [Malatesta, Errico
Malatesta: His Life and Ideas, p. 191].
Отсюда комментарий Нестора Махно о том, что «на самом деле,
только через эту борьбу за свободу, равенство и солидарность вы
достигаете понимания анархизма» [The Struggle Against the State
and other Essays, p. 71]. Создание анархического общества –
это процесс, а социальная борьба – ключевая анархическая тенденция в обществе, которую анархисты разыскивают, поощряют и поддерживают. Её радикализирующий и преобразующий характер является ключом к росту анархических идей, созданию либертарных
структур и альтернатив в рамках капитализма (структур, которые однажды могут прийти ему на смену), появлению анархистов и тех, кто
166

симпатизирует анархическим идеям. Её важность нельзя недооценивать!
J.4.2 Не принесет ли социальная борьба больше вреда, чем
пользы?
Часто утверждают, что социальная борьба, сопротивление власть
имущим и богатым принесет больше вреда, чем пользы. Работодатели
часто используют этот подход в антипрофсоюзной пропаганде,
например, утверждая, что создание профсоюза заставит компанию закрыться и переехать в менее «воинствующие» районы.
В этом есть доля правды. Да, социальная борьба может привести
к тому, что боссы прибегнут к более послушным работникам – но это
происходит и в периоды, когда социальной борьбы нет! Если мы посмотрим на манию сокращения штатов, охватившую США в 1980-х и
1990-х годах, то увидим, что компании увольняли десятки тысяч людей в период, когда профсоюзы были слабы, рабочие боялись потерять работу, а классовая борьба в основном стала неформальной, атомизированной и «подпольной». Более того, этот аргумент фактически
указывает на необходимость анархизма. Любой социальной системе
предъявляется обвинение в требовании, чтобы люди подчинялись
своим хозяевам, иначе они будут страдать от экономических трудностей. Это сводится к аргументу «делай то, что тебе говорят, иначе
пожалеешь». Любая система, основанная на этой максиме, оскорбляет человеческое достоинство!
Аналогичным образом легко «доказать», что восстание рабов
противоречит их долгосрочным интересам. В конце концов, восстав,
рабы столкнутся с гневом своих хозяев. Только беспрекословное подчинение позволит им избежать этой участи и, возможно, будет вознаграждено лучшими условиями. Конечно, зло рабства будет продолжаться, но, подчиняясь ему, рабы могут быть уверены, что их жизнь
станет лучше. Не стоит говорить, что любой мыслящий и чувствующий человек быстро отвергнет эти рассуждения, посчитав, что они не
имеют смысла и являются не более чем апологетикой злой социальной системы, которая относилась к людям как к вещам. То же самое
можно сказать и об аргументе, что социальная борьба в рамках капитализма приносит больше вреда, чем пользы. Это выдает рабский
менталитет, непригодный для человека (хотя и подходящий для тех,
кто хочет жить за счет работников или обслуживать тех, кто это делает).
167

Более того, подобный аргумент игнорирует несколько ключевых
моментов.
Во-первых, благодаря сопротивлению можно сохранить или даже улучшить условия жизни угнетенных. Если начальник знает, что
его решения встретят сопротивление, он может быть менее склонен
вводить увеличение продолжительности рабочего дня, ускоренную
выработку и так далее. С другой стороны, если он знает, что его подчиненные согласятся на всё что угодно, то есть все основания ожидать,
что он будет применять любые виды угнетения, так же как государство
будет вводить драконовские законы, если знает, что это сойдет ему с
рук. История полна примеров того, как непротивление приводит к
большему злу в долгосрочной перспективе, а сопротивление приводит
к многочисленным важным реформам и улучшениям (таким как повышение заработной платы, сокращение рабочего дня, право голоса
для рабочих и женщин, свобода слова, упразднение рабства, права
профсоюзов и так далее).
Таким образом, социальная борьба снова и снова доказывала,
что она позволяет добиться успешных реформ. Например, перед
началом движения за 8-часовой рабочий день в 1886 году в Америке
большинство компаний утверждали, что они не могут ввести эту реформу, не обанкротившись. Однако после проявления воинственного
настроя и проведения широкой забастовочной кампании сотни тысяч
рабочих обнаружили, что их боссы лгали, и добились сокращения рабочего дня. В самом деле, история рабочего движения показывает, что
разглагольствование начальства о том, что компании могут себе позволить, и реформы, которые рабочие могут добиться путем борьбы,
несколько расходятся. Учитывая асимметрию информации между рабочими и начальством, это неудивительно, поскольку рабочие могут
только догадываться о том, какие варианты доступны, а начальство
предпочитает скрывать свои реальные финансы. Даже угрозы трудовой борьбы может быть достаточно, чтобы добиться улучшений.
Например, пятидолларовый день Генри Форда часто используется как
пример того, как капитализм вознаграждает хороших работников.
Однако это существенное повышение заработной платы было в значительной
степени
мотивировано
стремлением
профсоюза «Индустриальные рабочие мира» объединить рабочих Форда в
профсоюз летом 1913 года [Harry Braverman, Labour and Monopoly
Capitalism, p. 144]. Совсем недавно в Великобритании в конце 1980-х
– начале 1990-х гг. была проведена массовая кампания против налога
168

на голосование, которая помогла его не пропихнуть. В 1990-х годах
Франция также убедилась в полезности прямого действия. Два сменявших друг друга премьер-министра (Эдуар Балладюр и Ален Жюппе) пытались навязать масштабные неолиберальные программы «реформ», которые быстро вызвали массовые демонстрации и всеобщие
забастовки среди студентов, рабочих, фермеров и других слоев населения. Столкнувшись с разрушительными беспорядками, оба правительства сдались.
Во-вторых, и это в некотором смысле более важно, радикализирующий эффект социальной борьбы может открыть новые двери для
тех, кто в ней участвует, освободить их сознание, расширить их возможности и создать потенциал для глубоких социальных изменений.
Без сопротивления существующим формам власти невозможно создать свободное общество, поскольку люди приспосабливаются к авторитарным структурам и принимают «то, что есть» как единственно
возможное. Сопротивляясь, люди преобразуют и расширяют свои
возможности, а также преобразуют общество. Можно увидеть новые
возможности (возможности, которые раньше отвергались как «утопические») и, благодаря организации и действиям, необходимым для
победы реформ, создать основу для этих возможностей (т.е. для нового, свободолюбивого общества). Трансформирующий и расширяющий
возможности эффект социальной борьбы хорошо выражен Ником Ди
Гаэтано, в одно время член ИРМ, который присоединился к забастовке Лоуренса в 1912 году, а затем стал профсоюзным активистом UAWCIO (Комитета производственных профсоюзов):
«[Р]абочие моего поколения с первых дней и до настоящего
времени [1958 года] пережили то, что можно назвать трудовым
бунтом, превратившись из простых, скромных, покорных существ в
мужчин. Профсоюз сделал из них мужчин... Я не говорю о льготах...
Я говорю об условиях труда и о том, как они повлияли на мужчин на
заводе... Раньше они были покорными. Сегодня они мужчины» [Цит.по: David Brody, "Workplace Contractualism in comparative
perspective", pp. 176-205, Helson Lichtenstein and Howell John Harris
(eds.), Industrial Democracy in America, p. 204].
Другие историки, изучающие трудовую борьбу, отмечают такой
же процесс радикализации в других местах (современные активисты
могли бы привести больше примеров!):
169

«Спор [о зарплате и условиях труда] настолько пропитал социальную жизнь, что идеологию приобретательского индивидуализма, которая объясняла и оправдывала общество, регулируемое
рыночными механизмами и движимое накоплением капитала, оспорила идеология мютюэлизма, уходящей корнями в связи и борьбу рабочего класса... Споры о пенни к существующим сдельным расценкам
или поверх их разожгли споры о природе и цели самой американской
республики» [David Montgomery, The Fall of the House of Labour, p.
171].
Этот эффект радикализации куда опаснее для авторитарных
структур, чем более высокая зарплата, более либеральные законы и
так далее, поскольку для того, чтоб они работали, необходимо подчинение. Неудивительно, что власть имущие или их представители
обычно осуждают прямое действие как бессмысленное или вредное,
поскольку прямое действие, если довести его до логического конца,
лишит их работы! Борьба, таким образом, несёт в себе возможность
создания свободного общества, а также улучшения ситуации здесь и
сейчас. Она также меняет взгляды всех участников, создавая новые
идеи и ценности взамен капиталистических.
В-третьих, игнорируется тот факт, что подобные аргументы не
означают прекращения социальной борьбы, сопротивления и организации рабочего класса, а скорее их расширение. Если, например,
ваш начальник утверждает, что переедет в Мексику, если вы не «заткнетесь и не замолчите», то очевидным решением будет убедиться,
что рабочие в Мексике тоже организованы! Бакунин утверждал это
более ста лет назад, и это по-прежнему верно: «В долгосрочной перспективе относительно сносное положение рабочих в одной стране
может быть сохранено только при условии, что оно будет более
или менее таким же в других странах». Условия труда «не могут
ухудшиться или улучшиться в какой-либо отдельной отрасли, не
затронув немедленно рабочих других отраслей, и что рабочие всех
профессий связаны между собой реальными и неразрывными узами
солидарности». В конечном итоге «в этих странах рабочие работают больше часов за меньшую плату; и работодатели там могут продавать свою продукцию дешевле, успешно конкурируя с
условиями, где рабочие, работающие меньше, зарабатывают больше, и таким образом вынуждают работодателей в последних
странах снижать заработную плату и увеличивать часы работы
своих рабочих» [The Political Philosophy of Bakunin, pp. 306-7].
170

Решение Бакунина заключалось в международной организации, чтобы остановить это ухудшение условий путем солидарности между рабочими. Как показывает история, его аргументы оказались верными.
Таким образом, это не социальная борьба или воинственность, которая, возможно, может привести к негативным результатам,
а изолированная воинственность, борьба, игнорирующая узы солидарности, необходимые для победы, расширения и сохранения реформ и улучшений. Другими словами, наше сопротивление должно
быть таким же транснациональным, как и капитализм.
Идея о том, что социальная борьба и организация рабочего класса вредны, постоянно высказывалась в 1970-х и 80-х годах. Когда послевоенный кейнсианский консенсус рухнул, «новые правые» утверждали, что профсоюзы (и забастовки) препятствуют росту, а перераспределение богатства (т.е. схемы социального обеспечения, которые
возвращали часть прибавочной стоимости, произведенной рабочими,
в наши собственные руки) мешает «созданию богатства» (т.е. экономическому росту). Не надо бороться за доходы, утверждали они, пусть
все решает рынок, и всем будет лучше.
Этот аргумент был облачен в популистские одежды. Так, гуру
правого крыла Фридрих Август фон Хайек утверждал, что в случае Великобритании «узаконенные полномочия профсоюзов стали самым
большим препятствием для повышения стандартов жизни рабочего класса в целом. Они являются главной причиной неоправданно
большой разницы между наиболее и наименее оплачиваемыми работниками». Он утверждал, что «элита британского рабочего класса... получает свои относительные преимущества за счет того,
что не дает рабочим, которые находятся в худшем положении,
улучшить своё положение». Более того, он «предсказал, что доходы
среднего рабочего будут расти быстрее всего в стране, где относительные зарплаты гибкие и где эксплуатация рабочих монополистическими тред-юнионами специализированных рабочих фактически вне закона» [1980s Unemployment and the Unions, p. 107, p.
108 and p. 110].
Итак, если бы утверждения фон Хайека были верны, мы могли
бы ожидать, что после профсоюзных реформ правительства Тэтчер мы
бы увидели следующее: подъём экономического роста (обычно рассматриваемого правыми как средство повышения уровня жизни трудящихся); что этот рост будет распределен более равномерно; уменьшение различий между высоко- и низкооплачиваемыми работника171

ми; уменьшение процента низкооплачиваемых работников, поскольку
они улучшили свое положение, освободившись от «эксплуатации» профсоюзов; и что заработная плата быстрее всего растет в странах с самой высокой гибкостью заработной платы. К несчастью для
фон Хайека, фактическая траектория развития британской экономики
показала, что его утверждения являются бессмыслицей.
Рассматривая каждое из его утверждений по очереди, мы обнаруживаем, что тред-юнионы не «эксплуатируют» других работников, а
являются важным средством перераспределения доходов от капитала
к труду (именно поэтому капитал борется с рабочими организаторами
не на жизнь, а на смерть). И, что не менее важно, профсоюзная активность помогает всем работникам, обеспечивая нижний предел, ниже
которого зарплата не может упасть (не состоящие в профсоюзах фирмы должны предлагать аналогичные программы, чтобы предотвратить объединение и иметь возможность нанимать работников), и поддерживая совокупный спрос. Эту положительную роль профсоюзов в
оказании помощи всем работникам можно увидеть, сравнив Великобританию до и после профсоюзных реформ и реформ рынка труда,
проведенных Тэтчер под вдохновением фон Хайека.
С момента проведения профсоюзных «реформ» в Великобритании наблюдается устойчивое падение темпов роста. В «плохие старые
времена» 1970-х годов, с их забастовками и «воинственными профсоюзами», рост экономики в Великобритании составлял 2,4%. В 1980-х
гг. он снизился до 2%, а в 1990-х годах снова упал до 1,2%. Аналогичная картина замедления роста по мере повышения гибкости заработной платы и рыночных реформ прослеживается и в экономике США
(рост составил 4,4% в 1960-х гг., 3,2% в 1970-х, 2,8% в 1980-х и 1,9% в
первой половине 1990-х) [Larry Elliot and Dan Atkinson, The Age of
Insecurity, p. 236]. Учитывая, что правые, исповедующие свободный
рынок, провозглашают более высокие темпы экономического роста
единственным способом сделать работников более обеспеченными,
темпы роста неуклонно снижались на международном уровне с момента господства их идеологии. Так, рост производства на душу населения в США, Европе, Японии и странах ОЭСР в период с 1979 по 1990
годы был ниже, чем в 1973-1979 годах, а в 1990-2004 годах – ещё ниже.
Дерегулирование, приватизация, антипрофсоюзные законы и прочая
неолиберальная политика «не привели к увеличению темпов роста» [Andrew Glyn, Capitalism Unleashed, p. 131]. Те всплески роста
показателей, которые имели место, были связаны со спекулятивными
172

пузырями (в американской экономике, акциями доткомов4 в конце
1990-х гг. и жилищными акциями в 2000-х гг.), лопнувшими с катастрофическими последствиями.
Поэтому темпы «создания богатства» (экономического роста)
неуклонно снижались по мере «реформирования» профсоюзов в соответствии с идеологией фон Хайека (а снижение темпов роста означает,
что уровень жизни рабочего класса в целом растет не так быстро, как в
условиях «эксплуатации» «монополистических» тред-юнионов).
Если мы посмотрим на разрыв между самыми высоко- и низкооплачиваемыми работниками, то обнаружим, что с момента избрания
Тэтчер в 1979 году он не уменьшился, а «резко расширился, причем у
самых высокооплачиваемых работников дела обстоят гораздо лучше» [Andrew Glyn and David Miliband (eds.), Paying for Inequality, p.
100]. Это важно, поскольку средние показатели могут скрывать,
насколько плохо обстоят дела у тех, кто находится в самом низу
(80%!). В неравном обществе выгоды от роста находятся в монополии
меньшинства, и мы ожидаем, что наряду со средним ростом со временем будет расти неравенство. В Америке неравенство резко возросло с
1970-х годов, причем рост доходов и богатства в 1980-х годах происходил преимущественно в пользу 20% верхних слоев населения (а на самом деле, в основном в пользу 1% верхних слоев населения). В 1980-х
годах богатство нижних 80% населения выросло на 1,2%, а доходы –
на 23,7%, в то время как для верхних 20% соответствующие показатели составили 98,2% и 66,3% (для верхнего 1% – 61,6% и 38,9% соответственно) [Edward N. Wolff, "How the Pie is Sliced", The American
Prospect, № 22, Summer 1995]. Произошло «разветвление распределения заработной платы» с увеличением разрыва между 10% самых
высокооплачиваемых работников по сравнению с теми, кто находится
в средних и нижних 10%. Примечательно, что в неолиберальных странах рост неравенства «значительно выше», чем в европейских. В
Америке, например, «реальная заработная плата в верхней части
выросла на 27,2% с 1979 по 2003 год по сравнению с 10,2% в средней
части», в то время как реальная заработная плата для нижних
10% «вообще не росла с 1979 по 2003 год». На самом деле, большая
Дотком – термин, применяющийся по отношению к компании, основа бизнесмодели которой основывается на работе в рамках сети Интернет. Возник и получил распространение в конце 1990-х гг. в момент взрывного роста числа компаний интернет-бизнес. Термин произошёл от англ. dot-com («точка-ком») – домена
верхнего уровня .com, в котором зарегистрированы преимущественно сайты коммерческих организаций – прим. ред.
173
4

часть прироста в верхних 10% «произошла среди верхних 5%, а две
трети – в верхнем 1%». Неудивительно, что в неолиберальных странах – Великобритании, США и Новой Зеландии – наблюдался
наибольший рост неравенства [Glyn, Там же, pp. 116-8 and p. 168].
Учитывая, что неравенство увеличилось, состояние среднего работника должно было пострадать. Например, Ян Гилмор утверждает,
что «в 1980-х годах впервые за пятьдесят лет... более бедная половина населения увидела сокращение своей доли в общем национальном доходе» [Dancing with Dogma, p. 113]. Согласно Ноаму Хомскому, «в десятилетие Тэтчер доля доходов нижней половины населения упала с одной трети до одной четвертой», а в период с 1979 по
1992 год доля общего дохода верхних 20% выросла с 35% до 40%, в то
время как доля нижних 20% упала с 10% до 5%. Кроме того, число работников в Великобритании с еженедельной зарплатой ниже «порога
приличия» Совета Европы выросло с 28,3% в 1979 году до 37% в 1994
году [World Orders, Old and New, p. 144 and p. 145]. Более того, «в
начале 1960-х годов самая высокая концентрация доходов приходилась на 80-90% от среднего значения... Но к началу 1990-х годов произошла драматическая перемена: пик распределения пришелся всего
на 40-50 процентов от среднего значения. К началу 1990-х годов
четверть населения имела доходы ниже половины среднего значения
по сравнению с 7 процентами в 1977 году и 11 процентами в 1961 году» [Elliot and Atkinson, Там же, p. 235]. «В целом, — отмечает Такис
Фотопулос, — средний доход за этот период [1979-1991/2] вырос на 36
процентов, но у 70 процентов населения он был ниже среднего» [Towards an Inclusive Democracy, p. 113].
Причину растущего неравенства определить несложно. Когда
рабочие организуются и бастуют, они могут оставить при себе больше
того, что производят. Таким образом, выгоды от роста производительности можно распространить. При ослаблении профсоюзов такие
выгоды будут накапливаться в меньшем количестве рук и устремляться вверх. Именно это и произошло. До (примерно) 1980 года и неолиберального наступления на профсоюзы производительность труда и
заработная плата в Америке росли рука об руку, после этого производительность труда продолжала расти, а заработная плата выравнивалась. Фактически, стоимость продукции среднего рабочего «выросла
почти на 50 процентов с 1973 года. Однако растущая концентрация
доходов в руках небольшого меньшинства происходила так быстро,
что мы не уверены, выиграл ли типичный американец что174

нибудь от роста производительности». Вместо того чтобы «просачиваться вниз», «львиная доля экономического роста в Америке за
последние тридцать лет досталась небольшому, богатому меньшинству». Короче говоря: «Большими победителями... были представители очень узкой элиты: верхний 1 процент или менее населения» [Paul Krugman, The Conscience of a Liberal, p. 124, p. 244 and p.
8].
Если рассматривать Америку, то после Второй мировой войны
реальный доход типичной семьи («эксплуатируемой» «монополистическими» тред-юнионами) рос на 2,7% в год, при этом «доходы по
всему распределению доходов росли примерно такими же темпами».
С 1980 года (т.е. после освобождения трудящихся от тирании профсоюзов) «доходы средней семьи росли всего на 0,7% в год». Средний доход домохозяйств «скромно рос» с 1973 по 2005 год, общий прирост
составил
около
16%.
Однако
этот «скромный
рост» может «преувеличивать» то, насколько хорошо шли дела у
американских семей, поскольку он был достигнут отчасти за счет увеличения продолжительности рабочего дня. Например, «увеличение
семейного дохода, которое происходит из-за того, что один из супругов выходит на работу, – это не то же самое, что увеличение
заработной платы. В частности, это может быть связано со
скрытыми издержками, которые нивелируют часть денежного
прироста». Разумеется, правые отрицают эту стагнацию. Тем не менее, как выразился Кругман: «Современные экономисты спорят о
том, вырос или упал средний доход американцев с начала 1970-х годов. Что действительно показательно, так это тот факт, что
мы вообще ведем эти дебаты». Так что, хотя средние значения, возможно, и выросли, из-за «растущего неравенства хорошие показатели в таких общих цифрах, как ВВП, не привели к росту доходов
рядовых работников» [Там же, p. 55, pp. 126-7, p. 124 and p. 201].
К счастью для американского капитализма, опрос 2000 года показал, что 39% американцев считают, что они либо входят в 1% самых
богатых, либо будут там «скоро»! [Glyn, Там же, p. 179] На самом деле, как мы обсуждали в разделе B.7.2, социальная мобильность упала при неолиберализме – возможно, неудивительно, поскольку легче подняться на холм, чем на гору. Это не менее важно, чем
взрыв неравенства, поскольку правые «свободного рынка» утверждают, что динамичная социальная мобильность компенсирует неравенство в богатстве и доходах. Как отмечает Кругман, американ175

цы «могут верить, что любой может добиться успеха благодаря
упорному труду и целеустремленности, но факты говорят об обратном». В действительности мобильность «самая высокая в скандинавских странах, и большинство результатов показывают, что
мобильность в США ниже, чем во Франции, Канаде и, возможно, даже в Великобритании. У американцев не только нет равных возможностей, но и возможности здесь менее равны, чем в других
странах Запада». Если не смотреть на это сквозь пальцы капиталистической идеологии свободного рынка, это не должно вызывать
удивления: «Общество с крайне неравными результатами более или
менее неизбежно является обществом с крайне неравными возможностями» [Там же, p. 247 and p. 249].
Рассматривая утверждение о том, что члены профсоюзов получили свое «относительное преимущество, не давая работникам,
которые находятся в худшем положении, улучшить своё положение», было бы справедливо спросить, снизился ли процент работников на низкооплачиваемых рабочих местах в Великобритании после
реформирования профсоюзов. На самом деле процент работников с
зарплатой ниже, чем та, которую определяет Low Pay Unit (а именно
две трети от медианного заработка мужчин), увеличился – с 16,8% в
1984 году до 26,2% в 1991 году для мужчин, с 44,8% до 44,9% для женщин. Для работников ручного труда он вырос на 15% до 38,4%, а для
женщин – на 7,7% до 80,7% (для работников неручного труда цифры
составили 5,4% роста до 13,7% для мужчин и 0,5% роста до 36,6% [для
женщин]). [Andrew Glyn and David Miliband (eds.), Там же, p.102]. Если бы профсоюзы получали прибыль за счет тех, кто живет хуже,
можно было бы ожидать уменьшения числа низкооплачиваемых
работников, а не его увеличения. Исследование ОЭСР пришло к выводу, что «обычно у стран с высоким уровнем коллективных переговоров и профсоюзов есть тенденция к низкому уровню низкооплачиваемой занятости» [OECD Employment Outlook, 1996, p. 94]. В
Америке мы также обнаружили, что более высокая плотность профсоюзов связана с меньшим количеством работников, зарабатывающих
около минимальной заработной платы, и что штаты с «правом на работу» (то есть те, которые принимают законы против профсоюзов) «имеют тенденцию к более низким зарплатам, более низкому
уровню жизни и большему количеству работников, зарабатывающих около минимальной заработной платы». Трудно не прийти к
выводу, что штаты, «принявшие законы, направленные на затрудне176

ние создания профсоюзов, подразумевают стремление сохранить
монопольную власть работодателей за счет работников» [Oren M.
Levin-Waldman, “The Minimum Wage and Regional Wage Structure:
Implications for Income Distribution”, pp. 635–57, Journal of
Economic Issues, Vol. XXXVI, No. 3, p. 639 and p. 655].
Что касается прогноза фон Хайека о гибкости заработной платы,
согласно которому «доход среднего работника» быстрее всего растет в
стране, где относительная заработная плата гибкая, то он оказался абсолютно неверным. В период с 1967 по 1971 год реальная заработная
плата в Великобритании росла (в среднем) на 2,95% в год (номинальная заработная плата выросла на 8,94%) [P. Armstrong, A. Glyn and J.
Harrison, Capitalism Since World War II, p. 272]. Для сравнения, реальный располагаемый доход домохозяйств вырос всего на 0,5% в период
с июня 2006 по 2007 год. Средний недельный заработок вырос на 2,9%
в период с апреля 2006 по 2007 год, в то время как инфляция выросла
на 3,6% (индекс розничных цен) и 2,8% (индекс потребительских цен)
[Elliot and Atkinson, The Gods That Failed, p. 163]. Это часть общей
закономерности: реальная заработная плата на одного работника в
Великобритании составляла в среднем 3,17% в год в период с 1960 по
1974 год, упав до 1,8% в период с 1980 по 1999 год. В Америке эквивалентные цифры составляют 2,37% и 1,02% [Eckhard Hein and Thorsten
Schulten, Unemployment, Wages and Collective Bargaining in the
European Union, p. 9]. Если рассматривать более широкую картину,
то в начале 1970-х годов, когда участились забастовки и членство в
профсоюзах, «реальный рост заработной платы постоянно увеличивался и достиг более 4% в год» на Западе. Однако после навязывания антипрофсоюзных взглядов фон Хайека «реальная заработная
плата росла очень медленно». В антипрофсоюзной Америке средняя
зарплата составляла $13,62 в 2003 году по сравнению с $12,36 в 1979
году (пересчитано в ценах 2003 года). В Европе и Японии «средняя
заработная плата росла лишь немного лучше, примерно на 1% в
год» [Glyn, Там же, p. 5 and p. 116]. Все становится еще хуже, поскольку это средние показатели. Учитывая, что неравенство в этот период
резко возросло, ограниченные достижения неолиберальной эры не
были распределены так же равномерно, как раньше (в Великобритании, например, рост заработной платы был сосредоточен в верхней
части общества [Elliot and Atkinson, Fantasy Island, p. 99]).
Также нельзя сказать, что развал профсоюзов и снижение реальной заработной платы привели к снижению безработицы в Велико177

британии, поскольку средний уровень безработицы в 1996-1997 годах
составлял 7,1% по сравнению с 4,5% в 1975-1979 годах (год прихода
Тэтчер к власти). Средний уровень безработицы в период с 1960 по
1974 год составлял 1,87% по сравнению с 8,7% за весь период правления Тэтчер с 1980 по 1999 год. Возможно, это не слишком удивительно, учитывая, что (если отбросить капиталистическую экономическую
теологию) безработица «систематически ослабляет переговорную
силу профсоюзов». Короче говоря: «Ни на теоретическом, ни на эмпирическом уровне нельзя вывести строго обратную зависимость
между реальной ставкой заработной платы и уровнем безработицы» [Hein and Schulten, Там же, p. 9, p. 3 and p. 2]. Как мы уже говорили в главе C.1.5, это не должно удивлять никого, кто знает реальную
природу безработицы и рынка труда. Итак, безработица не снизилась
после профсоюзных реформ, а совсем наоборот: «К моменту прихода
к власти Блэра [в 1997 году] безработица в Великобритании снижалась, хотя она все еще оставалась выше, чем была, когда [последнее
лейбористское правительство] Каллагэна покинуло свой пост в мае
1979 года» [Elliot and Atkinson, Age of Insecurity, p. 258]. Справедливости ради, фон Хайек утверждал, что снижение безработицы будет «медленным процессом», но почти 20 лет гораздо более высокой
безработицы – это движение назад!
Таким образом, мы имеем разительный контраст между утверждениями правых и реальностью, которую помогла создать их идеология. Причину этого различия несложно обнаружить. Как верно
утверждает экономист Пол Кругман, «профсоюзы повышают среднюю заработную плату для своих членов; они также косвенно и в
меньшей степени повышают заработную плату для аналогичных
работников... поскольку работодатели, не состоящие в профсоюзах,
пытаются уменьшить привлекательность профсоюзных акций для
своих работников... профсоюзы имеют тенденцию сокращать разрыв в доходах среди “синих воротничков”, договариваясь о большем
повышении заработной платы для своих хуже оплачиваемых членов... А работодатели, не состоящие в профсоюзах, стремясь помешать профсоюзным организаторам, имеют тенденцию повторять
этот эффект». Он утверждает, что «если и есть единственная причина, по которой рабочие “синих воротничков” в пятидесятые годы
жили намного лучше, чем в двадцатые, то это подъем профсоюзов»,
и что профсоюзы «когда-то были важным фактором, ограничивающим неравенство доходов, как из-за их прямого эффекта в повыше178

нии заработной платы своих членов, так и потому, что профсоюзная модель расчета заработной платы... отражалась... на рынке
труда в целом». С разгромом профсоюзов росло неравенство, причем «самый резкий рост неравенства в оплате труда в западном
мире произошел в двух странах – Соединенных Штатах и Великобритании, – в обеих из которых резко сократилось членство в
профсоюзах». Профсоюзы ограничивают неравенство, потому
что «они действуют как уравновешивающая сила по отношению к
управлению» [Там же, p. 51, p. 49, p. 149 and p. 263].
Таким образом, при неолиберальном режиме, инспирированным
Тэтчер и Рейганом, власть, влияние и размер профсоюзов значительно сократились, а реальный рост заработной платы значительно снизился, что является полной противоположностью предсказаниям
фон Хайека. Гибкая заработная плата и ослабление профсоюзов
нанесли ущерб положению всех трудящихся (Прудон: «Вопреки всем
ожиданиям! Нужно быть экономистом, чтобы не ожидать таких
вещей» [System of Economical Contradictions, p. 203]). Таким образом, сравнение утверждений фон Хайека с тем, что произошло на
самом деле после «реформы» профсоюзов и снижения уровня классовой борьбы, показывает, что утверждения о том, будто социальная
борьба ведет к саморазрушению, ложны (и корыстны, поскольку
обычно такие утверждения делают начальники, партии, поддерживаемые работодателями, и экономисты). Отсутствие социальной борьбы коррелирует с низким экономическим ростом и часто стагнирующей (даже снижающейся) заработной платой. Таким образом, хотя
социальная борьба может заставить капитал бежать и обострить другие проблемы, её отсутствие не является гарантией процветания (совсем наоборот, если судить по последней четверти 20-го века). В самом деле, отсутствие социальной борьбы заставит боссов с большей
вероятностью снижать зарплаты, ухудшать условия труда и так далее:
в конце концов, они чувствуют, что это может сойти им с рук! Отсюда
следует, что для того, чтобы реформы были долговечными, необходимо уничтожить капитализм.
Конечно, никто не может знать заранее, что борьба улучшит ситуацию. Это лишь предположение; никто не может предсказать будущее. Не всякие попытки бороться успешны, и многие из них могут
быть очень трудными. Если «военные являются образцом для подражания в мире бизнеса» (по словам бывшего генерального директора компании Hill & Knowlton Public Relations), а это так,
179

то любая борьба против них и других концентраций власти может
быть (и часто бывает) трудной и порой опасной [цит.по: John Stauber
and Sheldon Rampton in Toxic Sludge Is Good For You!, p. 47]. Но,
как однажды сказал Сапата, «лучше умереть на ногах, чем жить на
коленях!» Все, что мы можем сказать, это то, что социальная борьба
может и улучшает положение вещей, и, с точки зрения её успехов и
преобразующего воздействия на тех, кто в ней участвует, она стоит тех
потенциальных трудностей, которые может создать. Более того, без
борьбы мало шансов создать свободное общество, которое зависит от
людей, отказывающихся подчиняться авторитетам и обладающих способностью и желанием управлять собой. Кроме того, социальная борьба всегда необходима не только для того, чтобы добиться улучшений,
но и для того, чтобы их сохранить. Для того чтобы полностью обеспечить улучшения, необходимо упразднить капитализм и государство.
Если этого не сделать, то любые реформы могут быть и будут отняты
(а если социальной борьбы не существует, то они будут отняты скорее
рано, чем поздно). В конечном счете, большинство анархистов утверждают, что социальная борьба – это не выбор: мы либо боремся, либо
миримся со всеми мелкими (и не очень мелкими) навязываниями
власти. Если мы не скажем «нет», то власть имущие прокатятся катком по нам.
Как показывает история неолиберализма, отсутствие социальной
борьбы вполне совместимо с ухудшением условий жизни. В конечном
счете, если вы хотите, чтобы к вам относились как к человеку, вы
должны отстаивать свое достоинство, а это значит думать и бунтовать.
Как утверждал Бакунин в книге «Бог и государство», свобода и развитие человека основаны именно на этом. Без восстания, без социальной борьбы человечество вечно прозябало бы под властью и никогда
не смогло бы стать свободным. Поэтому анархисты полностью согласны с аболиционистом Фредериком Дугласом:
«Если нет борьбы, нет и прогресса. Те, кто выступает за свободу и при этом обесценивает агитацию, – это люди, которые хотят получить урожай, не вспахав землю. Они хотят дождя без
грома и молнии. Им нужен океан без ужасного рева его многочисленных вод.
Эта борьба может быть моральной, может быть физической,
может быть и моральной, и физической, но это должна быть борьба. Власть ничего не уступает без требования. Она никогда не
уступала и никогда не уступит. Выясните, чему будет подчинять180

ся народ, и вы выясните точное количество несправедливости и неправды, которые ему навяжут; и это будет продолжаться до тех
пор, пока не будет оказано сопротивление либо словами, либо ударами, либо и тем, и другим. Границы допустимого у тиранов определяются выносливостью тех, кого они угнетают» [The Life and
Writings of Frederick Douglass, vol. 2, p. 437].
Конечно, то, что фон Хайек был абсолютно неправ, не помрачило его репутацию среди правых и не помешало ему оставаться источником цитат в аргументах в пользу гибкости и реформ свободного
рынка (чего мы можем ожидать? Правые по-прежнему цитируют Милтона Фридмана, чей послужной список был столь же впечатляющим). И все же, зачем мешать фактическому развитию экономик, на
которые повлияла идеология фон Хайека? Возможно, удачно он однажды заявил, что экономические теории «никогда нельзя проверить
или опровергнуть ссылками на факты. Все, что мы можем и должны проверить - это наличие наших предположений в конкретном
случае» [Individualism and Economic Order, p. 73]. С такой позицией все спасено – очевидная проблема в том, что капитализм все еще
недостаточно чист, и «реформы» нужно не только проводить дальше,
но и углублять... Как подчеркивал Кропоткин, «экономисты, продолжающие рассматривать одни только экономические силы... не принимая во внимание идеологию государства или те силы, которые каждое государство неизбежно ставит на службу богатым...
остаются совершенно вне реальностей экономического и социального мира» [цит.по: Рут Кинна, “Fields of Vision: Kropotkin and
Revolutionary Change”, pp. 67–86, SubStance, Vol. 36, No. 2, pp. 72–3].
И надо ли говорить, что если три десятилетия успешной капиталистической классовой войны остаются без упоминания в светских
кругах, то документирование её результатов вызывает осуждение как
пропаганда «классовой войны»! Рабочие потеряли куда больше, чем
просто упущенное время, когда должны были сделать это реальностью
– особенно учитывая результаты их бездействия.
J.4.3 Новые социальные движения – положительное явление для анархистов?
Оценивая революционный потенциал нашей эпохи, мы должны
еще раз отметить, что современная цивилизация находится под постоянным давлением потенциальных катастроф, связанных с социальным распадом, экологическим разрушением и распространением
181

оружия массового уничтожения. Эти кризисы как никогда ранее привлекли внимание к контрэволюционной природе авторитарной парадигмы, заставляя всё больше и больше людей осознавать, что человеческий род движется к вымиранию, если он будет продолжать придерживаться устаревших форм мышления и поведения. Это осознание
создает благоприятный климат для восприятия новых идей и, таким
образом, открывает возможности для радикальных образовательных
усилий, направленных на массовую трансформацию сознания, которая должна произойти одновременно с созданием новых освободительных институтов.
Такая восприимчивость к новым идеям привела к появлению в
последние годы целого ряда новых общественных движений. С точки
зрения анархизма, четыре наиболее важных из них – это, пожалуй,
движения феминисток, экологии, мира и социальной справедливости.
Каждое из этих движений содержит много анархического содержания,
особенно в той мере, в какой они подразумевают необходимость децентрализации и прямой демократии. Поскольку мы уже прокомментировали анархистские аспекты экологического и феминистского
движений, здесь мы ограничим наши замечания движениями за мир
и социальную справедливость.
Для многих участников движения за мир очевидно, что международное разоружение, как и освобождение женщин, спасение экосистемы планеты и предотвращение социального распада, никогда не
будет достигнуто без сдвига массового сознания, включающего повсеместное неприятие иерархии, основанной на авторитарных принципах господства и эксплуатации. Как утверждал Джордж Беннелло: «Поскольку мир подразумевает позитивный процесс замены
насилия другими средствами урегулирования конфликта... можно
утверждать, что необходимы какие-то институциональные изменения. Ибо если повстанцы довольствуются конкретными целями
реформ и не стремятся преобразовать институциональную
структуру общества, добираясь до его централизованного устройства, система войны, скорее всего, не исчезнет. Именно это мы и
должны подразумевать под децентрализацией: заставить институты снова служить человеческим целям, заставив людей нести
ответственность на каждом уровне внутри них» [From the
Ground Up, p. 31].
Доминирование и эксплуатация, осуществляемые по гендерному, классовому, расовому, этническому или национальному признаку,
182

являются основными причинами недовольства, ненависти, гнева и
враждебности, которые часто выливаются в индивидуальное или организованное насилие. Учитывая это, мир как внутри страны, так и во
всём мире, зависит от децентрализации, то есть от разрушения иерархий, которое таким образом заменяет господство и эксплуатацию
анархическими принципами сотрудничества и взаимопомощи.
Прямая демократия – это другая сторона децентрализации. Для
того чтобы организация распространяла власть по горизонтали, а не
концентрировала её на вершине иерархии, у всех её членов должен
быть равный голос в принятии решений, их затрагивающих. Следовательно, децентрализация подразумевает самоуправление. Поэтому,
утверждают анархисты, движение за мир подразумевает анархизм, так
как мир во всём мире невозможен без децентрализации и прямой демократии («федеративный народ был бы народом, организованным
для мира; что бы он делал с армиями?» [Proudhon, Du Principe
Fédératif, pp. 320-1]). Как верно утверждал Бенелло, «анархистская
перспектива имеет сегодня беспрецедентную актуальность, поскольку преобладающая ядерная политика может рассматриваться как конечная стадия расхождения между интересами правительств и их народов... последствия, когда они раскрываются, поднимают фундаментальные вопросы относительно целесообразности доверять правительствам вопросы жизни и смерти... Таким образом,
существует настоятельный импульс для переосмысления роли,
масштаба и структуры национальных правительств». Более того, «до тех пор, пока прибыль увязана с оборонной промышленностью, говорить правду элитам, включённым в этот процесс, вряд
ли получится», поскольку «только в границах системы прибыли у
корпоративных элит есть пространство для движения» [Там же,
p. 138 and p. 34]. Таким образом, движение за мир неявно содержит
либертарную критику обеих форм системы власти – политической и
экономической.
Кроме того, некоторые практические аспекты движения за мир
также предполагают анархические элементы. Использование ненасильственных прямых действий для протеста против военной машины
может рассматриваться анархистами только как положительное явление. Оно не только использует эффективные, анархические методы
борьбы, но и радикализирует участников, делая их более восприимчивыми к анархическим идеям и анализу.
183

Если мы посмотрим на то влияние, которое оказывают «зоны,
свободные от ядерного вооружения» («безъядерные зоны»), то сможем обнаружить в них анархические тенденции. Безъядерная зона
подразумевает, что город или регион объявляет о прекращении своей
связи с ядерным военно-промышленным комплексом. Они запрещают исследования, производство, транспортировку и развертывание
ядерного оружия, а также отказываются от права на защиту с помощью ядерной энергии. Это движение было популярно в 1980-х годах,
когда многие районы Европы и Тихоокеанского бассейна объявили о
том, что они являются безъядерными зонами. Как отметил Бенелло, «развитие кампаний за безъядерные зоны предполагает стратегию, которая может просвещать и радикализировать местные
сообщества. В самом деле, расширяя логику идеи безъядерных зон,
мы можем начать развивать либертарную муниципалистскую
перспективу, которая может помочь продвинуть наши сообщества
на несколько шагов к автономии от центрального правительства и
существующей корпоративной системы». Хотя последующее развитие этих инициатив не оказало того радикализирующего воздействия,
на которое рассчитывал Бенелло, они «представляют собой местную инициативу, действия которой не зависят от федерального
правительства. Таким образом, это шаг к расширению местных
полномочий... Шаги, которые усиливают местную автономию, изменяют отношения власти между центром и его колониями...
Движение за зоны, свободные от ядерного вооружения, обладает
направленностью, которая явно соответствует анархическим
идеям... Те же мотивы, лежащие в основе объявления безъядерной
зоны, диктуют, что в других областях следует отказаться от
услуг государства и корпоративных систем, если они неэффективны и требуют чрезмерных затрат» [Там же, p. 137 и pp. 140-1].
Движение за социальную справедливость состоит из людей,
ищущих справедливых и сострадательных решений таких проблем,
как бедность, безработица, экономическая эксплуатация, дискриминация, плохое жилье, отсутствие медицинской страховки, неравенство
богатства и доходов и т.п. В результате десятилетий особенно упорного стремления неолиберальных администраций к этому приоритету,
США, например, пожинают страшный урожай: зарплаты стагнируют,
личные долги растут, бездомные бродят по улицам; бюджеты социального обеспечения урезаны до предела, в то время как увеличиваются бедность, безработица и неполная занятость; в крупных городах
184

растут, как грибы после дождя, потогонные цеха; у миллионов американцев нет медицинской страховки, в то время как другие сталкиваются со стремительным ростом цен; неприличное неравенство в достатке
и падение социальной мобильности, и так далее. Великобритания при
неолиберальной политике Тэтчер, Мейджора и Блэра пережила социальную деградацию, аналогичную американской.
Нетрудно продемонстрировать, что все основные проблемы, связанные с движением за социальную справедливость, можно отнести к
иерархии и доминированию. Ибо, учитывая цель иерархии, высшим
приоритетом элит, контролирующих государство, обязательно является сохранение собственной власти и привилегий, независимо от того,
как сильно страдают подчиненные классы.
Вкратце, социальная несправедливость присуща эксплуататорским функциям государства, которые становятся возможными благодаря авторитарной форме государственных институтов. Аналогичным
образом, авторитарная структура капиталистических компаний порождает социальную несправедливость из-за эксплуатации, создающей огромную разницу в доходах и неравенство в богатстве между
владельцами/управленцами и рабочей силой. Следовательно, успех
движения за социальную справедливость, как и феминистского движения, движения за экологию и движения за мир, зависит от разрушения иерархии. Это означает не только то, что все эти движения
подразумевают анархизм, но и их связь между собой таким образом,
что невозможно представить себе достижение целей какого-либо из
этих движений в отрыве от других. Для примера рассмотрим взаимосвязь между социальной справедливостью и миром, которую можно
увидеть, изучив конкретный вопрос социальной справедливости: трудовые права.
Производство передовых оружейных систем приносит капиталистам большую прибыль, поэтому все более технологически сложные и
точные вооружения продолжают создавать при помощи государства (а
население платит за это налоги). Теперь мы можем обоснованно
утверждать, что это основное право человека – иметь возможность
свободно выбирать, будет ли он лично вносить лепту в производство
технологий, которые могут привести к вымиранию человеческой расы. Однако из-за авторитарной формы капиталистической корпорации у рядовых работников практически нет права голоса в вопросе о
том, будут ли компании, на которые они работают, производить такие
технологии. (На возражение, что работники всегда могут уволиться,
185

если им не нравится политика компании, можно ответить, что они не
смогут найти другую работу, и поэтому выбор не является действительно свободным). Следовательно, единственный способ, при помощи которого рядовые работники могут получить право на консультации по вопросам политики компании, касающейся жизни и смерти, –
это контроль производственного процесса самостоятельно, через самоуправление, поскольку производство для нужд и пользования никогда не будет исходить от работодателя. Владельцы производства в капиталистическом обществе никогда не начнут учитывать социальные
приоритеты в производственном процессе. Погоня за все большей
прибылью несовместима с социальной справедливостью и ответственностью.
По этим причинам движения за мир и социальную справедливость фундаментально связаны между собой через их общую потребность в экономике, контролируемой рабочими. Более того, крайняя
бедность делает военную службу одним из немногих законных вариантов улучшения своего социального положения для многих людей.
Эти соображения иллюстрируют дальнейшие связи между движениями за мир и социальную справедливость, между этими движениями и
анархизмом, который является концептуальным «клеем», способным
потенциально объединить все новые социальные движения в единую
антиавторитарную коалицию.
J.4.4 Что такое «экономический структурный кризис»?
В мировой капиталистической экономике продолжается структурный кризис. По сравнению с послевоенным «золотым веком» 19501973 гг., в период с 1974 года наблюдается постоянное ухудшение экономических показателей на Западе и в Японии. Например, темпы роста ниже, безработица намного выше, производительность труда ниже, как и инвестиции. Средний уровень безработицы в основных развитых индустриальных странах резко возрос с 1973 года, особенно после 1979 года. Безработица «в развитых капиталистических странах... выросла на 56 процентов с 1973 по 1980 год (в среднем с 3,4
процента до 5,3 процента рабочей силы) и еще на 50 процентов с
тех пор (с 5,3 процента рабочей силы в 1980 году до 8,0 процента в
1994 году)». Возросла незащищенность рабочих мест, например, в
США она самая низкая со времен депрессии 1930-х годов [Takis
Fotopoulos, Towards and Inclusive Democracy, p. 35 and p. 141].
Кроме того, мировая экономика стала гораздо менее стабильной, и ре186

гулярные финансовые кризисы охватывают мир нерегулируемого капитализма каждые несколько лет или около того.
Этот кризис не ограничивается экономикой. Он распространяется на экологическую и социальную сферы, причем качество жизни и
благосостояние снижаются по мере роста ВВП (как мы отмечали в
подразделе C.10, экономические факторы не могут быть и не являются
показателем человеческого счастья). Однако здесь мы обсуждаем экономические факторы. Это не означает, что социальные и экологические кризисы неважны или сводятся к экономике. Это далеко не так.
Мы сосредоточились на экономическом факторе просто потому, что
именно на нем истеблишмент обычно акцентирует внимание, и он полезен для того, чтобы показать расхождение реальности и информационной шумихи, которой нас сейчас подвергают.
Весьма иронично, как отмечает марксист Роберт Бреннер, «по
мере того, как неоклассическое лекарство вводилось в еще более
сильных дозах, экономика работала все хуже и хуже. 1970-е годы были хуже 1960-х, 1980-е - хуже 1970-х, а 1990-е - хуже 1980-х» ["The
Economics of Global Turbulence", New Left Review, № 229, p. 236]. Это
иронично, потому что во время кризиса кейнсианства в 1970-х гг. правые утверждали, что слишком много равенства и демократии вредит
экономике, и поэтому в долгосрочной перспективе нам всем хуже (изза более низкого роста, вялых инвестиций и так далее). Однако после
десятилетий властничества прокапиталистических правительств, роста неравенства, увеличения свободы для капитала и его владельцев и
управленцев, ослабления профсоюзов и прочего, экономический рост
ослаб!
Если посмотреть на США 1990-х годов (обычно их экономику
представляют как экономику, которая «все сделала правильно»), то
обнаружим, что «циклический подъем 1990-х годов с точки зрения основных макроэкономических показателей роста – выпуска, инвестиций, производительности и реальных компенсаций – был даже
менее динамичным, чем его относительно слабые предшественники
1980-х и 1970-х годов (не говоря уже о 1950-х и 1960-х годах)» [Brenner, Там же, p. 5]. Конечно, экономика представляется как
успешная: неравенство растет, богатые становятся все богаче, богатство концентрируется во все меньшем количестве рук, поэтому для богатых и финансового капитала это можно считать «золотым веком»,
что и преподносится СМИ. Как резюмирует экономист Пол Кругман, в
Америке, в то время как основная масса населения работает дольше и
187

тяжелее, чтобы свести концы с концами, «действительно большие
прибыли достались очень, очень богатым». Фактически «с 1970-х годов только 1 процент самых богатых добился большего, чем в поколении после Второй мировой войны. Однако, как только вы поднимаетесь по шкале, прирост впечатляет: доходы первой десятой
процента выросли в пять раз, а первые 0,01 процента американцев
стали в семь раз богаче, чем в 1973 году». Важно отметить,
что «верхний 0,1% американцев, класс с минимальным доходом около
1,3 миллиона долларов и средним около 3,5 миллиона долларов, получает более 7 процентов всех доходов – по сравнению с 2,2 процента
в 1979 году» [The Conscience of a Liberal, p. 129 and p. 259].
По этой причине, возможно, неправильно называть это медленное гниение «кризисом», поскольку для правящей элиты он вряд ли
является таковым, так как её доля в общественном богатстве, власти и
доходах за этот период неуклонно росла. Однако для большинства это,
несомненно, кризис (для его описания был точно использован термин «тихая депрессия»). Неудивительно, что элита, сама столкнувшаяся с собственными пророчествами, при хунте Буша оказалась на
пороге экономического краха, и когда ей грозил экономический коллапс, государство внесло за неё залог.
Единственные страны, в которых после 1973 года наблюдался
существенный и динамичный рост, были те, которые использовали
государственное вмешательство для нарушения вечных «законов»
неоклассической экономики, а именно страны Юго-Восточной Азии (в
этом они последовали примеру Японии, которая использовала государственное вмешательство для огромных темпов роста в послевоенное время). Конечно, до экономического кризиса 1997 года идеологи
капитализма утверждали, что эти страны являются классическими
примерами «свободной рыночной» экономики. Икона правого крыла
Фридриха Августа фон Хайек утверждал, что «Южная Корея и другие
новые страны открыли для себя преимущества свободных рынков» [1980s Unemployment and the Unions, p. 113]. В 1995 году «Heritage Foundation» (аналитический центр правого толка)
опубликовал свой индекс экономической свободы. Четыре из семи ведущих стран были азиатскими, включая Японию и Тайвань. Все азиатские страны, испытывавшие трудности всего на протяжении нескольких лет, позже квалифицировались как «свободные». Однако, как уже
говорилось в разделе C.10.1, такие утверждения были явно ложными: «Их впечатляющий рост был вызван не политикой laissez188

faire. Как показал ряд исследований, расширение “азиатских тигров” основывалось на колоссальном государственном вмешательстве, которое способствовало росту их экспортных секторов –
государственной политике, включающей не только жесткий протекционизм, но даже намеренное искажение рыночных цен для стимулирования инвестиций и торговли» [Fotopoulos, Там же, p. 115].
Более того, в течение длительного периода эти страны также запрещали профсоюзы и протесты, впрочем, для правых «свободные рынки» всегда кажутся совместимыми с отсутствием свободы организовываться для рабочих.
Не стоит говорить, что после кризиса поздних 1990-х годов сторонники свободного рынка обнаружили статичность, которая всегда
была там, и радостно плясали на могиле того, что раньше называлось «азиатским чудом». Было странно смотреть на то, как сторонники «свободно-рыночного» капитализма заключают, словно история
выносит свой вердикт азиатской модели капитализма, помещая при
этом в «дыру памяти» тот неудобный факт, что до кризиса они сами
старательно отрицали существование такой модели! Такое лицемерие
не только вызывает тошноту, но и подрывает их собственные аргументы в пользу «рыночного чуда». Ведь до появления кризиса мировые
инвесторы – то есть «рынок» – не видели ничего, кроме золотых возможностей для этих «свободных» экономик. Они продемонстрировали свою веру, вливая миллиарды в азиатские фондовые рынки, а иностранные банки беззаботно выдавали миллиардные кредиты. Если
проблемы Азии носят системный характер и являются результатом
политики государства, то неспособность инвесторов признать это
раньше – это аргумент против рынка, а не за него.
Итак, как можно заметить, глобальная экономика характеризуется усиливающейся стагнацией, замедлением роста, слабым (и безработным) восстановлением, спекулятивными пузырями, стимулирующими рост, и растущей финансовой нестабильностью, приводящей к
регулярным и углубляющимся кризисам. И это несмотря (или, что более вероятно, благодаря) навязанным реформам свободного рынка и
дерегулированию финансового капитала (мы говорим «благодаря»
просто потому, что неоклассическая экономика утверждает, будто
прорыночные реформы увеличат рост и улучшат экономику, но, как
мы отметили в подразделе C.1, такая экономика имеет небольшой реальный базис, и поэтому рекомендации экономистов подобного толка
вряд ли приведут к положительным результатам). Конечно, поскольку
189

правящий класс преуспевал, этот основополагающий спад проигнорировали, и, очевидно, заявления о кризисе только тогда поднимаются
на обсуждение, когда экономические трудности затрагивают элиты.
Кризис (в частности финансовый) становится все более заметным, отражая основную слабость мировой экономики (растущее неравенство, отсутствие инвестиций в производство реальных товаров в
пользу финансовых спекуляций и т.д.). Эта глубинная слабость была
скрыта спекулятивными показателями мировых фондовых рынков,
которые, как это ни парадоксально, помогли создать эту слабость с самого начала! Как утверждает один эксперт с Уолл-стрит, «рынки облигаций... ненавидят экономическую силу... Акции обычно ведут себя
плохо именно тогда, когда реальная экономика находится в самом
сильном положении... Акции процветают в спокойной экономике и
увядают в буйной». Иными словами, реальная экономическая слабость отражается в финансовой силе. Неудивительно поэтому,
что «часть корпоративного профицита, которую можно назвать
долей рантье – дивиденды плюс проценты как доля от прибыли до
налогообложения и процентов – резко возросла с 20-30% в 1950-х годах до 60% в 1990-х годах» [Doug Henwood, Wall Street, p. 124 and p.
73].
Это помогает объяснить стагнацию, поразившую экономику западных стран. Богатые люди вкладывают все большую часть своего
постоянно растущего состояния в акции, позволяя этому рынку расти
на фоне общего экономического спада. Вместо того чтобы использоваться для инвестиций, излишки направляются на финансовый рынок
(нераспределенная прибыль в США уменьшилась, в то время как выплаты процентов и дивидендов увеличились [Brenner, Там же, p.
210]). Однако такие рынки очень успешно концентрируют богатство,
даже если «финансовая система США плохо справляется с возложенной на нее задачей – эффективно направлять сбережения общества на оптимальные инвестиционные цели. Эта система одуряюще дорога, дает ужасные сигналы для распределения капитала и
имеет удивительно мало общего с реальными инвестициями» [Henwood, Там же, p. 3]. Поскольку большая часть инвестиций
поступает из внутренних фондов, рост доли рантье в прибавочной
стоимости означает сокращение инвестиций и, следовательно, стагнацию экономики. Ослабление экономики привело к усилению финансовой мощи, что, в свою очередь, привело к ослаблению реальной
190

экономики. Порочный круг, который отражается в замедлении экономического роста за последние 30 лет.
Растущее доминирование финансового капитала, по сути, создало рынок для государственной политики. Поскольку финансовый капитал становится все более глобальным по своей природе, правительства должны обеспечивать, защищать и расширять поле получения
прибыли для финансового капитала и транснациональных корпораций, иначе они будут наказаны отказом от инвестиций со стороны
глобальных рынков (т.е. финансового капитала). Такая политика проводится за счет основной экономики в целом и рабочего класса в частности:
«Власть рантье была направлена против труда, как против
организованных, так и против неорганизованных слоев наёмных работников, потому что она рассматривала рост заработной платы как главную угрозу стабильному порядку. По понятным причинам эта цель никогда не формулировалась очень четко, но финансовые рынки понимали всю важность борьбы: защита стоимости их
капитала требовала подавления трудовых доходов» [William
Greider, One World, Ready or Not, p. 302].
Например, «практический эффект гегемонии финансового капитала заключался в том, что страны с развитой экономикой и их
правительства попали в злокачественную спираль, ограничивающую их в неправильном выборе. Как и держатели облигаций в целом,
новый правящий консенсус однозначно предполагал, что более
быстрый экономический рост опасен: угрожает стабильному финансовому порядку, поэтому государствам фактически заблокировали принятие мер, которые могли бы снизить постоянную безработицу или смягчить снижение заработной платы... Реальность
медленного роста, в свою очередь, подталкивала правительства к
углублению закредитованности, поскольку неутешительный рост
неизбежно подрывал налоговые поступления, одновременно увеличивая расходы на общественное благосостояние. Режим рантье неоднократно предписывал правительствам реформировать свои
приоритеты в расходах, то есть отказаться от льгот для зависимых граждан» [Greider, Там же, pp. 297-8].
Конечно, промышленный капитал также ненавидит труд, поэтому существует основа для союза между двумя сторонами капитала,
даже если они расходятся во мнениях относительно специфики про191

водимой экономической политики. Учитывая, что ключевым аспектом неолиберальных реформ была трансформация рынка труда из послевоенного рынка продавцов в рынок покупателей XIX века с соответствующими последствиями для трудовой дисциплины, требований
по заработной плате и склонности к забастовкам, промышленный капитал не мог не ликовать, даже его владельцы расходились в мелочах.
Даг Хенвуд правильно утверждает, что «либералы и популисты часто ищут потенциальных союзников среди промышленников, считая, что даже если финансовые интересы страдают во время бума,
фирмы, торгующие реальными, а не фиктивными товарами, будут
процветать, когда рост будет сильным. В целом, промышленники
менее благосклонны к таким аргументам. Работодателям в любой
отрасли нравится провисание на рынке труда; оно способствует
созданию податливой рабочей силы, которая вряд ли будет выдвигать требования или сопротивляться увеличению нормы выработки». Кроме того, «у многих нефинансовых корпораций есть серьезные
финансовые интересы» [Там же, p. 123 and p. 135].
Из этого вытекает общая стагнация, поразившая большую часть
мира, стагнация, регулярно перерастающая в открытый кризис, поскольку потребности финансов подрывают реальную экономику, от
которой, в конечном счете, она зависит. Противоречие между краткосрочной прибылью и долгосрочным выживанием, присущее капитализму, снова наносит удар.
Кризис, как мы уже отмечали выше, возник в регионах, ранее
считавшихся сильными экономиками, и он распространяется. Важный аспект этого кризиса – тенденция к превышению производственного потенциала над эффективным спросом, что возникает в значительной степени из-за дисбаланса между потребностью капиталистов
в высокой норме прибыли и их одновременной потребностью обеспечить достаточное богатство и доход работников, чтобы они могли продолжать покупать товары, от которых зависит эта прибыль. Неравенство растет, особенно в неолиберальных странах, таких как Великобритания и США, и это означает, что экономика сталкивается с кризисом перепроизводства (см. подраздел C.7), кризисом, которого удалось
избежать в краткосрочной перспективе за счет углубления задолженности трудящихся (уровень задолженности вырос более чем в два раза
с 1950-х по 1990-е годы, с 25% до более 60%). В 2007 году нам это аукнулось: глобальный кредитный кризис оказался намного хуже предыдущих финансовых кризисов неолиберальной эпохи.
192

Переизбыток инвестиций усилился благодаря восточноазиатским «тиграм» и Китаю, которые, благодаря вмешательству в рынок
(и репрессивным режимам в отношении рабочей силы), обеспечили
более выгодное место для инвестиций, чем другие страны. Капитал
хлынул в этот регион, обеспечивая неизбежный относительный избыток инвестиций. Как мы доказывали в главе C.7.2, кризис возможен
просто из-за недостатка информации, предоставляемой механизмом
цен: экономические агенты могут реагировать таким образом, что
коллективный результат индивидуально рациональных решений оказывается иррациональным. Таким образом, стремление к получению
прибыли в странах «тигров» привело к уменьшению прибыли, поскольку совокупные инвестиционные решения привели к избыточному инвестированию, а значит, к перепроизводству и падению прибыли.
По сути, экономика стран Юго-Восточной Азии пострадала от
ошибочного перенесения частных случаев на целое. Когда вы являетесь первой азиатской экономикой, ориентированной на экспорт, вы
конкурируете с затратоёмкими западными производителями, поэтому
дешевая рабочая сила, низкие налоги и нестрогое экологическое законодательство позволяют вам обходить своих конкурентов и получать прибыль. Однако по мере того, как на рынок приходит все больше тигров, они начинают конкурировать друг с другом, и поэтому их
норма прибыли снижается до уровня их фактической себестоимости, а
не до уровня западных фирм. Со снижением прибыли капитал, притекавший в регион, утекал обратно, создавая тем самым кризис (и доказывая, кстати, что свободные рынки дестабилизируют ситуацию и не
обеспечивают наилучшего из всех возможных результатов). Таким образом, режим рантье, ослабив западные экономики, помог дестабилизировать и восточные.
Поэтому в краткосрочной перспективе многие крупные корпорации и финансовые компании решили свои проблемы с прибылью,
расширив производство в «слаборазвитых» странах, чтобы воспользоваться преимуществами дешевой рабочей силы (и государственных
репрессий, которые обеспечивали эту дешевизну), а также более слабым экологическим законодательством и более низкими налогами. И
всё же постепенно население стран третьего мира, пригодное для эксплуатации, иссякает. Ведь сам процесс «развития», стимулируемый
присутствием транснациональных корпораций в странах третьего мира, усиливает конкуренцию и, следовательно, потенциально чрезмер193

ные инвестиции, и, что еще более важно, порождает сопротивление в
виде профсоюзов, восстаний и т.д., которые, как правило, оказывают
понижающее давление на уровень эксплуатации и прибыли.
Этот процесс во многом отражает подъем финансового капитала
в 1970-х годах. В 1950-х и 1960-х годах существующие развитые промышленные страны столкнулись с растущей конкуренцией со стороны
Японии и Германии. По мере реиндустриализации эти страны оказывали все большее давление на США и другие страны, снижая глобальную «степень монополии» и вынуждая их конкурировать с производителями с более низкими издержками. Кроме того, полная занятость
породила растущее сопротивление в цехах и в обществе в целом (см.
главу C.7.1), еще больше сжимая прибыль. Таким образом, сочетание
классовой борьбы и глобального избытка производственных мощностей привело к кризису 1970-х годов. Поскольку реальная экономика,
особенно производственный сектор, была не в состоянии обеспечить
адекватную прибыль, капитал переместился в финансовую сферу. По
сути, он бежал от успеха трудящихся, отстаивающих свои права на
производстве и в других местах. Это в сочетании с усилением международной конкуренции обеспечило рост финансового капитала, который в свою очередь обеспечил нынешние стагнационные тенденции в
экономике (тенденции, усугубленные ростом «азиатских тигров» в
1980-х годах).
Из противоречий между финансовым капиталом и реальной
экономикой, между потребностью капиталистов в прибыли и человеческими нуждами, между избыточными мощностями и спросом и
прочими факторами, возникла, как представляется, долгосрочная
тенденция к постоянной стагнации капиталистической экономики с
теми всплесками роста, которые действительно существуют, подпитываются спекулятивными пузырями, а её выгоды монополизируются
немногими (что опровергает понятие экономики «просачивания
благ»). Эта тенденция была очевидна на протяжении нескольких десятилетий, о чем свидетельствует постоянное повышение уровня безработицы, официально считавшегося «нормальным» или «приемлемым» в течение этих десятилетий, а также другие симптомы, такие
как падение темпов роста, снижение нормы прибыли и так далее.
Эта стагнация стала еще более очевидной после развития глубокого кризиса во многих странах в конце 2000-х годов. Она заставила
центральные банки вмешаться в ситуацию, чтобы попытаться оживить реальную экономику, пострадавшую от их политики, ориентиро194

ванной на рантье, которую они проводили с 1970-х годов. Такие действия могут лишь обеспечить продолжение стагнации и надувание пузырей, а не реальный поворот. Однако верно одно: рабочий класс заплатит цену за любое «решение», если только он не организуется и не
избавится от капитализма и государства. В конечном счете, капитализм нуждается в прибыли, чтобы выжить, и эта прибыль появилась
благодаря тому, что у рабочих нет экономической свободы. Таким образом, любое «решение» в рамках капитализма означает усиление
угнетения и эксплуатации рабочих.
J.4.5 Почему этот «экономический структурный кризис» важен для социальной борьбы?
У «экономического структурного кризиса», который мы
обрисовали в предыдущем разделе, есть определенное влияние на
анархистов и социальную борьбу. По сути, как утверждал К. Джордж
Бенелло, «если экономические условия ухудшатся... то мы, скорее
всего, обнаружим открытость к альтернативам, о которых не думали со времен депрессии 1930-х годов... Важно планировать возможный экономический кризис, поскольку это не только практично,
но и может послужить методом мобилизации сообщества творческими способами» [From the Ground Up, p. 149].
В условиях экономической стагнации и депрессии усиливаются
попытки получить больше прибыли (т.е. увеличить эксплуатацию) за
счет увеличения властных полномочий начальника. Кроме того, всё
больше людей с трудом сводят концы с концами, влезают в долги,
чтобы выжить, сталкиваются с бездомностью, если становятся безработными, и так далее. Это делает эксплуатацию всё более заметной,
что толкает угнетённые слои к объединению в движения, которые
стремятся смягчить и даже устранить их угнетение. С течением капиталистической эпохи эти слои становятся всё более способными к восстанию и получению существенных политических и экономических
улучшений, что, кроме того, приводит к растущему желанию делать
это из-за растущих ожиданий (относительно того, что возможно) и
разочарований (относительно того, что есть на самом деле). Это правда, что либертарианцы, левые и лейбористы потерпели неудачу с
1970-х годов, но с ростом обеднения рабочего класса из-за неолиберальной политики (и «экономического структурного кризиса», который она создает), возрождение радикализма – лишь вопрос времени.
Анархисты будут в авангарде этого возрождения. Ведь с дискредитацией и окончательным падением авторитарного государственного
195

капитализма («коммунизма») в Восточной Европе, антиавторитарная
фракция левых будет всё чаще рассматриваться как единственная заслуживающая доверия. Таким образом, продолжающийся структурный кризис мировой капиталистической экономики в сочетании с
другими событиями, вызванными тем, что Такис Фотопулос называет
(в своей книге «К инклюзивной демократии» (Towards an
Inclusive Democracy)) «многомерным кризисом» (который включает экономические, политические, социальные, экологические и идеологические аспекты), может (потенциально) привести к созданию нового международного антиавторитарного альянса, объединяющего
новые (и не очень новые) социальные движения на Западе (феминизм, движение «зеленых», рядовое рабочее движение и т. д.) с неавторитарными освободительными движениями в странах третьего мира и новыми движениями в бывших сталинистских странах. Однако
это может произойти только в том случае, если анархисты возьмут на
себя ведущую роль в продвижении альтернатив и работе с массой
населения. Способы, с помощью которых анархисты могут это сделать,
подробно обсуждаются в подразделе J.5.
Таким образом, «экономический структурный кризис» может
помочь социальной борьбе, так как он ясно показывает контраст между «тем, что есть» и тем, что «могло бы быть». Любой кризис выявляет противоречия капитализма: между производством потребительных стоимостей (вещей, необходимых людям) и меновой стоимости (капиталистической прибыли), между претензиями капитализма
на свободу и авторитаризмом, связанным с наемным трудом («Всеобщее свидетельство репрессий ставит капитализм перед древним
противоречием: хотя он утверждает, что способствует человеческой свободе, он получает конкретную прибыль от отрицания свободы, особенно свободы для рабочих, занятых на капиталистическом предприятии» [William Greider, One World, Ready or Not, p.
388]) и так далее. Он до основания сотрясает народную веру в способность капитализма «поставлять товары» и заставляет все больше и
больше людей задумываться об альтернативах системе, которая выдвигает прибыль на первый план, выше людей и планеты. Кризис
также, по своей природе, побуждает рабочих и другие угнетенные слои
населения сопротивляться и давать отпор, что в свою очередь порождает коллективные организации (такие как профсоюзы или собрания
и советы на рабочих местах), солидарность и прямое действие, другими словами, коллективную самопомощь и осознание того, что про196

блемы рабочих можем решить только мы сами, наши действия и организации. 1930-е годы в США являются классическим примером этого
процесса, когда в очень сложных ситуациях происходила очень воинственная борьба (см. книгу Говарда Зинна «Народная история Соединенных Штатов» (A People’s History of the United States)
или книгу Джереми Бречера «Забастовка!» (Strike!) для подробностей).
Другими словами, «экономический структурный кризис» предоставляет радикалам большой потенциал для того, чтобы донести свою
идею до людей, даже если общая обстановка порой затрудняет успех!
Помимо поощрения организации рабочих мест из-за усиления
эксплуатации и власти, спровоцированного экономическим застоем/депрессией, «экономический структурный кризис» может поощрять и другие формы либертарных альтернатив. Например, «экономический структурный кризис» привел к ослаблению
государства всеобщего благосостояния (по крайней мере, для рабочего
класса, для элиты государственная помощь не за горами). Это развитие имеет потенциальные либертарные возможности. «Упадок государства, — утверждает Л. Гамбоне, — делает необходимым возрождение понятий прямого действия и взаимопомощи. Без государствамамы, которое должно делать всё за нас, мы должны создавать
собственные социальные услуги через общества взаимопомощи» [Syndicalism in Myth and Reality, p. 12]. Как мы более подробно доказываем в главе J.5.16, у такого движения взаимопомощи долгая история в движении рабочего класса и, поскольку оно находится
под нашим контролем, его нельзя отнять у нас, чтобы обогатить и
расширить возможности правящего класса, как это сделали государственные системы. Таким образом, упадок государственных социальных служб потенциально может привести к росту сети самоуправляемых альтернатив рабочего класса (в равной степени, конечно, это может привести к прекращению всех услуг для самых уязвимых слоев
нашего общества – какая из возможностей грядёт, зависит от того, что
мы делаем здесь и сейчас. Анархистский анализ государства всеобщего благосостояния см. в главе J.5.15).
Организация «Еда вместо бомб!» (FNB) является прекрасным
примером практических либертарной альтернативы, порожденной
экономическим кризисом, с которым мы столкнулись. FNB – это общественная группа, которая помогает бездомным через прямые действия вовлечённых. Она также привлекает бездомных к оказанию по197

мощи самим себе. Она раздаёт бесплатную еду в общественных местах,
чтобы показать бедственное положение бездомных, бездушие системы
и нашу способность решать социальные проблемы своими действиями
без участия правительства или капитализма. Постоянное преследование FNB со стороны полиции, среднего класса и правительства иллюстрирует их безразличие к бедственному положению неимущих слоёв
населения и неспособность их институтов построить общество, которое заботится о людях больше, чем о деньгах и собственности (и полиции и тюрьмах для их защиты). Дело в том, что в США у многих работающих и безработных людей нет чувства, что они имеют право на
основные человеческие потребности, такие как лекарства, одежда,
жильё и еда. FNB поощряет бедных людей выдвигать такие требования, предоставляет пространство, в котором эти требования могут
быть озвучены, и помогает разрушить стену между голодными и неголодными. Репрессии, направленные на FNB со стороны местной полиции и правительства, также демонстрируют эффективность их деятельности и возможность того, что она может радикализировать тех,
кто вовлечен в организацию. Благотворительность – это, конечно, одно, а взаимопомощь – совсем другое. FNB – это политизированное
движение снизу, основанное на солидарности, а не на благотворительности, поскольку, по словам Кропоткина, благотворительность «носит характер вдохновения свыше и, соответственно, подразумевает определенное превосходство дающего над принимающим» [Mutual Aid, p. 222].
Последний пример того, как экономическая стагнация может
породить либертарные тенденции, можно увидеть из того факта,
что «исторически, во времена сильной инфляции или нехватки капитала, сообщества были вынуждены полагаться на свои ресурсы.
Во время Великой депрессии многие города печатали собственную
валюту; она действует до тех пор, пока сообщество способно поддерживать жизнеспособную внутреннюю экономику, обеспечивающую необходимое для жизни, независимо от операций с внешним
миром» [Benello, Там же, p. 150].
Эти местные валюты могли бы стать основой банка взаимопомощи (см. главу J.5.5), предоставляющего беспроцентные кредиты рабочим для создания кооперативов и, таким образом, либертарных
альтернатив капиталистическим фирмам, устраняя прибыль капиталистов, позволяя рабочим обменивать продукт своего труда с другими
рабочими. Более того, «местные системы обмена укрепляют мест198

ные сообщества, повышая их самодостаточность, расширяя возможности членов сообщества и помогая защитить их от злоупотреблений глобального рынка» [Frank Lindenfield, “Economics for
Anarchists,” Social Anarchism, no. 23, p. 24]. Таким образом, можно
создать самоуправляющиеся коммуны, коммуны, которые заменят
иерархическое, нисходящее правительство коллективным принятием
решений по делам сообщества, основанным на прямых демократических собраниях. Эти самоуправляющиеся сообщества и экономики
могли бы объединяться вместе, чтобы сотрудничать в более широком
масштабе и таким образом создавать силу, противостоящую государству и капитализму.
Эта конфедеративная система самоуправляющихся сообществ
может также защитить рабочие места, поскольку «глобализация капитала угрожает местной промышленности. Необходимо найти
способ удержать капитал внутри страны и тем самым сохранить
рабочие места и сообщества, которые от них зависят. Протекционизм нежелателен и неработоспособен. Но собственность под
управлением рабочих или кооперативы рабочих – это альтернатива» [Gambone, Там же, pp. 12-13]. Местные сообщества могли бы
обеспечить необходимые структуры поддержки, которые могли бы
защитить кооперативы от разлагающего влияния работы на капиталистическом рынке (см. главу J.5.11). Они также могли бы потребовать, чтобы вместо национализации или спасения обанкротившихся
компаний (или, если на то пошло, приватизации государственных
служб или общественных работ) они были переданы (как постоянно
утверждал Прудон) рабочим кооперативам. Помогая «профсоюзам вступить во временное владение промышленными предприятиями», анархисты предоставили бы «эффективное средство
против государственной национализации» в период перед социальной революцией, когда «государственные фазы, которые мы сейчас
проходим, кажутся неизбежными» [цит.по: Рут Кинна, “Fields of
Vision: Kropotkin and Revolutionary Change”, pp. 67–86, SubStance,
Vol. 36, No. 2, p. 77]. Таким образом, экономическая свобода (самоуправление) может заменить капитализм (наемное рабство) и показать, что анархизм – практическая альтернатива хаосу и авторитаризму капитализма, даже если эти примеры изначально фрагментарны и
ограничены по своей природе.
Однако эти события не следует воспринимать в отрыве от коллективной борьбы на рабочем месте или в обществе. Именно в классо199

вой борьбе создается реальный потенциал для анархии. Работа таких
организаций, как «Food Not Bombs!», создание местных валют и кооперативов дополняют важную задачу создания организаций на рабочих местах и в сообществах, которые могут создать эффективное сопротивление как государству, так и капиталистам, сопротивление,
способное свергнуть и то, и другое (см. главы J.5.2 и J.5.1 соответственно). «Системы кредитования добровольцев и служащих, а
также альтернативные валюты сами по себе могут оказаться недостаточными для замены корпоративной капиталистической системы. Тем не менее они могут помочь укрепить экономическую
мощь местных валют, расширить возможности местных жителей
и смягчить некоторые последствия бедности и безработицы... К
тому времени, когда большинство [жителей общины будут вовлечены в этот процесс], она будет на пути к тому, чтобы стать живым воплощением многих анархических идеалов» [Lindenfield, Там
же, p. 28]. И такая община станет отличным подспорьем в любой забастовке или другой социальной борьбе, которая идет полным ходом!
Общий экономический кризис, с которым мы столкнулись, оказывает влияние на социальную борьбу и анархический активизм. Он
может стать основой либертарных альтернатив на наших рабочих местах и в сообществах, альтернатив, основанных на прямом действии,
солидарности и самоуправлении. Эти альтернативы могут включать
профсоюзы на рабочих местах и в сообществах, кооперативы, банки
взаимопомощи и другие формы анархического сопротивления капитализму и государству.
Наконец, мы должны подчеркнуть, что мы не утверждаем, будто
рабочим необходим экономический кризис, чтобы побудить их бороться. Такой «объективизм» (т.е. обрамление тенденции к социализму в рамки развития капитализма, объективные факторы, а не в классовую борьбу, т.е. в субъективные факторы) лучше оставить ортодоксальным марксистам и ленинистам, поскольку у такого подхода авторитарные влияния. Мы скорее осознаем, что классовая борьба – субъективное давление на капитализм – не является независимой от условий, в которых она происходит (это давление помогает их создавать,
мы должны добавить). Субъективный бунт всегда присутствует при
капитализме, и в случае 1970-х гг. он сыграл свою роль в создании
кризиса. Встречаясь с экономическим кризисом, мы указываем, что
мы можем сделать в ответ на него и как он потенциально может породить либертарные тенденции в обществе. Экономический кризис мо200

жет, другими словами, спровоцировать социальную борьбу, коллективные действия и породить анархические тенденции в обществе. В
равной степени он может вызвать апатию, отказ от коллективной
борьбы и, возможно, принятие ложных «решений», таких как правый популизм, ленинизм или фашизм. Мы не можем предсказать, как
будет развиваться будущее, но верно то, что если мы ничего не будем
делать, то, очевидно, либертарные тенденции не будут расти и развиваться.
J.4.6 Каковы последствия антиправительственных настроений и настроений против крупного бизнеса?
Опросы общественного мнения показывают растущее чувство
разочарования и недоверия к правительствам и крупному бизнесу.
Отчасти чувство разочарования в правительстве можно списать
на риторику консерваторов и правых популистов против «больших
правительств».
Конечно,
правые
никогда
не
мечтали
о реальном демонтаже государства, о чем свидетельствует тот факт,
что при «консервативных» администрациях правительство было таким же бюрократическим и дорогим. Так что этот «децентралистский» элемент риторики правых – обман (и быстро отбрасывается, как
того требует капиталистический класс). «Антиправительственная» риторика в сочетании с пропагандой бизнеса, частной тирании, расизма,
антифеминизма и гомофобии, распространяемой правыми радио- и
телепропагандистами и средствами массовой информации, которые
поддерживает бизнес, показывает, что капитализм не является подлинно антиавторитарным (и никогда не мог им быть), как это
должно быть в социальной системе, основанной на свободе.
Когда правый политик, экономист или «ведущий» бизнесмен
утверждает, что правительство слишком велико, они редко думают о
тех же государственных функциях, что и вы. Вы можете думать о субсидиях для табачных фермеров или оборонных фирм; они думают о
контроле за загрязнением окружающей среды. Вы, возможно, думаете
о реформировании системы социального обеспечения в лучшую сторону; их идея – ликвидировать государство всеобщего благосостояния
(для рабочих). Более того, с их поддержкой «семейных ценностей»,
«полезного» телевидения, запретов на аборты и так далее, их победа
приведет к повышению уровня вмешательства государства во многие
личные сферы, а также к усилению государственной поддержки власти начальника над рабочим и арендодателя над арендатором.
201

Если вы посмотрите на то, что правые уже сделали и что они делают сейчас, а не на то, что они говорят, вы быстро увидите смехотворность претензий правого «либертарианства» (а также то, кто на
самом деле стоит во главе). Препятствование нормам загрязнения
окружающей среды и здравоохранения; отмена законов о безопасности продукции; открытие национальных парков для вырубки и добычи полезных ископаемых или их полное закрытие; снижение налогов
для богатых; отмена налога на прирост капитала; разрешение компаниям увольнять бастующих рабочих; облегчение крупным телекоммуникационным компаниям доминирования в СМИ; ограничение ответственности компаний за небезопасную продукцию – цель здесь очевидна: помочь крупному бизнесу и богатым делать то, что они хотят,
без вмешательства государства, помогая богатым становиться богаче и
увеличивая «свободу» частной власти в сочетании с государством,
единственная роль которого заключается в защите этой «свободы».
В таких правых тенденциях нет анархических элементов. «Антиправительственная» пропаганда крупного бизнеса вряд ли анархическая. Анархисты пытаются указать на лицемерный и противоречивый
характер такой риторики. Аргументы против большого правительства
в равной степени применимы и к бизнесу. Если люди способны принимать собственные решения, то почему им должно быть отказано в
этой возможности на рабочем месте? Как отмечает Ноам Хомский, хотя в обществе и существует течение «оставь все как есть» и «делай,
что хочешь», на самом деле это «говорит о том, что система пропаганды работает на полную катушку, потому что в США нет
такой идеологии. Бизнес, например, в это не верит. Он всегда
настаивал на поддержке своих интересов со стороны мощного вмешивающегося государства – до сих пор настаивает и всегда настаивал, начиная с истоков американского общества. В корпорациях
нет ничего индивидуалистического. Это большие конгломератные
институты, по сути, тоталитарные по своему характеру, но вряд
ли индивидуалистические. В них вы – винтик в большой машине. В
человеческом обществе найдется немного институтов с такой
строгой иерархией и нисходящим контролем, как деловая организация. Там нет ничего о “не наступай на меня”5. На вас все время
наступают. Смысл идеологии в том, чтобы попытаться заставить других людей, не входящих в секторы координируемой власти,
“Не наступай на меня” (“Don’t tread on me”) – лозунг правых либертарианцев –
прим. пер.
202
5

не объединяться и не участвовать в принятии решений на политической арене. Смысл в том, чтобы атомизировать всех остальных,
оставив мощные сектора интегрированными, высокоорганизованными и, конечно, доминирующими над ресурсами». Далее он отмечает, что «в американской культуре есть черты независимости и индивидуальности, что, на мой взгляд, очень хорошо. Это чувство “не
наступай на меня” во многих отношениях является здоровым. Оно
здорово до того момента, когда оно отделяет вас от других людей
и мешает вам работать вместе с другими людьми. Так что у него
есть своя здоровая и своя больная сторона. Именно больная сторона
естественным образом подчеркивается в пропаганде и в идеологической обработке» [Keeping the Rabble in Line, pp. 279-80].
Как показывают опросы общественного мнения, большинство
людей направляют свою неприязнь и недоверие к институтам в равной степени на крупный бизнес, и это показывает, что люди не глупы.
К сожалению, как хорошо знал Геббельс, достаточно часто говорить
ложь, и люди начинают в нее верить. Учитывая средства, которыми
располагает большой бизнес, его влияние на СМИ, поддержку «аналитических центров», использование компаний по связям с общественностью, поддержку экономической «науки», обширную рекламу и т.д.,
это недоверие многое говорит о здравомыслии людей, поскольку многие видят крупный бизнес как есть. Вы просто не можете постоянно
держать в дураках всех людей!
Однако эти чувства можно легко превратить в цинизм и в потерю
веры в то, что все может измениться к лучшему, что вы не можете помочь изменить общество. Или, что еще хуже, их можно превратить в
поддержку правого авторитарного популизма. Задача анархистов –
бороться с этим и помочь направить здоровое недоверие людей к правительству и бизнесу на реальное решение проблем общества, а именно на децентрализованное, самоуправляемое анархическое общество.
J.4.7 Как насчет революции в области коммуникаций?
Еще один важный фактор, работающий в пользу анархистов, –
наличие развитой глобальной коммуникационной сети и высокий
уровень образования и грамотности среди населения основных развитых промышленных стран. Вместе эти два фактора делают возможным почти мгновенный обмен и публичное распространение информации членами различных прогрессивных и радикальных движений
по всему миру – явление, у которого есть тенденция снижать эффективность репрессий со стороны центральных властей. Революция
203

электронных СМИ и персональных компьютеров также затрудняет
для элитарных групп сохранение прежней монополии на знания. Программное обеспечение и копилефтские тексты, контент, создаваемый
пользователями и распространяемый совместно, обмен файлами – все
это показывает, что информация и её пользователи достигают своего
полного потенциала, когда она свободна. Короче говоря, наступление
информационного века потенциально обладает чрезвычайно подрывным эффектом.
Само существование интернета дает анархистам мощный аргумент в пользу того, что децентрализованные структуры могут эффективно функционировать в очень сложном мире. Ведь у сети нет централизованной штаб-квартиры, и она не подлежит регулированию со
стороны какого-либо централизованного регулирующего органа, однако ей все равно удается эффективно функционировать. Более того,
сеть – это эффективный способ для анархистов и других радикалов
донести свои идеи до других, поделиться знаниями, работать над общими проектами, координировать деятельность и социальную борьбу.
Используя интернет, радикалы могут сделать свои идеи доступными
для людей, которые иначе не столкнулись бы с анархическими идеями. Кроме того, дело в том, что сеть позволяет каждому, у кого есть доступ, свободно выражать свои мысли, общаться с другими, получать
доступ (посещая веб-страницы и присоединяясь к спискам рассылки и
группам новостей) и предоставлять доступ (создавая веб-страницы и
присоединяясь к онлайн спорам) к новым идеям и точкам зрения, и
это гораздо важнее, чем то, что анархисты доносят свои идеи. Это
очень анархично, поскольку позволяет людям выражать себя и начать
рассматривать новые идеи, идеи, которые могут изменить их мышление и действия.
Очевидно, мы знаем, что подавляющее большинство людей в
мире не имеют доступа к телефонам, не говоря уже о компьютерах, но
доступ к компьютерам расширяется во многих странах, делая их доступными через рабочие места, библиотеки, школы, университеты и
так далее для все большего числа выходцев из рабочего класса.
Конечно, нельзя отрицать, что влияние улучшения коммуникаций и информационных технологий неоднозначны, подразумевая под
неоднозначностью «Большого брата», а также способность прогрессивных и радикальных движений к организации. Однако речь идет
лишь о том, что информационная революция в сочетании с другими
социальными изменениями может (но необязательно [будет]) спо204

собствовать смене социальной парадигмы. Очевидно, что такой сдвиг
не произойдет автоматически. Более того, он вообще не произойдет,
если не будет сильного сопротивления правительственным и корпоративным попыткам ограничить общественный доступ к информации,
технологиям (например, программам шифрования), сопротивления
попыткам цензурировать общение людей и их использование электронных СМИ, а также попыткам отслеживать их в режиме онлайн.
Такое использование интернета и компьютеров для распространения анархического послания иронично. Быстрое улучшение соотношения цены и качества компьютеров, программного обеспечения и
других технологий сегодня часто используют для подтверждения веры
в капитализм свободного рынка, но это требует монументального провала исторической памяти, поскольку не только интернет, но и компьютер представляет собой впечатляющий успех государственных инвестиций. В конце 1970-х и начале 1980-х гг., согласно книге Кеннета
Фламма «Создание компьютера» (Creating the Computer), федеральное правительство оплачивало 40 процентов всех исследований,
связанных с компьютерами, и 60-75 процентов фундаментальных исследований. Даже такие, казалось бы, современные гаджеты, как видеотерминалы, световое перо, графический планшет и мышь, появились благодаря исследованиям, финансируемым Пентагоном в 1950-х,
1960-х и 1970-х гг. Даже программное обеспечение не обошлось без
влияния государства: базы данных берут своё начало в проектах военно-воздушных сил и Комиссии по атомной энергии США, искусственный интеллект – в военных контрактах 1950-х гг., а системы бронирования авиабилетов – в системах противовоздушной обороны 1950-х гг.
Более половины бюджета IBM на исследования и разработки было
получено от государственных контрактов в 1950-х и 1960-х гг.
Мотивом была национальная безопасность, но результатом стало
создание сравнительных преимуществ США в области информационных технологий, которые частные фирмы с удовольствием использовали и расширяли. Когда отдача была неопределенной и трудноуловимой, частные фирмы не желали инвестировать, и решающую роль
сыграло правительство. И не без усилий, поскольку ключевые военные фигуры сначала пытались убедить бизнес и инвестиционных банкиров в том, что открывается новая и потенциально прибыльная возможность для бизнеса, но им это не удалось, и только когда рынок
расширился, а доходы стали более определенными, правительство отступило. В то время как риски и затраты на развитие были обобществ205

лены, прибыль – приватизирована. Все это делает маловероятным
утверждение, будто рынок всё равно бы вложился в такие дорогостоящие разработки.
Если посмотреть за пределы государственной помощи в области
компьютерной индустрии, мы обнаружим культуру «DIY» (»сделай
сам») (и, следовательно, культуру самоуправления), которая была
необходима для её развития. Первый персональный компьютер,
например, изобрели любители, которые хотели иметь собственные
дешевые машины. Существование «даровой» экономики среди этих
любителей и энтузиастов было необходимым условием для развития
персональных компьютеров. Без такого свободного обмена информацией и знаниями развитие компьютеров было бы затруднительным,
поэтому социалистические отношения между разработчиками и в рабочей среде создали необходимые условия для компьютерной революции. Если бы это сообщество характеризовалось коммерческими
отношениями, то, скорее всего, необходимые прорывы и знания остались бы в руках нескольких немногочисленных компаний или отдельных лиц, что препятствовало бы развитию отрасли в целом.
Обнадеживает то, что эта социалистическая «экономика дарения» по-прежнему лежит в основе разработки компьютерного/программного обеспечения и интернета. Например, Фонд свободного программного обеспечения разработал Общедоступную лицензию (General Public Licence - GPL). GPL, также известная
как «авторское лево» или «копилефт», использует авторское
право для того, чтобы программное обеспечение оставалось свободным. Авторское лево гарантирует, что часть программного обеспечения предоставляется всем желающим для использования и изменения
по своему усмотрению. Единственным ограничением является то, что
любой использованный или измененный материал с авторским левом
должен оставаться под авторским левом, гарантируя, что другие имеют те же права, что и вы, когда использовали оригинальный код. Это
создает общее достояние, которое любой может дополнить, но никто
не может отнять. Передача программ под GPL означает, что каждый
автор гарантирует, что он и все другие пользователи смогут работать,
изменять и распространять код неограниченное время. В отличие от
коммерческого программного обеспечения, код с авторским левом
обеспечивает растущую базу знаний, из которой люди могут черпать
и, что не менее важно, вносить свой вклад. Таким образом, выигрыва206

ют все, поскольку в отличие от коммерческого кода, свободный код
могут улучшить все.
Многие подумают, что эта по сути анархическая система будет
неудачной. На самом деле, код, разработанный таким образом, гораздо надежнее и прочнее, чем коммерческое программное обеспечение.
Linux, например, является гораздо более совершенной операционной
системой, чем DOS, именно потому, что она опирается на коллективный опыт, мастерство и знания тысяч разработчиков. Apache, самый популярный веб-сервер, является еще одним бесплатным продуктом и признан лучшим из существующих. То же самое можно сказать и о других ключевых веб-технологиях (наиболее очевидным является PHP) и проектах (на ум приходит Википедия, хотя этот проект,
основанный на совместной и свободной деятельности, принадлежит
нескольким людям, которые имеют полный контроль). В то время как
неанархисты могут быть удивиться этому, анархисты – нет. Взаимопомощь и сотрудничество полезны в эволюции жизни, почему они не
могут быть полезны в эволюции программного обеспечения? Для
анархистов эта «экономика дарения», лежащая в основе революции в
области коммуникаций, – важное событие. Она обнажает как превосходство общего развития, так и стены, воздвигнутые против инноваций и достойных продуктов системами собственности. Мы надеемся,
что такая экономика будет все больше распространяться в «реальном»
мире.
Еще один пример сотрудничества, которому способствуют новые
технологии, – сетевые войны. Это использование интернета автономными группами и общественными движениями для координации действий с целью влияния и изменения общества и борьбы с политикой
правительства или бизнеса. Использование интернета неуклонно растет с годами, и исследователь корпорации Rand Дэвид Ронфельдт
утверждает, что это стало важной и мощной силой (Rand является и
была с момента своего создания в 1948 году частным придатком военно-промышленного комплекса). Другими словами, активизм и сила, и
влияние активистов простимулированы приходом информационной
революции. Благодаря компьютерным и коммуникационным сетям,
особенно благодаря интернету, низовые кампании расцвели, и, что
самое важное, правительственные элиты обратили на них внимание.
Ронфельдт специализируется на вопросах национальной безопасности, особенно в области Латинской Америки и влияния новых
информационных технологий. Ронфельдт и еще один коллега ввели
207

термин «сетевая война» в документе Rand под названием «Кибервойна грядет!» («Cyberwar is Coming!»). Работы Ронфельдта стали предметом обсуждения в Интернете в середине марта
1995 года, когда корреспондент Тихоокеанской службы новостей Джоэл Саймон написал статью о мнении Ронфельдта по поводу влияния
сетевых войн на политическую ситуацию в Мексике после восстания
сапатистов. По словам Саймона, Ронфельдт считает, что работа общественных активистов в интернете оказала большое влияние: помогла
скоординировать крупные демонстрации в Мехико в поддержку сапатистов и распространение коммюнике САНО по всему миру через
компьютерные сети. Эти действия, утверждает Ронфельдт, позволили
сети групп, выступающих против мексиканского правительства, получить международный ответ, часто в течение нескольких часов после
его действий. По сути, это заставило мексиканское правительство сохранять фасад переговоров с САНО и во многих случаях фактически
остановило армию от того, чтобы просто войти в Чьяпас и жестоко
расправиться с сапатистами.
Учитывая, что Ронфельдт был сотрудником корпорации Rand,
его комментарии указывают на то, что правительство США и его военное и разведывательное крылья очень заинтересованы в том, что левые делают в интернете. Учитывая, что они не интересовались бы
этим, если бы это не было эффективно, можно сказать, что такое использование «Информационной Супермагистрали» – положительный
пример использования технологии в целях, не запланированных теми,
кто изначально её разрабатывал (не будем забывать, что интернет изначально финансировался правительством и военными США). В то
время как интернет рекламируется как следующий большой маркетплейс, он подрывается активистами – пример анархических тенденций в обществе, беспокоящих власть имущих.
Хороший пример этого мощного инструмента – невероятная
скорость и дальность распространения информации в интернете о событиях, касающихся Мексики и сапатистов. Когда Александр Кокберн
написал в Counterpunch статью, разоблачающую меморандум Chase
Manhattan Bank о Чьяпасе и сапатистах, лишь небольшое количество
людей прочитало её, потому что это всего лишь информационный
бюллетень с ограниченной аудиторией. В меморандуме, написанном
Риорданом Роеттом, утверждалось, что «правительству [Мексики]
необходимо уничтожить сапатистов, чтобы продемонстрировать
свой эффективный контроль над национальной территорией и по208

литикой безопасности». Другими словами, если мексиканское правительство хочет получить инвестиции от Chase, ему придется подавить сапатистов. Эта информация была относительно неэффективной,
когда ограничивалась только печатью, но когда её выложили в интернет, она неожиданно достигла очень большого количества людей. Эти
люди, в свою очередь, координировали протесты против американского и мексиканского правительств и особенно против Chase Manhattan.
В конце концов, компания Chase была вынуждена попытаться дистанцироваться от меморандума Роетта, который она заказала. С тех пор
сетевой активизм вырос.
Исследование и мнение Ронфельдта должно быть лестным для
левых. По сути, он утверждает, что усилия активистов по работе с
компьютерами не только очень эффективны (или, по крайней мере,
имеют такой потенциал), но, что более важно, утверждает, что единственный способ противостоять этой работе – последовать примеру
социальных активистов. Активисты должны понимать важные последствия работы Ронфельдта: правительственные элиты не только
наблюдают за этими действиями (большой сюрприз), но и пытаются
действовать против них. Таким образом, «сетевые войны» и «авторское лево», или «копилефт» – хорошие примеры анархических тенденций в обществе, использующих коммуникационные технологии
как средство координации деятельности по всему миру в либертарной
манере для достижения либертарных целей.

209

J.5 Какие альтернативные социальные организации
создают анархисты?
Анархизм – это философия «сделай сам» (DIY): люди помогают друг другу с тем, чтобы обеспечить хорошее общество, в котором
можно жить, и чтобы защитить, расширить и обогатить свою личную
свободу. Поэтому анархисты прекрасно понимают важность создания
альтернатив капитализму и государству здесь и сейчас. Только создавая практические альтернативы, мы можем показать, что анархизм –
жизнеспособная возможность, и обучить себя ремёслам и обязательствам свободы:
«Если мы будем применять на практике принципы либертарного коммунизма в наших организациях, то тем более продвинутыми и подготовленными мы будем в тот день, когда целиком его
перенимем» [член НКТ, цит. по: Graham Kelsey, Anarchosyndicalism, Libertarian Communism and the State, p. 79].
Эта идея (цитируя ИРМ) «построения нового мира в оболочке
старого» давно существует в анархизме. Прудон во время революции
1848 года «предложил создать временный комитет» в Париже
и «поддерживать связь с подобными комитетами» в других частях
Франции. Это был бы «орган, представляющий пролетариат..., государство в государстве, в оппозиции к буржуазным представителям». Он обратился к рабочим с призывом «основать новое общество в сердце старого общества», ибо «правительство ничего не
может сделать для вас. Но вы сами всё можете сделать для себя» ["Aux Pariotes", La Représantant du Peuple, No. 33]. Этому вторил Бакунин (смотрите главу H.2.8), а для революционных синдикалистов целью было «создать внутри буржуазного государства
настоящее социалистическое (экономическое и анархическое) государство» [Fernand Pelloutier, цит. по: Jeremy Jennings, Syndicalism
in France, p. 22]. Тем самым мы помогаем создать среду, в которой
люди смогут управлять своими делами и развивать свои способности к
этому. Другими словами, мы создаём «школы анархизма», которые закладывают основы лучшего общества, а также продвигают и
поддерживают социальную борьбу против существующей системы. Не
заблуждайтесь, альтернативы, которые мы обсуждаем в этом разделе,
не есть альтернатива прямому действию и необходимости социальной
борьбы – это и есть форма прямого действия, выражение социальной
борьбы. Это основа, с помощью которой социальная борьба может со210

здать и укрепить анархистские тенденции в капиталистическом обществе, что в конечном итоге придут ему на смену.
Поэтому неверно полагать, будто либертариям безразлично, как
сделать жизнь при капитализме более сносной и даже более приятной. Свободное общество не появится из ниоткуда, отдельные люди и
сообщества с долгой историей социальной борьбы и организации создадут его. Ибо, как верно заметил Вильгейм Райх:
«Очевидно, что с помощью декретов невозможно сразу создать общество, которое будет состоять из “свободных индивидуумов”, составлять “свободное содружество” и “управлять собой”.
Такое общество должно органически развиваться» [Психология
масс и фашизм].
Именно эту органическую эволюцию продвигают анархисты, создавая либертарные альтернативы в капиталистическом обществе.
Эти альтернативы (будь то рабочие или общественные союзы, кооперативы, банки взаимопомощи и так далее) отличаются некоторыми
общими чертами, такими как самоуправляемость, основанность на равенстве, децентрализация и работа с другими группами и ассоциациями в рамках конфедеративной сети, базированной на взаимопомощи
и солидарности. Другими словами, они анархистские как по духу,
так и по структуре и, таким образом, создают практический мост между настоящим и будущим свободным обществом.
Анархисты считают построение альтернатив ключевым аспектом
своей деятельности при капитализме. Это объясняется тем, что они,
как и все формы прямого действия, являются «школами анархии»,
а также тем, что они облегчают переход к свободному обществу. «Через организации, созданные для защиты своих интересов, —
по словам Малатесты, — рабочие развивают осознание угнетения,
от которого они страдают, и антагонизма, разделяющего их и боссов, и в результате начинают стремиться к лучшей жизни, привыкают к коллективной борьбе и солидарности, и добиваются тех
улучшений, какие возможны в рамках капиталистического и государственного строя» [The Anarchist Revolution, p. 95]. Создавая
жизнеспособные примеры «анархии в действии», мы можем показать практичность наших идей и убедить людей в том, что они не
утопичны. Поэтому в этом подразделе мы укажем альтернативы, которые поддерживают анархисты, и причины, почему мы их поддерживаем.
211

Подход
анархистов
к
этой
деятельности
можно
назвать «общественным юнионизмом» – коллективные действия групп по изменению определенных аспектов (и, в конечном итоге, всех аспектов) своей жизни. Они принимают различные формы во
многих различных областях (некоторые из них, не все, обсуждаются
здесь), но обладают общими базовыми аспектами коллективного прямого действия, самоорганизации, самоуправления, солидарности и
взаимопомощи. Это способ «поднять моральный дух рабочих, приучить их к свободной инициативе и солидарности в борьбе за всеобщее благо и побудить их способность воображать, желать и воплощать на практике анархическую жизнь» [Malatesta, там же, p.
28]. Кропоткин хорошо подытожил анархистскую перспективу, когда
утверждал, что рабочие должны «создать свои организации для прямой борьбы против капитализма» и «завладеть предметами первой необходимости и контролировать производство» [Memiors of
a Revolutionist, p. 359]. Как верно подытожил историк Дж. Ромеро
Маура, «анархистскую революцию, когда она пришла, в основном
осуществил рабочий класс. Революционерам нужно было сконцентрировать большие силы и остерегаться недооценивать силу реакции», поэтому анархисты «логично решили, что революционерам
лучше организоваться по образцу рабочих организаций» ["The
Spanish case", pp. 60-83, Anarchism Today, D. Apter and J. Joll (eds.),
p. 66].
Как быстро станет очевидно в ходе этой дискуссии (как будто
раньше не было понятно!), анархисты – твёрдые сторонники «самопомощи» – выражение, которое в последнее время было
печально извращено (как и «свобода») сторонниками правых идей.
Как и «свободу», «самопомощь» нужно освободить из лап правых, у
которых нет никаких реальных прав на это выражение. В самом деле,
анархизм зародился и основывался на самопомощи рабочего класса —
ведь какое другое толкование можно извлечь из заявления Прудона
1848 года, что «пролетариат должен освободить себя» [цит. по:
George Woodcock, Pierre-Joseph Proudhon, p. 125]? Поэтому анархисты очень верят в способность рабочих самостоятельно разобраться
в своих проблемах и действовать для их решения.
Анархистская поддержка и продвижение альтернатив –
ключевой аспект этого процесса самоосвобождения, а значит, и
ключевой аспект анархизма. Хотя забастовки, бойкоты и другие формы громких прямых действий могут казаться более «соблазнитель212

ными», нежели долгая и трудная задача создания и построения социальных альтернатив, это гайки и болты создания нового мира, а также
инфраструктура, которая поддерживает другие виды деятельности.
Эти альтернативы включают как боевые организации (подобные общественным и рабочим союзам), так и в большей степени обороняющиеся и оказывающие поддержку (подобные кооперативам и банкам
взаимопомощи). И те, и другие должны сыграть свою роль в классовой
борьбе, хотя боевые организации наиболее важны для создания духа
восстания и возможности создания анархического общества.
Мы также должны подчеркнуть, что анархисты смотрят на органические тенденции в социальной борьбе как на основу любых альтернатив, которые мы пытаемся создать. По словам Кропоткина,
анархизм основан «на анализе тенденций эволюции, уже происходящей в обществе, и на умозаключениях относительно
будущего». Он является «представителем ... творческой, поучительной силы самого народа, который стремился к развитию институтов общего права, дабы защитить себя от стремящегося к
власти меньшинства». Анархизм основывается на тех тенденциях,
которые порождены самодеятельностью рабочих и, развиваясь в рамках капитализма, находятся в оппозиции к нему – такие тенденции
выражаются в организационной форме, подобной профсоюзам и другим формам борьбы на рабочих местах, кооперативам (как производственным, так и кредитным), либертарным школам и так далее. Анархизм «родился среди людей – в борьбе реальной жизни, а не в кабинетах философов» и обязан своим «происхождением конструктивной, творческой активности людей... и протесту – бунту против
внешней силы, которая навязала себя» социальным институтам
[Anarchism, p. 158, p. 147, p. 150 and p. 149]. Эта «творческая активность» выражается в организациях, созданных в классовой борьбе рабочими, некоторые из которых мы обсуждаем в этом подразделе. Поэтому альтернативы, которые поддерживают анархисты, не следует
рассматривать в отрыве от социальной борьбы и сопротивления рабочего класса иерархии – на самом деле всё наоборот, поскольку эти
альтернативы почти всегда являются выражением этой борьбы.
Наконец, следует отметить, что мы перечислили не все формы
организаций, которые создают анархисты. Например, мы проигнорировали группы солидарности (с бастующими рабочими или в защиту
борьбы в других странах) и организации, созданные для проведения
кампаний против или за определённые вопросы или реформы. Анар213

хисты поддерживают такие организации и работают в них для распространения анархистских идей, тактики и организационных форм. Однако эти группы интересов (хотя и очень полезные) не обеспечивают
основу для долгосрочных изменений, как те, что мы выделили ниже
(смотрите главу J.1.4 для более подробного изложения позиции анархистов о таких «однопроблемных» кампаниях). Мы также проигнорировали так называемые «идейные общины», когда группа людей сквотирует или покупает землю и другие ресурсы в рамках капитализма и
создаёт на ней свою анархистскую коммуну. Большинство анархистов
отвергают эту идею, поскольку с капитализмом и государством нужно
бороться, а не игнорировать. Кроме того, из-за своего небольшого
размера они редко жизнеспособны как опыт общинной жизни и почти
всегда терпят крах через короткое время (хорошее резюме отношения
Кропоткина к таким общинам, которое можно принять за типичное,
смотрите в книге Грэма Перча «Эволюция и революция» ("Evolution & Revolution") [pp. 122-125]). Ускользание не
остановит капитализм и государство, и хотя такие сообщества могут
пытаться игнорировать систему, они обнаружат, что система не будет
игнорировать их: на них будет оказываться конкурентное и экологическое давление со стороны капитализма, нравится им это или нет,
если взять в качестве предположения, что они избегают прямого политического вмешательства.
Таким образом, альтернативы, которые мы здесь обсуждаем, –
это попытки создать анархистские альтернативы внутри капитализма,
направленные на его изменение (революционным или эволюционным путем). Они основаны на вызове капитализму и государству, а
не на игнорировании их путём ускользания от них. Только в процессе
прямого действия и создания альтернатив, которые актуальны для
нашей повседневной жизни, мы можем совершить революцию и изменить как себя, так и общество.
J.5.1 Что такое общественный юнионизм?
Общественный юнионизм – это наш термин для обозначения
процесса создания сообществ, основанных на участии (называемых в
классическом анархизме «коммунами»), в рамках существующего общества с целью его преобразования.
По сути, общественный союз – это объединение заинтересованных членов сообщества, которые решают создать организацию для
борьбы с несправедливостью и улучшения ситуации на местах. Это
форум, на котором жители могут поднимать вопросы, затрагивающие
214

их самих и других, и предоставлять средства для решения этих проблем. По сути, это средство непосредственного вовлечения местных
жителей в жизнь их собственных сообществ и коллективного решения
проблем, с которыми они сталкиваются как отдельные люди и как
часть более широкого общества. Таким образом, местные жители
принимают участие в принятии решений, касающихся их самих и их
сообщества, и создают самоуправляемое «двоевластие» по отношению
к местному и национальному государству. Кроме того, участвуя в самоуправляемых общественных собраниях, они развивают свою способность участвовать и управлять своими делами, показывая тем самым, что государство не нужно и вредно для их интересов. Политика,
таким образом, не отделяется от специализированной деятельности,
которой занимаются только определённые люди (т.е. политики). Вместо этого она становится социальной, частью повседневной жизни и
находится в руках каждого.
Как можно предположить, подобно сообществам, основанным на
участии, которые будут существовать в анархистском обществе (смотрите подраздел I.5), общественный союз будет основан на массовом
собрании его членов. Там будут обсуждаться вопросы, которые волнуют членов союза, и пути их решения. Таким образом, такие вопросы,
как повышение квартплаты, закрытие школ, рост стоимости жизни,
налогообложение, сокращение, а также навязанные государством
«реформы» характера и качества общественных услуг, коммунальных
услуг и ресурсов, репрессивные законы и так далее, можно было бы
обсуждать и принимать меры по борьбе с ними. Подобно коммунам
будущей анархии, эти общественные союзы объединялись бы с другими союзами в различных областях для координации совместной деятельности и решения общих проблем. Эти конфедерации были бы основаны на самоуправлении, уполномоченных и отзываемых делегатах
и создании комитетов управленческих дел, следящих за выполнением
решений членов союза.
Общественный союз также может собирать средства на забастовки и другие социальные протесты, организовывать пикеты, бойкоты и
вообще помогать другим в борьбе. Организуя собственные формы
прямого действия (например, забастовки против налогов и арендной
платы, экологические протесты и так далее), они могут ослабить государство, одновременно создавая самоуправляемую инфраструктуру
кооперативов, которая заменит полезные функции, выполняемые государством или капиталистическими фирмами. Таким образом, поми215

мо организации сопротивления государству и капиталистическим
фирмам, эти общественные союзы могут сыграть важную роль в создании альтернативной экономики в рамках капитализма. Например,
при таких союзах может быть создан мютюэлистский (взаимный) банк
или кредитный союз, который позволит собирать средства для создания самоуправляемых кооперативов, социальных служб и центров.
Таким образом, может развиваться общественный кооперативный
сектор, а также общественная конфедерация общественных союзов и
их кооперативных банков.
Такие общественные союзы были созданы в разных странах в последние годы для борьбы с многочисленными нападками на рабочий
класс. В конце 1980-х и начале 1990-х годов в районах Британии были
созданы группы для организации неуплаты взимаемого правительством консерваторов коммунального сбора (известный в народе как
налог на голосование, этот налог не зависел от дохода и был основан
на реестре избирателей). Для координации борьбы и привлечения ресурсов были созданы федерации этих групп, которые в итоге добились
того, что правительство отменило ненавистный налог, а также поспособствовали вытеснению Тэтчер из правительства. В Ирландии аналогичные группы были сформированы для того, чтобы сопротивляться
приватизации водного хозяйства путём аналогичной кампании неуплаты в середине 1990-х годов.
Однако лишь немногие из этих групп стали частью более широкой стратегии по расширению возможностей местного сообщества, а
те немногие, что были, указывают на потенциал такой стратегии. Этот
потенциал можно увидеть на двух примерах организации либертарианских сообществ в Европе, один в Италии, другой в Испании, а соседские собрания в Аргентине показывают, что такое народное самоуправление может и развивается спонтанно в борьбе.
На юге Италии анархисты организовали очень успешную Муниципальную Низовую Федерацию (FMB) в СпедзаноАльбанесе. Эта организация, по словам одного из активистов, –
«альтернатива
власти
городской
администрации» и
даёт «представление о том, каким может быть будущее либертарное
общество». Её цель – «объединение всех интересов в пределах района. Вмешиваясь на муниципальном уровне, мы вовлекаемся не только в мир работы, но и в жизнь сообщества... FMB делает встречные
предложения [по решениям мэрии], которые не представляются Совету, а предлагаются для обсуждения в районе с целью повышения
216

уровня людской сознательности. Нравится ей это или нет, но мэрия обязана учитывать эти предложения». Кроме того, FMB поддерживает кооперативы, создавая таким образом общественный, самоуправляемый экономический сектор внутри капитализма. Такое
развитие помогает уменьшить проблемы, с которыми сталкиваются
изолированные кооперативы в капиталистической экономике –
смотрите главу J.5.11 – и активно осуществлено, чтобы «стремиться
объединить все течения, все проблемы и противоречия, чтобы искать решения» таких проблем, стоящих перед кооперативами
["Community Organising in Southern Italy", pp. 16-19, Black Flag, no.
210, p. 17 and p. 18].
В других странах Европы долгая и упорная работа НКТ в Испании также привела к созданию массовых сельских собраний в районе
Пуэрто-Реаль, недалеко от Кадиса. Эти собрания общин возникли для
поддержки промышленной борьбы рабочих судоверфи. Один из членов НКТ объясняет: «Каждый четверг каждой недели в городах и деревнях этого района мы проводили общепоселковые собрания, на
которых все, кто имел отношение к данному вопросу [рационализации верфей], будь то рабочие верфей, женщины, дети, бабушки и дедушки, могли прийти... и фактически проголосовать и принять
участие в процессе принятия решения о том, что будет происходить». Рабочие судоверфи выиграли борьбу благодаря такому народному участию и поддержке. Однако собрания происходили и после забастовки и «смогли объединить двенадцать различных организаций
в местном районе, которые заинтересованы в борьбе с... различными аспектами» капитализма, включая вопросы здравоохранения,
налогообложения, экономики, экологии и культуры. Более того, борьба «создала структуру, которая сильно отличается от структуры политических партий, где решения принимаются наверху и просачиваются вниз. То, что нам удалось сделать в Пуэрто-Реале, –
это принимать решения снизу и поднимать их наверх» [AnarchoSyndicalism in Puerto Real: from shipyard resistance to direct
democracy and community control, p. 6].
Совсем недавно, в декабре 2001 года, в Аргентине во время восстания против неолиберализма по всей стране были созданы сотни
районных ассамблей. Они быстро объединились в межрайонные ассамблеи для координации борьбы. Ассамблеи занимали здания, создавали коммунальные проекты, такие как народные кухни, общественные центры, детские сады, и налаживали связи с захваченными
217

рабочими местами. Как сказал один из участников: «Первоначальная
лексика была простой: давайте делать вещи для себя, и делать их
правильно. Давайте решать за себя. Давайте решать демократическим путём, а если решим, то давайте четко договоримся, что
мы все здесь равны, что здесь нет начальников... Мы руководим сами. Мы руководим вместе. Мы руководим и решаем между собой...
Никто этого не придумал... Это просто случилось. Мы встретили
друг друга на углу и решили: хватит!.. Давайте изобретем новые
организационные формы и заново создадим общество». Другой отмечает, что это были люди, которые «начали решать проблемы сами,
не обращаясь к институтам, в первую очередь вызывающих эти
проблемы». Ассамблеи микрорайонов положили конец системе, в которой «мы избирали людей, дабы они принимали за нас решения...
теперь мы будем принимать решения сами». Хотя «анархистское
движение говорило об этих идеях годами», движение приняло их «по
необходимости» [Marina Sitrin (ed.), Horizontalism: Voices of
Popular Power in Argentina, p. 41 and pp. 38-9].
Идея организации общин давно существует в анархизме. Кропоткин указывал на прямые демократические собрания Парижа во
время Французской революции. Они были «образованы как множество средств народного управления, они исходили от народа, и
именно в этом заключалась революционная сила этих организаций». Это гарантировало, что местные революционные советы, «возникшие из народного движения, не были отделены от народа». В этой народной самоорганизации «массы, привыкшие действовать, не получая приказов от национальных представителей,
практиковали то, что позже было названо прямым самоуправлением». Эти собрания объединялись для координации совместной деятельности, но она основывалась на их постоянстве: «То есть возможность созывать общее собрание, когда этого захотят члены секции,
и обсуждать всё на общем собрании». Короче говоря, «Парижская
Коммуна должна была быть не управляемым государством, а народом, управляющим самим собой непосредственно – когда это возможно –без посредников, без хозяев», и поэтому «принципы анархизма ... имели своё начало не в теоретических спекуляциях, а
в делах Великой французской революции». Она «заложила основы
новой, свободной, социальной организации», и Кропоткин предсказал,
что «либертарии, без сомнения, сделают то же самое сего218

дня» [Great French Revolution, vol. 1, p. 201, p. 203, pp. 210-1, p. 210,
p. 204 and p. 206].
В Чили в 1925 году «возникло низовое движение огромной значимости» – лиги арендаторов (ligas do arrendatarios). Участники
движения обязались выплачивать половину арендной платы с 1 февраля 1925 года, на огромных публичных митингах (следует также отметить, что «анархистские профсоюзные активисты сформировали
предыдущие лиги арендаторов в 1907 и 1914 годах»). Лиги арендаторов были организованы по районам и объединены в общегородской
совет. Это была огромная организация, насчитывавшая 12 000 квартиросъемщиков только в одном районе Сантьяго. Движение также «требовало принятия закона, юридически признающего более
низкую арендную плату, которую они начали платить... Лиги проголосовали за объявление всеобщей забастовки... если закон об аренде не будет принят». Правительство уступило, хотя домовладельцы
пытались обойти его, и в ответ 8 апреля «анархисты в Сантьяго возглавили всеобщую забастовку в поддержку всеобщего снижения
арендной платы на 50 процентов». Официальные данные показали,
что арендная плата «резко упала в течение 1915 года, отчасти благодаря забастовкам», а для анархистов «движение Лиги арендаторов стало первым шагом к новому социальному порядку в Чили» [Peter DeShazo, Urban Workers and Labor Unions in Chile
1902-1927, p. 223, p. 327, p. 223, p. 225 and p. 226]. Как выразилась одна анархистская газета:
«Это движение с первых минут своего возникновения было по
сути революционным. Тактика прямого действия проповедовалась
либертариями с весьма успешными результатами, поскольку им
удалось внушить рабочему классу мысль о том, что если домовладельцы не согласятся на 50-процентное снижение арендной платы,
то они вообще не должны ничего платить. В либертарном понимании это то же самое, что завладеть общей собственностью. Это
завершает первый этап того, что станет социальной революцией» [цит. по: DeShazo, Там же, p. 226].
Аналогичная озабоченность общественной организацией и борьбой была выражена и в Испании. В то время как коллективы во время
революции хорошо известны, НКТ уже давно организовывалась в общинах и вокруг вопросов, которые не были связаны с работой. Наряду
с комитетами обороны, создаваемыми в районах для организации и
координации борьбы и восстаний, НКТ организовывала различные
219

общественные акции. Самым известным примером этого являются забастовки за аренду жилья в начале 1930-х годов в Барселоне. В 1931
году Строительный союз НКТ организовал «Комиссию экономической обороны» для борьбы с высокой арендной платой и отсутствием доступного жилья. Основным требованием комиссии было снижение арендной платы на 40%, но она также рассматривала вопросы
безработицы и стоимости продуктов питания. Кампания ознаменовалась массовым собранием 1 мая 1931 года. Ряд собраний был проведён
в различных кварталах Барселоны, где проживал рабочий класс, и в
близлежащих пригородах. Кульминацией стал массовый митинг, состоявшийся 5 июля во Дворце изящных искусств, на котором был выдвинут ряд требований к движению. К июлю в забастовке за аренду
жилья приняли участие 45 000 человек, а к августу их число возросло
до более чем 100 000. Помимо отказа платить за аренду, семьи возвращались в свои дома, из которых их выселили. Движение распространилось на ряд периферийных городов, в которых были созданы
собственные комиссии по экономической обороне. Местные группы
координировали свои действия в профсоюзных залах НКТ или местных либертарных общественных центрах. Движение столкнулось с
усилением государственных репрессий, но во многих районах Барселоны домовладельцы были вынуждены пойти на соглашение со своими арендаторами, соглашаясь на снижение арендной платы вместо того, чтобы столкнуться с перспективой остаться без дохода на длительный период, или же домовладелец просто соглашался забыть о невыплаченной арендной плате за период забастовки. [Nick Rider, "The
Practice of Direct Action: the Barcelona rent strike of 1931", For Anarchism, David Goodway (ed.), pp. 79-105]. Как резюмировал Абель Пас:
«Безработные рабочие не получали и не просили государственной помощи... Первым ответом трудящихся на экономический кризис стала забастовка в середине 1933 года по поводу квартплаты, газа и электричества, которую НКТ и Комитет экономической обороны ФАИ закладывали с 1931 года. Аналогичным образом,
группы жителей домов, улиц и кварталов начали массово выходить
на улицы, чтобы остановить выселения и другие репрессивные действия по приказу домовладельцев (всегда при поддержке полиции).
Народ был постоянно мобилизован. Особенно активными были
женщины и молодежь; именно они бросили вызов полиции и остановили бесконечные выселения» [Durruti in the Spanish Revolution,
p. 308].
220

В Хихоне НКТ «укрепила свой популистский имидж... прямыми
потребительскими кампаниями. Некоторые из них были организованы через Комитет федерации по борьбе с безработицей, который
спонсировал многочисленные митинги и шествия в поддержку “хлеба и работы”. Хотя они были сосредоточены на проблеме рабочих
мест, они также затрагивали более общие вопросы стоимости
жизни для бедных семей. Например, на митинге в мае 1933 года демонстранты требовали, чтобы семей безработных рабочих не выселяли из их домов, даже если они задерживают арендную плату».
Организаторы «установили связь между домом и работой и пытались вовлечь в борьбу всю семью». Однако «самой согласованной попыткой НКТ привлечь более широкие слои населения стало создание
весной 1932 года нового синдиката ‟Защита общественных интересов” (SDIP). В отличие от обычного профсоюза, состоящего из групп
рабочих, SDIP был организован через районные комитеты. Его конкретной целью было обеспечение соблюдения великодушного закона
о правах арендаторов, принятого в декабре 1931 года, который не
был активно реализован. Следуя анархо-синдикалистской стратегии, SDIP использовал различные формы прямого действия, от забастовок арендаторов и массовых демонстраций до отмены выселений». Последняя акция заключалась в том, что местная группа SDIP
пришла в дом, сломала официальную судебную печать, закрепляющую постановления на выселения, и занесла мебель обратно с улицы.
Они оставили свою табличку: «открыто по приказу НКТ». Стратегии прямого действия НКТ «помогли удержать политический дискурс на улице и побудили людей использовать те же внеправовые
каналы активизма, которые они разработали при монархии» [Pamela Beth Radcliff, From mobilization to civil war, pp. 287288 and p. 289].
Таким образом, создавались массовые низовые движения, прямая демократия и участие становились неотъемлемой частью местной
политической культуры сопротивления, когда люди решали всё сами,
напрямую и без иерархии. Такие события являются зародышевыми
структурами мира, основанного на участии и самоуправлении, с сильной и динамичной общественной жизнью. Ведь, как утверждал Мартин Бубер, «чем больше человеческая группа позволяет себе быть
представленной в управлении своими общими делами... тем меньше
в ней общинной жизни и тем беднее она становится как сообщество» [Paths in Utopia, p. 133].
221

Анархистская поддержка и поощрение общественного юнионизма, создавая средства для общественного самоуправления, помогает
обогатить сообщество, а также создаёт организационные формы, необходимые для сопротивления государству и капитализму. Таким образом, мы создаём антигосударство, которое (надеемся) придёт на
смену государству. Более того, сочетание общественного юнионизма с
собраниями на рабочих местах (как в Пуэрто-Реале) создаёт сеть взаимной поддержки, которая может быть очень эффективной в борьбе
за победу. Например, в Глазго, Шотландия, в 1916 году массовая забастовка за аренду жилья была окончательно выиграна, когда рабочие
вышли на забастовку в поддержку бастующих, арестованных за неуплату арендной платы. Такие события указывают на то, что Исаак
Пуэнте был прав:
«Либертарный коммунизм – это общество, организованное
без государства и без частной собственности. И для этого не нужно ничего изобретать или придумывать какую-то новую организацию. Центры, вокруг которых будет организована жизнь в будущем, уже есть в сегодняшнем обществе: свободный профсоюз и свободный муниципалитет [или коммуна].
Профсоюз: в него стихийно объединяются рабочие с фабрик и
всех мест коллективной эксплуатации.
И свободный муниципалитет: собрание... где, опять же,
спонтанно жители... объединяются вместе, и которое указывает
путь к решению проблем в социальной жизни...
Оба вида организаций, управляемых на федеральных и демократических принципах, будут суверенными в принятии решений,
не подчиняясь никакому вышестоящему органу, их единственным
обязательством будет объединение друг с другом, как диктует
экономическая потребность в органах связи и коммуникации, организованных в промышленных федерациях.
Профсоюз и свободный муниципалитет установят коллективную или общую собственность на всё, что в настоящее время находится в частной собственности [но используется коллективно], и будут регулировать производство и потребление (одним
словом, экономику) в каждом населённом пункте.
Само объединение двух терминов (коммунизм и либертарианство) свидетельствует о слиянии двух идей: одна из них – коллективистская, стремящаяся к гармонии целого через вклад и сотрудничество отдельных людей без подрыва их независимости ни в коей
222

мере; другая – индивидуалистическая, стремящаяся уверить человека в том, что его независимость будет уважаться» [Libertarian
Communism, pp. 6-7].
Комбинация общественного юнионизма, наряду с промышленным юнионизмом (смотрите следующую главу), станет ключом к созданию анархистского общества. Общественный юнионизм, создавая
свободную коммуну внутри государства, позволяет нам привыкнуть
управлять своими делами и понимать, что ущерб одному – это ущерб
всем. Таким образом, создаётся социальная власть в противовес государству. Городской совет может по-прежнему находиться в руках политиков, но ни они, ни центральное правительство не смогут и шага
сделать, не беспокоясь о реакции народа, выраженной и организованной в общественных ассамблеях и федерациях.
J.5.2 Почему анархисты поддерживают промышленный
юнионизм?
Просто потому, что он эффективен в сопротивлении капиталистической эксплуатации и завоевании реформ, прекращении капиталистического угнетения и выражает наши идеи о том, как будет организована промышленность в анархическом обществе. Ведь рабочие «имеют огромную силу в своих руках, и если бы они ее почувствовали и воспользовались ею, то ничто бы не могло устоять
против них: стоило бы им только приостановить работу и все выработанное ими считать своим, пользуясь им для себя. Таков смысл
вспыхивающих
иногда
рабочих
волнений» [Макс
Штирнер, Единственный и его собственность]. Промышленный юнионизм –это просто либертарная организация рабочего места, и это
лучший способ организации и осуществления этой власти.
Прежде чем обсуждать, почему анархисты поддерживают промышленный юнионизм, мы должны отметить, что тип объединения,
который поддерживают анархисты, имеет очень мало общего с тем,
который ассоциируется с реформистскими профсоюзами, такими как
TUC [Британский конгресс тред-юнионов] или AFL-CIO [Американская федерация труда – Конгресс производственных профсоюзов] в
США (смотрите следующую главу). В таких профсоюзах, как отметил
Александр Беркман, «обычные члены не играют почти никакой роли. Они передали всю власть лидерам, и те стали боссами... Если однажды вы сделали такое, то делегированная вами власть каждый
раз будет направляться против вас самих и ваших интере223

сов» [Азбука анархизма]. Реформистские профсоюзы, даже если
они организуются по отраслям промышленности, а не по профессиям
или ремеслам, сконцентрированы на верхушке и бюрократии. Таким
образом, они организованы так же, как капиталистические фирмы
или государство – и, как в государстве или фирме, чиновники наверху
следуют иным интересам, нежели интересам тех, кто внизу. Неудивительно, что анархисты выступают против таких форм профсоюзов,
считая их противоречащими интересам своих членов. Многолетняя
история предательства профсоюзными чиновниками своих членов –
достаточное тому доказательство.
Анархисты предлагают другой вид организации рабочего места,
который организован иначе, чем мейнстримные профсоюзы. Мы будем называть этот новый вид организации «промышленным юнионизмом» (хотя, возможно, промышленный синдикализм, или просто синдикализм, был бы лучшим названием). Некоторые анархисты
(особенно анархо-коммунисты) отказываются называть эти организации на рабочих местах «профсоюзами» и предпочитают такие термины, как группы сопротивления на рабочих местах, собрания на рабочих местах и рабочие советы. Независимо от того, как они называются, все анархисты классовой борьбы поддерживают одну и ту же организационную структуру, которую мы собираемся описать. Чисто для
удобства мы называем это промышленным юнионизмом.
Промышленное объединение – это объединение, организующее
всех работников на данном рабочем месте, поэтому независимо от
профессии все будут состоять в одном объединении. Например, на
строительной площадке каменщики, сантехники, плотники и т.д. будут состоять в объединении строителей. У каждой профессии могут
быть свои секции в объединении (например, сантехники могут обсуждать вопросы, относящиеся к их профессии), но основным центром
принятия решений будет собрание всех работников, занятых на рабочем месте. Поскольку у всех у них один работодатель, один эксплуататор, логично, что у них должно быть одно объединение.
Юнионизм организован в соответствии с принципом, согласно
которому рабочие должны непосредственно контролировать свои организации и борьбу. Он основан на собраниях на рабочих местах, поскольку труд обладает «гигантской мощью» как «создатель всех богатств», но «сила рабочего – не в актовых залах профсоюза; она – в
мастерской и на фабрике, в цеху и на шахте. Именно там он должен организоваться; там – на рабочем месте». Именно там рабо224

чие «принимают решение по спорным вопросам и осуществляют
свои решения через фабричный комитет» (члены которых находятся «под постоянным руководством и надзором рабочих» и могут
быть «в любой момент отозваны»). Эти комитеты «объединяясь на
местном, региональном и национальном уровне», обладают «мощью
по своему охвату и потенциалу» [Беркман, Там же]. Эта конфедерация обычно организуется по двум направлениям – между различными рабочими местами в одной отрасли, а также между различными
рабочими местами на одном месте.
Таким образом, индустриальный юнионизм отличается от обычного тред-юнионизма (анархисты и синдикалисты обычно называют
его бизнес-юнионизмом, поскольку в нем профсоюз рассматривается
исключительно как продавец рабочей силы тех, кто в нём состоит). Он
основан на объединениях, управляемых непосредственно рядовыми
членами, а не избранными чиновниками и бюрократами. Промышленное объединение не основывается на месте проживания работника
(как это происходит во многих профсоюзах). Вместо этого оно базируется и управляется с рабочего места. Именно там проводятся собрания
объединения, именно там рабочие подвергаются эксплуатации и угнетению и именно там находится их экономическая власть. Промышленный юнионизм основан на автономии местных отделений, где
каждое отделение самостоятельно управляет своими делами. Никакие
профсоюзные чиновники не имеют права объявлять забастовки «несогласованными», поскольку любая забастовка, решение о которой
принимается членами профсоюза, автоматически становится «согласованной» просто потому, что филиал принял решение об этом на
массовом собрании.
Власть в такой организации будет децентрализована в руках
членов объединения, что будет выражаться в местных собраниях на
рабочих местах. Для координации забастовок и других форм действий
эти автономные отделения являются частью федеративной структуры.
Массовые собрания на рабочих местах уполномочивают делегатов выражать пожелания членов в «рабочих советах» и «промышленных
федерациях». Совет труда («Brouse du Travail», по-французски) – это
федерация всех отраслей промышленности в определенном географическом районе (например, в городе или регионе), в задачи которой
входит, в частности, образование, пропаганда и укрепление солидарности между различными рабочими местами в своем районе. Благодаря тому, что он объединяет всех рабочих в одну организацию, неза225

висимо от отрасли или профсоюза, трудовой совет играет ключевую
роль в повышении классового сознания и солидарности. Промышленная федерация организует все рабочие места в одной отрасли, чтобы рабочие в одной части страны или мира не производили товары,
дабы боссы «могли поставлять их на рынок и ничего не теряли от
забастовки». Таким образом, эти федерации «организованы не по
ремеслам и профессиям, а по отраслям, чтобы вся промышленность
– и, если нужно, весь рабочий класс – мог бастовать в едином порыве». Если бы это случилось, «могла бы хоть какая-либо забастовка
проиграть?» [Berkman, What is Anarchism, p. 82]. На практике, конечно, деятельность этих дуальных федераций будет пересекаться: рабочие советы будут поддерживать общеотраслевую забастовку или акцию, в то время как промышленные объединения будут поддерживать
действия, проводимые созванными рабочими советами объединениями, которые в эту федерацию входят.
Однако не следует путать промышленный юнионизм с ситуацией закрытого цеха, когда на рабочем месте рабочих, работающих за
еду, заставляют вступать в профсоюз. Хотя анархисты и хотят, чтобы
все рабочие объединились в одну организацию, жизненно важно, чтобы рабочие могли выйти из объединения и вступить в другое. Закрытый цех только расширяет возможности профсоюзных бюрократов и
дает им еще больше власти контролировать (и/или игнорировать)
своих членов. Поскольку в анархистском профсоюзе нет бюрократов,
то нет необходимости и в закрытом цехе, а его добровольный характер
необходим для того, чтобы он предусматривал возможность «выхода»
из него, а также «голоса», дабы была возможность реагировать на желания своих членов. Как утверждал Альберт Мельтцер, закрытый цех
означает, что «руководство [профсоюза] становится всемогущим,
поскольку как только оно использует свое право исключить члена
профсоюза, этот человек не только выходит из профсоюза, но и
лишается работы». Анархо-синдикализм, таким образом, «отвергает закрытый цех и полагается на добровольное членство, и поэтому избегает любого руководства или бюрократии» [Anarchism: Arguments for and against, p. 56]. Без добровольного членства даже самый либертарный профсоюз может стать бюрократическим и перестать реагировать на нужды своих членов и классовую
борьбу (смотрите также прекрасную статью Тома Ветцеля «Истоки
профсоюзного цеха» («The Origins of the Union Shop»), [Ideas & Action № 11]). Само собой разумеется, если члены объединения отказы226

ваются работать с теми, кто в нём не состоит, то это уже другая ситуация. Тогда это вопрос свободы объединения (поскольку свободное
объединение явно подразумевает право не объединяться). Этот вопрос
возникает редко, и большинство синдикалистских профсоюзов работают на рабочих местах с другими профсоюзами (исключения возникают, как это часто случалось в испанской истории труда с марксистским профсоюзом ВСТ, когда другой профсоюз саботирует забастовку
рабочих).
При промышленном юнионизме члены объединения, собравшиеся по месту работы, сами решают, когда бастовать, когда платить пособие рабочим за забастовку со стороны профсоюза, какую тактику
использовать, какие требования выдвигать, по каким вопросам бороться и является ли акция «согласованной» или «несогласованной».
Таким образом, рядовые члены профсоюза контролируют его и, объединяясь с другими собраниями, координируют свои силы с товарищами по работе. Как пояснил активист синдикалистского движения
Том Браун:
«Основой синдиката является массовое собрание рабочих, собирающихся по месту работы... Собрание избирает свой заводской
комитет и делегатов. Заводской синдикат объединяет все другие
подобные комитеты в данной местности... В другом направлении,
завод, скажем, машиностроительный, входит в районную федерацию инженеров. В свою очередь, районная федерация связана с национальной федерацией инженеров... Затем, каждая промышленная
федерация связана с Национальной федерацией труда... Очень важно, как избираются члены таких комитетов. Прежде всего, это не
представители, как члены парламента, которые высказывают
свои собственные взгляды; это делегаты, которые несут послание
рабочих, избравших их. Они не говорят рабочим, какова “официальная” политика; рабочие говорят им.
Делегаты подлежат немедленному отзыву лицами, которые
их избрали. Никто не может быть избран на срок более двух лет
подряд, и до его следующего выдвижения должно пройти четыре года. Очень немногие будут получать зарплату как делегаты, и то
только районную ставку заработной платы для данной отрасли...
Как видно, в синдикате члены контролируют организацию, а
не бюрократы контролируют членов. В тред-юнионе же чем выше
по пирамиде находится человек, тем большей властью он обладает;
227

в синдикате, чем выше он находится, тем меньше власти у него
есть.
У фабричного синдиката сохраняется полная автономию в
своих делах» [Syndicalism, pp. 35-36].
Такой федерализм существует для координации борьбы, для того, чтобы солидарность стала чем-то большим, чем просто словами,
написанными на транспарантах. Мы уверены, что многие радикалы
будут утверждать, будто такие децентрализованные, конфедеративные
организации приведут к путанице и разобщенности. Однако анархисты утверждают, что централизованная форма организации профсоюзов, основанная на статистике, приведет к безразличию вместо участия, бессердечию вместо солидарности, единообразию вместо единства и элитаризму вместо равенства. Централизованную форму организации пробовали и пробовали снова – она всегда терпела неудачу.
Вот почему промышленный юнионизм отвергает централизацию, поскольку она «уводит контроль слишком далеко от места борьбы,
чтобы быть эффективной на стороне рабочих» [Brown, там же, p.
34]. Централизация ведет к бесправию, которое, в свою очередь, ведет
к безразличию, а не к солидарности. Рудольф Рокер напоминал нам о
дурных последствиях централизма, когда писал:
«Для государства централизация является подходящей формой организации, поскольку она нацелена на максимально возможное единообразие в социальной жизни для поддержания политического и социального равновесия. Но для движения, само существование которого зависит от быстродействия в любой благоприятный
момент и от независимых мыслей и действий его сторонников,
централизм может стать лишь проклятием, ослабляя силу принятия решений и систематически подавляя все немедленные действия. Если, например, как это было в Германии, каждую местную
забастовку сначала должен одобрить Центральный комитет, который часто находится за сотни миль и обычно не в состоянии вынести правильное суждение о местных условиях, то не приходится
удивляться, что инерция организационного аппарата делает молниеносное наступление совершенно невозможным, и возникает положение дел, когда энергичные и интеллектуально активные группы больше не служат образцом для менее активных, а обречены ими
на бездействие, что неизбежно приводит все движение к стагнации.
Организация, в конце концов, является лишь средством достижения
228

цели. Когда она становится самоцелью, она убивает дух и жизненную инициативу своих членов и устанавливает то господство посредственности, которое характерно для всех бюрократий» [Anarcho-Syndicalism, p. 61].
Централизованные профсоюзы гарантируют, что именно профсоюзные чиновники высшего ранга решают, когда работникам разрешается бастовать. Вместо того, чтобы пострадавшие действовали сами, «о разногласии нужно сообщить в районное отделение профсоюза (а в некоторых случаях в региональное отделение), затем в головной офис, затем снова обратно... Рабочему не разрешается
напрямую
подходить
к
проблеме
или
контролировать
ее» [Brown, Там же, p. 34]. В итоге «в силу врожденного консерватизма чиновничества» чиновники в централизованных профсоюзах «обычно используют свои большие полномочия, чтобы предотвратить забастовки или заставить членов профсоюза вернуться
на работу после того, как они провели забастовку совместно с другими рабочими». Представление о том, что централизованная организация будет более радикальной, «не получило развития на практике», и основная проблема «связана не с автономией профсоюзов, а с
ее отсутствием» [Earl C. Ford and William Z. Foster, Syndicalism, p.
38]. Таким образом, промышленное объединение «основано на принципах федерализма, на свободном объединении снизу вверх, ставя
право на самоопределение... превыше всего», и поэтому отвергает
централизм как «искусственную организацию сверху вниз, которая
передает дела всех разом незначительному меньшинству» и «всегда
сопровождается бесплодной официальной рутиной», а также «безжизненной дисциплиной и бюрократическим окостенением» [Rocker, Там же, p. 60].
Это означает, что наряду с децентрализацией и организацией
снизу вверх, промышленное объединение отличается от обычного
профсоюза неимением штатных должностных лиц. Все дела объединения ведутся избранными товарищами по работе, которые занимаются профсоюзной деятельностью после работы или, если это приходится делать в рабочее время, получают утраченную в процессе занятия профсоюзными делами зарплату. Таким образом, не создается
бюрократия высокооплачиваемых чиновников, и все активисты промышленного объединения остаются в непосредственном контакте со
своими товарищами по работе. Учитывая, что именно их заработная
плата, условия труда и т.д. зависят от их профсоюзной деятельности,
229

они в самом деле заинтересованы в том, чтобы профсоюз был эффективной организацией и отражал интересы рядовых работников. Кроме
того, все «должностные лица» профсоюза, работающие неполный рабочий день, являются избранными, уполномоченными и отзываемыми делегатами. Если товарищ, избранный в местный совет трудового
коллектива или другой профсоюзный комитет, не отражает мнения
тех, кто его уполномочил, то профсоюзное собрание может отменить
его решение, отозвать его и заменить на того, кто будет отражать эти
решения. Короче говоря, «синдикалист твердо стоит на этих вещах – массовые собрания, делегаты, а не боссы, право отзыва... Синдикализм организован снизу вверх... вся власть исходит снизу и
контролируется снизу. Это революционный принцип» [Brown, Там
же, p. 85].
Как видно, промышленный юнионизм отражает анархистские
идеи организации – организация снизу вверх, децентрализация и основанность на федерализме, и непосредственное управление членами
объединения на массовых собраниях. Это анархизм, примененный к
промышленности и потребностям классовой борьбы. Поддерживая
такие формы организаций, анархисты не только видят «анархию в
действии», они формируют эффективные инструменты, способные
победить в классовой войне. Организуясь подобным образом, рабочие
создают основу для кооперативного общества в рамках капитализма:
«Синдикат... имеет своей целью защиту интересов производителей в рамках существующего общества, а также подготовку и
практическое осуществление реконструкции социальной жизни....
Поэтому у него двойное назначение: 1. как боевая организация рабочих против своих работодателей для проведения в жизнь требований рабочих о сохранении их жизненного уровня; 2. как школа для
интеллектуальной подготовки рабочих, дабы ознакомить их с техническим управлением производством и экономической жизнью в
целом, чтобы при возникновении революционной ситуации они были
способны взять социально-экономический организм в свои руки и переделать его в соответствии с социалистическими принципами» [Rocker, там же, pp. 56-7].
Поэтому «в то же время, когда синдикализм оказывает неослабевающее давление на капитализм, он пытается построить новый
социальный порядок внутри старого. Профсоюзы и “рабочие советы” – это не просто средства борьбы и инструменты социальной
230

революции; они также являются той самой структурой, вокруг
которой можно построить свободное общество. Рабочие должны
быть обучены работе по разрушению старого собственнического
порядка и по восстановлению безгосударственного, свободолюбивого общества. Эти две вещи идут рука об руку» [Murray Bookchin, The Spanish Anarchists, p. 121]. Промышленное объединение
рассматривается как префигурация будущего общества, общества, которое (как и объединение) будет децентрализованным и самоуправляемым во всех аспектах.
Учитывая тот факт, что заработная плата рабочих во всем мире
стагнирует (или, в лучшем случае, отстает от роста производительности труда), поскольку профсоюзы ослаблены и маргинализированы
(частично из-за их собственной тактики, структуры и политики), очевидно, что существует большая потребность в том, чтобы рабочие организовывались для самозащиты. Централизованные профсоюзы, к
которым мы привыкли, доказали свою неспособность к эффективной
борьбе (и, более того, количество случаев, когда они саботировали такую борьбу, бесчисленно, и это результат не «плохих» лидеров, а способа организации этих профсоюзов и их роли в капитализме). Поэтому анархисты поддерживают промышленный юнионизм как эффективную альтернативу нездоровому состоянию официального тредюнионистского движения. Как анархисты стремятся поощрять такие
новые формы организации и борьбы на рабочем месте, мы обсудим в
главе J.5.4.
И последнее замечание. Мы отметили, что многие анархисты,
особенно анархо-коммунисты, считают профсоюзы, даже анархосиндикалистские, обладающими сильной реформистской тенденцией
(как обсуждалось в главе J.3.9). Однако все анархисты признают важность автономной классовой борьбы и необходимость организаций,
помогающих вести эту борьбу. Таким образом, анархо-коммунисты,
вместо того, чтобы пытаться организовать промышленные объединения, применяют идеи промышленного юнионизма к борьбе на рабочих местах. Они согласятся с необходимостью организовать всех рабочих в массовое собрание и иметь выборные, отзываемые административные комитеты для выполнения желаний забастовщиков. Это означает, что хотя такие анархисты не называют свои практические идеи
«анархо-синдикализмом», а собрания на рабочих местах, которые они
хотят создать, «профсоюзами», они очень похожи по своей природе,
и поэтому мы можем обсуждать и то, и другое, используя термин
231

«промышленный юнионизм». Ключевое различие заключается в том,
что многие анархо-коммунисты (если не большинство) считают, что
постоянные организации на рабочих местах, нацеленные на организацию всех рабочих, станут реформистскими. Поэтому они также
считают необходимым, чтобы анархисты организовывались как
анархисты, дабы распространять анархистское послание внутри них
и сохранять их революционные аспекты на переднем плане.
Спонтанно созданные организации борющихся рабочих играют
важную роль как в анархо-коммунистической, так и в анархосиндикалистской теории. Поскольку и те, и те выступают за то, что
именно рабочие, используя свои организации, будут управлять своей
борьбой (и, в конечном итоге, своей революцией) в своих интересах, а
не авангардная партия элитных политических теоретиков, это неудивительно. Неважно, будут ли эти организации революционными
профсоюзами, заводскими комитетами, рабочими советами или другими рабочими формированиями. Важно то, что рабочие сами создают их и управляют ими. Между тем, анархисты – это промышленные
партизаны, ведущие классовую войну на производстве, чтобы добиться улучшений здесь и сейчас и укрепить тенденции к анархизму, показав, что прямое действие и либертарная организация эффективны и
могут победить частичную экспроприацию капиталистической и государственной власти. Таким образом, несмотря на небольшие различия
в терминологии и практике, все анархисты поддерживают идеи организации производства и борьбы, которые мы изложили выше.
J.5.3 Как анархисты относятся к существующим профсоюзам?
Как отмечалось в предыдущей главе, анархисты стремятся создать на рабочем месте организации, радикально отличающиеся от
существующих профсоюзов. Теперь возникает вопрос, как анархисты
относятся к профсоюзам (тред-юнионам)?
Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны подчеркнуть,
что анархисты, независимо от того, насколько враждебно они относятся к профсоюзам как к бюрократическим, реформистским институтам, выступают за борьбу рабочего класса. Это означает, что когда
бастуют члены профсоюза или другие рабочие, анархисты будут поддерживать их (если только забастовка не является реакционной:
например, ни один анархист не поддержит забастовку, которая носит
расистский характер). Это происходит потому, что анархисты считают
основополагающим принципом своей политики то, что не надо ме232

шать забастовке, и не будешь пресмыкаться. Поэтому, читая анархистскую критику профсоюзов, ни на секунду не подумайте, что мы не
поддерживаем промышленную борьбу; мы поддерживаем, просто мы
очень критично относимся к профсоюзам, которые иногда в ней
участвуют.
Итак, что думают анархисты о профсоюзах?
По большей части, типичное мнение анархистов по отношению к
ним можно назвать «критической поддержкой». Оно критическое постольку, поскольку анархисты хорошо знают, насколько бюрократизированы эти профсоюзы и как они постоянно предают своих членов.
Учитывая, что они обычно являются не более чем «деловыми» организациями, пытающиеся продать рабочую силу своих членов по максимально выгодному курсу, неудивительно, что они бюрократизированы, и интересы бюрократии противоречат интересам ее членов. Однако наше отношение к ним «благосклонно», поскольку даже самый
плохой профсоюз представляет собой попытку солидарности и самопомощи рабочего класса, даже если организация сейчас далека от
первоначальных протестов и идей, на основе которых профсоюз создавался. Для рабочего вступление в профсоюз означает признание, в
какой-то степени, того, что его интересы отличаются от интересов его
босса («Если интересы труда и капитала одинаковы, зачем нужен
профсоюз?» [Alexander Berkman, What is Anarchism?, p. 76]).
Невозможно объяснить выживание профсоюзов иначе, нежеди
тем, что существуют различные классовые интересы, и рабочие осознали, что для продвижения своих собственных интересов они должны организовываться коллективно. Никакой консерватизм, бюрократия или отсталость внутри профсоюзов не могут этого уничтожить.
Само существование профсоюзов свидетельствует о наличии определенного уровня базового классового сознания и признания того, что
интересы рабочих и капиталистов не совпадают. Заявления профсоюзных чиновников о том, будто интересы рабочих и боссов совпадают,
теоретически обезоруживают и профсоюз, и его членов и тем самым
ослабляют их борьбу (ведь если у боссов и рабочих одинаковые интересы, то любой конфликт плох, и решения босса должны быть в интересах рабочих!) Такую чушь лучше оставить апологетам капитализма
(смотрите главу F.3.2).
Поэтому неудивительна «крайняя оппозиция профсоюзов существующей политической и экономической власти», поскольку
они «не только подозревали каждую рабочую организацию в стрем233

лении улучшить положение своих членов в рамках системы заработной платы, но и рассматривали профсоюз как глубокого врага
рабства – и они были правы. Каждая рабочая организация искреннего характера должна вести войну против существующих экономических условий, поскольку их сохранение является синонимом эксплуатации и порабощения труда» [Max Baginski, "Aim and Tactics of
the Trade-Union Movement", pp. 297-306, Anarchy! An Anthology of
Emma Goldman's Mother Earth, Peter Glassgold (ed.), pp. 302-3].
Таким образом, анархистские взгляды на этот вопрос отражают противоречивую природу профсоюзов: с одной стороны, они являются
продуктом борьбы рабочих, но с другой стороны, они бюрократичны,
безответственны, централизованы, а их штатные чиновники не заинтересованы в борьбе против наемного труда, поскольку это лишит их
работы. Действительно, сама природа профсоюзного движения гарантирует, что интересы профсоюза (т.е. штатных чиновников) вступают
в конфликт с интересами людей, которых, по их утверждениям, они
представляют.
Лучше всего это видно на примере позорной деятельности Союза
работников транспорта и рабочих в отношении ливерпульских докеров в Великобритании. Представители профсоюза (и сам Британский
конгресс тред-юнионов) отказались поддержать своих членов после
того, как они были уволены в 1995 году за отказ пересечь линию пикета. Докеры организовали собственную борьбу, связались с профсоюзами докеров по всему миру и организовали глобальные акции солидарности. Более того, по всей Британии возникла сеть групп поддержки для сбора средств на их борьбу (и мы с гордостью отмечаем, анархисты сыграли свою роль в поддержке забастовщиков). Многие профсоюзные активисты могут рассказать похожие истории о предательстве со стороны «своего» профсоюза.
Это происходит потому, что профсоюзы, чтобы получить признание со стороны компании, должны быть способны обещать спокойствие на производстве. Они должны обеспечивать выполнение
контрактов, которые подписывают с начальством, даже если это идет
вразрез с волей членов профсоюза. Таким образом, профсоюзы становятся третьей силой в промышленности, находящейся где-то между
руководством и рабочими, и преследующей свои собственные интересы. Необходимость обеспечивать выполнение контрактов вскоре приводит к тому, что профсоюз становится и централизованным, а власть
исходит сверху вниз – иначе его члены будут нарушать соглашения
234

профсоюза. Профсоюз должен быть способен контролировать своих
членов – что обычно означает прекращение их борьбы с боссом – для
того, чтобы было о чем договариваться за столом переговоров. Это
может показаться странным, но смысл в том, что профсоюзный чиновник должен продать работодателю трудовую дисциплину и свободу
от несогласованных забастовок как часть своей стороны сделки, иначе
работодатель будет их игнорировать.
Таким образом, природа профсоюзного движения заключается в
том, чтобы отобрать власть у членов профсоюза на местах и централизовать ее в руках чиновников на самом верху организации. Таким образом, профсоюзные чиновники продают своих членов из-за той роли,
которую профсоюзы играют в обществе, а не потому, что они мерзкие
люди (хотя некоторые из них именно что мерзкие). Они ведут себя
так, как ведут, потому что у них слишком много власти и, будучи
штатными и высокооплачиваемыми, они неподотчетны своим членам. Власть – и богатство – развращает, кем бы вы ни были (см. главу XI книги Александра Беркмана «Азбука анархизма», где дается
отличное введение в анархистские взгляды на профсоюзы).
Если в обычной ситуации большинство работников не задаются
вопросом о природе профсоюзной бюрократии, то все меняется, когда
работники сталкиваются с определенной угрозой. Тогда они оказываются лицом к лицу с тем фактом, что у профсоюза есть интересы, отличные от их собственных. Поэтому мы видим, как профсоюзы соглашаются на сокращение заработной платы, увольнения и так далее – в
конце концов, работа штатного профсоюзного чиновника не стоит на
кону! Но, конечно, если в краткосрочной перспективе такая политика
отвечает интересам чиновников, то в долгосрочной перспективе она
идет вразрез с их интересами: кто захочет вступать в профсоюз, который покорно подчиняется работодателям и не оказывает им никакого
эффективного сопротивления? Неудивительно, что у Майкла Мура в
его книге «Сократи это!» (Downsize This!) есть глава «Почему
профсоюзные лидеры такие, б#!@ь, тупые?» («Why are Union
Leaders So F#!@ing Stupid?») – важное чтиво о том, какими всё-таки
идиотами могут быть профсоюзные бюрократы. К сожалению, профсоюзная бюрократия, похоже, поражает недальновидностью всех, кто
с ней сталкивается – хотя расплачивается за свои ошибки, как выяснили бюрократы Американской федерации труда (AFL), Британского
конгресса тред-юнионов (TUC) и других профсоюзов в эпоху глобального капитала и падения количества вступающих. Поэтому, хотя дея235

тельность профсоюзных лидеров может показаться безумной и недальновидной, эта деятельность вызвана их положением и ролью в
обществе, что объясняет, почему она так распространена и почему даже радикальные лидеры со временем делают то же самое.
Однако мало кто из анархистов призывает членов профсоюза
порвать свои членские билеты. Хотя некоторые анархисты относятся к
профсоюзам с презрением (и справедливо) (и поэтому не работают в
них, но будут поддерживать членов профсоюза в борьбе), большинство анархистов придерживаются более прагматичной точки зрения.
Если альтернативного синдикалистского профсоюза не существует,
анархисты будут работать в существующих профсоюзах (возможно,
став профсоюзными организаторами —немногие анархисты согласятся избраться на должности выше этой в любом профсоюзе, особенно
если эта должность будет штатной), распространяя анархистское послание и пытаясь создать либертарное течение, которое, надеемся,
расцветет в более анархистское рабочее движение. Поэтому большинство анархистов «поддерживают» профсоюзы только до тех пор, пока
мы не создадим жизнеспособную либертарную альтернативу. Таким
образом, мы становимся членами профсоюзов, пытаясь распространять анархистские идеи внутри и вне их. Это означает, что анархисты
проявляют гибкость в отношении нашей деятельности в профсоюзах.
Например, многие члены ИРМ были «двухбилетниками», что означало, что они также состояли в местном отделении AFL по месту работы
и обращались в ИРМ, когда иерархия AFL отказывалась поддерживать
забастовки или другие формы прямого действия.
Анархистская деятельность в профсоюзах отражает наши представления об иерархии и ее разлагающем влиянии. Мы отвергаем реакцию левых социал-демократов, сталинистов и мейнстримных троцкистов на проблему предательства профсоюзов, которая заключается в
попытке избрать «лучших» чиновников. Они рассматривают проблему в первую очередь с точки зрения личностей, занимающих эти
должности, игнорируя тот факт, что личность формируется под влиянием среды, в которой она живет, и роли, которую она играет в обществе. Таким образом, даже самый левый и прогрессивный человек
станет бюрократом, если его поместить в бюрократический аппарат.
Следует отметить, что проблема коррупции возникает не из-за
высокой зарплаты чиновников (хотя это тоже фактор), а из-за власти,
которую они имеют над своими членами (частично выраженной в высокой зарплате). Любые утверждения о том, что избрание «радикаль236

ных» штатных чиновников, которые отказываются получать высокую
зарплату, связанную с этой должностью, будет лучше, ложны. Необходимо изменить иерархическую природу профсоюзной структуры, а не
ретушировать ее побочные эффекты. Поскольку у левых нет проблем с
иерархией как таковой, это объясняет, почему они поддерживают такую форму «реформы». На самом деле они не хотят ослабить зависимость членов профсоюза от руководства, они хотят заменить лидеров
на «лучших» (то есть на себя или членов своей партии) и поэтому бесконечно призывают профсоюзную бюрократию действовать в интересах своих членов. Таким образом, они надеются, что профсоюзные
активисты увидят необходимость поддержать «лучшее» руководство –
а именно себя. Анархисты, в отличие от них, считают, что проблема
не в том, что руководство профсоюзов слабое, правое или бездействует, а в том, что члены профсоюза следуют за ними. Таким образом,
анархисты стремятся ослабить зависимость от лидеров (будь то левых
или правых), поощряя самодеятельность рядовых членов профсоюза и
осознание того, что плохо иерархическое руководство как таковое, а не
отдельные лидеры. Анархисты поощряют самодеятельность рядовых
членов, а не бесконечные призывы к профсоюзным бюрократам действовать за нас (что, к сожалению, слишком распространено среди левых).
Вместо «реформ» сверху (которые обречены на провал), анархисты работают снизу и пытаются расширить права и возможности рядовых членов профсоюзов. Само собой разумеется, что чем больше
власти, инициативы и контроля в цехах, тем меньше у бюрократии.
Поэтому анархисты работают внутри и вне профсоюзов, чтобы усилить рабочих там, где у них действительно есть сила: на производстве.
Обычно это делается путем создания сетей активистов, которые распространяют анархистские идеи среди своих товарищей по работе
(смотрите следующую главу). Отсюда Малатеста:
«Анархисты в профсоюзах должны стремиться к тому, чтобы
они оставались открытыми для всех рабочих, независимо от их
взглядов и партий, при единственном условии солидарности в борьбе против боссов. Они должны противостоять корпоративистскому духу и любым попыткам монополизировать труд или организацию. Они не должны допускать превращения профсоюзов в орудие
политиков для достижения избирательных или иных авторитарных целей; они должны проповедовать и практиковать прямое действие, децентрализацию, автономию и свободную инициативу. Они
237

должны стремиться помочь членам профсоюза научиться непосредственно участвовать в жизни организации и обходиться без
лидеров и постоянных чиновников.
Короче говоря, они должны оставаться анархистами, всегда
поддерживать тесную связь с анархистами и помнить, что организация рабочих – это не цель, а лишь одно из средств, пусть и важное, для подготовки пути к достижению анархизма» [The
Anarchist Revolution, pp. 26-7].
В рамках этой деятельности анархисты продвигают идеи промышленного юнионизма, которые мы осветили в предыдущей главе –
а именно прямой контроль рабочих над борьбой через собрания на
рабочих местах и отзывные комитеты – во времена борьбы. Однако
анархисты осознают, что экономическая борьба (и профсоюзная как
таковая) «не может быть самоцелью, поскольку борьба должна вестись и на политическом уровне, чтобы разграничить роль государства» [Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p, 115].
Таким образом, наряду с поощрением самоорганизации и самодеятельности рабочих, анархистские группы также стремятся политизировать борьбу и тех, кто в ней участвует. Только этот процесс самостоятельной активности и политической дискуссии между равными в
рамках социальной борьбы может обеспечить процесс самоосвобождения рабочего класса и создание новых форм организации рабочего
места, более либертарных.
Результатом такой деятельности может стать новая форма организации на рабочем месте (либо собрания на рабочих местах, либо
анархо-синдикалистский профсоюз) или реформированная, более демократическая версия существующего профсоюза (хотя немногие
анархисты полагают, что существующие профсоюзы можно реформировать). В любом случае, цель состоит в том, чтобы как можно больше
членов нынешнего рабочего движения стали анархистами или, по
крайней мере, заняли более либертарный и радикальный подход к
своим профсоюзам и борьбе на рабочем месте.
J.5.4 Что такое промышленные сети?
Промышленные сети – это средство, с помощью которого могут
быть созданы революционные промышленные объединения и другие
формы либертарной организации рабочих мест. Идея промышленных
сетей возникла в британской секции анархо-синдикалистской Международной ассоциации трудящихся в конце 1980-х
238

годов. Её разработали как средство продвижения либертарных идей
на рабочем месте, создавая основу, на которой могло бы расти и расширяться рабочее движение, основанное на идеях промышленного
юнионизма (смотрите главу J.5.2).
Идея очень проста. Промышленная сеть – это федерация активистов в определенной отрасли, поддерживающих идеи анархизма
и/или анархо-синдикализма, а именно прямое действие, солидарность
и организацию снизу вверх (разница между чисто анархистскими сетями и анархо-синдикалистскими будет освещена позже). Изначально
это будет «политическая группировка в экономической сфере,
направленная на создание менее реактивной, но позитивной организации внутри отрасли. Долгосрочной целью... очевидно, является
создание анархо-синдикалистского объединения» [Winning the
Class War, p. 18].
Промышленная сеть – это организация групп либертариев на
рабочих местах, объединенных на промышленной основе. Она объединила бы свои ресурсы для финансирования регулярного бюллетеня и других форм пропаганды, которые распространяла бы на своих
рабочих местах. В этих бюллетенях и листовках поднимались бы и обсуждались вопросы, связанные с работой, как дать отпор и как победить, а также рассматривались бы проблемы рабочего места в социальном и политическом контексте. Эта пропаганда представляла бы
анархистские идеи организации рабочих мест и сопротивления, а
также общие анархистские идеи и анализ. Таким образом, анархистские идеи и тактика смогут получить более широкое звучание,
а анархисты смогут внести свой вклад в борьбу на рабочем месте в
качестве анархистов.
Традиционно многие синдикалисты и анархо-синдикалисты выступали за стратегию «Один большой профсоюз», целью которой
была организация всех рабочих в одну организацию, представляющую
весь рабочий класс. Однако сегодня большинство анархосиндикалистов, как и другие революционные анархисты, выступают за
рабочие собрания для принятия решений во время борьбы, которые
открыты для всех рабочих (членов профсоюза или нет), поскольку
признают, что сталкиваются с двойным профсоюзом (что означает
наличие более одного профсоюза на данном рабочем месте или в
стране). Так было исторически во всех странах с масштабным синдикалистским профсоюзным движением, где также существовали социалистические
профсоюзы.
Поэтому
большинство
анархо239

синдикалистов не ожидают, будто когда-либо удастся привлечь большинство рабочего класса в революционные профсоюзы до развития
революционной ситуации. Кроме того, революционные профсоюзы не
появляются просто так, они развиваются из предыдущей борьбы и
требуют большой работы и опыта, одним из аспектов которых являются промышленные сети. Наиболее влиятельные революционные
профсоюзы (такие как ИРМ, ИСС (Итальянский синдикальный союз)
и НКТ) были изначально сформированы профсоюзами и профсоюзными активистами, имевшими за плечами значительный опыт борьбы, некоторые из которых были частью существующих профсоюзных
организаций.
Таким образом, промышленные сети предназначены для решения фактической ситуации, с которой мы сталкиваемся, и предоставления стратегии для продвижения от нашей нынешней реальности к
нашим конечным целям. Роль анархистской группы или синдикалистского союза будет заключаться в созыве собраний на рабочих местах и
их объединении в советы, отстаивании прямого контроля рабочих над
борьбой со стороны этих массовых собраний, продвижении прямого
действия и солидарности, изложении анархистских идей и политики и
поддержании вещей, так сказать, на стадии постоянного обсуждения.
Когда на рабочем месте или на нескольких рабочих местах есть лишь
горстка анархистов и синдикалистов, возникает явная необходимость
в разработке способов, позволяющих этим товарищам по работе эффективно действовать в союзе, а не быть изолированными и сведенными к более общей агитации. Горстка анархистов не может осмысленно объявить всеобщую забастовку, но мы можем вести агитацию
вокруг конкретных производственных проблем и организовывать
наших товарищей по работе, чтобы что-то с ними сделать. С помощью
таких кампаний мы демонстрируем преимущества объединения рядовых членов и прямого действия, показываем нашим товарищам по работе, что наши идеи – не просто абстрактная теория, а их можно реализовать здесь и сейчас, привлекаем новых членов и сторонников, а
также развиваем наш потенциал для развития революционных профсоюзов на наших рабочих местах. Таким образом, создание промышленных сетей и призыв к проведению собраний на рабочих местах –
это признание того, в какой позиции мы сейчас находимся: с анархистскими идеями, находящимися в меньшинстве. Призыв к рабочим
собраниям – это не анархистская тактика как таковая, мы должны добавить, а тактика рабочего класса, разработанная и многократно при240

мененная рабочими в борьбе (действительно, именно так были созданы нынешние тред-юнионы). Она также возлагает ответственность на
реформистские профсоюзы, обращаясь непосредственно к их членам
как к рабочим и разоблачая их бюрократические организации и реформистскую политику путем создания эффективной альтернативы
им.
Некоторые анархисты отвергают идею промышленных сетей и
вместо этого поддерживают идею групп «рядовых членов», цель
которых – оказать давление на существующие профсоюзы, чтобы они
стали более воинственными и демократичными. Некоторые даже считают, что такие группы можно использовать с целью реформирования
профсоюзов в либертарные, революционные организации – это называется «подрыв изнутри» (энтризм) – но большинство отвергает эту
идею как утопическую, считая профсоюзную бюрократию такой же
нереформируемой, как и государственную (и, скорее всего, вместо того, чтобы изменить профсоюз, «подрыв изнутри» изменит синдикалистов, смягчив их идеи). Более того, противники групп «рядовых членов» утверждают, что они забирают время и энергию у практической
и конструктивной деятельности и вместо этого тратят их «на постоянные споры об изменениях в структуре профсоюза ... о необходимости большей подотчетности руководства и т.д., [и таким образом] они не только [дают] ложную надежду, но и [направляют]
энергию и недовольство в сторону от реальной проблемы – социалдемократической природы реформистских профсоюзов» [Там же, p.
11].
Сторонники подхода «рядовых членов» опасаются, что промышленные сети изолируют анархистов от массы членов профсоюзов, создавая крошечные «чистые» синдикалистские группы. Такое утверждение отвергается сторонниками промышленных сетей, утверждающими, что вместо изоляции от большинства профсоюзных активистов они будут контактировать с ними там, где это имеет значение, на
рабочих местах и в борьбе, а не на профсоюзных собраниях, которые
многие рабочие даже не посещают:
«У нас нет намерения изолировать себя от многих рабочих,
которые составляют остальную часть рядовых членов профсоюзов. Мы признаем, что значительная часть членов профсоюзов являются таковыми лишь номинально, поскольку основная деятельность социал-демократических профсоюзов осуществляется вне
241

рабочего места.... Мы стремимся объединять, а не разделять рабочих.
Утверждается, что социал-демократические профсоюзы не
потерпят такой деятельности, и что нас всех исключат, и мы
окажемся в изоляции. Пусть так и будет. Мы, однако, не думаем,
что это произойдет, пока... активисты среди рабочих не обрели голос, независимый от профсоюзов, и поэтому они [профсоюзы] все
равно становятся менее полезными для нас. Наша цель – не поддержать социал-демократию, а показать, что она не имеет никакого отношения к рабочему классу» [Там же, p. 19].
Какими бы ни были достоинства и недостатки обоих подходов,
представляется вероятным, что на практике их деятельность будет пересекаться: промышленные сети будут действовать в рамках отделений профсоюзов, а «рядовые» группы будут предоставлять альтернативные структуры для борьбы.
Как отмечалось выше, существует небольшая разница между
анархо-синдикалистскими сторонниками промышленных сетей и
анархо-коммунистическими. Это связано с тем, как они видят функцию и цель этих сетей. В краткосрочной перспективе и те, и другие согласны с тем, что такие сети должны вести агитацию в своей отрасли и
созывать массовые собрания для организации сопротивления капиталистической эксплуатации и угнетению. Они не согласны с тем, кто
может присоединяться к сетевым группам и каковы должны быть их
среднесрочные цели. Анархо-синдикалисты стремятся к тому, чтобы
промышленные сети стали центром создания постоянных синдикалистских профсоюзов, и поэтому стремятся к тому, чтобы промышленные сети были открыты для всех рабочих, принимающих общие
цели организации. Анархо-коммунисты, однако, рассматривают промышленные сети как средство распространения анархистских идей
среди рабочего класса и не озабочены в первую очередь созданием
синдикалистских профсоюзов (хотя многие анархо-коммунисты поддержали бы такое развитие событий, некоторые – нет). В долгосрочной перспективе и те, и другие стремятся к социальной революции и
самоуправлению рабочих на производстве.
Эти анархисты, таким образом, видят необходимость в отделениях анархистской группы на рабочих местах наряду с необходимостью в
сетях активных «рядовых» рабочих, но отвергают идею чего-то, что
является одним, но выдает себя за другое. Они утверждают, что, не избегая проблем классического анархо-синдикализма, такие сети, похо242

же, подчеркивают одну из худших проблем, а именно то, как организация остается анархистской, но открыта для неанархистов. Однако
сходств между двумя позициями больше, чем различий, и поэтому их
можно обобщить, как мы и сделали здесь.
J.5.5 Какие формы кооперативного кредитования поддерживают анархисты?
Анархисты склонны поддерживать обязательные формы сотрудничества, включая те, которые связаны с кредитом и деньгами. Такая
кооперация принимает множество форм, наподобие кредитных союзов, схем LETS и так далее. В этом разделе мы обсудим две основные
формы кооперативного кредита – мютюэлизм и LETS.
Мютюэлизм – это название идей, связанных с Прудоном и
его Народным банком. По сути, это конфедерация кредитных союзов, в которых рабочие объединяют свои средства и сбережения, что
позволяет предоставлять кредиты по себестоимости (без процентов),
увеличивая доступные им возможности. LETS расшифровывается как
Local Exchange Trading Schemes, или Торговая Система Местного
Обмена, и во многом повторяет эту идею (смотрите статью «Вернуть
экономику домой с рынка» (Bringing the Economy Home from
the Market) Росса В.Г. Добсона о LETS). Зародившись в Канаде, LETS
распространилась по всему миру, и сейчас существуют сотни схем, в
которых участвуют сотни тысяч людей.
Обе схемы вращаются вокруг создания альтернативной формы
валюты и кредита в рамках капитализма, чтобы позволить рабочим
работать вне капиталистической денежной системы путем создания
нового средства обращения. Предполагается, что таким образом рабочие смогут улучшить свои условия жизни и труда, имея источник общественного (очень низкопроцентного) кредита, и таким образом будут менее зависимы от капиталистов и капиталистической банковской
системы. Сторонники мютюэлизма считали его идеальным способом
реформирования капитализма, поскольку, сделав кредит доступным
для простых рабочих по очень дешевым ставкам, можно положить конец наемному рабству, поскольку рабочие будут работать на себя, либо
покупая необходимые для работы инструменты, либо выкупая капиталистов.
Взаимный кредит – это форма кредитной кооперации, при которой люди объединяют свои ресурсы, чтобы принести пользу себе как
отдельным людям и как части общества. У него следующие ключевые
аспекты:
243

Сотрудничество: никто не владеет сетью. Она контролируется
ее членами демократическим путем.
 Не является эксплуатационным: проценты на кредит или
счета платежного баланса не начисляются. Взимаются только
административные расходы, что является следствием общего
владения и управления.
 Доброволен: без него ничего не происходит, нет принуждения
к торговле.
 Трудовые чеки: используется свой вид денег как средство содействия «честному обмену».
Предполагается, что, организовав кредитование, рабочие смогут
работать на себя и медленно, но верно заменять капитализм кооперативной системой, основанной на самоуправлении. Хотя у схем LETS
нет таких грандиозных планов, исторически мютюэлизм направлен на
работу внутри капитализма и его трансформацию в социализм. По
крайней мере, схемы LETS уменьшают власть и влияние банков и финансового капитала в обществе, поскольку мютюэлизм гарантирует,
что у рабочих есть жизнеспособная альтернатива таким паразитарным
институтам.
У этих идей долгая история в социалистическом движении: они
зародились в Великобритании в начале XIX века, когда Роберт Оуэн и
другие социалисты выдвинули идею трудовых банкнот и бирж труда
как средства улучшения условий жизни рабочего класса в условиях
капитализма и реформирования капитализма в общество конфедеративных, самоуправляющихся общин. Такие «справедливые биржи
труда» были «основаны в Лондоне и Бирмингеме в 1832 году» с помощью «трудовых банкнот и обмена мелкими товарами» [E. P.
Thompson, The Making of the English Working Class, p. 870]. Очевидно, независимо от этих попыток в Великобритании создать то, что
позже назовут мютюэлизмом, Прудон пришел к тем же идеям десятилетия спустя во Франции: «Народный банк довольно просто воплощает финансовые и экономические аспекты принципа современной
демократии, то есть суверенитета народа, и республиканского девиза “свобода, равенство, братство”» [Selected Writings of P-J
Proudhon, p. 75]. Аналогичным образом, в США (отчасти в результате
деятельности Джошуа Уоррена, который перенял идею у Роберта
Оуэна) широко обсуждались трудовые векселя, биржи и свободный
кредит как средство защиты рабочих от зла капитализма и обеспечения их независимости и свободы от зарплатного рабства. Когда рабо

244

ты Прудона появились в Северной Америке, основные аргументы были хорошо известны, и тамошние радикалы довольно быстро взяли их
на вооружение.
Поэтому идея о том, что взаимный банкинг с использованием
трудовых денег как средства улучшения условий жизни рабочего
класса, даже, возможно, достижения промышленной демократии, самоуправления и конца капитализма, имеет долгую историю в социалистической мысли. К сожалению, этот аспект социализма стал менее
важным с возвышением марксизма (который называл этих ранних социалистов «утопическими»). Попытки создания таких кредитных союзов и альтернативных схем обмена, как правило, заменялись попытками создания политических партий рабочего класса, и, таким образом, конструктивные социалистические эксперименты и коллективная самопомощь рабочего класса заменялись работой в рамках капиталистического государства. К счастью, история над марксизмом в конечном итоге посмеялась: рабочие вновь открыли идеи мютюэлизма
(что видно по росту LETS и других схем общественных денег).
J.5.6 Почему важны схемы взаимного кредитования?
Схемы взаимного кредитования важны, поскольку это способ
улучшить жизнь рабочего класса при капитализме и гарантировать,
что те деньги, которые у нас есть, используются на благо нам самим, а
не на благо элит. Организуя кредит, мы сохраняем контроль над ним,
и поэтому вместо того, чтобы вкладывать его в капиталистические
схемы, его можно использовать для социалистических альтернатив.
Например, вместо того, чтобы позволить беднейшим слоям
населения оказаться во власти ростовщиков, община, организовав
кредитование, может обеспечить своим членам получение дешевых
кредитов. Вместо того чтобы давать капиталистическим банкам кучи
денег для вложения в капиталистические фирмы, стремящихся извлечь прибыль с общин, можно вместо этого использовать их для финансирования кооператива. Вместо того чтобы инвестировать пенсионные программы в рынок ценных бумаг и тем самым подрывать заработную плату и уровень жизни рабочих, увеличивая власть рантье,
можно использовать эти средства для инвестиций в программы по
улучшению общества и его экономики. Короче говоря, вместо того,
чтобы укреплять власть капиталистов и тем самым контроль, взаимное кредитование направлено на подрыв власти капиталистических
банков и финансов путем передачи как можно большего количества
денег в руки рабочего класса.
245

Этот момент важен, поскольку банковская система часто считается «нейтральной» (особенно в капиталистической экономике). Однако, как верно утверждал Малатеста, было бы «ошибкой считать...
что банки являются или в основном являются средством для облегчения обмена; они являются средством для спекуляций на бирже и
валюте, для инвестирования капитала и получения процентов, а
также для выполнения других типично капиталистических операций» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 100]. В рамках капитализма деньги по-прежнему в значительной степени остаются товаром, который является более чем удобной мерой труда, затраченного
на производство товаров и услуг. Они могут идти и идут в любую точку
мира, где могут принести наибольшую прибыль своим владельцам, и
поэтому имеют тенденцию утекать из тех сообществ, которые больше
всего в них нуждаются (зачем еще станет крупная компания инвестировать в сообщество, если не для того, чтобы количество денег, которое она забирает из этого района, значительно превышало то, которое
она туда вкладывает?). Это средство, с помощью которого капиталисты могут купить свободу рабочих и заставить их производить для них
излишки (богатство – это, в конце концов, «власть, вложенная в
определенных людей институтами общества, чтобы заставить
других трудиться для их блага» [William Godwin, The Anarchist
Writings of William Godwin, p. 130]). Исходя только из этого, контроль рабочего класса над кредитом и деньгами является важной частью классовой борьбы, поскольку доступ к альтернативным источникам кредита может увеличить возможности и власть рабочего класса.
Как мы обсуждали в главе B.3.2, кредит также является важной
формой социального контроля: люди, которым нужно платить по ипотеке или по кредитке, более сговорчивы, менее склонны к забастовкам
или другим формам политических проблем. Кредит также расширяет
потребление масс в условиях стагнации или падения заработной платы, тем самым приглушая воздействие усиливающейся эксплуатации.
Более того, в качестве дополнительного бонуса можно получить прибыль, поскольку «богатым нужно где-то зарабатывать проценты
на своих излишних средствах, а остальное население представляет
собой сочную мишень для кредитования» [Doug Henwood, Wall
Street, p. 65].
Неудивительно, что государство (и капиталисты, которые им
управляют) так заинтересовано в том, чтобы контролировать деньги в
своих руках или руках своих агентов. С ростом взаимного кредитова246

ния процентные ставки снизятся, богатство в большей степени останется в сообществах рабочего класса, а социальная сила трудящихся
возрастет (поскольку люди будут с большей вероятностью бороться за
более высокую зарплату и лучшие условия – ведь страх перед кредитными обязательствами будет меньше). Благодаря созданию кредитных союзов на базе общин, которые не вкладывают свои деньги в
«рынки капитала» или в капиталистические банки, рабочие могут
контролировать свои кредиты, свои пенсионные фонды и находить
способы использования денег как средства подрыва власти капитализма и поддержки социальной борьбы и перемен. Таким образом,
рабочие контролируют все большую часть денежной массы и используют ее так, чтобы не дать капиталу использовать ее для угнетения и
эксплуатации.
Примером того, почему это может быть важно, может служить
существующая система пенсионных фондов, которые инвестируют активы в фондовый рынок в надежде, что работники будут получать
адекватную пенсию в старости. Однако на самом деле выигрывают
только банкиры и крупные компании. Неудивительно, что менеджеры
этих пенсионных фондов инвестируют в те компании, которые получают наибольшую прибыль, а это обычно такие, что сокращают штат
или извлекают большую часть прибавочной стоимости из своей рабочей силы (что, в свою очередь, заставляет другие компании следовать
тем же стратегиям, чтобы получить доступ к имеющимся средствам с
целью остаться на плаву). По сути, если ваши деньги используются
для сокращения ваших коллег или увеличения власти капитала, то вы
не только помогаете усложнить жизнь другим, таким же, как вы, но и
делаете хуже себе. Никто не изолирован друг от друга, и увеличение
влияния капитала на рабочий класс прямо или косвенно затронет и
вас. Таким образом, вся эта схема контрпродуктивна, поскольку она
фактически означает, что работники должны испытывать неуверенность, страх перед сокращением штата и стагнацию заработной платы
в течение своей трудовой жизни, чтобы иметь немного больше денег,
когда они выйдут на пенсию (конечно, при условии, что им посчастливилось выйти на пенсию, когда фондовый рынок работает стабильно, а не в один из его регулярных периодов финансовой нестабильности).
Это подчеркивает одну из уловок, которые капиталисты используют против нас, а именно: заставить нас вкладываться в систему, боясь старости. Будь то влезание в пожизненные долги для покупки до247

ма или вложение денег в фондовый рынок, нас побуждают вкладываться в систему, которая эксплуатирует нас, и ставить ее интересы
выше наших собственных. Таким образом, нами легче управлять. Нам
нужно избавиться от страха и перестать позволять обманывать себя,
пытаясь вести себя как «заинтересованные стороны» в плутократической системе, где большинство акций действительно принадлежит
элите. Как видно из опыта использования пенсионных фондов для
выкупа фирм, увеличения размеров транснациональных корпораций
и сокращения рабочей силы, такое «владение акциями» равносильно
тому, что мы жертвуем настоящим и будущим, в то время как другие
получают выгоду.
Настоящими врагами являются не рабочие, которые участвуют в
таких пенсионных схемах. Это люди у власти, те, кто управляет пенсионными программами и компаниями, которые пытаются выжать из
трудящихся все до последней копейки, чтобы финансировать рост
прибылей и цен на акции, чему способствует безработица и обнищание рабочих во всемирном масштабе. Они контролируют правительства всего мира. Они устанавливают «правила» нынешней системы.
Отсюда вытекает важность ограничения доступных им денег, создания
общественных кредитных союзов и кооперативов взаимного страхования рисков для усиления нашего контроля над нашими деньгами, которые можно использовать для расширения наших возможностей,
помощи в борьбе и создания наших альтернатив (смотрите главу B.3.2
о более анархистских взглядах на взаимное кредитование и его использование). Деньги, представляющие собой силу капитала и власть
босса, не являются «нейтральными», и контроль над ними играет
определенную роль в классовой борьбе. Мы игнорируем эти вопросы
на свой страх и риск.
J.5.7 Считает ли большинство анархистов, что взаимного
кредита достаточно для упразднения капитализма?
Коротко: нет, не считают. Хотя анархо-индивидуалисты и анархо-мютюэлисты считают, что взаимные банки – это единственный
надежный способ упразднить капитализм, большинство анархистов не
рассматривают их как самоцель. Мало кто полагает, что капитализм
можно реформировать так, как предполагали Прудон или Такер.
Что касается последнего, то расширение доступа к кредитам не
решает проблемы производственных отношений и рыночной власти,
которые существуют в экономике, поэтому любое движение за финансовые преобразования должно быть частью более широкого наступле248

ния на все формы капиталистической социальной власти, чтобы быть
полезным и эффективным. Короче говоря, если предположить, что
анархо-индивидуалисты действительно сумеют организовать схему
взаимного банковского обслуживания, нельзя полагать, что пока
фирмы используют наемный труд, любой всплеск экономической активности будет иметь долгосрочный эффект устранения эксплуатации. Более вероятно развитие экономического кризиса, когда снижение безработицы приведет к сокращению прибыли (как это произошло, скажем, в 1970-х годах). Без трансформации производственных
отношений чистым эффектом будет обычный капиталистический
экономический цикл.
Что касается первого, для мютюэлистов, таких как Прудон, взаимный кредит рассматривался как средство преобразования производственных отношений (как мы обсуждали в главе G.4.1, в отличие
от Прудона, Такер не выступал против наемного труда, а лишь стремился сделать его неэксплуататорским). Для Прудона взаимное кредитование рассматривалось как средство, с помощью которого можно
создать кооперативы, чтобы покончить с наемным трудом. Организация труда в сочетании с организацией кредита положит конец капитализму, поскольку рабочие будут финансировать кооперативные
фирмы, а их более высокая эффективность вскоре вытеснит капиталистические фирмы из бизнеса. Таким образом, «Банк обмена является
величайшим достоянием организации труда», поскольку он позволил «определить и создать новую форму общества среди рабочих» [Proudhon, Correspondance, vol. 2, pp. 307-8]. «Организовать
кредит и обращение – значит увеличить производство, — подчеркивал Прудон, — дабы определить новые формы индустриального
общества» [Там же, vol. 6, p. 372]. Таким образом, со временем кооперативный кредит породит кооперативное производство, а ассоциированный труд будет увеличивать средства, доступные для ассоциированного кредита. Для Прудона «организация кредита и организация
труда – это одно и то же», и, признав это, рабочие «вскоре вернули
бы себе отчужденный капитал, благодаря своей организации и конкуренции» [No Gods, No Masters, vol. 1, pp. 59-60].
Бакунин, хотя и был «убежден, что кооператив станет преобладающей формой социальной организации в будущем» и мог
бы «едва ли возражать против создания кооперативных ассоциаций
сейчас, когда мы находим их необходимыми во многих отношениях»,
утверждал, что надежды Прудона на постепенное изменение посред249

ством взаимных банковских операций и более высокой эффективности рабочих кооперативов вряд ли воплотятся. Это потому, что подобные утверждения «не учитывают огромного преимущества, который буржуазия использует против пролетариата благодаря своей
монополии на богатство, науку и светские обычаи, а также благодаря одобрению – открытому или скрытому, но всегда активному
– государств и всей организации современного общества. Борьба
слишком неравна, чтобы можно было разумно ожидать успеха» [The Basic Bakunin, p. 153 и p. 152]. Таким образом, капитализм «не боится конкуренции со стороны рабочих ассоциаций – ни
потребительских, ни производственных, ни ассоциаций взаимного
кредита – по той простой причине, что рабочие организации,
предоставленные самим себе, никогда не смогут накопить достаточно крупного капитала, способного развернуть эффективную
борьбу против буржуазного капитала» [The Political Philosophy
of Bakunin, p. 293].
Таким образом, для большинства анархистов взаимные институты могут играть важную роль в классовой борьбе только в сочетании с
другими формами самодеятельности и самоуправления рабочего
класса. Другими словами, немногие анархисты считают, что взаимного кредита или кооперативов самих по себе достаточно, чтобы покончить с капитализмом. Необходимы также революционные действия –
например, экспроприация капитала рабочими ассоциациями.
Это не значит, что анархисты отвергают сотрудничество при капитализме. Создавая сеть взаимных банков для помощи в создании
кооперативов, организации профсоюзов, поддержки забастовок (либо
непосредственно подарками/кредитами, либо финансируя потребительские кооперативы, которые могут поставлять продукты питания и
другие предметы первой необходимости бесплатно или по сниженным
ценам), мютюэлизм можно использовать как средство помощи в построении либертарных альтернатив в рамках капиталистической системы. Такие альтернативы, делая жизнь лучше при существующей
системе, также играют роль в преодолении этой системы, помогая тем,
кто находится в борьбе. Таким образом, Бакунин:
«Давайте сотрудничать в нашем общем деле, чтобы сделать
нашу жизнь немного более приемлемой и менее трудной. Давайте,
по возможности, создавать производительно-потребительские кооперативы и общества взаимного кредита, которые, хотя при нынешних экономических условиях неспособные реально и адекватно
250

освободить нас, тем не менее важны, поскольку обучают рабочих
практике управления экономикой и закладывают драгоценные семена для организации будущего» [Bakunin on Anarchism, p. 173].
Поэтому, хотя немногие анархисты считают, что мютюэлизм сам
по себе достаточен, он может играть определенную роль в классовой
борьбе. Как дополнение к прямому действию, борьбе и организации
на рабочих местах и в сообществах, мютюэлизм играет важную роль в
самоосвобождении рабочего класса. Например, общественные союзы
(смотрите главу J.5.1) могли бы создать свои банки взаимопомощи и
деньги, которые можно было бы использовать для финансирования
кооперативов и поддержки социальной борьбы. Таким образом, в
рамках капитализма может развиться здоровый общинный кооперативный сектор, преодолевающий проблемы изоляции, с которыми
сталкиваются кооперативы на рабочем месте (смотрите главу J.5.11), а
также обеспечивающий солидарность для тех, кто борется.
Взаимный банкинг может быть способом построения и укрепления анархических социальных отношений в рамках капитализма. Ведь
даже в условиях капитализма и этатизма существует обширная взаимопомощь и, более того, анархический и коммунистический образ
жизни. Например, коммунистические отношения существуют в семьях, между друзьями и любовниками, а также в анархистских организациях. Взаимный кредит мог бы стать средством создания моста
между этой альтернативной (даровой) «экономикой» и капитализмом. Альтернативная экономика мютюэлизма будет способствовать
укреплению сообществ и доверительных связей между людьми, а это
увеличит масштабы коммунистического сектора, поскольку все больше и больше людей будут помогать друг другу без средств обмена.
Другими словами, мютюэлизм поможет экономике дарения, существующей в рамках капитализма, расти и развиваться.
J.5.8 Как выглядела бы современная система взаимного банкинга?
Один из сценариев обновленной системы взаимного банкинга
заключается в том, что сообщество начинает выпускать альтернативную валюту, принимаемую в качестве денег всеми людьми, входящими в нее. Назовем эту валютно-эмиссионную ассоциацию «клиринговой палатой взаимного бартера», или сокращенно «клиринговой палатой».
251

Клиринговая палата будет выполнять двойную задачу: вопервых, предоставлять кредиты по себестоимости членам; во-вторых,
управлять обращением кредитных денег внутри системы, взимая
лишь небольшую плату за услуги (один процент или меньше), достаточную для покрытия своих операционных расходов, включая трудозатраты, связанные с выдачей кредитов и отслеживанием транзакций,
страхованием себя от потерь из-за невозврата долгов и так далее. В
некоторых современных экспериментах с общественными деньгами в
качестве основы используется отработанное время (таким образом,
банкноты будут отражать трудочасы), в то время как в других банкноты привязаны к стоимости государственной валюты (таким образом,
скажем, шотландский город будет выпускать фунты стерлингов, которые рассматриваются так же, как банкнота британского фунта).
Клиринговая палата будет организовываться и функционировать
следующим образом. Люди могли бы присоединиться к клиринговой
палате, заложив определенную сумму имущества (включая сбережения) в качестве залога. На основании этого залога для нового члена
открывался бы счет, на который зачислялась бы сумма взаимных фунтов, эквивалентная некоторой части оценочной стоимости заложенного имущества. Новый член соглашается вернуть эту сумму плюс плату
за обслуживание на свой счет к определенной дате. Затем взаимные
фунты могут быть переведены через клиринговую палату на счета
других членов, которые согласились получать взаимные деньги в
оплату всех долгов или выполненной работы.
Открытие такого рода счета, конечно же, равнозначно получению «кредита» в том смысле, в котором коммерческий банк «дает
кредит», предоставляя его заемщику в обмен на подписанную расписку под залог определенной суммы имущества в качестве обеспечения.
Принципиальное отличие заключается в том, что клиринговая палата
не утверждает, что она «одалживает» сумму денег, которая у нее уже
есть, как обманным путем утверждают коммерческие банки. Вместо
этого она честно признает, что создает новые деньги в форме кредита.
Можно также открыть новые счета, просто сообщив клиринговой палате о своем желании иметь счет, а затем договорившись с другими
людьми, у которых уже есть баланс, о взаимном переводе денег на
свой счет в обмен на товары или услуги.
Другой формой взаимного кредитования являются системы
LETS. В них несколько человек объединяются в ассоциацию. Они создают единицу обмена (которая по стоимости равна единице нацио252

нальной валюты), выбирают для нее название и предлагают друг другу товары и услуги по цене в этих единицах. Эти предложения и пожелания заносятся в каталог, который периодически рассылается членам ассоциации. Члены решают, с кем они хотят торговать и в каком
объеме. Когда сделка завершена, это подтверждается «чеком», который выписывается покупателем и передается продавцу. Они передаются в управление счетов системы, которая ведет учет всех сделок и
периодически высылает членам системы выписку по их счетам.
Управление счетов избирается членами и подотчетно им, а информация о состоянии счетов доступна всем членам.
В отличие от первой описанной системы, членам не нужно
предоставлять имущество в качестве залога. Члены схемы LETS могут
влезать в «долги» и без этого, хотя «долги» – неправильное слово, поскольку члены не столько влезают в долги, сколько обязуются выполнить определенную работу в рамках системы в будущем и тем самым
создают покупательную способность. Готовность членов взять на себя
такое обязательство можно назвать служением сообществу, поскольку
другие могут свободно использовать созданные таким образом единицы для торговли. Действительно, количество существующих единиц в
точности соответствует количеству реального богатства, которым обмениваются. Система работает только в том случае, если члены сообщества готовы тратить деньги. Она работает на доверии, и доверие
растет по мере использования системы.
Вполне вероятно, что полностью функционирующая взаимная
банковская система будет включать в себя аспекты обеих этих систем.
Необходимость в залоге может быть использована, когда членам требуются очень крупные кредиты, в то время как в системе LETS отрицательный кредит как обязательство по выполненной работе в будущем
будет нормальной функцией системы. Если взаимный банк согласует
максимальный лимит отрицательных остатков, он может согласиться
принимать залог для операций, превышающих этот лимит. Однако
очевидно, что любая взаимная банковская система найдет наилучшие
способы работы в тех обстоятельствах, в которых окажется.
J.5.9 Как работает взаимный кредит?
Давайте рассмотрим пример того, как в условиях капитализма
можно вести предпринимательскую деятельность, используя взаимный кредит. Есть два варианта, в зависимости от того, основан ли взаимный кредит на том, может ли кредитор предоставить залог или нет.
Сначала мы рассмотрим случай с залогом.
253

Предположим, что А, экофермер, закладывает в качестве залога
определенный участок земли, которым владеет и на котором хочет построить дом. На капиталистическом рынке земля оценивается, скажем, в 40 000 условных единиц (у. е.), и, заложив землю, А может открыть кредитный счет в клиринговой палате, скажем, на 30 000 у. е.
взаимных денег. Он делает это, зная, что существует множество других
участников системы – плотников, электриков, водопроводчиков, поставщиков оборудования и так далее, которые готовы принять взаимные денежные знаки в оплату за свою продукцию или услуги.
Легко понять, почему другие члены-подписчики, которые также
получили взаимный кредит и поэтому задолжали клиринговой палате, готовы принять такие банкноты в обмен на свои товары и услуги.
Им нужно заработать взаимную валюту для погашения своих долгов.
Почему кто-то, у кого нет долгов во взаимной валюте, будет готов
принять ее в качестве денег?
Чтобы понять, почему, предположим, что B, безработный плотник, в настоящее время не имеет счета в клиринговой палате, но он
знает о ней и о людях, которые ею управляют и пользуются. Изучив
список ее членов и ознакомившись с политикой новой организации,
он убедился, что она не выдает кредиты легкомысленно ненадежным
получателям, которые, скорее всего, не выполнят свои обязательства.
Он также знает, что если он заключит контракт на выполнение плотничных работ в новом доме А и согласится на оплату своей работы
взаимными деньгами, то сможет использовать их для покупки продуктов, одежды и других товаров и услуг у различных людей в сообществе, которые уже являются членами системы.
Таким образом, B будет охотно, а возможно, даже с нетерпением
(особенно если экономика находится в состоянии рецессии и обычные
деньги в дефиците) работать на А и получать оплату в виде взаимного
кредита. Ведь он знает, что если ему заплатят, скажем, 8 000 у.е. взаимными деньгами за труд по строительству дома А, то эта плата составляет, по сути, 20% ипотечного кредита на землю, стоимость которой представлена взаимным кредитом. B также понимает, что А обещал погасить эту ипотеку производством новой стоимости – то есть
выращиванием экологически чистых фруктов и овощей и продажей
их другим членам системы – и что именно это обещание производить
новое богатство придает взаимному кредиту, выданному А, ценность
как средству обмена.
254

Говоря несколько иначе, взаимный кредит А можно представить
как залог на товары или услуги, которые он создаст в будущем. В качестве обеспечения этой гарантии он соглашается, что если по какой-то
причине не сможет выполнить свое обязательство, то заложенная им
земля будет продана другим членам. Таким образом, в систему будет
возвращена сумма, достаточная для погашения долга (и, возможно,
еще какая-то сумма). Это положение гарантирует, что клиринговая
палата сможет свести бухгалтерский баланс, и дает членам уверенность в том, что взаимные деньги надежны.
Следует заметить, что поскольку постоянно создается новое богатство, одновременно создается и основа для новых взаимных кредитов. Так, предположим, что после строительства нового дома А его
дочь С вместе с группой друзей D, E, F, ... решили открыть кооперативный ресторан, но у С и ее друзей нет достаточного залога, чтобы
получить кредит на открытие. Однако А готов подписать за них вексель, заложив в качестве обеспечения свой новый дом (стоимостью,
скажем, 80 000 у. е.). На этом основании С и ее партнеры могут получить взаимный кредит на сумму 60 000 у. е., который они затем используют для покупки оборудования, материалов, мебели, рекламы и
т.д., чтобы открыть ресторан.
Этот пример иллюстрирует один из способов получения кредита
в новой системе для людей, не имеющих собственности. Другой способ – для тех, кто не может найти (или, возможно, не хочет просить)
кого-либо, имеющего собственность, поручиться за них – это внести
первый взнос, а затем использовать собственность, которая будет куплена в кредит, в качестве залога, как при нынешнем способе получения кредита на покупку жилья или другого кредита. При взаимном
кредитовании, однако, эту форму финансирования можно использовать для покупки чего угодно, включая средства производства и другое оборудование, необходимое для того, чтобы рабочие работали на
себя, а не на начальника.
Это подводит нас к случаю, когда у человека нет средств для
предоставления залога – скажем, у Z, сантехника, в настоящее время
не владеющего землей, которую использует. В этом случае Z, который
все еще хочет выполнить работу, обращается к другим членам взаимного банка, обладающими необходимыми ему навыками. Те члены
банка, которые обладают соответствующими навыками и согласны работать с ним, обязуются выполнить требуемые задания. Взамен Z выдает им чек во взаимных долларах, которые зачисляются на их счет и
255

списываются с его счета. Он не платит проценты по этому кредиту, и
сумма представляет собой лишь его готовность выполнить определенную работу для других членов банка на какую-то будущую дату.
Взаимному банку не нужно беспокоиться об отрицательном
сальдо, так как это не создает убытков в группе, поскольку минусы, которые были понесены, уже создали богатство (плюсы) в системе, и оно
остается там. Конечно, вполне вероятно, что взаимный банк согласует
верхний предел отрицательного баланса и потребует определенную
форму залога для кредита, превышающего этот предел, но для большинства форм обменов это вряд ли будет актуально.
Важно
помнить,
что
у
взаимных
денег
нет внутренней стоимости, поскольку их нельзя обменять (в банке
взаимопомощи) на золото или что-либо еще. Они являются лишь
обещаниями будущих работ. Это всего лишь средство облегчения обмена, используемое для содействия увеличению производства товаров
и услуг (как обсуждалось в главе G.3.6, именно это увеличение гарантирует, что взаимный кредит не является инфляционным). Это средство также обеспечивает достаточное количество работы для всех и, в
конечном счете, конец эксплуатации, поскольку работающие люди
могут покупать средства производства и таким образом покончить с
наемным трудом путем самозанятости и кооперации.
Более подробную информацию о том, как работает взаимное
банковское обслуживание, можно найти в сборнике работ Прудона,
собранных в книге «Решение Прудоном социальной проблемы» («Proudhon's Solution to the Social Problem»). Также следует ознакомиться с книгами Уильяма Б. Грина «Взаимный банкинг» («Mutual Banking») и Бенджамина Такера «Вместо книги».
J.5.10 Почему анархисты поддерживают кооперативы?
Поддержка кооперативов часто встречается в анархистских работах. На самом деле, поддержка демократических рабочих мест так же
стара, как и использование термина «анархист» для описания наших
идей. Почему же анархисты поддерживают кооперативы? Потому что
они являются единственным способом гарантировать свободу в производстве, и, таким образом, «кооперативная система... несет в себе
зародыш
будущего
экономического
порядка» [Bakunin, The
Philosophy of Bakunin, p. 385].
Анархисты поддерживают все виды кооперативов: жилищные,
продовольственные, потребительские, кредитные и производственные. Все формы кооперации полезны, поскольку они приучают своих
256

членов работать вместе для общего блага, а также обеспечивают
большой опыт в управлении собственными делами. Поэтому все формы кооперативов являются (в той или иной степени) полезными примерами самоуправления и анархии в действии. Здесь мы сосредоточимся на кооперативах производителей, поскольку только они могут заменить капиталистический способ производства. Это примеры
нового способа производства, основанного на ассоциированном, а не
на наемном труде. Пока наемный труд существует в промышленности
и сельском хозяйстве, капитализм остается, и никакие другие виды
кооперативов не смогут положить ему конец. Если наемное рабство
существует, то существует и эксплуатация, и угнетение, и анархия
остается лишь надеждой.
Кооперативы – это «зародыш будущего» по двум причинам. Вопервых, кооперативы основаны на принципе «один работник – один
голос». Другими словами, те, кто выполняет работу, управляют рабочим местом, на котором ее выполняют (т.е. кооперативы основаны на
самоуправлении работников). Таким образом, кооперативы являются
примером «горизонтальной» прямой демократической организации,
которую поддерживают анархисты, и поэтому примером «анархии в
действии» (пусть и несовершенной) в рамках капитализма. Вовторых, они являются примером самопомощи и самодеятельности рабочего класса. Вместо того чтобы полагаться на других в обеспечении
работой, кооперативы показывают, что производство может осуществляться без существования класса хозяев, нанимающих класс исполнителей заказов.
Рабочие кооперативы – это также доказательство жизнеспособности анархистской экономики. Хорошо известно, что кооперативы
обычно более продуктивны и эффективны, чем их капиталистические
эквиваленты. Это указывает на то, что иерархические рабочие места не нужны для производства полезных товаров и даже могут быть
вредны. Это также указывает на то, что капиталистический рынок на
самом деле не распределяет ресурсы эффективно и не имеет к этому
никакой тенденции.
Почему же кооперативы должны быть более эффективными? Вопервых, есть положительный эффект увеличения свободы. Кооперативы, отменяя зарплатное рабство, очевидно, увеличивают свободу
тех, кто в них работает. Члены кооператива принимают активное участие в управлении своей трудовой жизнью, и поэтому авторитарные
социальные отношения заменяются либертарными. Неудивительно,
257

что эта свобода также ведет к росту производительности труда: как
наемный труд более продуктивен, чем классическое рабство, так и ассоциированный труд более продуктивен, чем наемное рабство. Как
утверждал Кропоткин: «Единственный способ для экономной затраты труда – это если производитель владеет орудиями труда...
труд бывает наиболее производителен тогда, когда человек работает совершенно свободно; когда он сам может, до известной степени, выбирать себе занятие; когда за ним нет стеснительного
надзора; и, наконец, когда он знает, что его трудом воспользуются
он сам и другие подобно ему трудящиеся люди, а не какой-нибудь
тунеядец» [Хлеб и воля].
Существуют также положительные преимущества, связанные с
участием (т.е. самоуправлением, другими словами, свободой). На самоуправляемом, кооперативном рабочем месте работники непосредственно участвуют в принятии решений, и поэтому эти решения обогащаются навыками, опытом и идеями всех членов рабочего места. По
словам Колина Уорда:
«Вы можете обладать авторитетом, или быть авторитетом, или пользоваться авторитетом. Первое вытекает из
вашего ранга в какой-то цепочке командования, второе – из особых
знаний, а третье – из особой мудрости. Но знания и мудрость не
распределяются в порядке рангов, и они не являются монополией
одного человека в любом деле. Фантастическая неэффективность
любой иерархической организации – любого завода, офиса, университета, склада или больницы – является результатом двух почти
неизменных характеристик. Одна из них заключается в том, что
знания и мудрость людей, находящихся в нижней части пирамиды,
не находят места в иерархии принятия решений руководством организации. Часто они посвящают себя тому, чтобы заставить
учреждение работать вопреки формальной структуре руководства, или, наоборот, саботируют мнимую функцию учреждения,
потому что это не их выбор. Другое дело, что они предпочли бы не
быть там в любом случае: они там скорее в силу экономической
необходимости, чем в силу идентификации с общей задачей, которая порождает собственный сдвиг и функциональное лидерство.
Возможно, величайшее преступление индустриальной системы – это её систематическое препятствие предпринимательскому
гению большинства рабочих» [Anarchy in Action, p. 41].
258

Кроме того, поскольку рабочие владеют рабочим местом, они заинтересованы в развитии навыков и способностей своих членов, и,
очевидно, это также означает, что конфликтов на рабочем месте немного. В отличие от капиталистических фирм, здесь нет конфликтов
между боссами и наемными рабами по поводу рабочей нагрузки,
условий труда или разделения создаваемой стоимости между ними.
Все эти факторы повышают качество, количество и эффективность
труда, увеличивают эффективность использования имеющихся ресурсов и способствуют внедрению новых методов и технологий.
Во-вторых, повышение эффективности кооперативов обусловлено преимуществами, связанными с самой кооперацией. Сотрудничество не только увеличивает объем знаний и способностей, доступных
на рабочем месте, и обогащает этот источник за счет общения и взаимодействия, оно также гарантирует, что работники работают вместе, а
не конкурируют и тратят время и энергию. Как отмечает Альфи Кон (в
связи с исследованиями внутрифирменного сотрудничества):
«Дин Чосволд... проводил [исследования] в коммунальных компаниях, на производственных предприятиях, в инженерных фирмах
и многих других организациях. Снова и снова Чосвольд обнаруживал,
что “сотрудничество делает рабочую силу мотивированной”, в то
время как “серьезная конкуренция подрывает координацию”... Между тем, гуру менеджмента... Т. Эдвардс Деминг заявил, что практика, когда сотрудники соревнуются друг с другом, “несправедлива
[и] разрушительна. Мы больше не можем позволить себе эту бессмыслицу... [Нам нужно] работать вместе над проблемами компании, [но] ежегодные оценки работы, стимулирующие выплаты,
[или] бонусы не могут ужиться с командной работой...”. Что отнимает радость от обучения ... [или от чего-либо]? Попытка быть
номером один» [No Contest, p. 240].
В-третьих, существуют преимущества, связанные с увеличением
равенства. Исследования доказывают, что эффективность бизнеса
снижается, когда разница в оплате труда становится чрезмерной. В
ходе исследования более 100 предприятий (производящих все – от кухонных приборов до осей для грузовиков) ученые обнаружили, что
чем больше разрыв в оплате труда между менеджерами и рабочими,
тем ниже качество продукции [Douglas Cowherd and David
Levine, “Product Quality and Pay Equity”, Administrative Science
Quarterly, No. 37, pp. 302-30]. Предприятия с наибольшим неравен259

ством страдали от высокой текучести кадров. Автор исследования Дэвид Левин сказал: «Эти организации не были способны поддерживать людей с общими целями на рабочем месте» [цит. по: John
Byrne, “How high can CEO pay go?” Business Week, 22 April 1996].
Негативные последствия неравенства доходов можно наблюдать и на
национальном уровне. Экономисты Торстен Перссон и Гвидо Табеллини провели тщательный статистический анализ исторического неравенства и экономического роста и обнаружили, что страны с более
равными доходами обычно демонстрируют более быстрый продуктивный рост [“Is Inequality Harmful for Growth?”, American
Economic Review no. 84, pp. 600-21]. Многочисленные другие исследования также подтвердили их выводы (негативное влияние неравенства на все аспекты жизни обобщено Ричардом Уилкинсоном и Кейт
Пикетт в книге «Уровень духа: почему более равноправные
общества почти всегда работают лучше» («The Spirit Level:
Why More Equal Societies Almost Always Do Better»)). Реальная
жизнь еще раз опровергает предположения капитализма: неравенство
вредит всем нам, даже капиталистической экономике, которая его порождает.
Этого следовало ожидать. Работники, видя, что все большая
часть создаваемой ими стоимости монополизируется топменеджерами и богатой элитой, а не реинвестируется в компанию для
обеспечения их перспектив занятости, вряд ли будут склонны прилагать дополнительные усилия или заботиться о качестве своей работы.
Начальники, использующие угрозу безработицы для того, чтобы выжать из своих работников больше усилий, неоправданно экономят
средства. Хотя в краткосрочной перспективе они отсрочат снижение
прибыли благодаря этой адаптивной стратегии (и обогатятся в процессе), давление, оказываемое на систему, приведет к тяжелым долгосрочным последствиям, как в плане экономического кризиса (поскольку доходы становятся настолько перекошенными, что создают
проблемы с реализацией, а пределы адаптации достигаются в условиях международной конкуренции), так и в плане социального распада.
Как и следовало ожидать, кооперативные рабочие места, как
правило, более эгалитарны, чем капиталистические. Это потому, что в
капиталистических фирмах доходы высшего руководства оправдываются (на практике) перед небольшим числом лиц (а именно, перед акционерами, владеющими значительными пакетами акций фирмы),
которые обычно довольно богаты и поэтому не только мало что теря260

ют при назначении огромных зарплат, но и предрасположены видеть
в высшем руководстве таких же людей, как они сами, и поэтому имеют
право на сопоставимые доходы (и давайте не будем забывать,
что «советы директоров корпораций, в основном выбираемые генеральным директором, нанимают экспертов по компенсациям, почти всегда выбираемых генеральным директором, чтобы определить, сколько стоит генеральный директор» [Paul Krugman, The
Conscience of a Liberal, p. 144]). Для сравнения, в фирмах, контролируемых рабочими, нужно отчитываться за доходы руководства, перед рабочими, что непосредственно ощущают связь между доходами
руководства и своими собственными, и которые, несомненно, предрасположены видеть в избранных ими менеджерах таких же рабочих,
как они сами, и подотчетных им. Такая эгалитарная атмосфера окажет
положительное влияние на производство и эффективность, поскольку
работники будут видеть, что создаваемая ими стоимость не накапливается другими, а распределяется в соответствии с фактически выполненной работой (а не контролем над властью). В кооперативах Мондрагона, например, максимальная разница в оплате труда составляет
9 к 1 (увеличенная с 3 к 1 после долгих дебатов в ответ на внешнее давление со стороны капиталистических фирм, нанимающих работников), в то время как (в США) средний генеральный директор получает
зарплату в 100 раз больше среднего рабочего (по сравнению с 41 раз в
1960 году).
Таким образом, мы видим, что кооперативы доказывают преимущества ключевых анархистских принципов (и взаимосвязь между
ними), таких как свобода, равенство, солидарность и самоуправление.
Их применение, вместе или частично, положительно влияет на эффективность и работу – и, как мы обсудим в главе J.5.12, капиталистический рынок активно блокирует распространение этих более эгалитарных и эффективных методов производства, вместо того чтобы поощрять их. Даже по своим меркам капитализм заслуживает осуждения: он не поощряет эффективное использование ресурсов и активно
ставит барьеры на пути их развития.
Из всего этого ясно видно, почему анархисты поддерживают кооперативы. Мы «убеждены, что кооператив потенциально может
заменить капитализм и несет в себе семена экономического освобождения... Рабочие учатся на этом драгоценном опыте, как организовать и самим вести экономику без ангелов-хранителей, государства или своих бывших работодателей» [Bakunin, Bakunin on
261

Anarchism, p. 399]. Кооперативы дают нам полезное представление о
возможностях свободной, социалистической экономики. Даже в рамках иерархической капиталистической экономики кооперативы показывают нам, что лучшее будущее возможно, что производство может
быть организовано кооперативно, и что таким образом мы можем пожинать индивидуальные и социальные плоды совместной работы на
равных.
Однако это не означает, что все аспекты кооперативного движения находят поддержку у анархистов. Как отмечал Бакунин, «есть два
вида кооперации: буржуазная кооперация, которая стремится создать привилегированный класс, своего рода новую коллективную
буржуазию, организованную в акционерное общество, и истинно социалистическая кооперация, кооперация будущего, которая по этой
самой причине практически не может быть реализована в настоящее время» [Там же, p. 385]. Другими словами, хотя кооперативы –
это зародыш будущего, в настоящем они часто ограничены капиталистическим окружением, в котором они оказались, сужают свое видение до простого выживания в рамках существующей системы и таким
образом адаптируются к ней.
Для большинства анархистов опыт кооперативов неопровержимо доказал, что, какими бы прекрасными в принципе и полезными на
практике они ни были, если они остаются в рамках капитализма, они
не могут стать доминирующим способом производства и освободить
массы (смотрите главу J.5.11). Для полноценного развития кооперативы должны быть частью более широкого социального движения, которое включает в себя общественное и промышленное объединение и
создание анархической социальной структуры, способной поощрять «истинно социалистическое сотрудничество» и препятствовать «буржуазному сотрудничеству». Как верно утверждал Мюррей
Букчин: «Вырванные из либертарного муниципалистского [или другого анархистского] контекста и движения, ориентированного на
достижение
революционных
муниципальных
целей
как двоевластия в борьбе с корпорациями и государством, продовольственные [и другие формы] кооперативы – это не более чем
доброкачественные предприятия, с которыми капитализм и государство могут легко мириться, не опасаясь вызова» [Democracy
and Nature, no. 9, p. 175].
Поэтому, хотя кооперативы – важный аспект анархистских идей
и практики, это не «альфа и омега» нашей деятельности. Без более
262

широкого общественного движения, которое создает все (или, по
крайней мере, большую часть) будущего общества в оболочке старого,
кооперативы никогда не остановят рост капитализма и не выйдут за
пределы узких горизонтов капиталистической экономики.
J.5.11 Если работники в самом деле желают самоуправления,
то почему кооперативов так мало?
Сторонники капитализма считают, что производственные кооперативы возникли бы спонтанно, если бы рабочие действительно
хотели их появления. Цитируя ведущего пропертарианца Роберта Нозика, при капитализме «любой богатый радикал или группа рабочих
может купить существующую фабрику или основать новую, и... создать фирмы, контролируемые рабочими и управляемые демократическим путем». Если «они превосходят, по рыночным меркам,
своих более ортодоксальных конкурентов», то «не должно возникнуть особых трудностей с созданием успешных фабрик такого рода». Таким образом, существует «средство реализации схемы рабочего контроля, которую можно воплотить добровольными действиями людей в свободном [sic!] обществе» [Anarchy, State, and
Utopia, pp. 250-2]. Таким образом, если бы такие кооперативы были
действительно экономически жизнеспособными и желанными для
рабочих, они бы распространялись, пока в конечном итоге не подорвали бы капитализм. Пропертарианцы делают вывод, что раз этого
не происходит, то, должно быть, самоуправление трудящихся либо
экономически неэффективно, либо не очень привлекательно для трудящихся, либо и то, и другое.
Дэвид Швейкарт дал решительный ответ на этот аргумент, показав, что причина отсутствия большего количества производственных
кооперативов носит структурный характер:
«Фирме, управляемой рабочими, не хватает динамики расширения. Когда капиталистическое предприятие успешно, владелец
может увеличить свою прибыль, воспроизводя свою организацию в
большем масштабе. У него его и средства, и стимул для расширения. Не так обстоит дело с предприятием, управляемым рабочими.
Даже если у работников есть средства, им не хватает стимула,
потому что рост предприятия приведет к появлению новых работников, с которыми придется делиться возросшими доходами.
Кооперативы, даже процветающие, не растут спонтанно. Но если
это так, то каждое новое кооперативное предприятие (в капита263

листическом обществе) требует нового состоятельного радикала
или новой группы состоятельных радикальных рабочих, готовых к
эксперименту. Поскольку такие люди, несомненно, в дефиците, следует, что отсутствие большого и растущего кооперативного
движения ничего не доказывает ни о жизнеспособности рабочего
самоуправления, ни о предпочтениях рабочих» [Against Capitalism,
p. 239].
Это означает, что, скажем, в мютюэлистской экономике будет
больше фирм меньшего размера, поставляющих продукцию на данный рынок, по сравнению с капитализмом. Таким образом, свободная
экономика с соответствующей институциональной структурой не
должна беспокоиться о безработице, поскольку, хотя отдельные кооперативы могут расширяться не так быстро, как капиталистические
фирмы, кооперативов будет создаваться больше (смотрите главу I.3.1 о
том, почему неоклассический анализ кооперативов, на который неявно ссылается Нозик, ложен). Короче говоря, среда, в которой функционирует конкретное рабочее место, не менее важна, чем его эффективность.
Это важно, поскольку эмпирические данные свидетельствуют о
том, что самоуправление более эффективно, чем наёмное рабство.
Как резюмирует экономист Джеффри М. Ходжсон, поддержка «предложения о том, что фирмы, основанные на участии и кооперативах, отличаются большей производительностью и долговечностью, исходит из большого количества... конкретных исследований и эконометрических данных», и «весомость свидетельств»
«говорит в пользу или [указывает] на положительную корреляцию
между участием и производительностью» ["Organizational Form
and Economic Evolution: A critique of the Williamsonian hypothesis", pp.
98-115, Democracy and Efficiency in Economic Enterprises, U. Pagano and R. E. Rowthorn (eds.), p. 100]. Нозик игнорирует это в пользу
умозрительных экспериментов, основанных на сомнительных предположениях буржуазной экономики. Он косвенно предположил, что поскольку большинство фирм сегодня иерархичны, то они должны быть
более эффективными. Короче говоря, Нозик злоупотребил аргументами экономической выборки, просто предположив без доказательств,
что доминирующая форма организации ipso facto более эффективна. В
действительности это не так.
Теперь встает вопрос о том, почему, если сотрудничество более
эффективно, чем наемное рабство, экономическая свобода не вытес264

няет капитализм? Неудобный факт заключается в том, что индивидуальная эффективность не является ключом к выживанию, поскольку
такой аргумент «игнорирует важный момент, что выборка “приспособленных” в эволюции не просто соотносится с менее успешными, а
зависит от общих обстоятельств и среды, в которой происходит
отбор». Более того, организм выживает потому, что рождаемость
превышает смертность. Если большее число капиталистических фирм
получают финансирование от капиталистических банков, то, очевидно, вероятность того, что они будут доминировать в экономике, выше
просто потому, что их больше, а не потому, что они более эффективны.
Поэтому большое количество не означает большую эффективность,
поскольку «быстрый поток новых участников иерархической формы» может «захлестнуть менее иерархические фирмы, даже если
другие
процессы
отбора
работают
в
пользу
последних» [Hodgson, Там же, p. 100 and p. 103]. Таким образом:
«Степень приспособленности любого организма можно осмысленно рассмотреть только по отношению к его окружению... рынок
может помочь отобрать фирмы, которые подходят для рынка, но
эти выжившие фирмы совсем не обязаны быть самыми “эффективными” в каком-то абсолютном смысле. На самом деле, спецификация “рынка” как процесса отбора является неполной, потому что
рынок – это только один институт из многих, необходимых для
спецификации среды» [Michael J. Everett and Alanson P.
Minkler, "Evolution and organisational choice in nineteenth-century
Britain", pp. 51-62, Cambridge Journal of Economics vol. 17, No. 1, p.
53].
В качестве очевидного примера можно привести трудности, с которыми могут столкнуться кооперативы при поиске доступа к необходимым им кредитным средствам со стороны капиталистических банков и инвесторов. Как отмечает Том Кэхилл, у кооперативов в XIX веке «была специфическая проблема... предоставления кредитов»,
в то время как «конкуренция с капиталистическими фирмами, снижающими цены... заостряла внимание на недостаточных резервах недофинансируемых кооперативов» ["Co-operatives and
Anarchism: A contemporary Perspective", pp 235-58, For Anarchism,
Paul Goodway (ed.), p. 239]. Это указывает на общую проблему, а именно на то, что кооперативы часто сталкиваются с трудностями в привлечении денег:
265

«Кооперативы в капиталистической среде, скорее всего, будут
испытывать больше трудностей с привлечением капитала. Помимо идеологической враждебности (которая может быть значительной), внешние инвесторы будут неохотно вкладывать свои
деньги в предприятия, которые они практически не контролируют,
что, как правило, имеет место в случае с кооперативом. Поскольку
кооперативы в капиталистической среде сталкиваются с особыми
трудностями, и поскольку им не присуща динамика расширения,
свойственная капиталистическим фирмам, едва ли удивительно,
что они далеко не доминирующи» [Schweickart, Там же, p 240].
Кроме того, в кооперативах «прибыль на капитал ограничена» [Tom Cahill, Там же, p. 247]. Это означает, что инвесторы с меньшей вероятностью будут вкладывать средства в кооперативы, и поэтому кооперативы будут страдать от недостатка инвестиций. Таким образом, несмотря на «потенциальную эффективность таких [самоуправляемых] рабочих мест», капитализм «может быть систематически предубежден против рабочих мест, основанных на участии», и в результате «экономика может оказаться в ловушке социально неоптимального положения». Проблемы рынка капитала, среди прочего, помогают объяснить это, поскольку такие фирмы «сталкиваются с более высокими транзакционными издержками при привлечении акционерного капитала и кредитов» [David I.
Levine and Laura D'Andrea Tyson, "Participation, Productivity, and the
Firm's Environment", pp. 183-237, Paying for Productivity, Alan S.
Blinder (ed.), pp. 235-6 and p. 221].
Том Кэхилл описывает инвестиционную проблему, когда пишет,
что «финансовая проблема» – основная причина неудач кооперативов в прошлом, поскольку «в основном необычная структура и цели
кооперативов всегда создавали проблемы для доминирующих источников капитала. В целом, финансовая среда была враждебна появлению кооперативного духа». Он также отмечает, что они «не
смогли разработать структуру для поддержания границы между теми, кто работает, и теми, кто владеет или контролирует... Понятно, что когда внешних инвесторов допустили к власти в структуре кооператива, кооперативы потеряли свои отличительные черты» [Там же, pp. 238-239]. Таким образом, даже если
кооперативы и привлекают инвесторов, ценой этого может быть превращение кооперативов в капиталистические фирмы. Таким образом,
хотя все инвесторы рискуют, в кооперативах риск проявляется «еще
266

острее», «потому что инвесторы должны одновременно уступать
контроль и рисковать всем своим состоянием. По правилу неограниченной ответственности инвесторы рационально потребуют
определенного контроля над деятельностью фирмы, чтобы защитить свое состояние. Поскольку [кооперативы] не могут уступить
контроль, не нарушив один из определяющих принципов организации, инвесторы будут требовать премию за инвестиции, которая
не требуется от инвестиций в акции» [Everett and Minkler, там же,
p. 52]. Не стоит говорить, что такая премия является нагрузкой для
кооператива и затрудняет его выживание просто потому, что у него
более высокие затраты на погашение долга. Если таких внешних инвестиций не поступает, то кооператив зависит от нераспределенной
прибыли и сбережений своих членов, которых, что неудивительно, часто бывает недостаточно.
Все это наводит на мысль, что утверждение Нозика о том, будто «не надо говорить, что поддерживать рост какого-то предприятия против классовых интересов инвесторов, ведь в случае успеха
оно положит конец инвестиционной системе или ослабит ее. Инвесторы не столь альтруистичны. Они действуют в личных интересах, а не в интересах своего класса» – это ложь [Там же, pp. 252-3].
Нозик в какой-то степени прав, но он забывает, что классовый интерес
– это сплав индивидуальных интересов. При выборе между доходами
от инвестиций в капиталистические фирмы, поскольку управленческая элита имеет одинаковые интересы в максимизации неоплаченного труда, и рабочими в кооперативе, который контролирует любой излишек, инвестор выберет первое. Более того, отсутствие контроля со
стороны инвесторов играет свою роль, поскольку они не могут просто
заменить руководство в кооперативе – эта власть находится в руках
рабочей силы. Более высокие взносы, требуемые инвесторами, чтобы
отказаться от таких привилегий, ложатся бременем на кооператив, что
снижает вероятность получения средств в первую очередь или выживания, и, не стоит говорить, увеличивает риск, с которым сталкиваются инвесторы. Таким образом, личные и классовые интересы инвесторов сливаются воедино, причем личное желание заработать деньги
обеспечивает классовое положение индивида. Это не отражает продуктивность или эффективность инвестиций – совсем наоборот! – это
отражает социальную функцию наемного труда в максимизации прибыли и отдачи от капитала (подробнее об этом смотрите в следующей
главе). Другими словами, личные интересы инвесторов в целом будут
267

поддерживать их классовые интересы (неудивительно, ведь классовые
интересы не являются независимыми от личных и будут отражать
их!).
Существуют и другие структурные проблемы. Кооперативы сталкиваются с негативными внешними эффектами, порожденными капиталистической экономикой, в рамках которой они работают. Вопервых, поскольку уровень заработной платы устанавливается демократическим голосованием членов кооператива, у кооперативов есть
тенденция быть более эгалитарными в своей структуре доходов. Это
значит, что в капиталистической среде кооперативы находятся под
постоянной угрозой того, что их наиболее квалифицированных членов наймут капиталистические фирмы, которые, благодаря своим ресурсам, смогут превзойти кооператив. Хотя это может привести к эксплуатации работника, у капиталистической фирмы есть ресурсы для
выплаты более высокой заработной платы, и поэтому им имеет смысл
уйти («Что же касается собственника завода, который платит
инженеру в двадцать раз больше, чем рабочему, то он поступает
так вовсе не ради оценки “издержек производства”, а из простого
расчета; если инженер может сберечь ему на производстве тридцать тысяч рублей в год, он платит ему пять тысяч... Он охотно
затратит лишних несколько сот рублей, чтобы выгадать себе тысячи, и в этом существенная черта капиталистического
строя» [Кропоткин, Хлеб и воля]). Однако в кооперативной системе
не было бы неравенства экономического богатства (созданного капиталистическими фирмами и финансовыми структурами), которое позволяет такое переманивание.
Существуют и культурные проблемы. Как отмечает Джон Элстер,
это «банальность, но очень важная, что предпочтения работников
в значительной степени формируются под влиянием их экономической среды. В частности, существует тенденция к адаптивному
формированию предпочтений, при котором фактический способ
экономической организации воспринимается как превосходящий все
остальные» ["From Here to There", pp. 93-111, Socialism, Paul, Miller
Jr., Paul, and Greenberg (eds.), p. 110]. Другими словами, люди воспринимают «то, что есть» как данность и не испытывают желания менять
это на «то, что могло бы быть». В контексте создания альтернатив в
рамках капитализма это может иметь серьезные последствия для распространения альтернатив и указывает на важность того, чтобы анархисты поощряли дух бунта с целью разрушить эту умственную апатию.
268

Такое принятие «того, что есть» в определенной степени можно
наблюдать в некоторых компаниях, которые отвечают формальным
условиям для кооперативов, например, акционерная собственность
работников в США, но у них нет эффективного контроля со стороны
работников. Акционерная собственность работников (ESOP –
Employee Stock Ownership Plans) позволяет работникам компании получить большинство акций компании, но неравное распределение акций среди работников не позволяет большинству работников иметь
эффективный контроль или влияние на решения. В отличие от настоящих кооперативов (основанных на принципе «один работник – один
голос»), эти фирмы основаны на принципе «одна акция – один голос», а потому они имеют больше общего с капиталистическими фирмами, чем с кооперативами.
Наконец, существует вопрос истории, зависимости от пути. Зависимость от пути – это термин, используемый для описания ситуации,
когда набор решений, с которыми человек сталкивается при любых
обстоятельствах, ограничен решениями, принятыми в прошлом, даже
если прошлые обстоятельства могут быть уже неактуальны. Это часто
связано с экономикой технологических изменений в обществе, которые количественно и/или качественно зависят от своего прошлого
(наиболее известный пример – раскладка QWERTY на клавиатуре, которая не использовалась бы сегодня, если бы ее не выбрали в XIX веке). Эволюционные системы зависят от пути, исторические события
подталкивают развитие в определенных направлениях. Таким образом, если в прошлом существовали барьеры против или за определенные формы организационной структуры, то наследие этого будет продолжать доминировать под тяжестью истории, а не автоматически заменяться новыми, более эффективными формами.
Это видно на примере кооперативов, поскольку «фирмы, управляемые рабочими, изначально находились в существенно невыгодном положении по сравнению со своими капиталистическими сопротивниками», так как закон «налагал на них дополнительные
риски и издержки», а «ранние финансовые инструменты плохо подходили для создания и продолжения деятельности рабочих кооперативов. Последующая коэволюция фирм и поддерживающих их институтов представляла собой зависимый от пути процесс, в котором фирмы, управляемые рабочими, постоянно находились в невыгодном положении, даже после того, как многие из ранее существовавших препятствий были устранены» [Hodgson, Там же, p.
269

103]. «Исторически, — утверждают Эверетт и Минклер, — как законодательство о компаниях, так и кооперативное законодательство
были несовместимы с демократическим принятием решений рабочими». Закон гарантировал, что «бремя было более дорогостоящим» для фирм, управляемых рабочими, и эти «препятствия привели к созданию среды, в которой доминировали фирмы, контролируемые инвесторами (капиталистические фирмы), а также возникли
неформальные ограничения (поведение и стандартные процедуры)
для укрепления существующих институтов. Зависимый от пути
процесс, включающий эти неформальные ограничения, продолжал
исключать [их] повсеместное формирование». Когда формальные
ограничения, препятствовавшие образованию кооперативов, были
окончательно устранены, «неформальные ограничения», возникшие в
результате этого, «продолжали препятствовать повсеместному образованию» кооперативов. Таким образом, отсутствие кооперативов «можно объяснить совершенно независимо от любых обычных
критериев эффективности» [Там же, p. 58 и p. 60]. Не стоит также
забывать, что ранняя промышленная система находилась под влиянием государства, в частности, путем предоставления контрактов, связанных с военными действиями иерархическим фирмам, выстроенным по образцу военных, и что государство предоставляло контракты
на управление различными государственными службами и отраслями
капиталистическим фирмам, а не рабочим ассоциациям, как призывал Прудон.
Однако «есть несколько веских причин, по которым более эффективные фирмы не всегда должны отбираться в ходе конкурентного и “эволюционного” процесса» [Hodgson, Там же, p. 99]. Таким
образом, не эффективность как таковая объясняет доминирование капиталистических фирм, поскольку «эмпирические исследования показывают, что кооперативы по крайней мере столь же продуктивны,
как и их капиталистические сопротивники», а многие из них имеют «замечательный послужной список того, в чем они превосходят
традиционно организованные фирмы в течение длительного периода времени» [Jon Elster, Там же, p. 96]. Итак, при прочих равных
условиях кооперативы более эффективны, чем их капиталистические
сопротивники, но когда кооперативы конкурируют в капиталистической экономике, условия неравны. Как утверждает Дэвид Швейкарт:
«Даже если подавляющее большинство предпочитает фирмы,
управляемые рабочими, и даже если они более производительны,
270

рынок, на котором изначально доминируют капиталистические
фирмы, может не выбрать их. Здравая неоклассическая сентенция о
том, что в борьбе свободной конкуренции выживет только то, что
лучше всего соответствуют желаниям людей, никогда не была
полной правдивой в отношении чего-либо; в отношении же организации рабочих мест она едва ли полуправдива» [Там же, p. 240].
Тем не менее очень интересно рассмотреть, почему Нозик игнорирует существенные эмпирические доказательства того, что участие более эффективно, чем иерархия, и, как результат, почему «рыночные критерии» не приводят к тому, что более продуктивное и эффективное кооперативное производство вытесняет авторитарное рабочее место. Гораздо лучше, надо полагать, просто предположить, что доминирующая форма рабочего места является более
«эффективной», и косвенно сослаться на квазидарвиновский индивидуалистический механизм отбора во внеисторических и лишенных
институтов рамках. Поэтому люди, подобные Нозику, которые предполагают, что поскольку рабочих кооперативов мало, это означает,
что они вытеснены конкуренцией из-за их неэффективности, упускают суть. Ключевая причина отсутствия кооперативных фирм, утверждает Ходжсон, «заключается в том, что конкурентный отбор зависит от экономического контекста, и если институциональный
контекст капиталистической системы может быть более благоприятным для капиталистической фирмы, то другой контекст
может благоприятствовать кооперативной фирме» [Economics
and Utopia, p. 288].
Как уже говорилось в главе I.3.5, Прудон хорошо понимал, что
для процветания и выживания мютюэлизма необходима соответствующая институциональная структура («агропромышленная федерация» и взаимные банки). Поэтому выживание организации также зависит от коэволюции поддерживающих неформальных ограничений.
Если кооператив изолирован в рамках капиталистической экономики,
без кооперативных институтов вокруг него, то нет ничего удивительного в том, что ему трудно выжить, не говоря уже о том, чтобы вытеснить своих (обычно более крупных и устоявшихся) капиталистических
конкурентов.
Но несмотря на эти структурные проблемы и влияние предыдущих государственных вмешательств, кооперативы существуют и при
капитализме. Однако только потому, что они могут выжить в таких
суровых условиях, они необязательно автоматически долж271

ны заменить собой эту экономику. Кооперативы сталкиваются с давлением, вынуждающим их приспосабливаться к доминирующему способу производства. Наличие наемного труда и инвестиционного капитала в экономике в целом будет склонять успешные кооперативы к
найму работников или выпуску акций для привлечения новых инвестиций. При этом, однако, они могут потерять свою идентичность как
кооперативы, размывая собственность (и таким образом вновь вводя
эксплуатацию за счет необходимости выплачивать проценты нерабочим) или превращая кооператив в начальника над кем-либо (что создает «новый класс работников, которые эксплуатируют труд своих сотрудников и наживаются на нем. И все это воспитывает
буржуазный менталитет» [Bakunin, Bakunin on Anarchism, p.
399]).
Следовательно, неудобства от работы на капиталистическом
рынке может привести к тому, что кооперативы будут заниматься деятельностью, которая может привести к краткосрочной выгоде или
выживанию, но в долгосрочной перспективе принесет вред. Если кооперативы не будут медленно расширяться в капиталистической среде
и изменять ее, то более вероятно, что капиталистическая логика будет
расширяться и изменять кооперативы, которые в ней работают (это
можно увидеть на примере кооперативов Мондрагона, где наблюдается небольшой рост используемого наемного труда и тот факт, что кредитный союз с 1992 года инвестирует в некооперативные фирмы). Эти
внешние эффекты, навязанные изолированным кооперативам в рамках капитализма (которые не возникли бы в полностью кооперативном контексте), блокируют местные движения в сторону анархизма.
Идея о том, что кооперация просто победит в конкуренции в рамках
устойчиво развитых капиталистических экономических систем, – это
просто выдача желаемого за действительное. Если какая-то система
более свободна, справедлива и эффективна, это не значит, что она
выживет или будет процветать в авторитарной экономической и социальной среде.
Поэтому и теория, и история говорят о том, что изолированные
кооперативы скорее приспособятся к капиталистическим реалиям,
чем останутся полностью верными своему кооперативному обещанию.
Поэтому для большинства анархистов кооперативы могут полностью
раскрыть свой потенциал только как часть социального движения,
нацеленного на изменение общества. Только как часть более широкого движения общин и профсоюзов на рабочих местах, с взаимными
272

банками для обеспечения долгосрочной финансовой поддержки и
обязательств, кооперативы могут быть объединены в сеть солидарности и поддержки, которая уменьшит проблемы изоляции и адаптации.
Отсюда Бакунин:
«Мы тоже хотим кооперации... Но в то же время мы знаем,
что она процветает, развиваясь полностью и свободно, охватывая
всю человеческую промышленность, только тогда, когда она основана на равенстве, когда весь капитал и все орудия труда, включая
землю, принадлежат народу по праву коллективной собственности... Признав это, мы едва ли будем возражать против создания
кооперативных ассоциаций; мы находим их необходимыми во многих
отношениях... они приучают рабочих организовывать, преследовать и управлять своими интересами самостоятельно, без вмешательства буржуазного капитала или буржуазного контроля... [они
должны быть] основаны на принципе солидарности и коллективизма, а не на буржуазной исключительности, тогда общество перейдет от своего нынешнего положения к равенству и справедливости
без слишком больших потрясений» [The Basic Bakunin, p. 153].
До тех пор кооперативы будут существовать в рамках капитализма,
но
не
заменять
его
рыночными
силами,
только социальное движение и коллективные действия могут полностью
обеспечить их полноценное развитие. Это значит, что хотя анархисты
поддерживают, создают и поощряют кооперативы в рамках капитализма, мы понимаем «невозможность реализации на практике кооперативной системы в существующих условиях преобладания
буржуазного капитала в процессе производства и распределения богатства». В связи с этим большинство анархистов подчеркивают
необходимость создания более боевых организаций, таких как промышленные
и
общественные
союзы
и
другие
органы, «созданные», говоря словами Бакунина, «для организации тружеников против привилегированного мира», дабы поспособствовать
созданию свободного общества [The Political Philosophy of
Bakunin, p. 385].
Наконец, мы должны отметить ироничность аргументации Нозика, а именно представление о том, что капитализм (его «свободное
общество») позволяет «добровольно» идти к экономической свободе.
Ирония заключается в двух вещах. Во-первых, развитие капитализма
было результатом действий государства (смотрите подраздел F.8). В то
273

время как от рабочих ожидают, что они будут играть по правилам,
установленным капитализмом, капиталисты никогда не испытывали
подобного желания. Именно это государственное принуждение помогло создать зависимость от пути, которая не позволяет «рынку» выбирать более эффективные и продуктивные способы
производства. Во-вторых, собственная теория прав (собственности)
Нозика отрицает, что украденное богатство можно передать законно.
Другими словами, ожидая, что работники будут безропотно принимать прежнее принуждение, ища инвесторов для финансирования
своих попыток экономической свободы, как хотел бы Нозик, он неявно признает, что кража – это собственность. Хотя от защитников капитализма можно ожидать подобной интеллектуальной непоследовательности, это значит, что у пропертарианцев в самом деле нет оснований возражать против того, чтобы рабочие последовали совету либертарианцев и экспроприировали свои рабочие места. Другими словами, преобразовать окружающую среду и разрушить зависимость от
пути, которая не дает экономической свободе расцвести в полную силу.
J.5.12 Если бы самоуправление было более эффективным, то,
разумеется, рынок заставил бы капиталистов практиковать
его?
Некоторые сторонники капитализма утверждают, что если бы
самоуправление действительно было более эффективным, чем иерархия, то капиталисты были бы вынуждены ввести его из-за рыночного
давления. Как утверждал Роберт Нозик, если контроль со стороны рабочих означает, что «производительность труда рабочих на фабрике повышается... тогда отдельные владельцы, преследующие прибыль, реорганизуют производственный процесс. Если же производительность труда рабочих остается прежней... то в процессе
конкуренции за рабочих фирмы будут изменять свою внутреннюю
организацию труда». Это означает, что «индивидуальные владельцы,
преследующие прибыль... будут реорганизовывать производственный процесс» [Anarchy, State, and Utopia, p. 248]. Поскольку этого
не произошло, самоуправление не может считаться более эффективным.
Хотя такое представление кажется правдоподобным в теории, на
практике оно ошибочно, так как «существует огромное количество
эмпирических данных, демонстрирующих, что рабочие места с широким участием населения, как правило, имеют более высокий мо274

ральный дух и более высокую производительность, чем авторитарные рабочие места» [David Schweickart, Against Capitalism, p. 228].
Таким образом, мысленный эксперимент Нозика противоречит реальности. Капитализм ставит бесчисленные барьеры на пути распространения структур, расширяющих права и возможности работников в
рамках производства, несмотря на их (хорошо задокументированную)
более высокую эффективность и производительность (или, возможно,
как мы увидим, благодаря). Это видно из того факта, что, хотя повышение эффективности, связанное с участием и самоуправлением
работников, привлекло внимание многих капиталистических фирм,
некоторые проведенные эксперименты не смогли распространиться,
несмотря на их чрезвычайную успешность. Это объясняется природой
капиталистического производства и социальных отношений, которые
она порождает.
Как мы отмечали в подразделе D.10, капиталистические фирмы
(особенно на Западе) стремились внедрять технологии и структуры
управления, направленные на сокращение и лишение прав работников. Таким образом, предполагалось сделать работника все более подверженным «рыночной дисциплине» (т.е. легко обучаемым, что увеличивает количество работников, способных заменить любого конкретного работника, и уменьшает власть работников за счет расширения полномочий руководства уволить их). Конечно, на самом деле
происходит то, что после короткого периода времени, пока управленцы одерживают верх, рабочая сила находит новые и более эффективные способы дать отпор и снова отстоять свою власть на производстве.
Если в течение короткого времени технологические изменения работали, то в течение более длительного периода баланс сил изменился,
что вынуждает руководство постоянно пытаться расширить свои возможности за счет рабочей силы.
Неудивительно, что такие попытки свести работников к простым
исполнителям терпят неудачу. Опыт и помощь рабочих необходимы
для того, чтобы производство вообще состоялось. Когда рабочие строго и добросовестно выполняют приказы (т.е. когда они «работают по
правилам»), производство останавливается. Поэтому большинство капиталистов знают о необходимости в той или иной степени заставить
рабочих «сотрудничать» на рабочем месте. Некоторые капиталистические компании пошли дальше. Видя преимущества полной эксплуатации (а мы имеем в виду именно эксплуатацию) опыта, навыков, способностей и мыслей своих работодателей, в которых им отказывает
275

традиционное авторитарное капиталистическое рабочее место, некоторые из них внедрили различные схемы «обогащения» и «расширения» работы, увеличения «сотрудничества» между рабочими и их боссами, поощрения рабочих к «участию» в собственной эксплуатации
путем введения «толики влияния, строго ограниченной области
полномочий по принятию решений, голоса – в лучшем случае второстепенного – в контроле условий на рабочем месте» [Sam
Dolgoff, The Anarchist Collectives, p. 81]. Руководство и владельцы
по-прежнему обладают властью и по-прежнему извлекают неоплаченный труд от производственной деятельности рабочей силы.
Дэвид Ноубл замечательно резюмирует проблемы, связанные с
экспериментами по самоуправлению рабочих в капиталистических
фирмах:
«Участие в таких программах действительно может быть
освобождающим и воодушевляющим опытом, пробуждая людей к их
нереализованному потенциалу, а также к реальным возможностям
коллективного рабочего контроля над производством. Как описал
один менеджер бывших пилотов [работников, участвовавших в программе компании General Electric]: “Эти люди уже никогда не будут
прежними. Они увидели, что все может быть по-другому”. Но воодушевление и энтузиазм, порожденные такими программами, а
также повышенное чувство приверженности общей цели, можно
легко использовать против интересов рабочей силы. Во-первых, эта
цель на самом деле не является “общей”, а по-прежнему определяется только руководством, которое продолжает решать, что будет
производиться, когда и где. Участие в производстве не включает в
себя участие в принятии решений об инвестициях, что остается
прерогативой собственника. Таким образом, участие, в действительности, является лишь разновидностью обычного ведения бизнеса – выполнения приказов, – но поощряет послушание во имя сотрудничества.
Во-вторых, программы участия могут способствовать формированию элиты и сокращению рабочей силы, с особыми привилегиями и более “кооперативным” отношением к руководству – таким образом, одновременно подрывается оппозиция профсоюзов и
сокращается членство...
В-третьих, такие программы позволяют руководству учиться у рабочих – которые теперь воодушевлены своим духом сотрудничества, чтобы делиться тем, что они знают – и затем, в тра276

дициях тейлоризма, использовать эти знания против рабочих. Как
сказал один из бывших пилотов: “Они учились у рабочих, получали
их знания о том, как оптимизировать технологию, а затем, получив их, свернули пилотную программу, внедрили эти знания в машины и заставили людей без каких-либо знаний управлять ими – на
условиях компании и без соответствующей компенсации. Всю прибыль они оставили себе”...
В-четвертых, такие программы могут дать руководству способ обойти правила профсоюза и процедуры рассмотрения жалоб
или вообще ликвидировать профсоюзы» [Forces of Production, pp.
318-9].
Внедренный и поддерживаемый капиталистами «рабочий контроль» очень похож на ситуацию, когда рабочий получает акции компании, на которую он работает. Если это в какой-то мере способствует
устранению разрыва между стоимостью, произведенной трудом этого
человека, и заработной платой, которую он получает, то это само по
себе не может быть абсолютно плохим явлением (хотя и не решает
проблему иерархии на рабочем месте и ее социальных отношений).
Реальной обратной стороной этого является «кнут и пряник», побуждающий работать усерднее: если вы будете работать на компанию
больше, ваши акции будут дорожать. Очевидно, однако, что начальство наживается на вас, поэтому чем больше вы работаете, тем богаче
они становятся и тем больше вас обкрадывают. Анархисты считают,
что многие рабочие не могут позволить себе сделать такой выбор, поскольку им нужны деньги или они, по крайней мере, хотят их получить, – но мы считаем, что это не работает, так как рабочие в итоге
просто работают больше, но за меньшие деньги. В конце концов, акции не представляют всей прибыли (значительная часть которой попадает в руки высшего руководства) и не распределяются исключительно между теми, кто трудится. Более того, работники могут быть
менее склонны к прямым действиям из-за страха, что они нанесут
ущерб стоимости акций «своей» компании, и поэтому они могут мириться с более длительным и интенсивным трудом в худших условиях.
Как бы то ни было, результаты таких капиталистических экспериментов по «контролю рабочих» интересны и показывают, почему самоуправление не распространится под действием рыночных сил. По словам одного из экспертов: «Во всей литературе едва ли найдется исследование, которое не продемонстрировало бы,
что удовлетворенность работой повышается или... производи277

тельность труда увеличивается в результате реального увеличения полномочий работников в принятии решений. Выводы же из
этого... редко встречаются в социальных исследованиях» [Paul B.
Lumberg, цит. по: Herbert Gintis, "The nature of Labour Exchange and
the Theory of Capitalist Production", Radical Political Economy, vol. 1,
Samuel Bowles and Richard Edwards (eds.), p. 252]. Несмотря на эти выводы, «сдвиг в сторону отношений участия едва ли очевиден в капиталистическом производстве», и это «несовместимо с неоклассическим утверждением об эффективности внутренней организации
капиталистического производства» [Gintz, Там же, p. 252]. Экономист Уильям Лазоник указывает на причину, когда пишет, что «все
попытки обогащения и расширения рабочих мест в первой половине
1970-х годов привели к тому, что рабочие стали прилагать больше
и больше усилий. Однако многие “успешные” эксперименты прервались, когда рабочие, чья работа обогатилась и расширилась, начали
ставить под сомнение традиционные прерогативы управления,
присущие существующей иерархической структуре предприятия» [Competitive Advantage on the Shop Floor, p. 282].
Это важный результат, поскольку он указывает на то, что правящие круги капиталистических компаний заинтересованы в том, чтобы не внедрять такие схемы, даже если это более эффективные методы производства. Как легко себе представить, у менеджеров есть явный стимул сопротивляться вовлечению рабочих в управление (как
отмечает Дэвид Швейкарт, такое сопротивление, «часто граничащее
с саботажем, хорошо известное и представленное в многочисленных
документах» [Там же, p. 229]). В качестве примера Дэвид Ноубл рассказывает о схеме, запущенной компанией General Electric в конце
1960-х годов:
«После серьезного конфликта General Electric ввела программу
качества трудовой деятельности... которая давала рабочим гораздо больше контроля над машинами и производственным процессом
и устраняла бригадиров. Вскоре, по всем показателям, программа
увенчалась успехом: использование машин, объем производства и
качество продукции выросли; количество брака, простои машин,
прогулы и текучесть кадров снизились, а конфликты на рабочих местах значительно уменьшились. Тем не менее спустя чуть больше
года после начала программы – после требования профсоюза распространить ее на весь цех и на другие предприятия General Electric
– высшее руководство отменило программу из страха потерять
278

контроль над рабочей силой. Очевидно, что компания была готова
пожертвовать достижениями в технической и экономической эффективности ради восстановления и сохранения контроля со стороны руководства» [Progress Without People, p. 65].
Проще говоря, менеджеры и капиталисты видят, что эксперименты с рабочим контролем обнажают тот неудобный факт, что они
не нужны, что их роль связана не с организацией производства, а с
эксплуатацией рабочих. У них нет желания проводить реформы, которые в конечном итоге сделают их ненужными. Более того, большинство из них наслаждаются властью, которая приходит с их положением, и не хотят её ниспровержения. Это также ставит большой барьер
на пути рабочего контроля. Интересно, что этот же менталитет объясняет, почему капиталисты часто поддерживают фашистские режимы: «Анархист Луиджи Фаббри назвал фашизм превентивной
контрреволюцией; но в своем эссе он делает важное замечание,
что работодателями, особенно в сельском хозяйстве, двигал не
столько страх перед общей революцией, сколько разрушение их собственной власти и прав собственности, которое уже произошло на
местах: “Боссы чувствовали, что они больше не боссы”» [Adrian
Lyttelton, "Italian Fascism", pp. 81-114, Fascism: a Reader's Guide, p.
91].
Однако можно утверждать, что владельцы акций, будучи обеспокоенными
итоговыми
показателями
прибыли,
могут заставить руководство внедрить систему участия. При таком методе конкурентные рыночные силы в конечном итоге возобладают,
поскольку индивидуальные владельцы, преследуя прибыль, реорганизуют производство, и участие распространится по всей экономике.
Действительно, есть несколько фирм, которые внедрили такие схемы, но тенденции к их распространению не наблюдается. Это противоречит капиталистической экономической теории «свободного рынка», которая утверждает, что те фирмы, которые внедряют более эффективные методы, будут процветать, а конкурентные рыночные силы
обеспечат внедрение этих методов другими фирмами.
Этого не случилось по трем причинам.
Во-первых, дело в том, что при капитализме «свободного рынка» сохранение (более того, усиление) навыков и власти в руках рабочих затрудняет для капиталистической фирмы максимизацию прибыли (т.е. неоплаченный труд). Это укрепляет власть рабочих, которые могут использовать эту власть для получения повышенной зара279

ботной платы (т.е. уменьшения количества прибавочной стоимости,
производимой ими для своих боссов). Контроль рабочих также ведет к
узурпации полномочий капиталистов, включая их долю в доходах и их
способность извлекать больше неоплаченного труда в течение рабочего дня. Хотя в краткосрочной перспективе рабочий контроль может
привести к повышению производительности труда (и поэтому с ним
можно баловаться), в долгосрочной перспективе он приводит к тому,
что капиталистам становится трудно максимизировать свою прибыль:
«Учитывая, что прибыль зависит от целостности трудового
обмена, сильно централизованная структура контроля не только
служит интересам работодателя, но и диктует поминутное разделение труда независимо от соображений производительности.
По этой причине доказательства превосходной производительности “рабочего контроля” представляют собой самую драматическую аномалию для неоклассической теории фирмы: рабочий контроль увеличивает эффективный объем работы, выполняемой
каждым работником, и улучшает координацию трудовой деятельности, одновременно повышая солидарность и делегитимизируя
иерархическую структуру высшей власти в ее основе; следовательно, он угрожает усилить рабочих в борьбе за долю общей стоимости» [Gintz, Там же, p. 264].
На рабочем месте с широким участием работников вряд ли работники согласились бы снизить уровень своей квалификации,
уменьшить зарплату или ускорить темп работы только для того, чтобы
увеличить прибыль капиталистов. Проще говоря, максимизация прибыли не эквивалентна эффективности. Заставляя работников работать
дольше, интенсивнее или в более неприятных условиях, можно увеличить прибыль, но это не дает большего объема продукции при тех
же затратах. Рабочий контроль ограничивает капиталистические способы увеличения прибыли за счет изменения качества и количества
труда. Именно это требование также помогает понять, почему капиталисты не поддерживают рабочий контроль: даже если он более эффективен, он ослабляет капиталистов на производстве. Более того,
требования изменить характер вклада рабочих в производственный
процесс с целью максимизации прибыли капиталистов спровоцируют
борьбу за интенсивность труда, рабочее время, долю добавленной стоимости, идущую рабочим, менеджменту и владельцам, и тем самым
уничтожат преимущества участия.
280

Таким образом, власть на рабочем месте играет ключевую роль в
объяснении того, почему рабочий контроль не распространяется: он
снижает способность боссов извлекать больше неоплаченного труда из
работников.
Вторая причина связана с первой. Она тоже основана на структуре власти в компании, но власть связана с контролем над излишками,
производимыми рабочими, а не с возможностью контролировать,
сколько излишков производится в первую очередь (т.е. с властью над
рабочими). Иерархическое управление – это способ обеспечить приток прибыли в руки немногих. Благодаря централизации власти, прибавочная стоимость, произведенная рабочими, может быть распределена таким образом, который выгоден тем, кто находится наверху (т.е.
руководству и капиталистам). Этим объясняется странный парадокс,
когда эксперименты по рабочему контролю были успешными, но их
свернуло руководство. Это легко объяснить, если признать иерархическую природу капиталистического производства (т.е. наемного труда).
Рабочий контроль, передавая (некоторую) власть в руки рабочих, подрывает авторитет руководства и, в конечном счете, его власть контролировать излишки, произведенные рабочими, и распределяет их по
своему усмотрению. Таким образом, хотя контроль со стороны работников и снижает затраты, повышает эффективность и производительность (т.е. максимизирует разницу между ценами и затратами), он
(потенциально) ослабляет возможность руководства и владельцев
распределять этот излишек по своему усмотрению. В самом деле,
можно утверждать, что иерархический контроль производства существует исключительно для обеспечения накопления капитала в одних
руках, а не для повышения эффективности или производительности
(см. Стефан А. Маргин «Что делают начальники? Истоки и функции
иерархии в
капиталистическом производстве» [Stephan A.
Margin, "What do Bosses do? The Origins and Functions of Hierarchy in
Capitalist Production", Там же, pp. 178-248]).
Как утверждает Дэвид Ноубл, власть – это ключ к пониманию
капитализма, а не стремление к прибыли как таковой:
«Делая выбор в пользу контроля [вместо повышения эффективности рабочего контроля]... руководство... сознательно и, надо
полагать, добровольно, пожертвовало прибыльным производством... [Это] иллюстрирует не только конечный управленческий
приоритет власти над производством и прибылью внутри фирмы,
но и более широкое противоречие между сохранением частной вла281

сти и прерогатив, с одной стороны, и общественными целями эффективного, качественного и полезного производства, с другой...
Распространенным заблуждением, особенно среди тех, кто
знаком с политэкономией (как либеральной, так и марксистской)
или находится под ее чрезмерным влиянием, является то, что капитализм – это система эффективного производства, мотивированного прибылью. Это не так, и никогда так не было. Если стремление к максимизации прибыли через частную собственность и
контроль над процессом производства исторически служили основным средством развития капитализма, то они никогда не были целью этого развития. Целью всегда было господство (и связанные с
ним власть и привилегии) и сохранение этого господства. Существует мало исторических свидетельств в пользу того, что в конечном итоге капиталисты играют по правилам экономической
игры, которые воображают себе теоретики. С другой стороны,
есть много свидетельств того, что когда цели получения прибыли и
эффективного производства не совпадают с требованиями сохранения господства, капитал прибегает к более древним средствам:
юридическим, политическим и, если нужно, военным. За тщательной бухгалтерией всегда скрывается угроза применения силы. В
прошлом эта система господства была узаконена идеологическим
изобретением, согласно которому частная собственность на средства производства и стремление к прибыли через производство всегда в конечном итоге выгодны обществу. Утверждается, что капитализм поставляет товары лучше, дешевле и в большем количестве, и тем самым способствует экономическому росту... История
пилотной программы – а она всего лишь одна из тысяч подобных в
американской промышленности – поднимает тревожные вопросы
об адекватности этой мифологии как описания реальности» [Forces of Production, pp. 321-2].
Иерархическая организация (господство) необходима для того,
чтобы прибыль контролировалась немногими и, следовательно, могла
распределяться ими таким образом, чтобы обеспечить их власть и
привилегии. Подрывая такую власть, рабочий контроль подрывает и
власть максимизации прибыли в определенном направлении, даже
если абстрактно он увеличивает «прибыль» (разницу между ценами и
затратами). Когда контроль работников начинает распространяться
(или руководство видит потенциал его распространения) на более широкие области, такие как инвестиционные решения, распределение
282

излишков (т.е. прибыли) между заработной платой, инвестициями,
дивидендами, оплатой труда руководства и так далее, тогда они будут
стремиться свернуть проект, чтобы обеспечить свою власть как над работниками, так и над излишками, которые они, работники, производят (это, конечно, связано с вопросом отсутствия контроля со стороны
инвесторов в кооперативах, поднятого в предыдущей главе).
Таким образом, противодействие менеджеров контролю рабочих
будет продиктовано соображениями тех, кто фактически владеет компанией и, очевидно, не поддерживающих систему, которая не обеспечит максимальную доходность на инвестиции. Этому будет угрожать
рабочий контроль, даже если он более эффективен и продуктивен, так
как контроль над прибавочной стоимостью остается за рабочими, а не
за управленческой элитой с теми же интересами и целями, что и у
владельцев: эгалитарное рабочее место приведет к эгалитарному распределению прибавочной стоимости, другими словами (как доказано
опытом рабочих кооперативов). По словам одного из участников проекта рабочего контроля General Electric: «Если мы все едины по производственным причинам, мы должны делить плоды по справедливости, как в кооперативном деле» [цит. по: Noble, там же, p. 295]. На
такую возможность мало кто из собственников согласится.
В-третьих, выживание в рамках «свободного» рынка означает
концентрацию на краткосрочной перспективе. Долгосрочные выгоды,
хотя и более значительные, не имеют значения. Свободный рынок
требует прибыли сейчас, и поэтому фирма испытывает значительное
давление со стороны рыночных сил с целью максимизации краткосрочной прибыли. Участие требует доверия, инвестиций в людей и
технологии, а также готовности разделить прибавочную стоимость,
полученную в результате участия работников, с теми работниками,
которые сделали это возможным. Все эти факторы могут снизить
краткосрочную прибыль, чтобы получить более богатое вознаграждение в будущем. Таким образом, поощрение участия имеет тенденцию
к увеличению долгосрочных прибылей за счет краткосрочных (чтобы
работники не рассматривали участие как мошенничество, они должны
ощущать реальные преимущества в плане власти, условий и повышения заработной платы). В условиях свободного рынка на компании
оказывается давление со стороны держателей акций и финансистов,
требующих как можно скорее получить высокую прибыль. Если компания не производит высоких дивидендов, то ее акции падают, поскольку акционеры переходят в те компании, которые производят. Та283

ким образом, рынок заставляет компании действовать таким образом, чтобы максимизировать краткосрочную прибыль.
Столкнувшись с конкурентом, который не делает таких инвестиций (и который инвестирует непосредственно в деквалифицирующую
технологию или увеличение рабочих нагрузок, что снижает затраты) и
таким образом отвоевывает долю рынка, или со спадом делового цикла, который сокращает рентабельность и затрудняет выполнение
фирмой своих обязательств перед финансистами и рабочими, компания, намеревающаяся инвестировать в людей и доверие, обычно оказывается неспособной сделать это. Столкнувшись с выбором между
расширением возможностей людей на работе или их увольнением
и/или использованием страха безработицы, чтобы заставить работников работать больше и выполнять приказы, капиталистические фирмы неизменно выбирают (и, вероятно, предпочитают) последний вариант (как это имело место в 1970-х годах).
Таким образом, рабочий контроль вряд ли распространится с
помощью капитализма, потому что он подразумевает такой уровень
сознания и власти рабочего класса, который несовместим с капиталистическим контролем: «Если иерархическое разделение труда необходимо для извлечения прибавочной стоимости, то предпочтения
рабочих в отношении рабочих мест, угрожающих капиталистическому контролю, не будут реализованы» [Gintis, Там же, p. 253].
Причина, по которой оно более эффективно, иронично, гарантирует,
что капиталистическая экономика не выберет его. «Свободный рынок» будет препятствовать расширению прав и возможностей и демократическим рабочим местам, в лучшем случае сводя «сотрудничество» и «участие» к второстепенным вопросам (а руководство попрежнему будет иметь право вето).
Упадок движения к демократическим рабочим местам в рамках
капитализма является примером того, что эта система находится в
конфликте с самой собой: преследуя свои цели методами, которые постоянно наносят поражение этим же целям. Как утверждал Пол Карден, «капиталистическая система может поддерживать себя,
только пытаясь свести рабочих к простым винтикам... В то же
время система может функционировать только до тех пор, пока
это сведение не доходит до завершения... [ибо] система вскоре перестала бы функционировать... [Однако] капитализм постоянно вынужден ограничивать это участие (если бы он этого не делал,
рабочие вскоре начали бы решать за себя сами и на практике пока284

зали бы, насколько ненужным на самом деле является правящий
класс)» [Modern Capitalism and Revolution, pp. 45-46]. Таким образом, «контроль рабочих» в капиталистической фирме – это противоречивая вещь: слишком мало власти – и она бессмысленна, слишком много – и структуры власти на рабочем месте, капиталистическая
доля и контроль над прибавочной стоимостью могут пострадать. Попытки заставить угнетенных, эксплуатируемых и отчужденных работников работать так, как если бы они не были угнетенными, эксплуатируемыми или отчужденными, всегда терпят неудачу.
Для того чтобы фирма могла установить отношения, основанные
на доверии и участии внутри нее, у нее должна быть внешняя поддержка, особенно со стороны инвесторов (вот почему кооперативы
выигрывают от кредитных союзов и совместного сотрудничества). Механизм цен оказывается саморазрушительным для создания такой
поддержки, и именно поэтому мы видим, что «участие» более полно
развито в японских и немецких фирмах (хотя до полностью демократических рабочих мест еще далеко), имеющими прочные, долгосрочные отношения с местными банками и государством, которое обеспечивает им поддержку, необходимую для такой деятельности. Как отмечает Уильям Лазоник, японская промышленность выиграла от того,
что государство обеспечило «доступ к недорогому долгосрочному
финансированию, которое является обязательным условием инновационных инвестиционных стратегий», наряду с множеством других видов поддержки, таких как защита японской промышленности
на своих внутренних рынках, дабы они могли «развивать и использовать свои производственные ресурсы до такой степени, чтобы достичь конкурентного преимущества в международной конкуренции» [Там же, p. 305]. Немецкое государство оказывает своей промышленности во многом аналогичную поддержку.
Поэтому «участие» внутри капиталистических фирм будет иметь
небольшую тенденцию к распространению или вообще не будет иметь
тенденции к распространению из-за действия рыночных сил. Несмотря на то, что такие схемы почти всегда более эффективны, капитализм
не будет выбирать их, поскольку они расширяют права и возможности
рабочих и затрудняют для капиталистов получение и контроль прибыли. Следовательно, капитализм сам по себе не будет иметь тенденции к созданию более свободных организационных форм в промышленности. Те фирмы, которые все же внедрят такие схемы, будут скорее исключением, чем правилом (а сами схемы будут в большинстве
285

своем маргинальными и подверженными вето сверху). Для распространения таких схем необходимы коллективные действия (например,
вмешательство государства для создания правильной среды и сети
поддержки или – с анархистской точки зрения – прямые действия
профсоюзов и общин).
Такие схемы, как отмечалось выше, являются лишь формами самоэксплуатации, заставляя рабочих помогать своим грабителям, и
это не то развитие, которое анархисты стремятся поощрять. Мы обсудили это здесь, чтобы было ясно, что, во-первых, такие формы структурных реформ не являются самоуправлением, поскольку реальная
власть все равно остается у менеджеров и владельцев, и, во-вторых,
даже если такие формы в какой-то степени освободительны и более
эффективны, рыночные силы не выберут их именно потому,
что второе зависит от первого. В-третьих, они все равно будут организованы для эксплуатации, поскольку рабочие не будут контролировать
все производимые ими товары. Как и в случае с существующей капиталистической фирмой, часть их продукта будет использоваться для
выплаты
процентов,
ренты
и
прибыли.
Для
анархистов «самоуправление – это не новая форма посредничества между
рабочими и их боссами... [оно] относится к самому процессу, посредством которого рабочие сами свергают своих менеджеров и берут
на себя управление собой и руководство производством на своем рабочем месте» [Dolgoff, Там же, p. 81]. Отсюда наша поддержка кооперативов, профсоюзов и других самоуправляемых структур, созданных и организованных снизу рабочими и для них самих путем коллективных действий.
J.5.13 Что такое «современные школы»?
Современные школы – это альтернативные школы, самоуправляемые учениками, учителями и родителями, которые отвергают авторитарные методы обучения современной системы «образования».
Такие школы были характерной чертой анархистского движения с
начала XX века, а интерес к либертарным формам образования существовал в анархистской теории с самого начала. Все основные анархистские мыслители, от Годвина, Прудона, Бакунина и Кропоткина до
современных активистов, таких как Колин Уорд, подчеркивали важность либертарного (или рационального) образования, образования,
которое развивает все аспекты ученика (умственные и физические –
так называемое интегральное образование), а также поощряет критическое мышление и умственную свободу. Целью такого образования
286

является обеспечение того, чтобы «промышленный рабочий, человек
[sic!] действия и интеллектуал были сведены в одно целое» [Proudhon, цит. по: Steward Edward, The Paris Commune, p.
274].
Любой человек, занимающийся радикальной политикой, постоянно и последовательно оспаривает роль государственных институтов
и их представителей в нашей жизни. Роль начальников, полиции, социальных работников, служб государственной безопасности, менеджеров, врачей и священников рассматривается как часть иерархии,
которая существует для того, чтобы держать нас, рабочий класс, в повиновении. Однако левые относительно редко ставят под сомнение
роль учителей. Большинство левых активистов и большое количество
либертариев считают, что образование – это всегда хорошо.
Те, кто занимается либертарным образованием, считают наоборот. Они считают, что национальные системы образования существуют только для того, чтобы производить граждан, которые будут слепо
повиноваться диктату государства, граждан, которые будут поддерживать власть правительства, даже если она противоречит личным интересам и разуму, наемных рабов, которые будут подчиняться приказам
своего начальника большую часть времени и рассматривать возможность смены начальника как свободу. Они согласны с Уильямом
Годвином (одним из самых первых критиков национальных систем
образования), который писал, что «проект национального образования следует отбросить из-за его очевидного союза с национальным
правительством... Правительство не преминет использовать его
для укрепления своей власти и увековечивания своих институтов...
Их [представителей власти] взгляды как инициаторов системы не
могут не быть аналогичными их взглядам в политическом потенциале» [цит. по: Colin Ward, Anarchy in Action, p. 81].
С ростом индустриализма в XIX веке государственные школы
победили, но не из-за желания реформ, а в силу экономической необходимости. Промышленности не нужны были свободомыслящие личности, ей нужны были рабочие, орудия труда, и она хотела, чтобы они
были пунктуальными, послушными, пассивными и готовыми принять
свое ущемленное положение. По словам Найджела Трифта, многие
работодатели и социальные реформаторы были убеждены, что первые
поколения рабочих практически невозможно дисциплинировать (т.е.
приучить к наемному труду и власти на рабочем месте). Они обратились к детям, надеясь, что «начальную школу можно использовать
287

для привития трудящимся классам тех привычек трудовой дисциплины, которые сейчас необходимы для фабричного производства...
Заставлять маленьких детей работать в школе в течение очень
долгих часов над очень скучными предметами считалось положительным достоинством, поскольку они привыкали к труду и усталости, если не сказать, считали это естественным» [цит. по: Juliet
B. Schor, The Overworked American, p. 61].
Таким образом, сторонники современных школ признают, что
роль образования важна для поддержания иерархического общества:
правительство и другие формы иерархии (такие как наемный труд)
всегда должны зависеть от мнения управляемых. Франциско Феррер
(самый известный либертарный педагог) утверждал, что:
«Правители всегда заботились о том, чтобы контролировать
образование народа. Они знают, что их власть почти полностью
основана на школе, и они настаивают на сохранении своей монополии. Школа – это инструмент господства в руках правящего класса» [цит. по: Clifford Harper, Anarchy: A Graphic Guide, p. 100].
Неудивительно, что Эмма Голдман утверждала: «современные
методы образования» «мало заботятся о свободе личности и оригинальности мышления. Единообразие и подражание – вот [его] девиз». Школа «является для ребенка тем же, чем тюрьма для каторжника, а казарма для солдата – местом, где все используется
для того, чтобы сломить волю ребенка, а затем полировать, месить и формировать его в существо, абсолютно чуждое самому себе». Отсюда важность современных школ. Это средство распространения либертарного образования в иерархическом обществе и подрыва
одной из ключевых опор этого общества – системы образования. Вместо иерархического образования, современные школы существуют для
того, чтобы «развивать личность через знания и свободную игру характерных черт, чтобы [ребенок] мог стать социальным существом, способным научиться знать себя, знать свое отношение к
своим товарищам» [Red Emma Speaks, pp. 141-2, p. 140 и p. 145].
Это было бы образование с целью освобождения, а не с целью подчинения:
«Если в человеке только пробуждается понятие свободы, свободные люди мечтают лишь о том, чтобы освободить себя сейчас и
навсегда: но вместо этого мы только и делаем, что выпускаем об288

разованных людей, которые самым изысканным образом приспосабливаются к любым обстоятельствам и опускаются до уровня рабских, покорных душ. В большинстве своем, что представляют собой
наши прекрасные джентльмены, полные интеллекта и культуры?
Подлые рабовладельцы и рабы по натуре» [Max Stirner, No Gods, No
Masters, vol. 1, p. 12].
Движение за современную школу (также известное как движение
за свободную школу) в прошлом веке было попыткой представить
часть этой обеспокоенности опасностями государственных и церковных школ и необходимостью либертарного образования. Идея либертарного образования заключается в том, что знания и обучение должны быть связаны с реальными жизненными процессами, а также с
личной пользой и не должны считаться уделом специального учреждения. Таким образом, современные школы – это попытка создать
среду для саморазвития в чрезмерно структурированном и рационализированном мире. Это прибежище от авторитарного контроля и
средство передачи знаний для того, чтобы быть свободным:
«Основополагающий принцип современной школы таков: образование – это процесс извлечения знаний, а не их вдалбливания; оно
направлено на то, чтобы ребенок оставался свободным для спонтанного развития, направляя свои усилия и выбирая отрасли знаний, которые он хочет изучать... учитель... должен быть чутким
инструментом, отвечающим на потребности ребенка... каналом,
через который ребенок может получить столько упорядоченных
знаний о мире, сколько он будет готов принять и усвоить» [Goldman, Там же, p. 146].
Современная школа основывается на методах либертарного образования. Либертарное образование, в широком смысле, направлено
на воспитание детей, требующих большего личного контроля и выбора, думающих самостоятельно и подвергающих сомнению все формы
авторитета:
«Мы без колебаний можем сказать, что нам нужны люди, которые будут продолжать развиваться. Люди, постоянно способные разрушать и обновлять свое окружение и самих себя: те, чья
интеллектуальная независимость является их высшей силой, которую они не уступят никому; всегда настроенные на лучшее,
жаждущие триумфа новых идей, стремящиеся вместить множе289

ство жизней в ту жизнь, которая у них есть. Цель школы – это показать детям, что тирания будет существовать до тех пор, пока
один человек зависит от другого» [Ferrer, цит. по: Harper, Там же, p.
100].
Таким образом, современная школа настаивает на том, что ребенок является центром притяжения в процессе образования, и что образование – это именно образование, а не индоктринация:
«Я хочу создать свободную школу, занимающуюся изгнанием
из сознания всего, что разделяет людей, ложных понятий собственности, страны и семьи, чтобы достичь свободы и благополучия, которых все желают. Я буду учить только простым истинам.
Я не буду вбивать в их головы догмы. Я не буду скрывать ни йоты
фактов. Я буду учить не тому, что думать, а тому, как думать» [Ferrer, цит. по: Harper, Там же, pp. 99-100].
В современной школе нет поощрений и наказаний, экзаменов и
отметок – повседневных мучений обычного школьного образования.
А поскольку практические знания полезнее теории, уроки часто проводились на заводах, в музеях или на природе. Школу также посещали
родители, и Феррер планировал создать Народный университет.
«Высшее образование, предназначенное для привилегированных, должно быть для широкой публики, поскольку каждый человек
имеет право знать; и наука, которая создается наблюдателями и
работниками всех стран и эпох, не должна ограничиваться классом» [Ferrer, цит. по: Harper, Там же, p. 100].
Таким образом, современные школы основаны на поощрении
самообразования в атмосфере сотрудничества, эгалитаризма и свободы, в которой ученик (независимо от возраста) может развивать себя и
свои интересы в полную меру своих возможностей. Таким образом,
современные школы стремятся создать анархистов посредством процесса образования, который уважает личность и позволяет ей развивать свои способности в благоприятной обстановке.
Современные школы были постоянным аспектом анархистского
движения с конца 1890-х годов. Движение зародилось во Франции
Луизой Мишель и Себастьеном Фором, где с ними познакомился
Франсиско Феррер. Он основал свою Современную школу в Барселоне
в 1901 году, а к 1905 году в Испании было уже 50 подобных школ (мно290

гие из них финансировались анархистскими группами и профсоюзами, а с 1919 года и НКТ – во всех случаях автономия школ соблюдалась). В 1909 году испанское правительство ложно обвинило Феррера
в руководстве восстанием, и он был казнен, несмотря на протесты всего мира и подавляющее число доказательств его невиновности. Однако его казнь принесла ему и его образовательным идеям международное признание и вдохновила прогрессивное образовательное движение современной школы по всему миру.
Однако для большинства анархистов современные школы сами
по себе недостаточны для создания либертарного общества. Они согласны с Бакуниным:
«Для того, чтобы человек стал моральным и стал полноценным человеком... необходимы три вещи: рождение в санитарных
условиях, всестороннее образование, сопровождаемое воспитанием,
основанным на уважении к труду, разуму, равенству и свободе, и
социальная среда, в которой каждый человек будет пользоваться
полной свободой и действительно де-юре и де-факто будет равен
всякому другому.
Существует ли такая среда? Нет. Тогда ее нужно создать...
[иначе] в существующей социальной среде... покидая [либертарные]
школы, они [ученики] попадут в общество, управляемое совершенно
противоположными принципами, и, поскольку общество всегда
сильнее индивидов, оно будет преобладать над ними... [и] деморализует их» [The Basic Bakunin, p, 174].
Поэтому современные школы должны быть частью массового
революционного движения рабочего класса, цель которого – построить как можно больше аспектов нового мира в старом, прежде чем, в
конечном счете, заменить его. В противном случае они будут полезны
лишь как социальные эксперименты, а их влияние на общество будет
незначительным. Таким образом, для анархистов этот процесс образования является частью классовой борьбы, а не заменяет ее, и поэтому «рабочие [должны] сделать все возможное, чтобы получить
все образование, которое они могут получить в тех материальных
условиях, в которых они сейчас находятся... [при этом] сосредоточивая свои усилия на великом вопросе своего экономического освобождения, матери всех других освобождений» [Bakunin, Там же, p.
175].
291

Прежде чем закончить, мы должны подчеркнуть, что иерархическое образование (как и СМИ) не может устранить влияние реальной
жизни и деятельности в формировании/изменении людей и их идей,
мнений и взглядов. Хотя образование является важной частью поддержания статус-кво и приучения людей к иерархии, государству и
наемному рабству, оно не может помешать людям учиться на своем
опыте, игнорировать чувство добра и зла, признавать несправедливость существующей системы и идей, на которых она основана. Это
означает, что даже самая лучшая государственная (или частная) система образования все равно будет порождать бунтарей,
ведь опыт наемного рабства и государственного угнетения (и, что самое важное, борьбы) сокрушает идеологию, которой детей кормят с
ложечки во время их «образования» и которую подкрепляют СМИ.
Более подробную информацию о современных школах см. в книге Пола Аврича «Движение современных школ: анархизм и
образование в Соединенных Штатах» («The Modern School
Movement: Anarchism and education in the United States»), эссе
Эммы Голдман «Франциско Феррер и современная школа» ("Francisco
Ferrer and the Modern School") (в книге «Анархизм и другие эссе» («Anarchism and Other Essays»)) и «Социальное значение современной школы» ("The Social Importance of the Modern School") (в
книге «Речи красной Эммы» («Red Emma Speaks»)), а также
книгу А.С. Нила «Саммерхилл». Хорошее введение в анархистские
взгляды на образование смотрите в статье Майкла Смита «Кропоткин
и техническое образование: анархистский голос» ("Kropotkin and
technical education: an anarchist voice") (в книге «За анархизм» («For Anarchism», David Goodway (ed.))) и в статье Михаила
Бакунина «Всестороннее образование». Отличное резюме преимуществ и выгод совместного обучения смотрите в книге Альфи Кона «Вне конкуренции» («No Contest»).
J.5.14 Что такое либертарный муниципализм?
Как мы отметили в подразделе J.2, большинство анархистов отвергают участие в электоральной политике. Заметным исключением
был Мюррей Букчин, который предложил не только голосование, но и
непарламентскую электоральную стратегию для анархистов. Он повторил это предложение во многих своих поздних работах, таких
как «От урбанизации к городам» («From Urbanisation to
Cities»), и сделал его – по крайней мере, в США – одной из многих
альтернатив, в которых участвуют анархисты.
292

Согласно Букчину, «пролетариат, как и все угнетенные слои
общества, оживает, когда избавляется от своих промышленных
привычек в свободной и спонтанной деятельности коммунизации, или участия в политической жизни сообщества». Другими
словами, Букчин считал, что демократизация местных сообществ может быть столь же стратегически важной, а может быть, и более важной для анархистов, чем борьба на рабочих местах. Поскольку местная
политика охватывает всех людей, Букчин утверждал, что она может
быть скорее основанной на участии, нежели на парламентаризме.
Или, как он выразился, «анархический идеал децентрализованных,
безгосударственных, коллективно управляемых и непосредственно
демократических сообществ – конфедеративных муниципалитетов
или “коммун” – почти интуитивно, а в лучших работах Прудона и
Кропоткина – осознанно, говорит о преобразующей роли либертарного муниципализма как основы освободительного общества» ["Theses on Libertarian Municipalism", pp. 9-22, The Anarchist
Papers, Dimitrios I. Roussopoulos (ed.),p. 10]. Он также отметил, что
исторически город был главной противодействующей силой имперских и национальных государств, преследуя их как потенциальный
вызов централизованной власти, и продолжает делать это сегодня, что
видно на примере конфликтов между национальным правительством
и муниципалитетами во многих странах.
Несмотря на либертарный потенциал городской политики, «урбанизация» – рост современного мегаполиса как обширной пустоши
пригородов, торговых центров, промышленных парков и трущоб, способствующих политической апатии и изоляции в сфере отчужденного
производства и частного потребления – противостоит дальнейшему
существованию тех аспектов города, которые могут служить основой
для либертарного муниципализма: «Когда урбанизация вытеснит
городскую жизнь настолько, что у города больше не будет собственной идентичности, культуры и пространства для объединения, когда основы для демократии – в каком бы смысле это слово ни
определялось – исчезнут, вопрос о революционных формах станет
теневой игрой абстракций». Несмотря на эту опасность, Букчин
утверждал, что либертарная политика местного самоуправления все
еще возможна, если анархисты возьмут себя в руки: «Коммуна попрежнему залегает в городском совете; секции по-прежнему залегают в квартале; городское собрание по-прежнему залегает в поселке; конфедеративные формы муниципальных ассоциаций по293

прежнему залегают в региональных сетях городов и поселков» [Там
же, p. 16 и p. 21].
Чем могли бы заниматься анархисты на местном уровне? Букчин
предложил либертариям участвовать в местных выборах, чтобы изменить уставы городов и поселков и сделать их основанными на участии: «Органическая политика, основанная на таких радикальных
формах гражданской ассоциации, основанной на участии, не исключает права анархистов изменять уставы городов и поселков таким
образом, чтобы они подтверждали существование непосредственно
демократических институтов. И если такая деятельность приводит анархистов в городские советы, то нет причин, почему такую
политику нужно трактовать как парламентскую, особенно если
она ограничена гражданским уровнем и сознательно направлена
против государства» [Там же, p. 21].
Вкратце, либертарный муниципализм «зависит от либертарных левых, выдвигающих кандидатов на местном уровне, призывающих к разделению муниципалитетов на округа, где могут быть
созданы народные собрания, обеспечивающие полное и непосредственное участие людей в политической жизни... Муниципалитеты
[тогда] объединятся в систему двоевластия, чтобы противостоять национальному государству и в конечном итоге отказаться от
него и от экономических сил, лежащих в основе этатизма как такового» [Democracy and Nature no. 9, p. 158] Это было бы частью широкой социальной трансформации, чьи «минимальные шаги... включают инициирование лево-зеленых муниципалистских движений,
предлагающих создание районных и городских собраний – даже если
сначала они будут выполнять только нравственные функции – и
избрание депутатов городских и районных советов, которые продвигают дело этих собраний и других народных институтов. Эти
минимальные шаги могут шаг за шагом привести к формированию
конфедеративных органов... Гражданские банки для финансирования муниципальных предприятий и покупки земли; стимулирование
новых экологически ориентированных предприятий, принадлежащих общине». Таким образом, Букчин рассматривал либертарный муниципализм как процесс, с помощью которого можно подорвать государство, используя выборы как средство создания народных собраний.
Частью этого будет «муниципализация собственности», которая «выведет экономику в целом на орбиту общественной сферы,
294

где все сообщество может сформулировать экономическую политику» [From Urbanisation to Cities, p. 266 and p. 235].
Оценивая предложение Букчина, на ум приходят несколько моментов.
Во-первых, очевидно, что аргументы либертарного муниципализма в пользу общественных собраний важны, и их нельзя проигнорировать. Букчин был прав, когда отмечал, что в прошлом многие
анархисты делали слишком большой акцент на борьбе на рабочих местах и рабочих советах как основе свободного общества. Многие действительно важные вопросы, которые нас затрагивают, нельзя сводить
к организациям на рабочих местах, которые по своей природе лишают
права голоса тех, кто не работает в промышленности (например, домохозяек, стариков и так далее). И, конечно же, в жизни есть гораздо
больше вещей, чем работа, поэтому любое будущее общество, организованное исключительно вокруг организации рабочих мест, воспроизводит безумное прославление экономической деятельности капитализма, по крайней мере, в некоторой степени. Таким образом, в этом
смысле у либертарного муниципализма очень правильная точка зрения: свободное общество будет создаваться и поддерживаться как в
сообществе, так и на рабочем месте. Однако эта перспектива вряд ли
была чужда таким анархистским мыслителям, как Прудон, Бакунин и
Кропоткин, которые ставили коммуны в центр своего видения свободного общества.
Во-вторых, Букчин и другие сторонники либертарного муниципализма правы, утверждая, что анархисты должны работать в своих
местных сообществах. Многие анархисты именно так и поступают, и
весьма успешно. Однако большинство анархистов отвергают
идею «конфедеративного муниципалистского движения, выдвигающего кандидатов в муниципальные советы с требованиями учреждения общественных собраний» как жизнеспособное средство «борьбы за создание новых гражданских институтов из старых (или полную замену старых)» [Bookchin, Там же, p. 229 and p.
267].
Самое серьезное возражение против связано с тем, стала ли политика в большинстве городов уже слишком централизованной, бюрократической, бесчеловечной и доминируемой капиталистическими
интересами, чтобы анархисты, работающие на платформах демократизации участия, могли взять ее в свои руки. Простая постановка вопроса кажется достаточной для ответа на него. В подавляющем боль295

шинстве городов такой возможности нет, и, следовательно, для анархистов было бы пустой тратой времени и энергии поддерживать либертарных муниципальных кандидатов на местных выборах – времени и энергии, которые можно было бы с большей пользой потратить
на прямое действие. Если центральные правительства слишком бюрократичны и неотзывчивы, чтобы либертарные муниципалисты могли
их использовать, то же самое можно сказать и о местных, особенно в
условиях, когда местное государство все больше контролируется центральными правительствами (в Великобритании, например, консервативное правительство 1980-х годов успешно централизовало власть,
отобрав ее у местных советов, чтобы подорвать их способность сопротивляться навязыванию своей неолиберальной политики).
Контраргумент на это заключается в том, что даже если шансов
на избрание таких кандидатов нет, их участие в выборах будет выполнять ценную образовательную функцию. На это можно ответить так:
возможно, но будет ли это более ценно, чем прямое действие? Перевесит ли его образовательная ценность, если таковая имеется, недостатки предвыборной агитации, рассмотренные в подразделе J.2? Учитывая способность мейнстримных СМИ маргинализировать альтернативных кандидатов, мы сомневаемся, что такие кампании будут иметь
достаточную образовательную ценность, способные перевесить эти
недостатки. Более того, принадлежность к анархистам не делает человека неуязвимым к разлагающему влиянию предвыборной агитации.
История пестрит радикальными, политически сознательными движениями, использующими выборы и становящимися в итоге частью системы, которую они стремились преобразовать. Большинство анархистов сомневаются, что либертарный муниципализм будет чем-то отличаться – в конце концов, решающими являются обстоятельства, в
которых оказываются партии, а не теория, которой они придерживаются. Почему либертарии могут быть застрахованы от этого, а марксисты или «зеленые» – нет?
Наконец, большинство анархистов ставят под сомнение весь
процесс, на котором основывается либертарный муниципализм. Идея
коммун – ключевая для анархизма, поэтому стратегии по их созданию
здесь и сейчас важны. Однако думать, что использование отчужденных, представительных институтов упраздняет эти институты неправильно. Как утверждают итальянские активисты, организовавшие собрание микрорайона неизбирательным путем, «принятие власти и
заявление, что другие действовали недобросовестно и что мы были
296

бы лучше, заставило бы неанархистов перейти к прямой демократии. Мы отвергаем эту логику и считаем, что организации должны произрастать снизу» ["Community Organising in Southern Italy",
pp. 16-19, Black Flag no. 210, p. 18].
Таким образом, либертарный муниципализм меняет процесс создания общественных собраний на противоположный. Вместо того,
чтобы анархисты использовали выборы для создания таких органов,
они должны работать в своих сообществах непосредственно для их создания (смотрите главу J.5.1 для более подробной информации). Используя катализатор конкретных вопросов, представляющих местный
интерес, анархисты могут предложить создать собрание сообщества
для обсуждения этих вопросов и организации действий по их решению. Вместо того чтобы участвовать в местных выборах, анархисты
должны призывать людей самим создавать эти институты и расширять свои возможности за счет коллективной самодеятельности. Как
утверждал Кропоткин: «Законы могут следовать только за свершившимися фактами; и даже если они честно следуют за ними, чего обычно не бывает, закон остается мертвой буквой до тех пор,
пока на месте нет живых сил, необходимых для превращения тенденций,
выраженных
в
законе,
в
свершившийся факт» [Anarchism, p. 171]. Поэтому большинство анархистов
считают, что гораздо важнее создавать «живые силы» непосредственно в наших сообществах, чем тратить энергию на выборы и принятие
законов, создающих или «легализующих» собрания сообществ. Другими словами, общественные собрания можно создать только снизу
вверх, неизбирательными методами – процесс, который либертарный
муниципализм спутывает с предвыборной агитацией.
Итак, хотя либертарный муниципиализм поднимает много
важных вопросов и правильно подчеркивает важность активности сообщества и самоуправления, его акцент на электоральной активности
подрывает его освободительные обещания. Для большинства анархистов общественные собрания можно создать только снизу, путем прямого действия, и (из-за своей электоральной стратегии) движение либертарного муниципализма в конечном итоге превратится в копию
системы, которую оно стремится упразднить.
J.5.15 Как анархисты относятся к государству всеобщего благосостояния?
Период неолиберализма с 1980-х годов ознаменовался сворачиванием социальной политики государства правыми во имя «свободы»,
297

«индивидуальной ответственности» и «эффективности». Позиция
анархистов по отношению к этому процессу неоднозначна. С одной
стороны, мы выступаем за сокращение размеров государства и повышение индивидуальной ответственности и свободы, но, с другой стороны, мы прекрасно понимаем, что это свертывание есть часть нападок на рабочий класс и имеет тенденцию к увеличению власти капиталистов над нами по мере уменьшения (прямого) влияния государства. Таким образом, анархисты оказываются между двух огней – или,
по крайней мере, так кажется.
Так как же анархисты относятся к государству всеобщего благосостояния и нападкам на него?
Прежде всего, мы должны отметить, что эти нападки на «благосостояние» несколько избирательны. Используя риторику «самостоятельности» и «индивидуализма», исполнители этих программ «жесткой любви» позаботились о том, чтобы крупные корпорации продолжали получать государственные подачки и помощь, одновременно
критикуя социальное обеспечение. Другими словами, нынешние
нападки на государство всеобщего благосостояния – это попытка
навязать рабочему классу рыночную дисциплину и одновременно
усилить государственную защиту правящего класса. Поэтому у большинства анархистов нет проблем с защитой программ социального
обеспечения, поскольку их можно считать справедливыми, учитывая
помощь, которую капиталистический класс всегда получал от государства (как прямые субсидии и защиту, так и косвенную поддержку через законы о защите собственности и т.д.). И, несмотря на все свои
разговоры о расширении индивидуального выбора, правые молчат об
отсутствии выбора и индивидуальной свободы в рабочее время при
капитализме.
Во-вторых, большинство вдохновленных правыми нападок на
государство всеобщего благосостояния неточны. Например, Ноам Хомский отмечает, что «корреляция между социальными выплатами и
семейной жизнью существует, хотя она обратна тому, что
утверждают [правые]. По мере того как поддержка бедных сокращалась, уровень внебрачной рождаемости, который неуклонно рос с
1940-х до середины 1970-х годов, заметно вырос. За последние три
десятилетия уровень бедности среди детей почти идеально коррелирует с уровнем рождаемости среди матерей-подростков десятилетием позже. Майк Мейлс отмечает: “То есть, похоже, что детская бедность приводит к деторождению среди подростков, а не
298

наоборот”» ["Rollback III", Z Magazine, April, 1995]. То же обвинение
в неточном запугивании может быть предъявлено и к утверждениям о
злых последствиях социального обеспечения, от которых богатые и
крупные корпорации хотят спасти других (но не себя). Такой альтруизм действительно согревает сердце. Для тех, кто живет в США или
знаком с этой страной, то же самое можно сказать об истерических
нападках на «социализированную медицину» и реформу здравоохранения, финансируемых страховыми компаниями и пропагандируемых
правыми идеологами и политиками.
В-третьих, анархисты выступают против капитализма так же, как
и против государства. Это означает, что приватизация государственных функций не в большей степени либертарна, чем их национализация. На самом деле, даже в меньшей степени, поскольку такой процесс сокращает ограниченное общественное мнение, которое подразумевает государственный контроль, в пользу большей частной тирании и наемного труда. Таким образом, попытки разрушить государство всеобщего благосостояния без других социальных реформ в интересах рабочего класса нарушают антикапиталистическую составляющую анархизма. Аналогичным образом, введение системы социального обеспечения, поддерживаемой государством, вместо системы,
управляемой капиталистами с целью получения прибыли (как в Америке), вряд ли будет считаться нарушением либертарных принципов,
как и обратная ситуация. Однако с точки зрения уменьшения человеческих страданий большинство анархистов выступили бы против второго варианта и за первый, стремясь при этом создать третью (самоуправляемую) альтернативу.
В-четвертых, мы должны отметить, что хотя большинство анархистов выступают за коллективную самопомощь и социальное обеспечение, мы выступаем против государства. Часть альтернатив, которые пытаются создать анархисты, – это самоуправляемые и общественные проекты социального обеспечения (смотрите следующую
главу). Более того, в прошлом анархисты и синдикалисты были в первых рядах противников государственных программ социального обеспечения. Это было связано с тем, что их ввели не социалисты, а либералы и другие сторонники капитализма, чтобы подорвать поддержку
радикальных альтернатив и помочь долгосрочному экономическому
развитию путем создания образованного и здорового населения, необходимого для использования передовых технологий и ведения войн.
Таким образом, мы видим, что:
299

«Либеральное законодательство о социальном обеспечении...
рассматривалось многими [британскими синдикалистами] не как
подлинные реформы социального обеспечения, а как механизмы социального контроля. Синдикалисты играли ведущую роль в сопротивлении такому законодательству на том основании, что оно
усиливает капиталистическую дисциплину над трудом, тем самым подрывая независимость и самостоятельность рабочего класса» [Bob Holton, British Syndicalism: 1900-1914, p. 137].
Анархисты относятся к государству всеобщего благосостояния
так же, как и некоторые феминистки. Хотя они отмечают, цитируя
Кэрол Пейтмен, «патриархальную структуру государства всеобщего благосостояния», они также осознают, что оно «также бросило
вызов патриархальной власти и помогло создать основу для автономного гражданства женщин». Далее она отмечает, что «для женщин ориентироваться на государство всеобщего благосостояния –
значит просто поменять зависимость от отдельных мужчин на
зависимость от государства. Власть и капризность мужей заменяется произволом, бюрократией и властью государства, того самого государства, которое поддерживало патриархальную власть».
Это «само по себе не сделает ничего, что бросило бы вызов патриархальным властным отношениям» [The Disorder of Women, p. 195
and p. 200].
Таким образом, хотя государство всеобщего благосостояния действительно дает трудящимся больше возможностей, чем необходимость соглашаться на любую работу или мириться с любыми условиями, эта относительная независимость от рынка и отдельных капиталистов досталась ценой зависимости от государства – того самого
института, который защищает и поддерживает капитализм в первую
очередь. И, как мы с болью осознали в последние годы, именно правящий класс имеет наибольшее влияние в государстве – и поэтому,
когда речь заходит о том, какие расходы государственного бюджета
урезать, первыми на очереди оказываются программы социального
обеспечения. Учитывая, что такие программы контролируются государством, а не рабочими, такой результат вряд ли удивителен. Мало
того, мы также обнаружили, что государственный контроль воспроизводит те же иерархические структуры, которые создает капиталистическая фирма.
Неудивительно, что анархисты не испытывают большой любви к
таким государственным схемам социального обеспечения и желают их
300

замены на самоуправляемые альтернативы. Например, говоря о муниципальном жилье, Колин Уорд пишет:
«Муниципальный квартиросъемщик находится в ловушке синдрома зависимости и обиды, что является точным отражением его
жилищной ситуации. Люди заботятся о том, что принадлежит
им, что они могут изменить, переделать, приспособить к меняющимся потребностям и улучшить сами. Они должны нести за это
прямую ответственность... Захват арендаторами муниципального имущества – одна из тех очевидно разумных идей, что дремлет
потому, что наш подход к муниципальным делам все еще застрял в
рощах патернализма девятнадцатого века» [Anarchy in Action, p.
73].
Рассматривая образование, поддерживаемое государством, Уорд
утверждает, что «система всеобщего образования оказывается еще
одним способом, с помощью которого бедные субсидируют богатых». Что является наименьшей из ее проблем, поскольку «в природе государственных органов власти управлять принудительными и иерархическими институтами, конечная функция
которых – увековечить социальное неравенство и промыть мозги
молодежи, чтобы она приняла свое конкретное место в организованной системе» [Там же, p. 83 and p. 81]. Роль государственного образования как средства систематической индоктринации рабочего
класса отражена в словах Уильяма Лазоника:
«Закон об образовании 1870 года... [предоставил] государству... возможности... сделать образование обязательным для всех
детей в возрасте от пяти до десяти лет. Он также воздвиг мощную систему идеологического контроля над следующим поколением
рабочих... [Он] должен был функционировать как главный идеологический механизм в попытке класса капиталистов с помощью государства постоянно воспроизводить рабочую силу, которая бы
пассивно принимала подчинение [труда господству капитала]. В
то же время он создал общественный институт, который потенциально мог быть использован рабочим классом для прямо противоположной цели» ["The Subjection of Labour to Capital: The rise of the
Capitalist System", Radical Political Economy Vol. 2, p. 363].
Лазоник, как и Пейтман, указывает на противоречивый характер
мер по социальному обеспечению в рамках капитализма. С одной сто301

роны, их вводят, чтобы помочь контролировать рабочий класс (и
улучшить долгосрочное экономическое развитие). С другой стороны,
рабочие могут использовать эти положения как оружие против капитализма и получить больше возможностей, чем «работай или голодай» (тот факт, что нападки на социальное обеспечение в Великобритании в 1990-х годах – называемые, как это ни парадоксально, программой «От социального обеспечения к труду» – подразумевают потерю пособий, если вы отказываетесь от работы, – событие неудивительное). Таким образом, мы видим, что социальное обеспечение выступает в качестве своеобразного «пола» под зарплатой. В США
эти два показателя идут по общей траектории (вместе растут и вместе
падают). И именно это, потенциальная польза, которую рабочим может принести социальное обеспечение, является реальной причиной
нынешних нападок на него со стороны капиталистов. Как резюмирует
Ноам Хомский:
«Государственная власть сегодня подвергается серьезным
нападкам в более демократических обществах, но не потому, что
она противоречит либертарной перспективе. Скорее наоборот:
потому что она предлагает (слабую) защиту некоторым ее аспектам. У правительств есть роковой недостаток: в отличие от
частных тираний, институты государственной власти и авторитета предоставляют обществу возможность играть некоторую роль, пусть и ограниченную, в управлении своими делами» [Chomsky on Anarchism, p. 193].
Из-за этой противоречивой природы благосостояния мы находим анархистов, таких как Ноам Хомский, утверждающих, что (используя выражение, популяризированное профсоюзами сельских работников Южной Америки) «мы должны “расширить дно клетки”.
Мы знаем, что находимся в клетке. Мы знаем, что мы в ловушке.
Мы собираемся расширить дно, то есть расширить до пределов,
которые позволяет клетка. И мы намерены разрушить клетку. Но
не путем нападения на клетку, когда мы уязвимы перед убийством... Вы должны защищать клетку, когда на нее нападают еще
более страшные хищники извне, такие как частная власть. И вы
должны расширить дно клетки, признавая, что это клетка. Все
это – предварительные условия для ее демонтажа. Пока люди не
будут готовы терпеть этот уровень сложности, они не будут по302

лезны людям, которые страдают и нуждаются в помощи, или, если
уж на то пошло, самим себе» [Expanding the Floor of the Cage].
Таким образом, даже если мы знаем, что государство всеобщего
благосостояния является клеткой и частью инструмента классовой
власти, мы должны защищать его от худшей возможности: от государства как «чистого» защитника капитализма с рабочими, у которых
мало или вообще нет прав. По крайней мере, у государства всеобщего
благосостояния противоречивая природа, противоречия которой
можно использовать для расширения наших возможностей. И один из
этих вариантов – его упразднение снизу!
Например, что касается муниципального жилья, анархисты первыми согласятся с тем, что оно патерналистское, бюрократическое и
вряд ли предоставляет прекрасные жизненные условия. Однако, в отличие от правых, которые хотят приватизировать такие дома, анархисты считают, что «контроль арендаторов» – это лучшее решение, поскольку он дает нам преимущества индивидуальной собственности наряду с общиной (и, таким образом, без негативных моментов
собственности, таких как социальная атомизация). Требование «контроля арендаторов» должно исходить снизу, от «коллективного сопротивления» самих арендаторов, возможно, в результате
борьбы против «постоянного повышения арендной платы», ведущей
к «требованию... изменения статуса арендатора». Такой «захват
арендаторами муниципального имущества – одна из тех очевидно
разумных идей, что дремлет потому, что наш подход к муниципальным делам все еще застрял в рощах патернализма девятнадцатого века» [Ward, Там же, p. 73].
И именно здесь заключается ирония правых, «свободнорыночных» попыток упразднить государство всеобщего благосостояния: неолиберализм хочет положить конец благосостоянию сверху,
посредством государства (которое является инициатором этой индивидуалистической «реформы»). Они стремятся не к упразднению зависимости путем самоосвобождения, а к сдвигу зависимости с государства на благотворительность и рынок. Анархисты, напротив, стремятся отменить социальное обеспечение снизу. Это либертарное отношение к той государственной политике, которая действительно помогает людям. Анархисты «не решались бы осуждать те меры, принятые правительством, которые, очевидно, приносят пользу людям, если бы не видели непосредственной возможности того, что
люди будут осуществлять их сами. Это не мешало бы нам в то же
303

время заявить, что те инициативы, которые предпринимают правительства, были бы более успешными для самих людей, если бы они
занялись теми же проблемами... создание больничного обслуживания или транспортной системы, например, от местных потребностей к национальной организации по соглашению и согласию на всех
уровнях, несомненно, более экономично и эффективно, чем то, что
задумано на высшем уровне [государством]... где казначейское, политическое и другое давление, не обязательно связанное с тем, что
мы бы назвали потребностями, влияет на формирование политики». Поэтому «пока у нас есть капитализм и правительство, задача анархистов – бороться и с тем, и с другим, и в то же время поощрять людей делать те шаги, которые они могут предпринять,
чтобы управлять своей жизнью» ["Anarchists and Voting", pp. 17687, The Raven, No. 14, p. 179].
В конечном итоге в отличие от государственных социалистов/либеральных левых, анархисты отвергают идею о том, что делу
социализма, свободного общества можно помочь с помощью государства. Как и правые, левые рассматривают политические действия в
терминах государства. Все их излюбленные политические приемы –
государственное вмешательство в экономику, национализация, государственное социальное обеспечение, государственное образование и
так далее. Какой бы ни была проблема, левые видят ее решение в
расширении власти государства. Они постоянно подталкивают людей
к тому, чтобы полагаться на других, которые решат их проблемы за
них. Более того, такая государственная «помощь» не доходит до сути
проблемы. Все, что она делает, это борется с симптомами капитализма
и этатизма, не борясь с коренными причинами – самой системой.
Неизменно, эта поддержка государства является отходом от рабочих, от доверия и предоставления им возможности самим решать
свои проблемы. Действительно, левые, кажется, забыли, что государство существует для защиты коллективных интересов правящего класса и поэтому вряд ли может считаться нейтральным органом. И, что
хуже всего, они предоставили правым возможность заявить, что свобода от государства означает то же самое, что и свобода рынка (игнорируя тот неудобный факт, что капитализм основан на господстве –
наемном труде – и нуждается во многих репрессивных мерах, чтобы
существовать и выжить). Анархисты считают, что смена начальника на
государство (или наоборот) – это лишь шаг в сторону, а не вперед! В
конце концов, не рабочие контролируют, как работает государство
304

всеобщего благосостояния, а политики, «эксперты», бюрократы и менеджеры («Социальное обеспечение управляется правительственной машиной высшего звена, которая гарантирует, что когда политические хозяева навязывают экономию государственных расходов, она достигается за счет снижения качества обслуживания
населения, а не за счет снижения стоимости администрирования» [Ward, Там же, p. 10]). Неудивительно, что мы видим, как элементы социального государства используются как оружие в классовой
войне против тех, кто борется (например, в Великобритании во время
забастовки шахтеров в 1980-х годах правительство консерваторов сделало незаконным требование пособий во время забастовки, что сократило средства, доступные борющимся рабочим, и помогло боссам заставить забастовщиков быстрее вернуться на работу).
Анархисты считают, что гораздо лучше поощрять тех, кто страдает от несправедливости, к самоорганизации, и таким образом они смогут изменить то, что, по их мнению, на самом деле неправильно, в отличие от того, что утверждают политики и «эксперты».
Если иногда часть этой борьбы включает в себя защиту некоторых аспектов государства всеобщего благосостояния («расширение дна
клетки»), то так тому и быть, но мы никогда не остановимся на этом и
будем использовать такую борьбу как ступеньку в упразднении государства всеобщего благосостояния снизу путем создания самоуправляемых альтернатив рабочего класса. В рамках этого процесса анархисты также стремятся преобразовать те аспекты государства всеобщего благосостояния, которые они, возможно, пытаются «защитить».
Они не защищают институт, который является патерналистским,
бюрократическим и неотзывчивым. Например, если мы пытаемся
остановить закрытие местной государственной больницы или школы,
анархисты попытаются поднять вопрос о самоуправлении и контроле
местного сообщества в надежде выйти за рамки статус-кво.
В этом мы следуем предложению Прудона о том, что вместо того,
чтобы «откармливать отдельных подрядчиков», либертарии должны стремиться создать «новый вид собственности», «предоставив
привилегию управления» коммунальными предприятиями, промышленностью и услугами «на определенных условиях ответственным
компаниям, состоящим не из капиталистов, а из рабочих». Муниципалитеты будут проявлять инициативу в организации общественных работ, но фактический контроль будет принадлежать рабочим кооперативам, поскольку «под страхом возрождения феодализма ста305

новится необходимым, чтобы рабочие объединились в демократические общества с равными условиями для всех членов» [General Idea
of the Revolution, p. 151 and p. 276-7]. Так, например, вместо того,
чтобы национализировать или приватизировать железные дороги, их
следует передать в управление рабочим кооперативам. То же самое с
социальными службами и тому подобным: «Упразднение государства – это последняя составная часть системы, и оно состоит в
том, чтобы непрерывно уменьшать, путем упрощения административных и политических процедур, число государственных служащих и передавать на попечение ответственных рабочих обществ
работы
и
услуги,
доверенные
государству» [Proudhon, Carnets, vol. 3, p. 293].
Это не только означает, что мы можем привыкнуть к коллективному управлению своими делами, но и то, что мы можем гарантировать: любые «страховочные сетки», которые у нас есть, делают то, что
мы хотим, а не то, что хочет капитал. В конечном счете, то, что мы создаем и чем сами управляем, будет больше отвечать нашим потребностям и потребностям классовой борьбы, чем реформистские аспекты
капиталистического государства. Это, как нам кажется, очевидно. И
иронично видеть, как «радикальные» и «революционные» левые элементы выступают против такой самопомощи рабочего класса (и тем
самым игнорируют давнюю традицию такой деятельности в движениях рабочего класса) и вместо этого выбирают в качестве агента своей защиты государство, управляемое капиталистами и для капиталистов!
Существуют две традиции благосостояния в обществе: одна –
«братские и автономные ассоциации, идущие снизу, другая – авторитарные институты, управляемые сверху» [Ward, Там же, p. 123].
Хотя иногда анархисты вынуждены защищать последние от большего
зла капитализма «свободного рынка», мы никогда не забываем о важности создания и укрепления первых. Как говорит Хомский, либертарии должны «защищать некоторые государственные институты
от нападок на них [со стороны частной власти], одновременно пытаясь открыть их для значимого общественного участия – и, в конечном итоге, демонтировать их в гораздо более свободном обществе, если удастся достичь соответствующих обстоятельств» [Chomsky on Anarchism, p. 194]. Этот момент мы подробнее
обсудим в следующей главе, когда будем рассматривать исторические
306

примеры самоуправляемых организаций общественного благосостояния и самопомощи.
J.5.16 Есть ли исторические примеры коллективной самопомощи?
Да, во всех обществах мы видим, как рабочие объединяются вместе, чтобы практиковать взаимопомощь и солидарность. Это принимает различные формы, такие как профессиональные и производственные союзы, кредитные союзы и товарищеские общества, кооперативы
и так далее, но естественной реакцией рабочих на несправедливость
капитализма была практика коллективной «самопомощи» для улучшения своей жизни и защиты своих друзей, общин и товарищей по
работе.
Как подчеркивает Колин Уорд, «на самом деле существует несколько совершенно отдельных традиций социального обеспечения:
продукт совершенно разного отношения к социальным потребностям... Одна из этих традиций – услуга, предоставляемая властью
неохотно и карательно, другая – выражение социальной ответственности, взаимопомощи и самопомощи. Одна воплощается
в институтах, другая – в ассоциациях» [Anarchy in Action, p.
112]. Анархисты, не стоит говорить, предпочитают последнее. К сожалению, эту «великую традицию самопомощи и взаимопомощи рабочего класса политические и профессиональные архитекторы государства всеобщего благосостояния списали со счетов не просто как
неуместную, но как фактическую преграду... Вклад, который получатели должны были вносить во все эти теоретические щедроты,
игнорировался как простое неудобство – кроме, конечно, оплаты за
них... Социалистический идеал переписали как мир, в котором каждый имеет право на все, но где никто, кроме поставщиков, не имеет
права голоса. В течение многих лет мы узнали, что это была чувствительная к внешним воздействиям утопия». Эта самоуправляемая самопомощь рабочего класса была «дорогой к благосостоянию,
по которой мы не смогли пойти» [Ward, Social Policy: anarchist
response, pp. 11-2 and p. 9].
Анархисты утверждают, что самопомощь – это естественный побочный эффект свободы. Радикальные социальные изменения невозможны до тех пор, пока люди не будут свободны сами решать, в чем
состоят их проблемы, в чем заключаются их интересы, и сами организовывать то, что они хотят с ними делать. Самопомощь – это естественное выражение того, что люди берут под контроль свою жизнь и
307

действуют сами. Тот, кто призывает государство действовать от имени
людей, не является социалистом, а тот, кто выступает против самопомощи, клеймя ее «буржуазной», не является антикапиталистом. Несколько иронично, что именно правые монополизировали риторику
«самопомощи» и превратили ее в еще одно идеологическое оружие
против прямого действия рабочего класса и самоосвобождения (хотя,
говоря об этом, правым в целом нравится индивидуальная самопомощь: если им предложить забастовку, сквоттинг или любую другую
форму коллективного движения самопомощи, они первыми осудят
ее):
«Политические левые за многие годы совершили огромную психологическую ошибку, позволив политически правым присвоить подобный язык [“самопомощь”, “взаимопомощь”, “стоять на своих ногах” и так далее]. Если вы посмотрите на выставки профсоюзных
знамен прошлого века, то увидите, что на них повсюду вышиты лозунги типа “Самопомощь”. Именно эти умные фабианцы и академические марксисты высмеяли ценности, с помощью которых простые
граждане управляют своей жизнью, в пользу бюрократического
патернализма, оставив эти ценности на откуп своим политическим оппонентам» [Ward, Talking Houses, p. 58].
Мы не можем ожидать, что здесь будет представлен обширный
список коллективной самопомощи рабочего класса и деятельности по
социальному обеспечению, все, что мы можем сделать – это представить обзор коллективного обеспечения в действии (для обсуждения
самопомощи и сотрудничества рабочего класса на протяжении веков
мы не можем предложить лучшего источника, чем «Взаимопомощь
как фактор эволюции» Кропоткина). В случае Великобритании мы
видим, что «вновь созданный рабочий класс создал из ничего обширную сеть социальных и экономических инициатив, основанных на
самопомощи и взаимопомощи. Список бесконечен: дружеские общества, строительные общества, клубы больных, клубы гробов (coffin
clubs)6, клубы одежды, вплоть до огромных объединенных предприяКлубы гробов – клубы, недавно получившие распространение на Западе, участники которых собираются вместе, обсуждают темы, касающиеся смерти и погребения, и мастерят собственные гробы. Такие клубы помогают участникам социализироваться и снять стресс, помогают начать воспринимать собственный уход из
жизни не как безусловно негативное явление, а как естественный процесс, с которым столкнется каждый человек – и способствуют принятию неизбежности этого
– прим. ред.
308
6

тий, таких как профсоюзное движение и кооперативное движение» [Ward, Social Policy, pp. 10-1]. Историк Э.П. Томпсон подтвердил эту картину широкой сети организаций самопомощи рабочего
класса. «Мелкие торговцы, ремесленники, рабочие, – резюмировал
он, – все стремились застраховать себя от болезни, безработицы
или расходов на похороны через членство в... дружеских обществах».
Это были «подлинные свидетельства независимой культуры и институтов рабочего класса... из которых... выросли профсоюзы и в
которых готовились профсоюзные работники». Дружеские общества «не “исходили” из идеи: и идеи, и институты возникли из определенного общего опыта... В простой ячеистой структуре дружеского общества, с его трудовой этикой взаимопомощи, мы видим
многие черты, которые были воспроизведены в более утонченной и
сложной форме в профсоюзах, кооперативах, клубах “Хэмпден”, политических союзах и чартистских ложах.... Все свидетели первой
половины XIX века – священнослужители, фабричные инспекторы,
радикальные публицисты – отмечали масштабы взаимопомощи в
беднейших районах. Во времена чрезвычайных ситуаций, безработицы, забастовок, болезней, родов именно бедняки “помогали каждому своему соседу”» [The Making of the English Working Class, p.
458, pp. 460-1 and p. 462]. Сэм Долгофф дал отличное резюме аналогичной деятельности американского рабочего класса по оказанию самопомощи:
«Задолго до того, как рабочее движение разложилось и в него
вмешалось государство, рабочие организовали сеть кооперативных
учреждений всех видов: школы, летние лагеря для детей и взрослых,
дома для престарелых, медицинские и культурные центры, кредитные ассоциации, страхование от пожара, жизни и здоровья, техническое образование, жилье и т.д.» [The American Labour
Movement: A New Beginning, p. 74].
Долгофф,
как
и
все
анархисты,
призывал
рабочих «финансировать создание независимых кооперативных обществ всех типов, которые будут адекватно реагировать на их
потребности», и что такое движение «могло бы стать реалистичной
альтернативой
ужасающим
злоупотреблениям
“истеблишмента” при меньших затратах» [Там же, p. 74 и pp. 74-75].
Таким образом, можно было бы создать сеть самоуправляемых, коммунальных, благотворительных ассоциаций и кооперативов –
оплачиваемых, управляемых рабочими и работающих для них. Такая
309

система «не станет игрушкой финансовой политики центрального
правительства» [Ward, Там же, p. 16]. Такая сеть могла бы изначально строиться на основе и быть аспектом борьбы как работников,
так и заявителей, пациентов, арендаторов и других пользователей нынешнего государства всеобщего благосостояния. Таким образом, «множественность организаций взаимопомощи среди заявителей, пациентов, жертв представляет собой самый мощный рычаг
перемен в преобразовании государства благосостояния в подлинное
общество благосостояния, в превращении общественной заботы в
заботливое сообщество» [Ward, Anarchy in Action, p. 125].
Создание такой кооперативной, основанной на сообществе системы социального обеспечения не произойдет в одночасье и не будет
легким. Но это возможно, как показывает история. Конечно, у нее будут свои проблемы, но, как отмечает Колин Уорд, «стандартным аргументом против позиции локализма децентрализации является
универсализм: равное обслуживание всех граждан, которого, как
считается, добивается центральный контроль. Короткий ответ
на это заключается в том, что это не так!» [Colin Ward, Social
Policy, p. 16]. Он отмечает, что более богатые районы обычно получают от государства всеобщего благосостояния более качественные услуги, чем бедные, что нарушает утверждение о равенстве услуг. Централизованная система (будь то государственная или частная), скорее
всего, будет распределять ресурсы, в соответствии с интересами и знаниями (их недостатком) бюрократов и экспертов, а не то, где они
лучше всего используются, или в соответствии с потребностями пользователей.
Анархисты уверены, что конфедеративная сеть организаций
взаимопомощи и кооперативов, основанная на местном участии и
контроле, может преодолеть проблемы локализма гораздо лучше, чем
централизованная, которая, из-за отсутствия местного участия и вклада, скорее всего, будет способствовать местичковости и безразличию, чем более широкому видению и солидарности. Если у вас нет
права голоса в том, что вас касается, почему вас должно волновать то,
что касается других? Это неудивительно, ведь что еще является глобальным действием, как не продукт тысяч локальных действий? Солидарность внутри нашего класса – это цветок, который вырастает из
почвы нашей местной самодеятельности, прямого действия и самоорганизации. Если мы не будем действовать и организовываться на местах, любая более широкая организация и действия будут пустыми.
310

Таким образом, местная организация и расширение прав и возможностей необходимы для создания и поддержания более широких организаций и взаимопомощи.
В качестве другого примера преимуществ самоуправляемой системы социального обеспечения можно привести тот факт, что в конце
восемнадцатого и начале девятнадцатого века «власти постоянно
жаловались на то, что дружеские общества позволяли своим членам изымать средства во время забастовки» [Thompson, Там же, p.
461]. Такие же жалобы звучали и в Великобритании на то, что государство социального обеспечения позволяло забастовщикам требовать пособие во время забастовки. Консервативное правительство
1980-х годов изменило ситуацию, приняв закон, запрещающий участникам забастовок требовать пособия – и тем самым лишив их потенциальной поддержки в борьбе. Такое ограничение было бы гораздо
труднее (если вообще возможно) наложить на сеть самоуправляемых
кооперативов взаимопомощи. Такие институты не стали бы игрушкой
финансовой политики центрального правительства, как стало государство всеобщего благосостояния и налоги, которые вынуждены платить рабочие.
Все это означает, что анархисты отвергают фальшивый выбор
между частным и государственным капитализмом, который нам
обычно предлагают. Мы отвергаем как приватизацию, так и национализацию, как правых, так и левых (буржуазных). Ни государственное, ни частное здравоохранение не контролируется пользователем:
одно подчиняется требованиям политики, другое ставит прибыль выше людей. Поскольку в последнем разделе мы обсуждали государство
всеобщего благосостояния, стоит быстро обсудить частное всеобщее
благосостояние и то, почему анархисты отвергают этот вариант даже в
большей степени, чем государство всеобщего благосостояния.
Во-первых, все формы частного здравоохранения/обеспечения
должны выплачивать дивиденды капиталистам, финансировать рекламу, снижать затраты для максимизации прибыли путем стандартизации процесса «обслуживания» – т.е. макдональдизации – и так
далее, что приводит к завышению цен и некачественному обслуживанию в отрасли в целом. По словам Альфи Кона, «все больше больниц и
клиник управляются коммерческими корпорациями; многие учреждения, вынужденные бороться за “клиентов”, похоже, ценят квалифицированного директора по маркетингу больше, чем квалифицированную сиделку. Как и в любом другом секторе экономики, гон311

ка за прибылью приводит к необходимости снижения затрат, и самый простой способ сделать это – сократить обслуживание неприбыльных пациентов, то есть тех, кто больше болеет, чем богатеет... Результат: больничные расходы фактически выше в тех
районах, где больше конкуренции за пациентов» [No Contest, p.
240]. В Великобритании попытки внедрить «рыночные силы» в
Национальную службу здравоохранения также привели к увеличению
расходов, а также к раздуванию размеров и стоимости обслуживания
ее бюрократического аппарата.
Если взглянуть на Чили, о которой так много говорят те, кто хочет приватизировать систему социального обеспечения, мы обнаружим аналогичные разочаровывающие результаты (по крайней мере,
для рабочего класса, как мы увидим). Казалось бы, частная система
Чили достигла впечатляющих средних показателей доходности инвестиций. Однако, если учесть комиссионные, реальная отдача для отдельных работников оказывается значительно ниже. Например, хотя
средняя доходность фондов с 1982 по 1986 год составила 15,9%, реальная доходность после учета комиссионных составила всего 0,3%! В период с 1991 по 1995 год доходность до уплаты комиссионных составляла 12,9%, но с учетом комиссионных она упала до 2,1%. По словам Дуга
Хенвуда, «конкурирующие взаимные фонды имеют огромные отделы продаж, а управляющие портфелями – колоссальные поборы. В
целом, административные расходы... составляют почти 30% от
доходов, по сравнению с менее 1% в системе социального обеспечения
США» [Wall Street, p. 305]. Кроме того, на рынке частных пенсионных фондов доминирует горстка компаний.
Даже если комиссионные издержки будут снижены (путем регулирования), впечатляющие доходы на капитал, наблюдавшиеся в период с 1982 по 1995 год (когда реальный годовой доход на инвестиции
составлял в среднем 12,7%), скорее всего, не будут поддерживаться.
Эти средние показатели доходности совпали с годами бума в Чили,
сопряженного с высокой стоимостью государственных займов. Из-за
долгового кризиса 1980-х годов правительства латинских стран платили двузначные реальные процентные ставки по своим облигациям – основному средству инвестирования фондов социального обеспечения. По сути, правительство субсидировало «частную» систему, выплачивая астрономические ставки по государственным облигациям.
Еще одним недостатком системы является то, что лишь немногим
больше половины чилийских работников делают регулярные взносы в
312

фонд социального обеспечения. Хотя многие считают, что частная система уменьшит уклонение от уплаты взносов, поскольку у работников
будет больше стимулов делать взносы на свои личные пенсионные
счета, 43,4% участников новой системы в июне 1995 года не делали регулярных взносов [Stephen J. Kay, "The Chile Con: Privatizing Social
Security in South America," The American Prospect № 33, pp. 48-52].
В целом, приватизация, похоже, выгодна только среднему классу и
капиталистам, если судить по Чили. Как утверждает Хенвуд, хотя «вливание денег» в результате приватизации социального обеспечения «чудесно повлияло на чилийский фондовый рынок», «прогнозы
говорят о том, что до половины будущих пенсионеров будут получать пенсию на уровне прожиточного минимума» [Henwood, Там
же, pp. 304-5].
Достаточно сказать, что все, что вам действительно нужно знать
о приватизации пенсий и здравоохранения в Чили, это то, что военная
диктатура, которая ее навязала, исключила военных из сомнительных
преимуществ. Такой альтруизм поистине трогателен.
Итак, анархисты отвергают частное всеобщее благосостояние как
аферу (и даже большую, чем государство всеобщего благосостояния).
Как предлагает Колин Уорд, это «вопрос о том, как нам вернуться на
путь взаимопомощи вместо коммерческого медицинского страхования и частных пенсионных схем» [Social Policy, p. 17]. Поскольку
анархисты являются одновременно антигосударственниками и антикапиталистами, замена частной власти на государственную – это, в
лучшем случае, шаг в сторону. Обычно это еще хуже, поскольку капиталистические компании подотчетны только своим владельцам и критериям прибыли. Это означает, как считает Хомский, что «защита
государственного сектора сегодня – это шаг к упразднению государства, потому что он поддерживает общественную арену, в
рамках которой люди могут участвовать, организовываться, влиять на политику и так далее, хотя и ограниченными способами. Если это убрать, мы вернемся к... частной диктатуре, но это вряд ли
будет шагом к освобождению» [Chomsky on Anarchism, p. 213].
Вместо этого анархисты пытаются создать реальные альтернативы
иерархии, будь то государственной или капиталистической, здесь и
сейчас, которые отражают наши представления о свободном и справедливом обществе. Ведь, когда дело доходит до дела, свободу нельзя
дать, ее можно только взять, и этот процесс самоосвобождения отра313

жается в альтернативах, которые мы создаем, чтобы помочь победить
в классовой войне.
Борьба против капитализма и этатизма требует, чтобы мы строили ради будущего, и, кроме того, мы должны помнить, что «тот,
кто не верит в творческие способности масс и в их способность к
восстанию, не принадлежит к революционному движению. Он должен пойти в монастырь, встать на колени и начать молиться.
Потому что он не революционер. Он сукин сын» [Sam Dolgoff, цит.
по: Ulrike Heider, Anarchism: left, right, and green, p. 12].

314

J.6 За какие методы воспитания детей выступают
анархисты?
Анархистам давно известно о важности воспитания и образования детей. Мы понимаем, что воспитание должно быть нацелено на
то, чтобы вырастить «всесторонне развитую личность», а
не «послушного раба труда, автомата-профессионала, налогоплательщика или праведного моралиста». В этом разделе мы рассмотрим анархистский подход к воспитанию, учитывая, что «именно в ребёнке идёт становление зрелого человека и что прежние представления о воспитании или обучении его... таковы, что подавляют его
естественный рост» [Emma Goldman, Red Emma Speaks, p.131 and
p. 130].
Если принять тот тезис, что в авторитарной семье лежат корни
как индивидуальных психологических проблем, так и политической
реакции, то из этого следует, что анархистам стоит развивать те методы воспитания детей, которые не искалечат их психику, а позволят
развиваться их естественной саморегуляции, давая им возможность
принять свою свободу и ответственность. Детей, воспитанных таким
образом, мы будем называть «свободными детьми».
Работа в этом направлении находится ещё в зачаточном состоянии. Одним из основоположников этой области был Вильгельм Райх
(блестящее краткое изложение его идей дано в статье Мориса Бринтона «Иррациональное
в
политике» («The
Irrational
in
Politics»)). В «Детях будущего» («Children of the Future») на основании исследований и клинического опыта Райх вывел ряд положений для родителей, психологов и педагогов, стремящихся к разработке либертарных методов воспитания детей (хотя он не использовал
термин «либертарный»).
В этом подразделе и следующих главах мы кратко опишем основные идеи Райха, а также других либертарных психологов и педагогов, испытавших его влияние, таких как А. С. Нилл и Александр
Лоуэн; рассмотрим теоретические принципы воспитания свободных
детей и приведём конкретные примеры их применения на практике; а
также исследуем анархистский подход к проблемам переходного возраста.
Такой подход к воспитанию основан на понимании того, что дети «не являются чьей-либо собственностью; принадлежат не обществу, не родителям, а собственной будущей свободе» [Michael
315

Bakunin, The Political Philosophy of Bakunin, p. 327]. В сущности,
тем,
что
происходит
с
ребёнком
в
процессе
взросления, формируется его личность и общество, в котором он будет
жить. Ключевой вопрос для людей, заинтересованных в свободе, состоит в том, «каким образом мы должны рассматривать ребёнка –
как индивидуальность или как объект для лепки в соответствии со
всеми прихотями и фантазиями тех, кто ею занимается» [Emma
Goldman, Там же, p. 130]. При либертарном методе воспитания личность ребёнка уважается и развивается.
Это полностью противоречит стандартной капиталистической
установке, согласно которой дети являются собственностью родителей. Если признать, что дети действительно являются собственностью родителей, то тем самым мы признаём, что годы
своего формирования ребёнок проводит в рабстве – что вряд ли способствует развитию индивидуальности и свободы ребёнка и всего общества. Неудивительно, что большинство анархистов отвергает такую
концепцию. Вместо этого мы утверждаем, что «права родителей
должны быть сведены к тому, чтобы любить своих детей и своей
властью не разрушать их нравственность, психическое развитие и
их будущую свободу». Это несочетаемо с тем, чтобы быть чьей-то собственностью (т. е. рабом), и «отсюда следует, что общество, чьё будущее полностью зависит от образования и воспитания детей, ...
имеет не только право, но и обязанность заботиться о
них». Следовательно, воспитание должно быть частью общества, общественным процессом, в ходе которого ребёнок учится быть личностью и уважается другими как личность: «Подлинная свобода – т.е.
полностью понимаемая и реализуемая каждым индивидуумом, основанная прежде всего на чувстве собственного достоинства и на
уважении к свободе и достоинству других, т.е. на справедливости –
такая свобода может быть обретена ребёнком только путём рационального развития ума, характера и воли» [Bakunin, Там же, p.
327].
Ещё раз подчеркнём, что огромное количество работы в этой области ещё предстоит сделать. Поэтому наши комментарии стоит рассматривать только как примерные направления для дальнейшего обдумывания и исследования людьми, участвующими в воспитании и
образовании детей. Не существует, и не может существовать, никакого
«свода правил» по воспитанию свободных детей, потому что чётко
следовать единому своду правил значит игнорировать тот факт, что
316

каждый ребёнок, равно как и окружающая его среда, уникален и требует уникального обращения со стороны родителей. Поэтому принципы либертарного воспитания, о которых мы будем говорить здесь,
стоит воспринимать не как правила, а скорее как экспериментальные
гипотезы, которые родители могут проверить в индивидуальных обстоятельствах, применяя к ним своё мышление и делая собственные
логические заключения.
Воспитание детей должно быть схоже с обучением и основываться на тех же принципах, а именно – «на свободном росте и развитии
врождённых сил и склонностей ребёнка. Только в таком случае мы
можем надеяться на свободную личность и, в конечном счете, на
свободное общество, в котором вмешиваться в развитие человека и
им управлять станет невозможно» [Goldman, Там же, p. 139]. Действительно, воспитание и обучение детей не могут быть разделены,
так как сама жизнь есть обучение; они должны основываться на одних
и тех же принципах и рассматриваться как процесс «развития и исследования, а не подавления инстинктов ребёнка и культивации послушания и дисциплины» [Martha A. Ackelsberg, Free Women of
Spain, p. 166].
Более того, родительский пример также очень важен для воспитания свободных детей. Дети часто учатся путём повторения за родителями – они делают то, что делают родители, а не то, что родители
говорят. Если мать и отец лгут друг другу, кричат, дерутся и т.д., ребёнок с большой вероятностью будет делать то же самое. То или иное
поведение детей не берётся из ниоткуда, дети – продукт среды, в которой они воспитываются. Их можно мотивировать только примером, а
не угрозами и командами. Таким образом, действия родителей могут
препятствовать воспитанию свободного ребёнка. Родители должны не
только говорить правильные вещи, но и действовать как анархисты,
чтобы их дети росли свободными.
Горькая правда состоит в том, что большинство современных родителей потеряло способность воспитать свободных детей, и обретение этой способности будет долгим путём проб и ошибок, а также родительского просвещения; остаётся надеяться на то, что каждое последующее поколение будет совершенствоваться посредством
обучения на успехах и ошибках своих предшественников. При наиболее оптимистичном сценарии в течение жизни нескольких поколений
количество прогрессивных родителей будет расти и воспитывать ещё
более свободных детей, которые сами станут ещё более прогрессив317

ными родителями; результатом этого процесса станет постепенное
изменение массовой психологии в направлении большей свободы. Как
показал опыт различных коммун по всему миру, где общество организовано
по
либертарным
принципам,
такие
изменения могут произойти очень быстро. Как пишет Райх,
«Нам стало понятно, что мы можем надеяться не на мгновенный прыжок в мир Детей Будущего, а только на постоянное
движение вперёд, в течение которого здоровые новые тенденции пересекаются с больной старой структурой и новое медленно замещает старое» [Children of the Future, pp. 38–39].
С помощью методов воспитания и обучения детей, основанных
на свободе, и других способов повышения уровня сознательности, а
также поощрения сопротивления существующему социальному порядку, анархисты рассчитывают подготовить психологические основания для смены социальной парадигмы с авторитарных на либертарные институты и ценности. И по всей видимости, постепенная культурная эволюция в сторону большей свободы действительно имеет место. Как отметил, например, А. С. Нилл, «продвижение к свободе –
сексуальной или любой другой – происходит очень медленно. В моем
детстве женщины купались в море в чулках и длинных платьях. Сегодня они открыли ноги и тело. С каждым новым поколением детям
предоставляется больше свободы. В наши дни только сумасшедший
намажет пальчик ребенка кайенским перцем, чтобы отучить его
сосать пальцы. Сегодня лишь в нескольких странах мира детей продолжают бить в школах» [Summerhill, p. 115].
Большинство анархистов полагает, что мы должны практиковать
то, что провозглашаем, и, исходя из этого, анархическая революция
начинается у нас дома. Поскольку анархисты уже воспитывают своих
детей в капиталистическом обществе и/или участвуют в воспитании и
обучении детей других родителей, мы можем практиковать часть либертарных принципов ещё до наступления революции. Поэтому мы
считаем, что либертарное воспитание – важная тема для обсуждения.
J.6.1 Каковы главные препятствия на пути воспитания свободных детей?
Наиболее существенное препятствие – воспитание и характер
большинства родителей, врачей и педагогов. В иерархическом обществе индивидуумы создают вокруг себя стены психологической защи318

ты, которые очевидным образом влияют на их ментальное и физическое состояние, их способность к свободной жизни и получению удовольствия. Становясь родителями, такие люди пытаются (часто неосознанно) подавить жизненную энергию в своих детях – например,
ограничить их естественные голосовые выражения (крик, рёв, плач и
т.д.) и физическую подвижность. Как отмечает Райх:
«Маленькие дети проходят через фазу развития, характеризующуюся активной деятельностью голосовой мускулатуры. Удовольствие, которое получает младенец от издавания громких звуков (плача, визга и др.) воспринимается многими родителями как
патологическая агрессия. Соответственно, детей учат не кричать
и вести себя тихо. Импульсы голосового аппарата подавляются,
его мускулатура хронически сокращается; ребёнок становится тихим, “хорошо воспитанным” и замкнутым. Последствия такого обращения вскоре проявляются в нарушениях пищевого поведения,
общей апатии, бледности лица и т.д. Этим же предположительно
вызываются нарушения речи и задержка речевого развития. У
взрослых наблюдаются спазмы гортани. Непроизвольные сокращения глотки и глубоких мышц шеи с последовательным подавлением
агрессивных импульсов в голове и шее является, пожалуй, наиболее
характерным симптомом» [Children of the Future, p. 128].
«Клинические исследования, — заключает Райх, — учат нас тому, что маленькие дети должны иметь возможность “прокричаться”, если крик вызван удовольствием от процесса. Некоторые родители могут с этим не согласиться, но вопросы воспитания должны
решаться исключительно в интересах ребёнка, а не взрослых» [Там же, p. 128].
Помимо истощения жизненной энергии тела, такое подавление
снижает уровень тревожности, испытываемой при наличии в психике
антиобщественных, жестоких и извращённых импульсов – тяги к разрушению, садизма, жадности, жажды власти, жестокости и т.д. (импульсы, которые Райх называет «вторичными» драйвами). Иными
словами, это снижает нашу способность к сочувствию, и внутренние
этические ориентиры, которые развиваются у всех нас, размываются,
в результате чего мы становимся более склонны к проявлению таких
вторичных антисоциальных драйвов. Таким образом, иронично, что
эти вторичные драйвы возникают в результате подавления первичных драйвов и связанного с ними удовольствия. Вторичные
319

драйвы развиваются по той причине, что через психологическую защиту могут пробиться только искажённые, грубые и/или механические способы выражения эмоций. Можно сказать, что мораль по принуждению (т.е. следование правилам, навязанным извне) становится
необходимой, чтобы сдерживать вторичные драйвы, порождённые
самим принуждением. Подобными процессами авторитарный тип
воспитания обосновывает сам себя:
«Психоаналитики не смогли понять разницу между первичными естественными и вторичными извращенными, жестокими
драйвами; они убивают естественность в новорождённом ребёнке,
пытаясь уничтожить в нём “жестокого маленького зверя”. Им непонятен тот факт, что именно это уничтожение естественного начала порождает вторичную, извращённую и
жестокую натуру, так называемую человеческую природу, и
что эти искусственные культурные конструкции в свою очередь
делают необходимым существование обязательной морали и жёстких законов» [Reich, Там же, pp. 17–18].
Морализм не может объяснить корень проблемы вторичных
драйвов, а по факту только увеличивает нагрузку преступности и вины. Реальное решение проблемы – позволить детям выработать то,
что Райх называет естественной саморегуляцией. Это можно сделать только одним способом: не подавлять их спонтанное выражение
естественных жизненных импульсов наказаниями, принуждением,
угрозами, морализаторскими лекциями и поучениями, лишением
любви и т.д. Систематическое развитие в ребёнке эмпатии является
лучшим методом его социализации и ограничения вредной для окружающих деятельности. Как сформулировал А. С. Нилл: «Саморегуляция предполагает веру в то, что человек по своей природе хорош, а природа не была и не может быть изначально греховна» [Summerhill, p. 103].
Согласно Ниллу, дети, которым с рождения дана свобода и которых не заставляют оправдывать ожидания родителей, стихийно учатся
содержать себя в чистоте и развивают такие социальные навыки, как
вежливость, здравый смысл, интерес к обучению, уважение к правам
других и т.д. Но как только ребёнок подвергается авторитарному воспитанию, имеющему целью заставить его развить эти качества, он
теряет связь с ядром своей личности, а следовательно, и способность к
саморегуляции. На этой стадии социально направленные эмоции
320

имеют всё меньше влияния на образ жизни нового члена общества. К
моменту, когда формируются вторичные драйвы, родительский авторитарный контроль становится необходимым.
Это угнетённое состояние порождает нетерпимость к свободе.
Подавляющее большинство людей приобретает эту нетерпимость автоматически в процессе воспитания, и поэтому вопросы
воспитания представляют существенную важность для анархистов.
Райх сделал вывод, что если родители не будут в первую очередь подавлять в детях природу, то не будут возникать антисоциальные драйвы и необходимость в авторитаризме для их подавления: «То, чего
вы безуспешно пытаетесь достигнуть принуждением и
наставлениями, уже находится внутри новорождённого
ребёнка, уже готово жить и функционировать. Позвольте этому развиваться так, как того требует природа, и
измените наши институты в соответствии с этим» [Там
же, p. 47]. Таким образом, чтобы вырастить психически здоровых детей, родители должны прийти к пониманию самих себя и, в частности,
того, как внутренние конфликты развиваются в семейных отношениях
– и, насколько это возможно, освободить себя от невротических форм
поведения. Трудность для родителей прихода к пониманию и освобождению себя от прежних установок, очевидно, является ещё одним
препятствием на пути к воспитанию саморегулирующихся детей.
Но наиболее значительным препятствием является тот факт, что
разрушительные механизмы вторгаются в жизнь ребёнка в столь раннем возрасте – вскоре после рождения. Исходя из этого, родителям
необходимо получить исчерпывающие знания о том, что представляет
собой и как функционирует жёсткое подавление, чтобы с самого начала предотвратить или, по крайней мере, минимизировать его укоренение в детях. Райх предупреждает, что необходимо избегать смешения концепций: «Нельзя взять немного саморегуляции и немного
моральных требований. Либо мы доверяем природе и считаем её саморегулирующейся, либо нет, и тогда нам остаётся только воспитание принуждением. Необходимо понимать, что эти два способа
воспитания несовместимы» [Там же, p. 46].
J.6.2 Каковы примеры методов либертарного воспитания?
Согласно Райху, проблемы в воспитании свободного ребёнка
начинаются ещё до зачатия, так как будущей матери необходимо самой, насколько это возможно, избавиться от хронического мышечного
напряжения. Многие исследования показывают, что на плод влияет
321

не только физическое состояние матери: психологический стресс, который она испытывает, также оказывает влияние на гормональный
фон и химическую среду развития плода.
Сразу после рождения ребёнка для матери важно установить с
ним контакт. Под этим контактом понимаются постоянные проявления любви и внимания, выражаемые через ношение ребёнка на руках,
объятия, игру и в особенности кормление грудью. Посредством такого «оргонотического» (как это называет Райх) контакта мать формирует первоначальную эмоциональную связь с новорождённым и способность к невербальному пониманию его потребностей. Но это возможно только в том случае, если она находится в гармонии с собственными
эмоциональными
и
мыслительными
процессами: «Оргонотический контакт является наиболее важным
эмоциональным элементом отношений между матерью и
ребёнком, как до его рождения, так и в первые дни и недели жизни.
От этого зависит дальнейшая судьба ребёнка, так как, по всей видимости, это является ключевым фактором его эмоционального
развития» [Children of the Future, p. 99]. Не менее важно установление оргонотического контакта и со стороны отца.
Райх настаивал на том, что кормление молоком из бутылки
вредно, особенно если оно с рождения заменяет кормление грудью –
то есть исключает одну из важнейших форм физического и эмоционального контакта между матерью и ребёнком. Нехватка такого контакта проявляется впоследствии в форме «оральных» форм невротических черт характера (смотрите главу 9 «Физической динамики
структур характера» («The Physical Dynamics of Character
Structure») Александра Лоуэна). Другая вредная практика – изобретённый венским учёным Пирке компульсивно-невротический метод
кормления по расписанию, оказавший губительное воздействие на
огромное количество детей. Фрустрация оральных потребностей при
этой практике (к счастью, менее популярной сейчас, чем 50 лет назад)
гарантированно приводит к формированию у детей невротических
защитных механизмов. Райх пишет: «До тех пор, пока родители,
врачи и педагоги вместо оргонотического контакта практикуют
по отношению к детям поведение, характеризуемое лживостью, негибкостью действий и мнений, снисходительностью и официозом,
дети будут тихими, замкнутыми, апатичными, “аутичными”,
“странными”, а позднее будут становиться “маленькими дикими
322

зверьми”, которых культурным взрослым кажется необходимым
“приручить”» [Там же, p. 124].
Не менее вредно позволять ребёнку «плакать сколько влезет». «Оставлять ребенка в коляске в саду на целые часы – опасная
практика. Никто не знает, какие ужасные чувства страха и одиночества может испытать ребенок, внезапно проснувшись и обнаружив себя одного в необычном месте. Все, кому приходилось слышать вопли ребенка в такой ситуации, имеют некоторое представление
о
жестокости
этого
идиотского
обычая» [Neill, Summerhill, p. 336]. В «Физической динамике структур характера» («The Physical Dynamics of Character
Structure») Александр Лоуэн связывает с этой практикой ряд неврозов, в частности, депрессию. Больницы, где больные дети отлучаются
от матерей, также повинны в нарушениях детской психики, породивших бесчисленное количество невротиков и психопатов.
Нилл суммирует либертарный подход к воспитанию младенцев: «Саморегуляция означает право ребенка жить свободно, без внешнего давления – физического или психологического. Следовательно, ребенок ест, когда голоден, приобретает
привычки чистоплотности, когда захочет, на него никогда не кричат и не поднимают руки, он всегда любим и защищен». Само собой,
саморегуляция не значит, что мы должны бездействовать, если ребёнок бежит к обрыву или начинает играть с электрической розеткой.
Либертарии не выступают против здравого смысла. Мы отдаём себе
отчёт в том, что действия взрослых должны вступать в противоречие с
волей ребёнка, когда речь идёт о его физической безопасности. «Только полный идиот, если ему поручить маленьких детей,
позволит оставить незарешеченными окна в спальне или открытым огонь в детской. И всё же довольно часто молодые поборники
саморегуляции, посещая мою школу, возмущаются недостаточной
свободой у нас, потому что мы запираем ядовитые вещества в
шкафах или запрещаем игры с огнём. Всё движение за свободу детей
омрачается и дискредитируется тем, что слишком многие поборники свободы витают в облаках» [Там же, p. 105 and p. 106].
При этом либертарная позиция не предполагает, что ребёнок
должен быть наказан за попадание в опасную ситуацию. В такой ситуации не следует также и кричать (если только это не является единственным способом предупредить ребёнка об опасности); лучшим выходом будет просто устранить опасность без лишнего шу323

ма: «Умственно полноценный ребёнок рано обнаруживает то, что
его интересует. Свободный от восторженных восклицаний и сердитых окриков, он проявляет поразительную чувствительность в
обращении с самыми разными предметами» [Neil, Там же, p. 108].
Естественно, в том случае, если он или она с самого начала имели
возможность научиться саморегуляции и у них не сформировалось
иррациональных вторичных драйвов.
Пути воспитания свободного ребёнка становятся ещё более очевидными, если рассмотреть то, как воспитывается несвободный ребёнок. Представьте себе типичного ребёнка, чьё воспитание описывает
Нилл:
«Естественные отправления оставляли в покое, пока младенец был в пелёнках, но, когда он начал ползать и делать на пол, в
доме зазвучали такие слова, как “гадость” и “грязь”, и с этого
момента его начали безжалостно приучать к чистоплотности.
Но ещё раньше всякий раз, когда ручонка касалась гениталий,
ее отодвигали, и вскоре запрет на прикосновение к гениталиям связался у него с приобретённым отвращением к экскрементам. В результате многие годы спустя, когда Джон Смит стал разъездным
торговым агентом, тематика его анекдотов в основном сводилась
к сексу и физиологическим отправлениям.
То, чему его учили, в большой мере зависело от убеждений родственников и соседей. Мать и отец изо всех сил старались воспитывать его правильно, т. е. делать то, что должно; так что, когда
приходили родственники или соседи, Джон должен был показывать
себя хорошо воспитанным ребёнком. Он обязан был говорить “спасибо”, когда тетушка давала ему кусок шоколада, он
обязан был очень тщательно следить за собой за столом, и, что
особенно важно, он обязан был молчать, когда говорили взрослые.
Вся его любознательность, касающаяся происхождения жизни,
наталкивалась на ложь, неуклюжую, но столь эффективную, что
любознательность исчезла. Ложь относительно жизни и рождения
детей соединилась со страхом, когда в 5 лет мать застала сына за
генитальной игрой с его сестрой 4 лет и девочкой из соседнего дома.
Последовавшая жестокая порка (отец ещё добавил, когда пришёл
домой с работы) заставила Джона запомнить навсегда, что секс
порочен и греховен – нечто такое, о чём человек даже думать никогда не должен» [Там же, pp. 96–7].
324

Конечно, способы, которыми родители посылают детям негативные сообщения по поводу секса, не всегда настолько суровы, тем более
в наше относительно просвещённое время. Но не обязательно шлёпать
ребёнка, ругать его или читать нотации, чтобы сформировать у него
негативное отношение к сексу. Дети обладают развитой интуицией, и
могут считывать сообщения о том, что «секс – это плохо» по таким неявным сигналам от родителей, как выражение лица, тон голоса, смущённое молчание, избегание конкретных тем и т.д. Просто «терпение» сексуального любопытства и игр по своему психологическому
эффекту далеко от позитивной аффирмации.
По этой же причине, чтобы избежать негативного отношения к
вопросам пола, не должна порицаться и нагота: «Ребенок с самого
начала должен видеть своих родителей обнаженными. Однако следует сказать ему, когда он будет готов это понять, что некоторые люди не любят видеть детей голыми и в присутствии таких
людей следует носить одежду». Нилл настаивает на том, что родители не только не должны бить и наказывать детей за игры с гениталиями, но и в принципе ни в какой ситуации не должны прибегать к
шлепкам и другим формам наказания, поскольку они внушают детям
страх, превращая их в трусов и приводя к развитию фобий. «Страх ...
должен быть устранен полностью – страх перед взрослыми, страх
перед наказанием, боязнь неодобрения, страх перед богом. В атмосфере страха способна процветать только ненависть». Наказания
превращают детей в садистов: «Жестокость многих детей вырастает из жестокости, которую проявляли по отношению к ним взрослые. Когда вас бьют, вы не можете не захотеть тоже побить когонибудь». «Каждая порка превращает ребенка в садиста – в мечтах
или на практике». [Neill,Там же, p. 229, p. 124, p. 269 and p. 271] Очевидно, это важное замечание для анархистов, поскольку садистические драйвы обеспечивают психологическую почву для милитаризма,
войн, полицейского насилия и т.д. Без сомнения, эти драйвы являются
также частью желания сохранять иерархический авторитет с его возможностью выражения садистских импульсов в форме негативных
санкций в отношении подчинённых.
Очевидно, что бить детей – это проявление трусости, поскольку
таким образом взрослые вымещают свою ненависть, разочарование и
садизм на тех, кто не способен защитить себя. Такая жестокость всегда
рационализируется («мне еще больнее, чем тебе») или объясняется
нравственными побуждениями: «я не хочу, чтобы мой мальчик был
325

слишком мягким», «я хочу подготовить его к жизни в этом жестоком
мире» или «я бью своих детей, потому что меня били, когда я был ребёнком, и это принесло мне чертовски много пользы». Но, несмотря
на эту рационализацию, факт остаётся фактом: наказание – это всегда
акт ненависти. На эту ненависть ребёнок реагирует ответной ненавистью, а вслед за тем – фантазией, виной и подавлением. Он может
фантазировать, например, о смерти отца, чувствовать вину за эти фантазии и подавлять их. Часто эта ненависть проявляется в фантазийных
образах, казалось бы, далёких от родителей – например, в популярных
среди детей историях об убийстве гигантов, где гигант символизирует
отца. Неудивительно, что чувство вины, порождаемое подобными
фантазиями, выгодно для институциональных религий, обещающих
избавление от «греха», – и неслучайно такими религиями проповедуется секс-негативная мораль и дисциплинарные практики воспитания, поставляющие им новых адептов.
Ещё хуже то, что наказания по сути создают «трудных детей».
Это происходит потому, что с каждым шлепком родитель вызывает в
ребёнке всё больше ненависти (и всё больше убивает в нём веру в других людей), что выражается в ещё худшем поведении, требующем ещё
больше ударов, и так далее – порочный круг. Напротив, как утверждает Нилл, «саморегулирующийся ребенок не нуждается в наказаниях
и не проходит через этот ненавистнический цикл. Его никогда не
наказывают, и у него нет нужды вести себя скверно. Ему не нужны
ложь и разрушение вещей. Его тело никогда не называли развратным или грязным, у него не было необходимости восставать против
власти родителей или бояться их. Вспышки раздражения у него,
безусловно, бывают, но они кратковременны и не ведут к неврозам» [Там же, p. 166].
Мы могли бы привести ещё много примеров либертарных принципов, которые можно применить на практике, но остановимся на уже
приведённых. Базовые принципы сводятся к следующему: избавьтесь
от авторитета, морализаторства и желания «улучшить» детей и сделать их «цивилизованными». Позвольте им быть собой, не одёргивая
их, не пытаясь подкупить, не угрожая, не поучая и вообще никак не
заставляя их делать что-либо. Не предпринимайте ничего до тех пор,
пока ребёнок в проявлении своей «свободы» не нарушит свободу других, и тогда объясните ему, что он делает не так, но ни в коем случае
не прибегайте к механическому наказанию.
326

Конечно, это радикальная философия, и немногие родители хотят ей следовать. Удивительно: люди, называющие себя либертариями
в вопросах политики и экономики, не хотят вести себя в соответствии с
либертарными ценностями в собственной семье – как будто их поведение не будет иметь последствий для всего общества!
J.6.3 Но как свободный ребёнок научится не быть эгоистичным?
Ещё один частый аргумент против саморегуляции состоит в том,
что только путём наказаний и поучений дети могут научиться «не
быть эгоистичными». И вновь такой взгляд проистекает из недоверия к природе и является частью общего убеждения, что природа
представляет собой некое «сырьё», которому человек может придавать форму в соответствии с собственными желаниями. В соответствии
с либертарными представлениями, эмпатия развивается в своё время:
«Просить ребенка быть бескорыстным неверно. Всякий ребенок – эгоист, и мир принадлежит ему. Когда у него есть яблоко, его
единственное желание – съесть это яблоко. Главным результатом
материнских призывов поделиться яблоком с маленьким братом
станет ненависть к маленькому брату. Альтруизм приходит
позднее и возникает естественно, если ребенка не учили быть
неэгоистичным. Но он, похоже, никогда не приходит, если ребенка заставляли быть щедрым. Подавляя эгоизм ребенка, мать закрепляет его эгоизм навсегда» [Neill, Summerhill, pp. 250–1].
Неисполненные желания продолжают жить в бессознательном, и
дети, которых слишком сильно принуждают – «учат» – быть бескорыстными, будут, внешне подстраиваясь под родительские требования, бессознательно подавлять часть своих настоящих, эгоистичных
желаний, и эти подавленные детские желания и сделают человека
эгоистичным (а также, вероятно, невротиком) в дальнейшей жизни.
Более того, говорить детям, что то, чего они хотят, «неправильно» или
«плохо», значит учить их ненавидеть себя, а хорошо известный принцип психологии состоит в том, что люди, не любящие себя, не способны любить других. Таким образом, моральное воспитание, хоть и
стремится к развитию альтруизма и любви к другим, по сути доказывает собственную несостоятельность, т.к. приводит к прямо противоположному результату. Более того, такие попытки воспитать «неэгоистичных» детей (и впоследствии взрослых) затрудняют развитие ин327

дивидуальности ребёнка и его способностей (в частности, способности
к критическому мышлению). Как сформулировал Эрих Фромм,
«Не быть себялюбивым значит не делать то, что хочешь, отказаться от своих желаний во имя желаний авторитета... Помимо
своего явного значения, это ещё означает “не люби себя”, “не будь
собой”, а подчини себя чему-то более важному, чем ты сам, внешней
силе или ее интериоризации – “долгу”. “Не будь себялюбивым” – эта
формула становится одним из самых мощных идеологических орудий подавления спонтанности и свободного развития личности.
Под давлением этого лозунга человек идет на жертву и полное подчинение; “бескорыстны” только те действия, которые служат не
индивиду, а кому-то или чему-то вне его» [Man for Himself, p. 127].
В то время как такое «бескорыстие» идеально подходит для
формирования «образцовых граждан», готовых быть рабами за зарплату, оно явно не способствует воспитанию анархистов и в принципе
развитию индивидуальности. Неудивительно, что Бакунин восславлял
стремление к бунту, видя в нём ключевое условие прогресса человечества! Фромм далее отмечает, что эгоизм («себялюбие») и любовь к себе «не только не тождественны, но и прямо противоположны» и
что «себялюбивые люди неспособны любить других... [или] самих себя» [Там же, p. 131]. Индивидуумы, не любящие себя и, следовательно, других, демонстрируют больше желания встраиваться в иерархические отношения, чем те, кто любит себя и озабочен своим и чужим
благополучием. Можно понимать это так, что противоречивая сущность капитализма, с не менее противоречивыми требованиями к эгоистичному и неэгоистичному поведению, базируется на нехватке любви к себе, закладываемой ещё в детстве, о чём либертарии должны
знать и быть готовыми противодействовать.
Действительно, многое в желании «научить детей бескорыстию»
является в сущности проявлением жажды власти у взрослых. Когда
родители чувствуют желание навязать детям какие-либо модели поведения, им стоит спросить себя, происходит ли этот импульс от их собственного властнического драйва или их собственной эгоистичности.
Поскольку наша культура предписывает нам искать власти над другими, что может быть лучше, чем иметь рядом маленького слабого человека, не способного сопротивляться чьей-то воле к власти? Вместо
формулировки предписаний либертарии предпочитают позволять социальному поведению развиваться естественным путём, что происхо328

дит, когда самому ребёнку становится важно мнение других людей.
Как пишет Нилл:
«Каждый стремится к тому, чтобы ближние думали о нем хорошо. Ребенок будет естественно хотеть делать то, что может
вызывать к нему хорошее отношение, если только какие-то силы не
вытолкнут его в стихию асоциального поведения. Но стремление
делать приятное другим возникает лишь на определенной стадии
его развития. Попытка родителей и учителей ускорить наступление этой стадии наносит ребенку непоправимый вред» [Там же, p.
256].
Таким образом, родители должны позволить детям быть «эгоистичными» и «не щедрыми», свободно следовать своим детским интересам. Любой межличностный конфликт интересов следует рассматривать как урок достоинства с одной стороны и внимания к другим – с
другой. Только через этот процесс ребёнок может развить свою индивидуальность, и только так он научится признавать индивидуальность
других, что является первым шагом к выработке представлений об
этике (основанной на взаимном уважении к другим и к их индивидуальности).
J.6.4 Не является ли «либертарное воспитание» просто способом испортить ребёнка?
Нет. Это возражение основано на непонимании разницы между
свободой и вседозволенностью. Воспитывать ребёнка свободным не
значит позволять его интересам полностью доминировать над вашими
или чьими-то ещё интересами; не значит никогда не говорить «нет».
Это правда, что свободные дети не подвергаются наказаниям, моралистическим поучениям и не принуждаются к иррациональному подчинению авторитетам, но у них нет и «свободы» нарушать права других.
Как пишет Нилл: «В строгой, суровой семье у детей
нет никаких прав, в испорченной семье у них есть права на всё.
Хороша та семья, в которой у детей и взрослых равные права».
Или: «Позволить ребенку делать то, что он хочет, и так, как он
хочет, за счет другого – очень скверно для ребенка, это портит
его. А испорченный ребенок и есть плохой гражданин» [Summerhill,
p. 107 and p. 167].
Конфликты между родителями и детьми неизбежны, и здоровый
способ решить их – обсудить ситуацию и прийти к соглашению. Не329

здоровым способом будет как прибегнуть к авторитарной дисциплине,
так и избаловать ребёнка, предоставив ему все без исключения социальные права. Либертарные психологи считают, что мы не причиняем
ребёнку никакого вреда, защищая собственные индивидуальные права; вред причиняет морализм, т.е. введение понятий добра и зла или
такие слова, как «непослушный», «плохой», «грязный», вызывающие
чувство вины.
Поэтому не нужно думать, что свободным детям позволено делать «всё, что им заблагорассудится». Свобода означает возможность
человека делать то, что ему нравится, до тех пор, пока это не нарушает
свободу других. Исходя из этого, есть существенная разница между
тем, чтобы принудить ребёнка перестать бросаться в других камнями,
и тем, чтобы принудить его или её учить геометрию. Бросание камней
нарушает права других, изучение геометрии касается только самого
ребёнка. То же самое относится и к тому, чтобы заставлять детей есть
вилкой, а не пальцами, говорить «пожалуйста» и «спасибо», убираться в комнате и так далее. Плохие манеры и неаккуратность могут раздражать взрослых, но не являются нарушением их прав. Можно было
бы, конечно, сказать, что взрослый имеет «право» на отсутствие раздражения от любых действий ребёнка, но это было бы просто разрешением на авторитаризм, лишающим концепцию прав ребёнка всякого смысла.
Как мы упоминали ранее, предоставить ребёнку свободу не значит позволить ему подвергать себя физической опасности. У больного
мальчика не стоит спрашивать, хочет ли он пойти погулять или выпить прописанное ему лекарство, а у переутомлённой девочки – хочет
ли она лечь спать. Но такие формы необходимого родительского авторитета соотносятся с той идеей, что детям нужно предоставлять такой
объём ответственности, с которым они могут справиться в своём возрасте. Только так они могут обрести уверенность в себе. Для родителей, опять же, важно изучать собственные мотивы, влияющие на принятие решений о том, какую степень ответственности предоставить
ребёнку. Например, родители, выбирающие одежду за своих детей,
беспокоятся, что если ребёнок будет выбирать одежду сам, то выберет
такую, которая будет создавать плохое впечатление о социальном положении родителей.
Что касается тех, кто приравнивает «дисциплину» в семье к «послушанию», последнее обычно требуется от ребёнка, чтобы удовлетворить жажду власти у взрослых. Саморегуляция означает отсутствие
330

борьбы с ребёнком за власть, отсутствие громкого голоса, говорящего
«ты это сделаешь, потому что я так сказал!» Но хотя этот иррациональный, властный тип родительского авторитета отсутствует в либертарной семье, там всё же присутствует нечто, что можно назвать «авторитетом», а именно защита, забота и ответственность со стороны
взрослого, равно как и его настойчивое требование соблюдать его собственные права. По наблюдениям Нилла, «такая власть иногда
требует подчинения, но в какие-то моменты подчиняется сама. Я
вправе сказать дочери: «Ты не должна приносить глину и воду в
нашу гостиную», и это не больше ее просьбы: «Выйди из моей комнаты, папа, я не хочу, чтобы ты сейчас был тут», – желание, которому я, конечно, подчиняюсь без звука» [Там же, p. 156]. То есть, в
либертарной семье остаётся дисциплина, но дисциплина такого рода,
которая обеспечивает индивидуальные права каждого члена семьи.
Растить ребёнка свободным также не значит давать ему множество игрушек, денег и т.д. Последователи Райха считали, что детям не
стоит давать всё, чего они попросят, и лучше дать слишком мало, чем
слишком много. В условиях постоянной «рекламной атаки» современные родители определённо покупают детям слишком многое, в результате чего дети перестают ценить подарки и редко придают значение собственному имуществу. То же относится и к деньгам, которые,
если их даётся слишком много, могут негативно воздействовать на
творческие способности и игровую жизнь ребёнка. Если детям не давать слишком много игрушек, они будут получать творческое удовольствие от создания собственных игрушек из любых материалов, какие
окажутся под рукой – удовольствие, которого лишают детей те, кто
излишне балует их подарками. Психологи отмечают, что большим количеством подарков родители часто пытаются компенсировать недостаток проявлений любви.
Вознаграждение несёт в себе меньше опасности, чем наказание,
но всё ещё может негативно сказаться на психологическом состоянии
ребёнка. Во-первых, вознаграждений слишком много, и они только снижают мотивацию и способность к творчеству, как показали несколько психологических исследований (смотрите главу I.4.11). Творческие люди работают ради удовольствия от процесса творения; денежные интересы не играют в нём центральной роли (или какой-либо
роли вообще). Во-вторых, вознаграждения содержат в себе ошибочное
сообщение, а именно то, что дело, за которое даётся награда, не стоит
того, чтобы делать его просто так, ради удовольствия от продуктивной
331

творческой деятельности. В-третьих, вознаграждения закрепляют
худшие аспекты соревновательной системы, заставляя относиться к
деньгам как к единственному, что может мотивировать людей выполнять работу, которая должна выполняться в обществе.
Таковы лишь несколько соображений, позволяющих провести
черту между тем, чтобы портить ребёнка и тем, чтобы растить его свободным. На самом деле именно наказания и страх в дисциплинарной
семье портят ребёнка в буквальном смысле, разрушая счастье детства
и порождая деформированных личностей. Во взрослой жизни жертвы
дисциплинарного подхода будут обременены как минимум одним антисоциальным вторичным драйвом, таким как садизм, склонность к
разрушению, жадность, сексуальные извращения и т.д., а также подавленными гневом и страхом. Наличие таких импульсов совсем неглубоко под поверхностью сознания вызывает тревожность, против
которой автоматически выстраивается психологическая защита, из-за
чего человек остаётся ригидным, разочарованным, огорчённым и отягощённым чувством внутренней пустоты. В таком состоянии люди
легко становятся жертвами капиталистической пропаганды сверхпотребления и её обещаний – разумеется, ложных – что деньги позволят
заполнить эту пустоту покупкой различных товаров.
Невротически замкнутая личность также склонна к поиску козлов отпущения, на которых можно возложить вину за разочарование и
тревожность и выместить подавленный гнев. Реакционные политики
хорошо умеют направлять такие импульсы против меньшинств или
«враждебных» государств и наций, создавая пропаганду, обслуживающую интересы правящих элит. Важнее всего то, что сочетание почтения к авторитетам и садистских импульсов, полученное в процессе
дисциплинарного воспитания, обычно формирует подчинённый/авторитарный тип личности – мужчину или женщину, слепо
следующих приказам «вышестоящих» и желающих пользоваться властью над «нижестоящими» в семье, государственном бюрократическом аппарате или компании. В книге Эрвина Штауба «Корни
зла» («Roots of Evil») приведены интервью с пленными военнослужащими СС, в ходе подробного опроса которых (нацеленного на понимание того, как внешне «нормальные» люди могли быть способны
на невероятную жестокость и насилие) выяснилось, что подавляющее
большинство из них выросло в авторитарных, дисциплинарных семьях.
332

Таким образом, «традиционная» (авторитарная, дисциплинарная, патриархальная) семья является фундаментом авторитарной цивилизации, воспроизводя её и сопутствующие ей пороки общества из
поколения в поколение.
J.6.5 Какова позиция анархистов по вопросу сексуального
освобождения подростков?
Одной из главных проблем переходного возраста является подавление сексуальности родителями и обществом. Подростковый возраст – это время, когда сексуальная энергия находится на пике. Тогда
почему подросткам предъявляются абсурдные требования «подождать
до свадьбы» или хотя бы обрести независимость от родителей прежде
чем начать половую жизнь? Почему в «развитых» странах вроде США
существуют законы, по которым 19-летний «мальчик», занимающийся любовью со своей 17-летней девушкой с её полного согласия, может
быть арестован по инициативе родителей (!) этой девушки за «изнасилование несовершеннолетней»?
Для ответа на эти вопросы следует вспомнить, что правящий
класс не заинтересован в развитии массовых тенденций стремления к
свободе, независимости и удовольствию, получаемому не от потребления, а вместо этого культивирует всё, что способствует сохранению в
массах подчинения, послушания, зависимости, беспомощности и почтения к авторитетам – всех тех качеств, на которых держится иерархия, обеспечивающая власть и привилегии правящего класса.
Поскольку секс является одной из самых ярких форм удовольствия и одним из наиболее значимых инструментов установления
эмоциональной близости между людьми, подавление сексуальности –
наиболее действенный метод разрушения человеческой психики и
формирования подчинённой/авторитарной структуры характера
(равно как и отчуждения людей друг от друга). По наблюдениям Райха, такой характер представляет собой смесь из «полового бессилия,
беспомощности, несамостоятельности, тоски по вождю, страха
перед властью, боязни жизни и мистицизма», и «люди с такой
структурой характера неспособны к демократии. Об эти структуры разбиваются попытки создания или сохранения организаций,
руководство которых является подлинно демократическим. Они создают ту почву в массовой психологии, на которой могут развиваться диктаторские вожделения и бюрократические склонности
вождей, избранных демократическим путем». Подавление сексуальности «порождает подданных, боящихся власти и испытывающих
333

страх перед жизнью, и так создает возможность господства кучки
властителей над массами» [The Sexual Revolution, p. 82].
Без сомнения, большинство представителей правящей элиты не
осознаёт до конца, что их власть и привилегии зависят от сохранения
в массах негативного отношения к сексу. И тем не менее, они бессознательно чувствуют это. Сексуальная свобода – базовый вид свободы,
обладающий наибольшим потенциалом, и любой консерватор и реакционер инстинктивно вздрагивает от мысли о том, к какому «социальному хаосу» она могла бы привести – а именно для какого типа характера, склонного к бунту и неповиновению авторитетам, она могла
бы стать питательной средой. Поэтому «семейные ценности» и «религиозность» (т.е. дисциплина и навязанная сексуальная мораль) остаются основой консервативной и реакционной повестки. Вот почему
для анархистов критически важно противостоять всем аспектам подавления сексуальности в обществе. А это значит признание за подростками права на неограниченную половую жизнь.
Существует ряд аргументов в пользу сексуального освобождения
подростков. Например, многие самоубийства подростков могли бы
быть предотвращены снятием запрета на подростковую сексуальность.
Это становится ясным благодаря этнологическим исследованиям сексуально свободных племенных народов:
«Все сообщения, будь их авторами миссионеры или серьезные
исследователи, констатируют – с подобающим возмущением относительно “нравственного упадка диких” или без него, – что пубертатные ритуалы сразу же с наступлением половой зрелости
вводят юношу или девушку в половую жизнь, что во многих этих
примитивных обществах большое значение придается сексуальной
радости, а посвящение во взрослые является большим общественным событием. Рассказывают, что некоторые примитивные народы не только не препятствуют половой жизни молодежи, но и способствуют ей самыми разными способами, сооружая, например,
общинные дома, в которые молодежь переселяется с достижением
половой зрелости, чтобы иметь возможность полового общения. В
тех примитивных обществах, в которых уже существует институт строгого моногамного брака, молодежь со времени наступления половой зрелости до женитьбы или замужества пользуется
правом на полную свободу полового общения. Ни в одном из этих сообщений нет указаний на сексуальные бедствия или самоубийства
среди молодых людей, вызванные несчастной любовью (даже если
334

они, что вполне возможно, и имеют место). В рассматриваемых
обществах отпадает противоречие между половой зрелостью и недостатком генитального удовлетворения половой потребности» [Reich, Там же, p. 85].
Сексуальное подавление подростков также тесно связано с преступностью. Если у подростков нет места, где они могут практиковать
сексуальные отношения, они делают это в тёмных углах, машинах или
фургонах, в состоянии постоянной тревоги и настороженности, чтобы
никто не заметил их. Полное удовлетворение в таких условиях невозможно, что приводит к нарастающему напряжению и разочарованию.
Они чувствуют неудовлетворённость, причиняют друг другу беспокойство, становятся ревнивыми и агрессивными, ввязываются в драки,
употребляют наркотики в качестве замены удовлетворительной половой жизни, занимаются вандализмом, чтобы «выпустить пар» (подавленный гнев) или даже убивают. Как пишет Райх, «беспризорность
детей и подростков является видимым выражением тайного сексуального кризиса их жизни. И можно предсказать, что никакому обществу не удастся решить проблему беспризорности, проблему
психопатии детей и подростков, если оно не найдет мужества и
знания для того, чтобы урегулировать половую жизнь детей и подростков в соответствии с принципами положительного отношения к сексуальности» [Там же, p. 271].
Исходя из этого, очевидно, что решение проблемы «уличных
банд» также лежит в области сексуального освобождения подростков.
Конечно, мы не имеем в виду, что сами банды подавляют сексуальную
активность. Одной из главных причин их привлекательности для подростков как раз является надежда на то, что, как члены банд, они будут иметь больше возможностей для секса. При этом типичная для
этих банд одержимость беспорядочными, порнографическими, садистскими и другими «тёмными» аспектами секса демонстрирует, что
к тому возрасту, когда подростки собираются в банды, под влиянием
сексуально негативной и подавляющей среды их развития у них уже
формируются нездоровые вторичные драйвы. Проявление этих драйвов не является тем, что анархисты подразумевают под «сексуальной
свободой». Скорее анархистские представления об освобождении подростков базируются на той предпосылке, что свободное детство является необходимым условием здоровой сексуальной свободы в подростковом возрасте.
335

Относительно нашего общества отсюда можно сделать вывод,
что подростки должны иметь доступ к отдельной комнате, где они
смогут спокойно уединиться с сексуальными партнёрами. Родителям
следует также поощрять изучение и использование методов контрацепции и безопасный секс в целом, а также уважение к партнёру. Это
не значит поощрять беспорядочные половые связи или секс ради самого секса; скорее это значит мотивировать подростков понимать собственные мысли и желания и не делать ничего под чьим-то давлением. Вот о чём свидетельствует опыт анархистской активистки 30-х годов:
«Однажды товарищ из Juventudes (либертарной молодёжной
организации) подошёл ко мне и сказал: “Не такая уж ты и свободная, какой себя называешь”. (рассказываю это, чтобы вы понимали
склад ума этих мужчин.) “Потому что ты меня не поцелуешь, если
я попрошу”.
Я стояла, смотрела на него и думала: “Как мне выбраться из
этой ситуации?” И я сказала ему: “Слушай, когда я хочу лечь в постель с парнем, это я должна его выбрать. Я не хочу спать с каждым. Ты не интересуешь меня как мужчина. Я к тебе ничего не чувствую”... “Почему ты хочешь, чтобы я "освобождалась", как ты это
называешь, ложась в постель с тобой? Для меня это не освобождение. Это занятие любовью просто ради занятия любовью”. “Нет, –
сказала я ему, – любовь должна быть как еда: если ты голодна, ты
ешь, а если хочешь лечь в постель с парнем, то... И вот ещё что...
Твои губы меня не привлекают, а мне не нравится заниматься любовью с парнем, с которым я не поцелуюсь”.
Он как дар речи потерял! Но я сделала это специально... я хотела показать ему, что это не способ воспитания товарищей...
это то, что представляла собой борьба женщин в Испании – даже с
мужчинами из нашей же группы – и я ещё не говорю о том, каково
было с другими парнями» [цит. по: Martha A. Ackelsberg, Free
Women of Spain, pp. 116–7].
Итак, уважение к себе и – подчеркнём – к другим необходимо.
Как указывает Морис Бринтон, попытки сексуального освобождения
вызывают два типа реакции со стороны общества – прямое сопротивление и попытки рекуперации (исправления). Последнее принимает
форму «отчуждения и овеществления сексуальности, а затем лихорадочной эксплуатации этой получившейся пустой оболочки в
336

коммерческих целях. По мере того, как современная молодежь выбивается из двойных объятий репрессивной традиционной морали и
авторитарной патриархальной семьи, она встречается с проецируемым образом свободной сексуальности, который на самом деле
является ее манипулятивным искажением». На примере использования темы секса в рекламе видно, что секс успешно превращается в
масштабную потребительскую индустрию. Это прямо противоположно той здоровой сексуальности, за которую выступают анархисты. Это
происходит потому что «секс преподносится как нечто, что можно
потреблять. Но половой инстинкт отличается от других инстинктов» тем, что может быть удовлетворён только «другим человеком, способным думать, действовать, страдать. Отчуждение
сексуальности в условиях современного капитализма в значительной степени является частью общего процесса отчуждения, при
котором люди превращаются в объекты (в данном случае – в объекты сексуального потребления) и отношения лишаются человеческого содержания. Неразборчивая, навязчивая сексуальная активность не является сексуальной свободой – хотя иногда может быть
подготовкой к ней (каковой никогда не может быть репрессивная
мораль). Иллюзорное восприятие отчуждённого секса как сексуальной свободы становится ещё одним препятствием на пути к тотальной эмансипации. Сексуальная свобода подразумевает понимание автономии другого». [“The Irrational in Politics”, pp. 257–92, For
Workers’ Power, p. 277]
Следовательно, в сексуальном освобождении анархисты видят
способ как развития свободных личностей, так и сокращения пагубных последствий подавления сексуальности (которое, заметим, способствует дегуманизации личностей, поощряя объективацию других, в
особенности – в патриархальном обществе – женщин).
J.6.6 Может, эта проблема сексуального освобождения просто отвлекает внимание от революции?
Было бы оскорбительно для подростков предполагать, что сексуальная свобода является, или должна являться, единственной важной для них проблемой. Многие из них имеют развитое чувство социальной ответственности и заинтересованы в проблемах экономической эксплуатации, бедности, социального кризиса, ухудшения экологической ситуации и т.д. То же самое относится к людям любого возраста!
337

Для анархистов важно опровергать утверждение, обычно звучащее в марксистско-ленинских партиях, что стихийное обсуждение сексуальных проблем «просто отвлекает от классовой борьбы». Это экономический (к тому же завуалированно аскетический) подход, поскольку базируется на том предположении, что любые попытки революционных социальных изменений должны фокусироваться на экономическом классе. Безусловно, экономические преобразования важны, но революция рабочего класса не может быть реализована без
массового сексуального освобождения, без которого не будет достаточного количества людей со структурой характера, необходимой
для долговременного поддержания самоорганизующегося общества и экономики (т.е. людей, способных к принятию свободы и ответственности). Напротив, форсированное создание такой системы без
подготовки психологического фундамента приведёт к возврату к новым формам иерархии и эксплуатации. Также, если в таком обществе
будет существовать репрессивная мораль и невозможность выражать
себя в соответствии со своими желаниями, оно может быть «свободным» только по названию.
Кроме того, для многих людей, пытающихся освободиться от
сексуального подавления, разрушающего их психику, эта проблема
действительно является одной из основных. По этой причине мало кто
из них заинтересуется в анархистском «освободительном» движении,
если деятельность его представителей сводится к сухому обсуждению
прибавочной стоимости, отчуждённого труда и подобного. Вместо этого работа с проблемами сексуальности должна быть включена в многоаспектную повестку борьбы против общей системы подчинения.
Люди должны быть уверены, что анархисты – те, кто выступает за сексуальное удовольствие, а не революционные аскеты, требующие самоотречения «во имя революции». Скорее именно возможность полного
сексуального удовлетворения является необходимой частью революции. «Непрерывное сомнение и бросание вызова власти по вопросам
секса и принудительной семьи может только дополнить сомнение и
бросание вызова власти в других областях (например, в вопросе о
том, кто будет господствовать в процессе труда или в вопросе о
том, какова будет сама цель труда). Оба вызова подчеркивают автономию личностей и их способность контролировать важные аспекты их собственных жизней. Оба разоблачают отчужденные
концепции, которые сходят за рациональность и которые в значительной степени управляют нашим мышлением и поведением. За338

дачей сознательного революционера должно быть превращение
обоих вызовов в явные, демонстрация их глубоко подрывного содержания и объяснение их взаимосвязи» [Maurice Brinton, “The Irrational
in Politics”, стр. 257–92, For Workers’ Power, p. 278].
Как мы упомянули ранее, в допатриархальных обществах, основанных на коммунистическом/общинном строе, дети пользуются полной сексуальной свободой, а идея детского аскетизма развивается в
таких обществах по мере их перехода к патриархальной экономической и социальной структуре (смотрите главу B.1.5). Такое значительное изменение социального отношения к сексуальности позволяет авторитарно-ориентированным структурам характера развиваться на
месте прежних, неавторитарных. Как показали этнологические исследования, устройство трудовой жизни в допатриархальных обществах
связано со свободным развитием детей и подростков – в отсутствие
правил, принуждающих их к тем или иным формам половой жизни, у
них формируется психологическая база для добровольного участия в
жизни сообщества и добровольного соблюдения дисциплины во всех
формах общественной деятельности. Это усиливает ту предпосылку,
что широкое распространение позитивного отношения к сексу является необходимым условием жизнеспособности либертарного социализма.
Психология также доказывает, что любое пресечение свободного
самовыражения детей со стороны родителей, учителей или административной власти должно быть прекращено. Как анархисты, мы
предпочитаем добиваться этого методами прямого действия. Это значит, что нам следует убеждать всех в том, что у них есть все возможности для устройства собственной личной жизни. Это определённо не
станет препятствием или отвлекающим фактором для их участия в
анархистском движении. Напротив, если они смогут постепенно решить проблемы, связанные с их личной жизнью, то с гораздо большим удовольствием и сосредоточенностью будут работать над другими социальными проектами.
Помимо прямого действия, анархисты могут поддерживать законодательную защиту свободного самовыражения и сексуальности
(например, отмену безумного закона о совращении несовершеннолетних и обеспечение равных прав для гомосексуалов), точно так же, как
они поддерживают законодательное обеспечение прав рабочих на забастовки, отпуск по семейным обстоятельствам и т.д. Однако, как отмечает Райх, «какая-либо центральная инстанция не должна иметь
339

право декретировать переустройство сексуальной жизни». [The
Sexual Revolution, p. 279]. Такой взгляд был ленинистским заблуждением. Скорее переустройство будет происходить снизу вверх в ходе
постепенного процесса ещё более широкого распространения знания о
неблагоприятных последствиях подавления сексуальности для личности и общества и о преимуществах либертарных методов воспитания и
образования.
В обществе, где люди смогут быть счастливыми в сексуальной
жизни, они предпочтут «заниматься любовью, а не войной», и это будет лучшей гарантией общей безопасности. Тогда анархический проект переустройства общественной и политической системы будет реализовываться стихийно, основываясь на настроениях радости, а не
ненависти и мести. Только в таком случае это общество сможет защитить себя от угрозы реакции, поскольку большинство окажется на стороне свободы и будет способно использовать её ответственно, а не бессознательно тосковать по авторитарной отцовской фигуре, указывающей им, что делать.
Таким образом, размышления и действия в области сексуального
освобождения, либертарного воспитания и образования являются ключевыми элементами социальной борьбы и изменений. Ни в
коем случае они не могут рассматриваться как «отвлекающие» от
«важных» политических и экономических вопросов, как любят утверждать некоторые «серьёзные» революционеры. Как пишет Марта А.
Акельсберг о практической работе, которая проводилась группой Mujeres Libres во время Испанской революции:
«Уважать детей и давать им хорошее образование было жизненно необходимо для процесса революционного преобразования.
Невежество делало людей особенно уязвимыми к угнетению и страданию. Что ещё важнее, образование готовило их к социальной
жизни. Авторитарные школы или семьи, основанные на страхе, готовили их к подчинению авторитарному правительству [или на
капиталистическом рабочем месте]. Школы и семьи другого типа
были необходимы, чтобы подготовить людей к жизни в обществе
без угнетения» [Free Women of Spain, p. 133].
Личное есть политическое, и в построении свободной экономики мало смысла, если при этом у людей нет свободы вести полноценную и полную удовольствия жизнь! Проблема сексуальной свободы
так же важна для анархистов, как и свобода экономическая и соци340

альная. Это видно на примере воспоминания Эммы Голдман о встрече
с Кропоткиным, который одобрил газету, над которой она работала,
но заметил, что «она бы делала ещё больше, если бы там не отводилось столько места обсуждению отношения полов». Голдман не согласилась, и между ними разгорелся спор о «месте проблемы полов в
анархистской пропаганде». Наконец она сказала: «Ладно, дорогой
товарищ, когда я достигну твоего возраста, вопросы пола, возможно, для меня будут уже не так важны. Но я живу сейчас, и это
является важнейшим фактором для тысяч, даже миллионов молодых людей». Как вспоминает Голдман, Кропоткин остановился,
и «довольная улыбка осветила его доброе лицо. “Забавно, я об этом
не думал, – ответил он. – Возможно, в конечном итоге ты и права”.
Он расплылся в лучезарной улыбке, а в глазах засверкали шутливые
искорки» [Living My Life, vol. 1, p. 253].

341

J.7 Что анархисты подразумевают под социальной
революцией?
В анархистской теории социальная революция значит гораздо больше, чем революция в привычном смысле этого слова. Истинная революция для анархистов идёт намного дальше смены расстановки политических сил, структуры или формы общества. Она должна
преобразовывать все аспекты общества – политические, экономические, социальные, межличностные отношения и т.д. – и людей, осуществляющих эти преобразования. Эти два типа преобразований идут
рука об руку, дополняя друг друга и способствуя друг другу. Изменяя
общество, люди изменяются сами. Как сформулировал Александр
Беркман:
«Есть разные революции. Одна меняет только форму правления, ставя одну группу новых господ на место старых. Это политическая революция, и как таковая, она редко встречает сопротивление. Другая же революция, которая направлена на то, чтобы
уничтожить всю систему наёмного рабства, должна и ликвидировать власть класса, дающую ему возможность угнетать других.
Это означает, что речь уже идёт больше не о простой замене правителей, правительства, не о политической революции, а о такой,
которая меняет самую суть общества. Это была бы уже социальная революция» [Азбука анархизма].
Отсюда вытекают два взаимосвязанных условия. Во-первых, это
означает преобразование всех сторон общества, а не коррекцию отдельных аспектов существующей системы. В то время как политическая революция означает, по сути, смену начальников, социальная революция означает изменение общества, преобразование методов его
организации и управления. Иными словами, социальная революция
нацелена не на замену одной формы подчинения другой, а на уничтожение всего, что может порабощать и угнетать личность. Во-вторых,
это означает осуществление этих фундаментальных преобразований напрямую множеством членов общества, без обращения к политическим методам в духе марксистов-ленинистов и других авторитарных социалистов. С точки зрения анархистов такой способ действия
является исключительно политической революцией и поэтому обречён на провал. «Настоящее, действительное дело социальной революции должно... осуществляться самими рабочими, трудящимися
342

людьми», поскольку «в их интересах, как крайних жертв нынешних
институтов, уничтожить эти институты» [Беркман, Там же].
Это далеко не значит, что анархическая социальная революция
не является политической по своему содержанию. Любому, кто знаком
с теорией анархизма, должно быть очевидно, что в ней присутствуют
политические теории и цели. Из анализа государства, которое определяется как инструмент правления классового меньшинства, исключающий участие многих, очевидно, что мы стремимся к его упразднению. Тем не менее, мы утверждаем, что анархисты не ищут возможности захватить власть и путём контроля над правоохранительными
органами и армией (как это делают правительства) осуществить изменения сверху вниз. Скорее мы имеем целью реализовать эти изменения снизу вверх, делая революцию неизбежной и не зависящей от махинаций политического авангарда (неудивительно, что, как мы заметили в главе H.3.3., Ленин отвергал идею исключительно низового характера изменений как анархистскую, видя необходимость в их осуществлении сверху посредством государства). Как сказал Дуррути,
«Мы никогда не верили в то, что революция заключается в захвате
власти меньшинством, которое станет диктовать народу свою
волю... Мы за революцию, совершаемую народом и для народа. Иначе
революция невозможна. Это будет государственный переворот, не
более» [цит. по; Abel Paz, Durruti: The People Armed, pp. 135–7].
Для анархистов социальная революция – низовое движение
угнетённых и эксплуатируемых в борьбе за собственную свободу. Кроме того, такая революция не возникает как по волшебству. Скорее суть
в том, что революции «не импровизируются произвольно ни личностями, ни даже могущественными ассоциациями. Независимо от
чьей бы то ни было воли, от какого бы то ни было заговора, они всегда производятся силою вещей» [Bakunin, The Political Philosophy
of Bakunin, p. 323]. Революции происходят тогда, когда для этого
назревают все условия, и не могут быть созданы искусственно (если,
например, руководство того или иного объединения произвольно
назначит такой-то день днём всеобщей забастовки). Тем не менее, отдельные личности и объединения могут сделать революцию более вероятной методами пропаганды, сопротивления и организации, в результате чего при изменении обстоятельств люди будут иметь возможность и желание действовать в революционном ключе (например,
устроив стихийную забастовку и объединяясь, чтобы сделать эту забастовку всеобщей). Таким образом, здесь имеет место не механический
343

объективный процесс, а нечто, на что мы можем влиять, но не управлять. Революция – это продукт социальной эволюции и социального
сопротивления как её неотъемлемой части:
«Угнетённые массы... никогда до конца не отдавали себя на волю угнетения и бедности, и те, кто сегодня более, чем когда-либо,
жаждет справедливости, свободы и благополучия, начинают понимать, что не будут способны достичь своего освобождения, кроме
как объединением и солидарностью со всеми угнетёнными и эксплуатируемыми по всему миру. Они понимают также, что необходимым условием их освобождения, которым нельзя пренебрегать, является обладание средствами производства, землёй и орудиями
труда» [Malatesta, Anarchy, p. 33].
Итак, любая социальная революция (как и сам анархизм) развивается как продолжение ежедневной борьбы рабочего класса. Это не
событие, а скорее процесс – процесс, происходящий в настоящий
момент. Т.е. социальная революция – это не нечто, чего мы ожидаем в
будущем, но процесс, происходящий здесь и сейчас, на который мы
оказываем влияние наряду с другими течениями, а также объективными факторами. Это значит, что «эволюция и революция есть не две
различные и отдельные друг от друга вещи. Они отнюдь не противоположны... Революция – всего лишь точка кипения эволюции» [Беркман, Там же]. Таким образом, то, как мы действуем сегодня, имеет значение, поскольку нашей сегодняшней борьбой
мы формируем будущее. Как сформулировал немецкий анархист Густав Ландауэр:
«Государство не есть что-то такое, что может быть разрушено революцией. Государство – это состояние, некое взаимоотношение между людьми, образ человеческого поведения; мы можем
уничтожить его, только создав другую взаимосвязь, ведя себя подругому» [цит. по: George Woodcock, Anarchism, p. 421].
Это не значит, будто анархисты не понимают, что революция будет ознаменована, скажем так, специфическими событиями (такими,
как всеобщая забастовка, широкомасштабный захват земли, жилых и
рабочих помещений, восстания и бунты и т.д.) Конечно, это не так. Это
значит, что мы помещаем эти события в контекст процесса, социальных движений, понимая, что они, так же как и эволюция идей и движений в обществе, не существуют в отрыве от истории.
344

Беркман повторяет этот тезис, утверждая, что, в то время
как «социальная революция – это такая революция, которая полностью меняет фундамент общества, его политический, экономический и социальный характер», это изменение «должно произойти сначала в идеях и взглядах людей, в их умах». Из этого следует,
что «социальная революция должна быть подготовлена. Подготовлена в смысле содействия эволюционному процессу, просвещения
людей относительно недостатков современного общества и убеждения их в том, что жизнь в обществе на основе свободы желательна и возможна, справедлива и реальна». [Там же] Такая подготовка
могла бы быть результатом социальной борьбы здесь и сейчас, борьбы, основанной на прямом действии, солидарности и самоуправляющихся организациях. Хотя Беркман концентрируется на рабочем движении, его комментарии применимы ко всем социальным движениям:
«В повседневной борьбе пролетариата такая организация
[синдикалистский союз] могла бы одержать победы, о которых консервативный профсоюз, как он устроен сегодня, не смел бы даже
мечтать... Такой профсоюз стал бы вскоре чем-то большим, нежели
просто защитником и обороной рабочих. Он превратился бы в живое осуществление подлинного значения единства и вытекающей
отсюда мощи, рабочей солидарности. Фабрика и завод служили бы
тренировочным полем для развития у рабочего понимания его [или
её] настоящей роли в жизни, становления его [или её] веры в самого
[или саму] себя и независимости, для обучения его [или её] взаимопомощи и сотрудничеству и осознания им [или ей] собственной ответственности. Он [или она] научится принимать решения и действовать в соответствии с собственным суждением и не станет
больше передоверять своим лидерам или политикам управление
своими делами и заботу о собственном благополучии... Он [или она]
вырастет до понимания того, что нынешняя экономическая и социальная система ложна и преступна, и решится сменить её. Фабричный комитет и профсоюз станут полем подготовки к новой
экономической системе, новому обществу» [Там же].
Иными словами, борьба против власти, эксплуатации, угнетения
и подчинения здесь и сейчас – это начало социальной революции.
Именно эта повседневная борьба, как подчёркивает Бакунин, формирует свободных людей, и создаваемые в ходе неё организации «несут
345

в себе живое семя нового общества, идущего на смену старому. Они
создают не только идеи, но также и факты самого будущего». Таким образом, (либертарный) социализм может быть достигнут только «через развитие и организацию не-политической или антиполитической общественной силы рабочего класса города и деревни» [Bakunin On Anarchism, p. 255 and p. 263]. Такая общественная
сила выражается в экономических и общественных организациях, таких, как самоуправляющиеся союзы и ассамблеи (смотрите подраздел
J.5) на рабочих местах или в общинах, которые являются организационной основой свободного общества (смотрите главу I.2.3).
Анархисты пытаются следовать примеру испанских товарищей
из НКТ и ФАИ: «Похоже, что, столкнувшись с традиционным выбором между реформизмом и революцией, они, по сути, предложили
третий, альтернативный путь, добиваясь немедленных практических изменений к лучшему через развитие на практике автономных, либертарных форм самоорганизации» [Nick Rider, “The Practice
of Direct Action: The Barcelona Rent Strike of 1931”, pp. 79–105, For
Anarchism, David Goodway (eds.), pp. 99]. Действуя таким образом,
анархистам стоит также «остерегаться того, чтобы самим стать в
меньшей мере анархистами, потому что массы не готовы к анархии» [Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 162].
Итак, революция и анархизм есть результаты борьбы, социального процесса, в котором распространяются и развиваются анархические идеи. «Это не означает, — утверждает Малатеста, — что мы
должны ждать, пока все станут анархистами. Наоборот... лишь
небольшое меньшинство, при особенно благоприятных условиях,
сможет подняться до понимания анархии, и было бы химеричным
надеяться на всеобщее обращение в анархизм, если та среда, в которой процветают власть и привилегия, не будет изменена. Именно по этой причине я считаю необходимым, чтобы как можно
раньше, – т.е. как только будет завоевана достаточная свобода и
как только анархисты окажутся достаточно многочисленными и
будут обладать достаточными способностями для осуществления
их идей и повсеместного распространения своего влияния, – мы организовались бы сами для применения анархии или той доли анархии, какая постепенно станет возможной» [The Anarchist
Revolution, pp. 83–4].
Исходя из этого, анархисты оказывают влияние на революционный процесс социальной борьбы, поддерживая анархические тенден346

ции тех, кто ещё не является анархистами, но интуитивно действует
либертарными методами. Анархисты распространяют свои идеи среди
тех, кто участвует в борьбе, и поддерживают либертарные тенденции в
ней, насколько это возможно. Таким образом всё больше и больше
людей будут становиться анархистами, и анархия будет становиться
всё более возможной (роль анархистов в социальной революции мы
рассматриваем в главе J.7.5). Социальная революция для анархистов –
результат долгих лет борьбы. Её чертами являются трансформация
существующего общества, уничтожение всех форм угнетения и создание нового образа жизни, новых форм самоуправляемой организации,
нового отношения к самой жизни. При этом мы не ждём будущего, в
котором эти преобразования будут реализованы в нашей повседневной жизни. Скорее мы стараемся создать как можно больше анархических тенденций в сегодняшнем обществе, будучи твёрдо убеждёнными
в том, что этим мы приближаем создание свободного общества.
Таким образом, анархисты, в том числе революционеры, стремятся менять мир в сторону либертарных принципов уже сегодня, тем
самым приближая человечество к свободе. Немногие из анархистов
представляют анархию как нечто осуществимое в далёком будущем;
скорее это то, что мы пытаемся создать здесь и сейчас, живя и борясь в
либертарном ключе. Когда достаточное количество людей будет действовать таким образом, станут возможны более масштабные сдвиги
по направлению к анархии (т.е. революция).
J.7.1 Почему большинство анархистов – революционеры?
Хотя большинство анархистов считает, что социальная революция необходима для создания свободного общества, некоторые отвергают эту идею. Они полагают, что революции насильственны по своей
природе и этим противоречат анархическим принципам. Как писал
Прудон (в ответ Марксу):
«Может быть, Вы сохраняете ещё мнение, что никакая реформа невозможна теперь без удара, без того, что когда-то называли революцией и что есть просто-напросто перетряска. Признаюсь, что мои последние занятия заставили меня полностью отказаться от этого мнения, которое я понимаю и которое охотно
буду обсуждать, поскольку я сам долго его разделял. Я думаю, что
мы не имеем нужды в этом для успеха и что, следовательно, мы не
должны рассматривать революционное действие как средство социальной реформы, так как это пресловутое средство будет про347

сто призывом к силе, к произволу, короче – противоречием» [Selected Writings of Pierre-Joseph Proudhon, p. 151].
Также они указывают на тот факт, что государственные силы вооружены гораздо лучше, чем остальное население, лучше обучены и,
как показывает история, более чем охотно убьют столько людей,
сколько потребуется, чтобы восстановить «порядок». Против этой силы, утверждают они, революция обречена на поражение.
Противники революции есть среди представителей всех направлений анархизма. Анархо-индивидуалисты традиционно выступают
против революции так же, как и Прудон. Кроме того, после неудачи
революции в России и поражения НКТ-ФАИ в Испании многие социал-анархисты также пересмотрели свой взгляд на поддержку революции. Вместо того, чтобы видеть в революции ключевой способ создания свободного общества, они считают её обречённой на провал, поскольку государство слишком сильно, чтобы быть побеждённым путём
восстания. Вместо революции такие анархисты поддерживают создание альтернативных структур, таких, как кооперативы, народные банки и т.д., с помощью которых капитализм будет трансформирован в
либертарный социализм путём «сжигания собственности на медленном огне» посредством «некой экономической системы», которая «вернёт обществу... богатство, изъятое у общества другой
экономической системой» [Proudhon, Там же, p. 151]. Построение таких альтернативных структур вкупе с давлением на государство для,
например, введения кооперативов как способа управления государственными службами и промышленными предприятиями, а также
гражданское неповиновение и неуплата налогов, представляются
лучшим способом достижения анархии. Сторонники такого подхода
считают, что, хотя это может занять много времени, такие постепенные изменения будут более успешны в долгосрочной перспективе.
Большинство анархистов-революционеров разделяет представление о важности создания либертарных альтернатив здесь и сейчас.
Они соглашаются с Бакуниным, который утверждал, что такие организации, как либертарные объединения, кооперативы и т.д. необходимы, «чтобы в момент, когда, наступившая в силу естественного
хода вещей, революция вспыхнет, нашлась бы реальная сила, знающая, что она должна делать, и в силу этого, способная взять революцию в свои руки и придать ей направление спасительное для
народа: серьёзная международная организация рабочих союзов всех
стран, способная заменить этот отходящий политический мир
348

государств и буржуазии» [The Political Philosophy of Bakunin, p.
323]. Таким образом, для большинства анархистов различие между
эволюцией и революцией несущественно – анархистам следует содействовать либертарным тенденциям в обществе так же, как они содействуют возникающим революционным ситуациям.
Тем не менее, анархисты-революционеры убеждены, что в конечном счёте капитализм не может быть ликвидирован путём реформ,
а государство не исчезнет под давлением либертарных институтов и
методов. Ни народные банки (смотрите главу J.5.7), ни кооперативы
(главу J.5.11) не могут полностью вытеснить капиталистические институты. Эти альтернативы, хоть они и важны, не решают задачу построения свободного общества. В то время как либертарные тенденции внутри капиталистической системы могут сделать жизнь лучше,
они не могут положить конец этой системе. По мнению анархистовреволюционеров, для этого обязательна социальная революция. Они
разделяют позицию Александра Беркмана, согласно которой «нет ни
одного сообщения о каком-либо правительстве, какой-либо власти,
какой-нибудь группе или каком-нибудь классе, которые добровольно
отказались бы от своей власти и господства. Всегда оказывалось
необходимым прибегнуть к силе или, по меньшей мере, к угрозе её
применения» [Азбука анархизма]. Даже конец государственного
капитализма («коммунизма») в Восточной Европе не противоречит
этому утверждению. Без массовых действий со стороны населения
этот режим продолжил бы своё существование. Столкнувшись с массовым народным сопротивлением, руководители «коммунистических» режимов поняли, что лучше (частично) отказаться от власти,
чем допустить ситуацию, когда её заберут у них полностью (и они были правы – это позволило многим из них стать частью нового, частнокапиталистического правящего класса). Т.е. массовое сопротивление
как начало любой настоящей революции было необходимо.
Аргумент о том, что государство слишком сильно, чтобы быть
побеждённым, уже неоднократно опровергался на практике. В ходе
каждой революции терпела поражение военная машина, ранее считавшаяся непобедимой (как наиболее очевидный пример – вооружённый народ в Испании вёл успешную борьбу с войсками численностью
в 2/3 населения страны). В конечном счёте, власть государства держится на вооружённых силах, выполняющих приказы. Если военные
отказываются подчиняться, государство бессильно. Поэтому анархисты всегда занимались антимилитаристической пропагандой, призы349

вая военных присоединяться к забастовкам и любым другим формам
сопротивления. Анархисты-революционеры считают, что при соответствующих условиях любое государство может быть побеждено, и задача анархистов – содействовать наступлению этих условий.
Более того, анархисты-революционеры утверждают, что, даже
если бы анархисты не поддерживали революционные изменения, такие события не перестали бы происходить. Революции – продукт развития человеческого общества и случаются вне зависимости от нашего
желания. Они начинаются с небольших восстаний, отдельных актов
сопротивления личностей, групп, рабочих коллективов и [локальных]
сообществ, и затем перерастают в нечто более масштабное. Эти акты
сопротивления, как и их дальнейшее распространение, неизбежны в
любом иерархическом обществе. Анархисты-революционеры утверждают, что, в соответствии с самой природой нашей политической деятельности и нашего стремления к свободе, анархисты должны поддерживать такие акты сопротивления и, в конечном итоге, социальную революцию. Не делать этого значит игнорировать борьбу других
людей против нашего общего врага и методы, посредством которых
анархические идеи могут распространяться внутри существующего
общества. Таким образом, Александр Беркман был прав, когда писал:
«Вот почему не надо быть пророком, чтобы утверждать, что
в один прекрасный день должно будет дойти до решительной борьбы между ограбленными классами и их господами.
На самом деле эта борьба уже идёт.
Это постоянная борьба между капиталом и трудящимися.
Обычно она ведётся в так называемых законных рамках. Но даже
эти конфликты временами ведутся с применением силы, как это
бывает при забастовках и локаутах, поскольку вооружённая рука
правительства всегда на службе у господ, и эта рука всякий раз
пускается в ход, как только капитал видит угрозу для своих прибылей. Тогда он сбрасывает маску “общих интересов” и “партнёрства”
с трудящимися и ищет прибежища в последнем аргументе – принуждении и насилии.
Вот почему совершенно ясно, что правительство и капитал,
если только они сумеют предотвратить это, никогда не допустят, чтобы их ликвидировали незаметно. Точно так же они не
“исчезнут” чудесным образом сами по себе, как это полагают некоторые. Чтобы избавится от них, понадобится революция» [Там
же].
350

Тем не менее, все анархисты сходятся в том, что революция
должна быть ненасильственной, насколько это возможно. Насилие –
инструмент подавления и, с точки зрения анархистов, оправдано
только в порядке самообороны от власти. Поэтому анархистыреволюционеры не хотят «насильственной революции» – они просто
знают, что если люди откажутся пресмыкаться перед властью, то она
применит насилие против них. Такое насилие направлено против ненасильственных форм прямого действия, и те анархисты, которые выступают против революции, не смогут избежать государственного
насилия против себя, если не откажутся от всех форм сопротивления
государственной и капиталистической власти. Поэтому, когда субъекты власти прибегают к решительным действиям, встаёт вопрос о том,
насколько наша свобода зависит от нашего отказа от таких действий.
Также анархисты-революционеры не считают, что революция
противоречит принципам анархизма. Как сформулировал Малатеста, «для того, чтобы два существа жили в мире, нужно, чтобы оба
хотели мира, так как, если один из них упорствует и заставляет
силой другого работать на себя и служить себе, другой, если он желает сохранить человеческое достоинство и не быть обращенным в
самое низкое рабство, будет принужден противопоставить силу
силе, несмотря на всю свою любовь к миру и согласию» [Errico
Malatesta: His Life and Ideas, p. 54]. В любой иерархической системе обладатели власти никогда не оставляют в покое тех, кто находится
у них в подчинении. Начальник или начальница никогда не рассматривает своих работников как равных и не работает с ними на основании свободного соглашения и равных полномочий. Скорее он или она
приказывает работникам [работницам] и использует угрозу санкций,
чтобы добиться выполнения приказов. То же самое относится и к государству. При таких условиях революция не может быть авторитарной
– нет ничего авторитарного в том, чтобы ликвидировать власть! Цитируя Рудольфа Роккера:
«Мы... знаем, что революция не делается в белых перчатках.
Но мы также знаем, что правящие классы никогда не откажутся
от своих привилегий добровольно. В день победы революции рабочим
придётся продиктовать свою волю прежним владельцам земли,
недр и средств производства, что – скажем прямо – не может
быть сделано, если рабочие не возьмут общественный капитал в
свои руки и, что важнее всего, не демонтируют авторитарную
структуру, которая есть и будет крепостью, держащей массы лю351

дей в подчинении. Эта мера есть, без сомнения, акт освобождения;
провозглашение социальной справедливости; сама суть социальной
революции, не имеющая ничего общего с насквозь буржуазным принципом диктатуры» [“Anarchism and Sovietism”, pp. 53–74, The
Poverty of Statism, Albert Meltzer (eds.), p. 73].
Стоит также заметить, что те, кто заявляет, будто революция авторитарна по своей сути (как, например, Энгельс; смотрите главу
H.4.7), заблуждаются. Они не понимают, что едва ли «авторитарно»
положить конец чьей-либо власти над собой! Избавляясь от своих
угнетателей, человек совершает акт освобождения. Комментарии Малатесты чётко отражают позицию анархистов-революционеров по вопросу применения силы:
«Мы не хотим навязывать что-либо силой, но и не хотим подчиняться сами.
Мы намерены использовать силу против правительства, поскольку именно силой оно удерживает нас в подчинении.
Мы намерены экспроприировать владельцев собственности,
поскольку именно силой они удерживают сырьё и богатство, которое является плодом человеческого труда, и используют их, чтобы
принудить других работать в их интересах.
Мы ответим насильственным сопротивлением каждому, кто
с помощью силы попытается сохранить или восстановить возможность навязывать свою волю и эксплуатировать чужой труд
...
За исключением этих случаев, когда насилие оправдано как
оборона, мы всегда выступаем против насилия и за свободное волеизъявление» [Там же, p. 56].
Вот причина, по которой большинство анархистов – революционеры. Они не рассматривают революцию как нарушение принципов
анархизма и считают её единственным реальным путём к созданию
свободного общества – общества, в котором с гораздо более масштабным (и перманентным) насилием, держащим в рабстве большую часть
человечества, будет покончено раз и навсегда.
J.7.2 Возможна ли социальная революция?
Один из аргументов против возможности социальной революции
базируется на том, что можно назвать «парадоксом социальных изменений». Он состоит в следующем: авторитарные институты поощряют
352

людей с авторитарным типом личности и выдвигают их на наиболее
влиятельные позиции в обществе; такие люди: а) заинтересованы в
укреплении авторитарных институтов (так как получают от них выгоду, и б) имеют власть, чтобы укреплять их. Таким образом они создают
самовоспроизводящуюся закрытую систему, практически невосприимчивую к влиянию людей неавторитарного типа. Исходя из этого,
институциональные изменения предполагают изменения индивидуальные, которые в свою очередь предполагают институциональные
изменения – и так далее. Пока не будет доказано, что институты и человеческая психология могут подвергаться изменениям одновременно, перспектива социальной революции (а не очередной ротации элит) не кажется реалистичной.
С этой проблемой связан тот факт, что психологической основой
иерархического общества является зависимость от власти – над другими людьми, над природой, над человеческим телом и эмоциями – и
эта зависимость крайне заразна. Как только любая группа людей гделибо в мире становится зависимой от власти, те, кто находится в области влияния их агрессии, также чувствуют себя обязанными признать
устанавливаемые ими структуры власти, включая централизованный
контроль над использованием летального оружия, для защиты от своих соседей. Когда структуры власти установлены и приняты, авторитарные институты становятся самовоспроизводящимися.
В такой ситуации страх является эмоциональной базой для консерватизма, конформизма и психологической инерции большинства,
которое в этом государстве становится уязвимым к пропаганде, обслуживающей интересы авторитарных элит, провозглашающей необходимость государства, сильных лидеров, милитаризма, «закона и порядка», капиталистов, правителей и т.д. Тем сложнее становится
представить себе возможность одновременной трансформации институтов и индивидуальной психологии.
Но, как бы ни были серьёзны эти препятствия, это не является
доказательством безнадёжности ситуации. Чтобы понять, почему, заметим для начала, что смена парадигм в науке, как правило, вытекала
не из новых разработок в одной области знания, а из совокупного развития сразу в нескольких областях. Например, эйнштейновская научная революция, обусловившая отказ от ньютоновской парадигмы, была результатом одновременного прогресса в математике, физике, астрономии и других науках, пересекавшихся и оказывавших влияние на
развитие друг друга (см. «Структуру научных революций» Томаса
353

Куна). Таким же образом, если «смена парадигм» произойдёт в социальной сфере, как переход от иерархических к неиерархическим институтам, это, вероятно, будет следствием одновременного пересечения различных прогрессивных социально-экономических и политических тенденций. В иерархическом обществе угнетение со стороны власти порождает сопротивление, а, следовательно, и надежду. «Инстинкт свободы» не может подавляться бесконечно.
Поэтому анархисты подчёркивают важность прямого действия
(подраздел J.2) и взаимопомощи (под раздел J.5). Самим процессом
борьбы, практикой самоуправления, прямого действия и солидарности люди осуществляют необходимую «смену парадигм» внутри себя и
в обществе в целом. Поэтому борьба против власти – это школа анархии, так как она способствует распространению либертарных тенденций в обществе и приходу личностей к анархизму («Только свобода
или борьба за неё может научить свободе» [Malatesta, Errico
Malatesta: His Life and Ideas, p. 59]). В революционной ситуации
этот процесс ускоряется. В этой связи уместно процитировать Мюррея
Букчина:
«Революция – это в значительной степени образовательный
процесс, кипящий котёл, где все виды противоборствующих идей и
тенденций проходят через сознание революционно настроенных
людей ...
Личности, включённые в революционный процесс, после революции уже не являются теми, кем были до неё. Те, кому хоть немного повезёт в революционное время, в течение нескольких недель или
месяцев учатся большему, чем могли бы научиться за всю жизнь вне
революции. Привычные представления теряют актуальность с
чрезвычайной скоростью; ценности и предрассудки, существовавшие на протяжении веков, исчезают едва ли не за один день. Шокирующе новаторские идеи принимаются, проходят проверку и при
необходимости отвергаются. Даже ещё более новаторские, откровенно радикальные идеи принимаются с энтузиазмом, вызывающим
страх у правящих элит – какими радикальными они ни называли бы
себя сами – и вскоре укореняются в общественном сознании. Власти, почитаемые по вековой традиции, вдруг лишаются своего престижа, легитимности и самого права управления ...
В целом, революции как период социальной и психологической
нестабильности являются постоянным вызовом для идеологов, в
том числе и социобиологов, которые утверждают, что человече354

ское поведение неизменно и человеческая природа предопределена.
Революционные изменения обнаруживают значительную степень
изменчивости “человеческой природы”, и всё же немногие психологи
предпочли изучить социальную и психологическую нестабильность
революции, равно как и институциональные изменения, столь часто вызываемые ею. Поэтому многое здесь ещё предстоит сказать,
решительно подчёркивая: судить о поведении людей во время
и после революции по тем же стандартам, что и до неё, в
высшей степени недальновидно».
Я хочу выразить свою убеждённость в том, что потенциал
революции как источника глубоких идеологических и нравственных
изменений в сознании народа основывается на предоставляемой ею
обычным, действительно угнетённым, людям возможности практиковать народное самоуправление – быстро, напрямую и с воодушевлением брать на себя контроль над большинством аспектов
собственной общественной и личной жизни. Восставший народ принимает бразды правления из рук ранее правивших и угнетавших его
элит и радикально реструктурирует общество на народных началах, когда отдельные личности открывают в себе скрытые силы,
питающие их ранее подавленную способность к творчеству, чувство собственного достоинства и солидарность. Они обнаруживают, что устройство общества не постоянно и не свято в этом постоянстве, как это изображал прежний строгий обычай; скорее оно
гибко и, до некоторых пределов, подлежит изменению сообразно человеческой воле и желаниям» [The Third Revolution, vol. 1, pp. 6–7].
Если суммировать вкратце, то «только борясь [за] идеал свободы, равенства и солидарности, ... ты поймешь анархизм». [Nestor
Makhno, The Struggle Against the State and Other Essays, p. 71].
Таким образом, социальные революции возможны. Анархисты
ожидают успеха восстаний при определённых обстоятельствах. Люди,
привыкшие получать команды от начальников, не способны к построению нового общества. Тенденции к свободе, самоуправлению, кооперации и солидарности – это не просто акт нравственной воли, преодолевающий соревновательные и иерархические модели поведения, генерируемые в человеке капитализмом. Капитализм, как отмечает Малатеста, основан на соревновании – в том числе соревновании внутри рабочего класса. И тем не менее, сотрудничество внутри
нашего класса поддерживается нашей борьбой за выживание в системе и нашим противодействием ей. Эта тенденция к сотрудничеству,
355

зарождающаяся в совместном сопротивлении капитализму, также вырабатывает привычки, необходимые в свободном обществе – пытаясь
изменить мир (даже малую его часть), люди меняются сами. Практика
прямого действия формирует сильных и уверенных людей, способных
к самостоятельной деятельности. На освобождающем влиянии сопротивления, на порождаемых им тенденциях к индивидуальному самоуправлению и прямому действию, на вытекающей из него потребности в солидарности и творческих решениях острых проблем анархисты
основывают утвердительный ответ на вопрос о возможности социальной революции. История доказала нашу правоту – и докажет снова.
J.7.3 Разве революция не подразумевает насилия?
В то время как многие пытаются изображать революции (и анархистов) жестокими по самой своей природе, желаемая анархистами
социальная революция в сущности ненасильственна. Поскольку, цитируя Бакунина, «чтобы совершить радикальную революцию, нужно
... обрушиться на положения и на вещи, разрушить собственность и
государство; тогда не понадобится уничтожать людей и обрекать
себя на верную и неизбежную реакцию, которая всегда приводила и
всегда будет приводить в каждом обществе только к истреблению
людей» [Michael Bakunin: Selected Writings, pp. 168–9]. Точно так
же для ликвидации института частной собственности нет необходимости уничтожать полезные объекты, монополизированные меньшинством:
«Как разбить тиранию капитала? Уничтожить капитал? Но
это означало бы уничтожить все богатства, накопленные на Земле, все первичные материалы, все орудия труда, все средства труда... Таким образом, капитал не может и не должен быть уничтожен. Он должен быть сохранен... есть только одно решение – тесное и полное соединение капитала и труда... рабочие должны
приобретать
в
капитале
не
индивидуальную,
а коллективную собственность... коллективная собственность
капитала... это совершенно необходимые условия для освобождения труда и рабочих» [The Basic Bakunin, pp. 90–1].
Ненасильственная природа социальной революции в анархистском представлении видна на примере Всеобщей забастовки 1919 г. в
Сиэтле. Вот что писал по этому поводу мэр Сиэтла (не стоит и говорить, что он был не на стороне бастующих):
356

«Так называемая забастовка солидарности в Сиэтле была попыткой переворота. То, что не было никакого насилия, не меняет
этот факт... Намерением бастующих было свержение промышленной системы. Правда, не было никакого оружия, никаких бомб, никаких убийств. Революция, я повторяю, была ненасильственная. Всеобщая забастовка, как это практиковалось в Сиэтле, сама по себе
оружие революции, но более опасное, потому что тихое. Чтобы
преуспеть в этом, надо остановить всё; остановить жизнь в обществе... Это выводит правительство из строя. Но всё же это восстание, независимо от того, как оно достигнуто» [цит. по: Howard
Zinn, A People’s History of the United States, pp. 370–1].
Если бы бастующие захватили свои рабочие места, а локальные
сообщества организовали народные ассамблеи, попытка революции
переросла бы в революцию свершившуюся – без какого-либо насилия
в принципе. Годом позже в Италии захваты фабрик и земли имели
место. Как отмечал Малатеста, «в Umanita Nova [ежедневной анархистской газете] мы... писали, что если бы движение распространилось на все отрасли производства, то есть рабочие и крестьяне
последовали бы примеру металлургов, избавившись от начальства
и завладев средствами производства, то революция прошла бы
успешно без единой капли крови». Таким образом, «захват фабрик и
земли полностью соответствовал нашей программе действий» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 135]. К сожалению,
рабочие последовали призывам лидеров социалистических профсоюзов и остановили это движение вместо того, чтобы распространять его.
Эти события демонстрируют силу обычных людей и относительную слабость государства и капитализма, которые функционируют до
тех пор, пока могут принудить людей соблюдать их правила. В конце
концов, правительство – это «всего лишь собрание индивидов» и имеет силу, «когда люди поддерживают его. Тогда они снабжают правительство деньгами, пополняют его армию и флот, подчиняются
ему и обеспечивают его функционирование». Без этой поддержки «ни
одно правительство ни на что не способно». То же относится и к капиталистам, чьё богатство «не приносит им никакой пользы, кроме
готовности людей работать на них и выказывать им уважение». И
правительство, и капиталисты «обнаружат, что вся их хвалёная сила
и власть исчезает, когда люди отказываются признавать их хозяевами и позволять им господствовать». Напротив, «власть народа реальна: её нельзя отобрать... потому что она состоит не во
357

владении, а в способности. В способности творить и создавать».
Для прихода к свободному обществу нам нужно «осознавать эту колоссальную силу» [Alexander Berkman, What is Anarchism?, p. 84, p.
86, p. 87 and p. 83].
Исходя из этого, утверждение о насилии как неотъемлемой части
социальной революции ложно. Социальная революция для анархистов – это, по сути своей, акт самоосвобождения (как непосредственных участников, так и общества в целом). Она не имеет ничего общего
с насилием, наоборот, анархисты видят в ней средство, способное положить конец применению и верховенству насилия в обществе. Анархисты надеются на то, что никакая революция не будет содержать в
себе насилие как сущностный признак, а будет ограничивать его применение, по сути, обороной. Как подчёркивает Малатеста, «анархисты против насилия»; оно «может быть оправдано
только как мера защиты себя и других» [Errico Malatesta: His Life
and Ideas, p. 53].
Конечно, насилие сопутствует многим революциям. Это происходит в двух случаях. Первый и наиболее очевидный – жёсткое сопротивление обладателей власти и богатства тем, кто борется за свободу.
Вполне ожидаемо, что масштабы этого сопротивления обычно преуменьшаются в исторической литературе и медиа. Второй случай – акты мести системе, которую революция стремится разрушить, за подавление и угнетение. Такие эпизоды нежелательны и не являются
целью ни анархизма, ни революции в целом. Как пишет Беркман:
«Мы знаем, что революция начинается с уличных волнений и
беспорядков; на этом вводном этапе на передний план выходят
насилие и мятеж. Но всё это – лишь зрелищное вступление к действительной революции. Многолетние нужда и бесчестие, которые
пришлось вынести массам, взрываются в беспорядок и возбуждение;
уничтожение и несправедливость, вынужденно терпевшиеся десятилетиями, находят свой выход в актах безумства и разрушения.
Это неминуемо, и ответственность за эти переходящие явления
лежит исключительно на господствующем классе. Ибо в социальном отношении поговорка “Кто сеет ветер – тот пожнёт бурю”
ещё в большей мере верна, чем в индивидуальном. Чем больше нужда
и угнетение, которым подвергаются массы, тем яростнее будет
разразившаяся социальная буря. Вся история доказывает это, но
господа жизни никогда не прислушиваются к предостережениям» [Там же, p. 195].
358

«Большинство людей имеют лишь самые смутные представления о революции», полагал Беркман. «Они видят в ней только
борьбу и разрушение. Это как если бы вы сочли закатывание рукавов для предстоящей вам работы уже самой этой работой. Фазу
борьбы можно сравнить с таким закатыванием рукавов». Задачей
революции является «необратимое изменение существующих условий», а «условия не изменяются ломкой и разбиванием вещей. Ведь
вы не сможете уничтожить наёмное рабство, опустошив устройства на заводах и фабриках ... Вы не уничтожите правительство,
если
подожжёте
Белый
дом». Понимание
революции «исключительно в терминах насилия и разрушения приводит
лишь к непониманию и искажению всей идеи. Если подобное понимание и впрямь будет реализовано на практике, это приведёт лишь к
неминуемо катастрофическим последствиям». «Что в действительности необходимо разрушить? Богатство богачей? Нет, им
должно пользоваться всё общество». Средства производства необходимо «обратить на пользу всем людям», «чтобы они удовлетворяли потребности всех». Таким образом, цель революции состоит
в «том, чтобы взять вещи ради всеобщей пользы, а не разрушить
их... реорганизовать заново условия для всеобщего благосостояния» [Там же, p. 183–4].
Поэтому, когда такие анархисты, как Бакунин, говорят о революции как о «разрушении», они имеют в виду разрушение идеи власти и
подчинения и базирующихся на них институтов. Очевидно, мы не
имеем в виду разрушение материальных ценностей или убийство людей. Мы не подразумеваем одобрения насилия, а, напротив, стремимся ограничить его до пределов необходимой обороны от власти и угнетения.
Поэтому социальная революция может включать в себя эпизоды насилия, а может полностью обойтись без него. Это зависит от характера революции и от степени распространённости анархических
идей. Одно можно сказать с уверенностью: социальная революция и
насилие – не синонимы. Насилие происходит в основном в результате
сопротивления правящего класса действиям восставших, т.е. попыток
власть имущих сохранить своё социальное положение.
Богатые и их государство сделают всё, что в их силах, предотвращая появление среди населения большого числа анархистов, достаточного для того, чтобы общество было способно «игнорировать»
государство и собственность до тех пор, пока они не перестанут суще359

ствовать. Если этот процесс зайдёт достаточно далеко, правительство
откажется от соблюдения законных прав, проведения выборов и
начнёт облаву на значимых антиправительственных активистов. Вопрос в том, что анархисты будут готовы противопоставить этим действиям. Если они находятся в большинстве или близко к этому, силовые методы обороны с высокой вероятностью будут успешны. Так, 19
июля 1936 года в Испании «вооружённый народ» подавил фашистский путч и положил начало одному из важнейших анархических экспериментов в мире (смотрите главу A.5.6). Сравним это с последствиями [неудачных] захватов фабрик в 1920 г. и фашистским террором,
разгромившим рабочее движение (главу A.5.5). Иными словами, даже
если вы действуете в большинстве, вы не можете просто игнорировать
государство; вам необходимо ликвидировать его и организовать самооборону против попыток восстановления государства или капитализма.
Вопросы самообороны и защиты революции мы рассматриваем в
главе J.7.6.
J.7.4 Что включает в себя социальная революция?
Социальная революция требует внедрения анархических идей в
ежедневную практику. Под этим подразумевается, что прямое действие, солидарность и самоуправление будут становиться доминирующей формой жизни общества. О значении революции мы не можем
сказать лучше, чем Эррико Малатеста:
«Революция – это создание новых живых учреждений, новых
групп, новых социальных отношений, это уничтожение привилегий
и монополий. Это новый дух справедливости, братства, свободы,
который должен обновить всю общественную жизнь, повысить моральный уровень и материальное положение масс, призывая их обеспечить, своим прямым и сознательным действием свое собственное
будущее. Революция – это организация всех общественных услуг,
теми, кто их предоставляет в собственных интересах, а также в
интересах народа; это уничтожение всех принудительных связей;
это автономия групп, коммун, регионов; это свободная федерация,
вызванная стремлением к братству, индивидуальными и коллективными интересами, потребностями производства и обороны. Революция – это учреждение бесчисленных свободных групп на основе
всех существуют среди людей идей, пожеланий и вкусов; это формирование и роспуск тысяч представительских, районных, комму360

нальных, региональных, национальных органов, которые, не имея
никакой законодательной власти, координируют и извещают о
потребностях и интересах людей повсеместно, и которые действуют информацией, советом и примером. Революция – это свобода, и продолжается пока длится свобода» [Errico Malatesta: His
Life and Ideas, p. 153].
Конечно, это довольно общее понимание революционного процесса. Нам придётся дать несколько более конкретных примеров того,
что включает в себя социальная революция. Но перед этим подчеркнём, что все эти примеры выведены из опыта прошлых революций и
не являются стандартом, обязательным к реализации. Любая революция изобретает собственные формы организации и борьбы – и следующая не будет исключением. Как мы установили в подразделе I.2,
анархическая революция создаст новые формы проявления свободы,
которые будут схожи по своим свойствам с организациями прошлых
революций, но в то же время уникальны. Так, в Парижской коммуне
1871 г., как и в советах в России 1905 и 1917 г., существовали полномочные делегаты с правом отзыва, но в первом случае это были делегаты от населённых пунктов, а во втором – от рабочих мест. Не пытаясь предсказывать будущее, мы дадим здесь только общий обзор того,
чего мы на основании опыта предыдущих революций ожидаем от социальной революции будущего. Как пишет Кропоткин:
«Нас часто спрашивают: как вы собираетесь организовывать
общество будущего на анархических принципах? Этот вопрос казался бы естественным, если бы адресовался кому-то, кто воображает, будто группа людей способна организовать всё общество по
своему усмотрению. Но для анархиста это звучит крайне странно,
и единственное, что мы можем ответить: “мы не можем организовать вас. От вас зависит то, какой способ организации вы выберете”» [Act for Yourselves, p. 32].
И самоорганизация действительно практиковалась. В ходе любой социальной революции создавалось множество самоуправляющихся организаций. Среди них – существовавшие по принципу прямой демократии районы-секции Великой французской революции,
клубы времён Французской революции 1848 г. и Парижской коммуны,
рабочие советы и фабрично-заводские комитеты революционных России и Германии, промышленные и сельские коллективы Испанской
361

революции, рабочие советы Венгерской революции 1956 г., ассамблеи
и комитеты действия 1968 г. во Франции, квартальные ассамблеи и захваченные рабочие места во время протестов 2001 г. в Аргентине и т.д.
Эти организации не имели единой структуры, и некоторые из них были ближе к анархическим принципам, чем другие, но во всех них существовала тенденция к самоуправлению и объединению. Эта тяга к
анархическим решениям и типам организации не вызывает удивления, поскольку, как замечает Нестор Махно, «творя революцию, человеческие массы ищут свободных объединений. На это их толкает
естественно живущий в них анархизм... [Они] всегда с особой симпатией останавливаются на свободных совещаниях... Анархистреволюционер должен помочь им формулировать эти положения» [The Struggle Against the State and Other Essays, p. 85].
Мы должны дополнительно подчеркнуть, что в этой главе мы
рассматриваем именно анархическую социальную революцию. Как
мы отмечаем в главе I.2.2, анархисты осознают, что любая революция
принимает различные формы в разных областях и развивается в разных направлениях с различной скоростью. Мы оставляем за представителями других идеологических течений описание их видения революции (в случае с марксистами – создания «рабочего государства» и
захвата власти «пролетарским» авангардом или партией, и т.д).
Итак, что включает в себя либертарная революция?
В первую очередь, «революция – это не дело одного дня. Это
период, длящийся обычно несколько лет, в течение которого страна
находится в состоянии кипения; тысячи ранее безразличных
наблюдателей принимают живое участие в общественных делах». Она «подвергает критике и отрицанию институты, являющиеся помехой свободному развитию... смело приступает к решению проблем, прежде казавшихся неразрешимыми» [Kropotkin, Там
же, pp. 25–6]. Это процесс, в течение которого революционные подходы, идеи, действия и формы организации распространяются в обществе до тех пор, пока существующая система не ликвидируется и не
заменяется новой. Это происходит не за одну ночь, а скорее в порядке
накопительного развития, отмеченного, конечно, характерными событиями, но в основном протекающего в структуре общества.
Таким образом, в России настоящая революция происходила в
период между восстаниями февраля и октября 1917 г., когда рабочие
устанавливали контроль над своими рабочими местами, крестьяне захватывали землю, разрабатывались новые формы общественной жиз362

ни (советы, фабрично-заводские комитеты, кооперативы и т.д.), и люди отбрасывали свою прежнюю покорность власти, меняя свою жизнь
к лучшему методами прямого действия (смотрите главу A.5.4). Точно
так же, Испанская революция началась после 19 июля 1936 г., когда
рабочие также захватывали рабочие места, крестьяне формировали
коллективы, и была организована народная милиция для сопротивления фашизму (главу A.5.6).
Во-вторых, «должно иметь место стремительное преобразование изживших себя экономических и политических институтов,
должен быть положен конец вековой несправедливости, низвергнуты богатство и политическая власть» [Kropotkin, Там же, p. 25].
Этот аспект является ключевым, поскольку без свержения государства
и капитализма не происходила ни одна настоящая революция. По Бакунину, «программа Социальной Революции» сводится к «уничтожению всякого эксплуатированья и всякого политического или юридического, равно как и правительственно-административного
притеснения, т. е. к уничтожению всех классов посредством экономического управления всех состояний и к уничтожению их последней опоры, государства». Это значит «полнейшее и окончательное
освобождение пролетариата от экономической эксплуатации и от
государственного гнета» [Государственность и анархия].
Мы должны подчеркнуть, что, вне зависимости от позиции
марксистов, анархисты видят разрушение государства и капитализма как единовременный процесс. Мы не хотим, как это приписывал нам Энгельс (смотрите главу H.2.4), ликвидировать сначала государство, а затем капитализм. Перспектива одновременно политической и экономической революции чётко отражена Бакуниным, который писал, что в период восстания город «естественным образом поспешит организоваться как можно лучше, в соответствии с духом
и задачами революции, после того, как рабочие объединятся в ассоциации и захватят все орудия труда, все виды капитала и зданий;
вооружившись и организовавшись по улицам и кварталам, они
сформируют революционную федерацию всех кварталов, федеративную коммуну». «Все революционные коммуны направят своих
представителей для организации необходимых общих дел, производства и обмена... и общей обороны от врагов революции» [Michael
Bakunin: Selected Writings, p. 179].
Как мы видим, неотъемлемая часть социальной революции –
«экспроприация землевладельцев и капиталистов ради общего бла363

га» [Malatesta, Там же, p. 198]. Это достигается захватом рабочих мест
и переводом их на рабочее самоуправление. Как сформулировала в
1910 г. Вольтарина де Клер, «оружием будущего будет всеобщая забастовка», и разве не ясно, что «это забастовка, которая должна остаться на фабрике, а не покинуть её? охранять оборудование и не позволять ни одному штрейкбрехеру прикасаться к нему?
организоваться, чтобы нанести ущерб врагу, а не самой себе? забастовка, которая установит контроль над промышленностью и будет управлять ею в интересах рабочих, а не владельца предприятия, акционеров и должностных лиц?» [“A Study of the General Strike
in Philadelphia”, p. 307–14, Anarchy! An Anthology of Emma Goldman’s Mother Earth, Peter Glassgold (ed.), p. 311]. В таком случае отдельные самоуправляемые предприятия объединяются по местному
или отраслевому признаку в рабочие советы для координации совместной деятельности, обсуждения общих интересов и проблем, обеспечения коллективной собственности и повсеместного внедрения самоуправления: «Мы должны подталкивать рабочих завладеть заводами, объединиться между собой и работать для сообщества. Так
и крестьяне, узурпированные помещиками, должны взять себе землю и продукты и прийти к соглашению с рабочими по вопросу необходимости обмена товаров» [Malatesta, Там же, p. 165].
Так капитализм замещается новой экономической системой, основанной на самоуправляемой работе и отмене иерархии. Рабочие ассамблеи и местные, региональные и т.д. федерации организуют производство в соответствии с потребностями людей, а не капиталистической выгодой. Большинству анархистов хотелось бы, чтобы переход к
коммунистическим отношениям произошёл в такой экономике как
можно быстрее, но большинству из них также хватает реализма, чтобы
понимать, что проявление тенденций к либертарному коммунизму зависит от условий в конкретной местности. Как указывает Малатеста:
«Именно в это время наступает постепенность. Нам придётся изучить все практические жизненные проблемы: производство,
обмен, средства связи, отношения между анархистскими сообществами и сообществами, живущими при власти, между коммунистическими коллективами и коллективами, основанными на индивидуализме; отношения города и деревни, использование на общее
благо всех природных ресурсов различных регионов... И для любой
проблемы [анархисты] должны выбирать те решения, которые не
только наиболее экономически рациональны, но и удовлетворяют
364

потребность в справедливости и свободе и –возможно, в отличие
от других решений – оставляют возможность дальнейшего развития» [Там же, p. 173].
Никакое центральное правительство не может организовать такие преобразования. Ни один централизованный орган не способен
понять характер необходимых людям изменений и сделать верный
выбор между доступными им возможностями. Поэтому сама многогранность жизни и общественные нужды будут продвигать революцию в направлении анархизма. Согласно Кропоткину, «неизбежно
вступит в действие анархическая система организации – свободного действия в каждой местности, свободного объединения» [Там
же, p. 72]. До тех пор, пока экономика не будет преобразована снизу
вверх своими непосредственными участниками – трудящимися, социализм невозможен. При реорганизации экономики сверху вниз централизованным учреждением может быть достигнут только государственный капитализм со властью бюрократов на месте капиталистов.
Без деятельности на уровне конкретных местностей и свободной координации между местными группами революция обречена на провал и
способна породить только новую бюрократическую классовую структуру, что доказывает опыт революции в России (смотрите подраздел
H.6).
Исходя из этого, ключевым экономическим аспектом социальной революции является искоренение капиталистического угнетения
путём прямого действия самих рабочих, реорганизации ими своей работы и экономики посредством собственной деятельности, организаций и низовой инициативы:
«Для того, чтобы в корне уничтожить это угнетение и не бояться его восстановления, люди должны быть уверены в своём праве на средства производства и быть готовыми осуществлять это
базовое право путём экспроприации землевладельцев, промышленников и банкиров, отдавая все общественные богатства в распоряжение народа» [Malatesta, Там же, p. 167].
Однако экономические преобразования – это только часть общей
картины. Как пишет Кропоткин, «мы видим, что любое изменение в
экономических отношениях в обществе сопровождается соответствующими изменениями в том, что можно назвать политической
организацией... это же относится и к социализму. Если он преду365

сматривает обновление экономики, он должен быть готов и к обновлению политической организации» [Там же, p. 39]. Поэтому
анархическая социальная революция стремится также к упразднению
государства и созданию конфедерации самоуправляемых коммун,
чтобы гарантировать его окончательное уничтожение. Это необходимо, поскольку «рабочие, желающие освободиться или хотя бы значительно улучшить свои жизненные условия, неизбежно столкнутся с необходимостью самозащиты от правительства... которое,
узаконивая право собственности и защищая его грубой силой, является преградой на пути человеческого прогресса, которую требуется устранить... если мы не хотим остаться на неопределённый
срок в существующих или даже худших условиях». Поэтому «от экономической борьбы необходимо перейти к борьбе политической, т.е.
к борьбе против правительства» [Malatesta, Там же, p. 195].
Таким образом, социальная революция должна будет уничтожить государственную бюрократию и её аппарат насилия и принуждения (полицию, вооружённые силы, органы разведки и т.д). Если не
сделать этого, государство будет восстановлено и подавит революцию.
Вот выдержка из газеты НКТ 1930-х: «Занять Муниципалитеты и
провозгласить свободную Коммуну – это первый шаг общественной
революции. Когда Муниципалитет станет свободной Коммуной,
принцип самоуправления распространится на всех уровнях, и народ
посредством всеобщего народного съезда будет осуществлять единую и независимую исполнительную власть». Эта свободная коммуна – «основа либертарного коммунизма... она предлагает в своём
федеральном характере форму общественной организации в её различных аспектах: административном, экономическом и политическом» [цит. по: Abel Paz, Durruti in the Spanish Revolution, p. 312].
Разрушение государства предполагает не насилие над людьми, а
ликвидацию иерархических организаций, должностей и институтов –
например, роспуск полиции, армии, флота, государственного чиновничества и т. д. Это может включать в себя преобразование полицейских участков, военных баз и бюрократических офисов в нечто более
полезное (или, в случае с тюрьмами, их разрушение). Например, здания муниципалитетов могут быть захвачены и использованы локальными или производственными сообществами; мэрии можно преобразовать в ясли; полицейские участки, если они не разрушены, могут
стать складами продукции (в утопическом романе Уильяма Морриса «Вести ниоткуда» (News from Nowhere) палаты британского
366

парламента превратились в места хранения навоза) – и так далее.
Бывшим работникам государственных учреждений будет предоставлен выбор – вести более продуктивный образ жизни или покинуть сообщество. Так вредные и бесполезные учреждения будут разрушены
или преобразованы в нечто полезное для общества.
Наряду с изменением или уничтожением государственных зданий в ведение народа вернулся бы процесс принятия общественно
значимых решений, ранее узурпированный государством. Для ведения общих дел в каждом районе были бы созданы альтернативные самоуправляемые организации; эти местные ассамблеи объединялись
бы в федерации для общей деятельности и в общих интересах. Эти
местные ассамблеи и конфедерации стали бы инструментом рассредоточения власти в обществе, благодаря которому государство наконец
уступило бы место свободе – индивидуальной и коллективной.
По сути, анархизм подразумевает создание позитивных альтернатив тем существующим институтам, которые выполняют некоторые
полезные функции. Например, мы предлагаем самоуправление как
альтернативу капиталистическому производству, самоуправляющиеся
коммуны – как альтернативу государству в организации общественной жизни. «Только тот разрушает, эффективно и навсегда, —
утверждает Малатеста, — кто заменяет разрушенное чем-то другим,
а откладывать на более поздний срок решение проблем, которые
представляются неотложной необходимостью, значит дать время
учреждениям, которые мы намерены упразднить, оправиться от
шока и вновь заявить о себе, возможно, под другими названиями, но,
конечно, с такой же структурой» [Там же, p. 159]. В этом состояла
ошибка Испанской революции, участники которой игнорировали существование государства вместо того, чтобы ликвидировать его, заменив его новыми, самоуправляемыми организациями (смотрите главу
I.8.13). Необходимо подчеркнуть, что причиной этому не было следование анархической теории (главу I.8.11).
Отсюда следует, что социальной революции будет присуща «организация общественной жизни посредством свободных объединений производителей и потребителей, которые действуют или
работают согласно воле и потребностям своих членов, считаются
с опытом и научно-практическими нуждами, и к которым каждый
присоединяется
добровольно
из
чувства
необходимости» [Malatesta, Там же, p. 184]. Революция организуется снизу вверх
в духе самоуправления. Бакунин описывает это так:
367

«Федеративный альянс всех рабочих товариществ... образует
коммуну... Для организации коммуны – федерация перманентно
действующих баррикад и учреждение совета революционной коммуны путем делегирования одного или двух депутатов от каждой
баррикады... снабженных императивными мандатами, во всех отношениях ответственных и в любое время сменяемых... всем провинциям, коммунам и ассоциациям... реорганизоваться пореволюционному, а затем делегировать в условленный сборный
пункт своих депутатов, также всех снабженных императивными
мандатами, ответственных и сменяемых, для образования федерации ассоциаций, коммун и провинций, восставших во имя тех же
принципов, и для организации революционной силы, способной восторжествовать над реакцией... благодаря самому факту распространения и организации революции в целях взаимной защиты восставших стран, восторжествует всеобщность революции... Отныне победоносная... революция невозможна, если только политическая революция не превращается в революцию социальную... революция должна повсюду совершаться народом, и высшее руководство
ею должно постоянно принадлежать народу, организованному в
свободную федерацию сельскохозяйственных и промышленных ассоциаций... организованн[ую] снизу вверх посредством революционных
делегаций» [Michael Bakunin: Selected Writings, pp. 170–2].
Итак, мы видим двойственную структуру революции, федерацию
самоуправляемых ассамблей на рабочих местах и в населённых пунктах, образованную делегатами с мандатами и правом отзыва. «Через
свои трудовые организации, — утверждал Махно, — народ стремится закладывать фундамент нового свободного общества, которое
должно в глазах народа своим дальнейшим развитием изжить из
общественного тела паразитизм и власть, – глупую, труженикам
своим ненужную власть одних над другими» [Там же, p. 79]. Эти организации, как мы подчёркиваем в главу I.2.3, являются результатом
социальной борьбы и революции:
«Ассамблеи и сообщества должны появиться изнутри самого
революционного процесса; сам этот процесс должен представлять собой формирование ассамблей и сообществ и, вследствие
этого, разрушение структур власти. Они должны быть “поводами
для драки”, а не панацеей; создаваться как методы борьбы против существующего общества... сообщества жителей кварталов
368

или районов – будущие революционные секции – будут находиться
на более высоком социальном уровне, чем все сегодняшние комитеты, синдикаты, партии и клубы с самыми звучными “революционными” названиями. Они будут живыми ядрами утопии в разлагающемся теле буржуазного общества... Удельный вес общества... должен быть смещён на его основу – вооружённый народ в постоянном
объединении» [Murray Bookchin, Post-Scarcity Anarchism, pp. 104–
5].
Такие организации необходимы, поскольку «свобода имеет свои
формы... освободительная революция всегда ставит вопрос о том,
какие социальные формы могут заменить существующие. Рано или
поздно революционному народу придётся определиться с тем, как
управлять землёй и фабриками, от которых зависит его жизнь;
определиться с методом принятия решений, затрагивающих всё
сообщество. Поэтому, если революционная мысль претендует на
то, чтобы восприниматься серьёзно, она должна обращаться
напрямую к проблемам и формам социального управления» [Bookchin, Там же, p. 86]. Без этого капитализм и государство не
будут устранены и революция окончится неудачей. Только путём уничтожения иерархической власти, замещения государства и капитализма самоуправляемыми организациями может быть достигнуто
освобождение личности и общества.
Наряду с этими экономическими и политическими преобразованиями будут иметь место и другие изменения – слишком многочисленные, чтобы перечислять их здесь. Например: «Мы удостоверимся
в том, что все пустые или недостаточно заселённые дома будут
заселены и никто не останется без крыши над головой. Мы в кратчайшие сроки упраздним банки, документы о частной собственности и всё, в чём выражаются и чем гарантируются власть государства и капиталистические привилегии. И мы постараемся реорганизовать всё таким образом, чтобы восстановление буржуазного
общества стало невозможным» [Malatesta, Там же, p. 165]. Таким
же образом возникнут свободные объединения по решению целого
ряда проблем, обеспечения интересов и потребностей. Общественная
жизнь подвергнется изменениям так же, как и многие аспекты личной
жизни и взаимоотношений. Мы не можем предсказать все подробности этого процесса, но во всех сферах жизни возникнет широкое либертарное движение; женщины будут успешно сопротивляться сек369

сизму, гомосексуалы – гомофобии, дети и подростки будут восприниматься как личности, а не чья-то собственность, и т.д.
Общество станет более разнообразным, открытым, свободным и
либертарным по своей природе. И, надеемся, весёлым – как и способы его достижения: суть анархизма в стремлении к жизни, которая
стоит того, чтобы её прожить, и важно, чтобы это отражалось в наших
методах борьбы. Серьёзные дела можно делать весело, и здесь нет
противоречия. Это разозлит «серьёзных» левых, но цель революции –
освобождение личностей, а не абстракций вроде «пролетариата»,
«общества», «истории» и т. д. Веселье и удовольствие – неотъемлемая
часть этого освобождения. По убеждению Эммы Голдман (в 1970-е это
высказывание было перефразировано как «если я не могу танцевать,
это не моя революция!»), анархизм – это «свобода от навязанных
устоев и предрассудков», и она «не верит», что он «может призывать нас отречься от радостей жизни» («Если Дело такое предусматривает – я не хочу за него бороться»): «Я хочу свободы, права
на самовыражение, всеобщего права на нечто красивое, яркое» [Living My Life, vol. 1, p. 56]. Как формулирует Букчин, «разве
можем мы сводить анархическую, опьяняющую фазу, с которой
начинаются все великие революции, к одному только выражению
классовых интересов и возможности перераспределения социальных
богатств?» [Bookchin, Там же, p. 189].
Таким образом, социальная революция заключается в трансформации общества снизу вверх посредством творческого действия
рабочего класса и создания самоуправляемых организаций, которые
станут основанием для уничтожения иерархий, государства и капитализма: «Невозможно
разделить
процесс
и
цель
революции. Общество, основанное на самоуправлении, можно достичь только методами самоуправления... если определять
“власть” как власть человека над человеком, то она может быть
разрушена только в процессе обретения человеком власти над своей
собственной жизнью, в процессе, в котором он не только познаёт
себя, но и, что ещё более важно, проявляет свою самость во всех социальных измерениях» [Bookchin, Там же, p. 104].
J.7.5 Какова роль анархистов в социальной революции?
Все значимые социальные революции происходили стихийно.
Существует клише, что, когда начинается революция, больше всего
удивлены этим оказываются сами революционеры. Анархисты также
не предполагают, что революция когда-либо будет чисто либертарной
370

по своей сути. Мы лишь полагаем, что в ходе революции будут проявляться либертарные тенденции, и задача анархистов – пытаться развивать и усиливать их изнутри. Таким образом, роль анархистов и
анархических организаций состоит в том, чтобы приближать характер
революции к революции социальной, содействуя тенденциям, которые мы рассматривали в предыдущей главе, и выступая за анархические идеи и решения. Говоря словами Вернона Ричардса:
«Мы ни в коем случае не предполагаем, что все социальные революции непременно являются анархическими. Но какую форму ни
принимала бы революция против власти, роль анархистов ясна: побуждать народ к ликвидации капиталистической собственности и
институтов, посредством которых она реализует свою власть для
эксплуатации большинства меньшинством» [Lessons of the
Spanish Revolution, p. 44].
Анархисты чётко понимают свою роль в социальной революции
– мы стараемся распространять анархические идеи и содействовать
автономной организации и деятельности восставших против угнетения. Так, во время революции в России анархисты и анархосиндикалисты играли ключевую роль в движении фабричнозаводских комитетов за рабочее самоуправление. Они противостояли
попыткам большевиков заменить рабочее самоуправление государственным контролем, поддерживали захват рабочих мест и создание
федераций фабрично-заводских комитетов (об этом движении и
враждебном отношении к нему большевиков см. исследование Мориса
Бринтона «Большевики и рабочий контроль» («The Bolsheviks
and Workers' Control»)). Точно так же они поддерживали советы,
выбиравшиеся рабочими на рабочих местах, но противостояли их
превращению из революционных организаций в органы государственной власти (а значит, не более чем органы коммунистической
партии, подчиняющиеся решениям партийного руководства). Анархисты пытались «вести деятельность, направленную на превращение
их [советов] из центров власти и распоряжений в неавторитарные
центры регуляции и поддержания порядка, не подавляющие свободу
и независимость местных рабочих организаций. Они должны были
стать центрами, связывающими эти автономные организации» [G. P. Maksimov, The Anarchists in the Russian Revolution, p.
105].
371

Таким образом, как формулирует Мюррей Букчин, роль анархистов состоит в том, чтобы «сохранять и расширять анархическую фазу, с которой начинаются все значимые социальные революции», работая «внутри структур, созданных самой революцией, а не партией. Это значит, что они отдают
предпочтение революционным органам самоуправления... социальным, а не политическим формам». Революционеры-анархисты «стремятся содействовать трансформации фабричных комитетов, ассамблей или советов в подлинные органы народного самоуправления, а не доминировать над ними, управлять ими
или сделать их подконтрольными всезнающей политической партии», организоваться
для «систематической
пропаганды
идей... идей, выдвигающих на передний план концепцию самоуправления». Революционная организация «выдвигает наиболее прогрессивные требования» и «формулирует – в наиболее конкретной форме – актуальную задачу, которая должна быть выполнена для продвижения революционного процесса. Она привносит
наиболее смелые элементы в деятельность и в революционные органы, принимающие решения» [Post-Scarcity Anarchism, pp. 139–40].
Не менее важно то, «что люди, все люди должны потерять свои
овечьи инстинкты и привычки, которые укоренились в их сознании в
течении векового рабства, и что они должны научиться думать и
действовать свободно. Именно этой задаче освобождения анархисты должны уделить свое внимание». До тех пор, пока люди не
начнут думать и действовать самостоятельно, социальная революция
невозможна, и анархия будет оставаться лишь оппозиционной тенденцией внутри авторитарных обществ. На практике это означает
поддержку самоуправления и прямого действия. Поэтому анархисты «призывают людей экспроприировать начальников, обобществить все материальные блага и самостоятельно организовывать свою повседневную жизнь посредством свободно формируемых
ассоциаций, не ожидая приказов со стороны и отказываясь назначать или признавать любые правительственные или законодательно утверждённые учреждения под любым предлогом... даже в
качестве временного органа, приписывающего себе право устанавливать закон и силой принуждать к соблюдению своей воли» [Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, pp. 160–1 and
p. 197]. Это обусловлено тем, что, цитируя Бакунина, анархисты «не
признают, даже в революционном переходном периоде, ни учреди372

тельных собраний, ни временных правительств, ни так называемых
революционных диктатур; мы убеждены, что революция может
быть искренней, честной и настоящей только в руках народа, и если
она оказывается сосредоточенной в руках нескольких правителей,
то неизбежно и незамедлительно переходит в реакцию» [Michael
Bakunin: Selected Writings, p. 237].
История любой революции подтверждает слова Кропоткина (который, в свою очередь, повторяет мысль Прудона) о том,
что «революционное правительство» – это терминологический оксюморон. Появление правительственных учреждений означает «передачу инициативы от вооружённых рабочих к центральному органу,
наделённому исполнительной властью. С лишением рабочих инициативы ответственность за характер и цели борьбы также переходит в ведение правительственной иерархии, что оказывает исключительно отрицательное воздействие на боевой дух борцов за революцию» [Richards, Там же, pp. 42–3]. Такая централизация власти
означает подавление локальных инициатив, замену самоуправления
бюрократией и создание нового эксплуатирующего и угнетающего
класса чиновников и партийных функционеров. Только тогда, когда
власть принадлежит каждому, возможна социальная революция и построение свободного общества. Если это условие не выполнено, и самоуправляемые ассоциации свободных людей замещаются государством, происходит лишь замена одной классовой системы другой. Это
неизбежно, потому что государство является инструментом правления
меньшинства: оно никогда не может стать инструментом расширения
возможностей большинства, поскольку его централизованная, иерархическая и авторитарная природа не допускает такой возможности
(смотрите главу H.3.7 для более подробного объяснения).
Исходя из этого, важная часть работы анархистов состоит в
ослаблении иерархической организации путём создания собственных
самоуправляемых организаций, сохранения выбора направления
борьбы или революции за теми, кто непосредственно принимает в ней
участие. Революция принадлежит им, а не партии, и они должны
контролировать этот процесс, поскольку именно им предстоит испытывать на себе его последствия. Как утверждает Бакунин, социальная
революция «должна совершаться не только на благо народа, а самим народом» [No Gods, No Masters, vol. 1, p. 141]. Как верно замечает Александр Беркман, «революция в безопасности, растёт и
укрепляется, пока массы чувствуют, что именно они совершают
373

революцию, что они и есть революция. Но в тот момент, когда их
действия узурпируются какой-либо политической партией или сосредотачиваются в какой-либо особой организации, революционные
усилия ограничиваются узким кругом, из которого широкие массы
практически исключены. Естественным результатом становится
то, что народный энтузиазм спадает, интерес постепенно слабеет, инициатива впадает в паралич, творчество исчезает, и революция превращается в монополию, которая тут же превращается
в диктатора» [Азбука анархизма]. Это, как нам кажется, подтверждается историей любой революции, и поэтому роль анархистов можно чётко определить как сохранение революции через поддержку либертарных идей, организации, тактики и деятельности.
Итак, анархисты организуются, чтобы оказывать влияние на
процесс социальной борьбы либертарными методами, и наша роль в
любой социальной революции состоит в сопротивлении авторитарным тенденциям и партиям, в поддержке самоорганизации, самоуправления и самостоятельной деятельности рабочего класса (наши
способы организации для достижения этих целей описаны в подразделе J.3). Только при условии распространения в обществе либертарных идей и ценностей, содействия либертарным формам социальной
организации (т.е. самоуправления, децентрализации, федерализма и
т.д.) и постоянного напоминания об опасности централизации власти
в руках нескольких человек революция может стать чем-то большим,
чем смена хозяев.
J.7.6 Каковы возможные методы самообороны анархической
революции?
Некоторым (в частности, марксистам) этот пункт может показаться противоречащим анархическим принципам. Как мы объясняли
в главе H.2.1, марксисты склонны ошибочно полагать, что анархисты
либо против защиты революции, либо не видят в этом необходимости.
Но, как мы чётко объясним далее, такое представление крайне далеко
от правды. Анархисты всегда выступали за защиту революции – при
необходимости и силовыми методами. Они утверждают, что Маркс и
марксисты путают самооборону «вооружённого народа» с государством – заблуждение, ведущее, как показывает опыт русской революции, к ужасающим последствиям.
Итак, как могла бы анархическая революция (и, соответственно,
общество) защитить себя? Для начала мы должны заметить, что цель
самозащиты не будет достигнута созданием централизованной орга374

низации, нового государства. В этом случае революция окончилась бы
неудачей, поскольку было бы создано новое классовое общество, базирующееся, как в Советском Союзе, на государственных бюрократах и
угнетённых рабочих. Поэтому мы отвергаем марксистское понятие так
называемого «рабочего» или «революционного» государства как глубоко ошибочное (как должно быть очевидно из раздела H). Скорее мы
ищем либертарные методы защиты либертарной революции. Какие
это могут быть методы?
Если вкратце, они включают в себя «создание добровольной милиции, не имеющей права вмешиваться в жизнь сообщества, но
имеющей полномочия отражать вооружённые атаки сил реакции,
пытающихся восстановить свою власть, или сопротивляться интервенции других стран, ещё не находящихся в состоянии революции». Создание свободного народного ополчения (милиции) стало бы
частью социальных преобразований, поскольку «наиболее действенным методом защиты революции остаётся отъём у буржуазии
экономических средств, на которых держится её власть, всеобщее
вооружение (до тех пор, пока каждый не будет убеждён в необходимости выбросить оружие, как ненужные и опасные игрушки) и массовая
заинтересованность
населения
в
победе
революции» [Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 166 and p.
173]. Как подчёркивает Бакунин:
«Предположим... что [революция] начнётся в Париже. Париж
естественным образом поспешит организоваться как можно лучше, в соответствии с духом и задачами революции, после того, как
рабочие объединятся в ассоциации и захватят все орудия труда, все
виды капитала и зданий; вооружившись и организовавшись по улицам и кварталам, они сформируют революционную федерацию всех
кварталов, федеративную коммуну... Затем все французские и иностранные революционные коммуны направят своих представителей для организации необходимых общих дел... и общей обороны от
врагов революции, наряду с пропагандой, оружием революции, и
практикой революционной солидарности с друзьями во всех странах против врагов во всех странах» [Michael Bakunin: Selected
Writings, pp. 178–9].
Таким образом, анархисты всегда понимали необходимость защиты революции. Здесь нет никакого теоретического противоречия,
поскольку, в то время как анархизм «выступает против любого
375

вмешательства в вашу свободу», «против любого вторжения и
принуждения», он признаёт, что «если на вас кто-то нападает, то
именно он вторгается и использует насилие в отношении вас. Вы
имеете право на самозащиту. Более того, ваша обязанность, как
анархиста, защищать свою свободу, противостоять насилию и
принуждению... Иными словами, социальная революция ни на кого
нападать не будет, но она будет защищаться от вторжения с любой стороны» [Александр Беркман, Азбука анархизма]. Эта милиция, таким образом, не будет стремиться навязать кому-либо принятие революции, поскольку невозможно навязать людям свободу, заставить их быть свободными против их воли: «Силу вооружённых людей можно использовать только для защиты революции и свобод,
завоёванных боями и жертвами» [Vernon Richards, Lessons of the
Spanish Revolution, p. 44].
Беркман подчёркивает, что такая деятельность «должна быть
созвучна этому духу [анархизма]. Самооборона исключает любые
намёки на принуждение, преследования или месть. Она занимается
только отражением нападения и лишением противника возможности вторгнуться к вам». Любая оборона должна проводиться «силой
революции... В первую очередь, в поддержке людей... Если они чувствуют, что сами делают революцию, что они стали хозяевами
своей судьбы, что они обрели свободу и строят своё благополучие,
то именно в этом чувстве вы имеете дело с самой большой силой
революции... Дайте им поверить в революцию, и они будут защищать её до конца». Поэтому «вооружённые рабочие и крестьяне –
это единственная эффективная защита революции» [Там же]. Малатеста особо выделяет, что правительство для защиты свободы не
нужно:
«Но, в любом случае, предположим, что правительства ещё не
освобождённых стран хотели бы и могли бы попытаться вновь обратить свободных людей в состояние рабства. Понадобилось ли бы
этим людям правительство, чтобы защитить себя? Для ведения
войны нужны люди, обладающие достаточными знаниями в области географии и механики, и, что важнее всего, масса людей, готовых к борьбе. Правительство не может преумножить ни способности первых, ни волю и смелость вторых. И опыт истории учит нас
тому, что народ, действительно желающий защитить свою страну, непобедим: в Италии всем известно, что перед лицом добровольческих отрядов (анархических формирований) троны рушатся,
376

и регулярные армии призывников и наёмников исчезают» [Anarchy,
p. 42].
Мы видим, что анархическая теория всегда обращалась к теме
необходимости защиты революции – и предлагала в качестве решения создание самоуправляющейся добровольной милиции, организуемой свободными коммунами и федерациями рабочих ассоциаций.
Отряды милиции в таком случае объединяются и координируются федерациями коммун, и делегаты от всех подразделений согласовывают
боевые действия. В мирное время члены отрядов жили и работали бы
наравне с остальным населением и поэтому обычно имели бы такие
же взгляды и интересы. Кроме того, в случае иностранной интервенции велика важность интернациональной солидарности («социальная
революция не может происходить внутри одной страны. Она интернациональна по своей сути» [Bakunin, Там же, p. 49]). Любое
правительство, планирующее интервенцию, столкнётся с угрозой акций солидарности и сопротивления внутри собственной страны и не
осмелится надолго отправлять свои войска за границу (или не станет
отправлять их вообще). В конечном счёте, единственный способ поддержать революцию – начать революцию в собственной стране.
Сами действия освобождённых людей станут защитой революционной территории. Во-первых, при условии вооружения населения
контрреволюционеры столкнутся с решительным противодействием
своим попыткам восстановить власть. Во-вторых, они будут иметь дело с освобождёнными личностями, отвергающими и сопротивляющимися таким попыткам. Таким образом, как мы объяснили в главе
I.5.11, любой сторонник авторитарных идей встретит сопротивление,
выраженное в прямом действии свободных людей, свободных личностей, которые откажутся сотрудничать с потенциальной властью и
объединятся в солидарном противостоянии ей со своими друзьями и
коллегами. Единственная возможность распространения контрреволюции в обществе – это ситуация, когда массы населения оказываются отчуждёнными от революции, что невозможно при революции
анархической, когда власть остаётся в их руках. Свободному обществу
нет смысла бояться поддержки внутренней контрреволюции населением.
История, так же как и теория, свидетельствует о либертарных
формах самообороны. В ходе всех крупных революций, в которых
принимали участие анархисты, они организовывали милицию для
защиты свободы. Например, во многих городах России они формиро377

вали «чёрные гвардии» для защиты экспроприированных домов и революционных свобод. В Украине при помощи Нестора Махно была создана рабоче-крестьянская армия для обороны социальной революции от авторитарных сил справа и слева. Во время испанской революции НКТ организовала народное ополчение для освобождения испанских территорий, находившихся под властью фашистов после военного переворота 1936 г.
Эти анархистские формирования существовали на принципах
максимально возможного самоуправления; их «офицеры» избирались
и были подотчётны остальным бойцам, имели с ними равную зарплату и бытовые условия. Они не навязывали своих идей. Освобождая деревню или город, ополченцы призывали население организовывать
свою жизнь подходящим для себя образом; в своих действиях они
ограничивались предложением идей и вариантов такой организации.
Махновцы, проходя по району, развешивали листовки следующего содержания:
«Свобода крестьян и рабочих принадлежит им самим и не
должна страдать от каких бы то ни было ограничений. Крестьяне
и рабочие должны самостоятельно действовать, организовываться, договариваться между собой во всех областях жизни, как они
хотят и считают нужным. ... Махновцы могут лишь помогать им,
высказывать свое мнение, давать советы ... Но они ни в коем случае
не могут и не хотят управлять ими» [цит. по: Peter
Marshall, Demanding the Impossible, p. 473].
Разумеется, махновцы советовали рабочим и крестьянам «учреждать свободные крестьянские и рабочие советы», экспроприировать землю и средства производства. Они настаивали на
том, что «свобода слова, печати, сходок, союзов... является неотъемлемым правом каждого труженика, и всякое ограничение оных является контрреволюционным актом» [No Gods, No Masters, vol. 2,
pp. 157–8]. Они также организовывали районные съезды крестьян и
рабочих для обсуждения революционных и общественных вопросов. В
устройстве армии декларировались такие принципы, как добровольность вступления, выборность офицеров и самодисциплина в соответствии с правилами, самостоятельно выработанными каждым подразделением. Будучи выдающейся по эффективности силой, махновская
армия нанесла поражение армии Деникина и внесла вклад в разгром
Врангеля. После победы над белыми большевики предали махновцев,
378

повернув оружие против них. Но пока махновское движение существовало, оно защищало свободу самоорганизации рабочего класса от
правых и левых этатистов (для дальнейшей информации
см.: «Неизвестная революция» Волина, «История махновского
движения» Петра Аршинова, «Нестор Махно: казак свободы» Александра Скирды).
Похожая ситуация наблюдалась в Испании. После поражения
фашистского военного переворота 19 июля 1936 г. анархисты сформировали самоуправляемые ополчения для освобождения тех испанских
территорий, которые находились под властью Франко. Эти группы
были организованы, в соответствии с либертарным принципом, снизу
вверх:
«Создание военных комитетов практикуется во всех конфедеративных ополчениях. Мы формируем группы до десяти человек,
которые объединяются для проведения мелких операций. Десять
таких групп составляют одну центурию, которая назначает делегата, представляющего ее. Тридцать центурий составляют одну
колонну, которой руководит военный комитет, где делегаты
от центурий имеют право голоса... хотя каждая колонна сохраняет свободу действий, мы вырабатываем координацию сил, и это
не то же самое, что единство в выполнении команд» [Там же, pp.
256–7].
Как и махновцы, анархистские ополчения в Испании воевали не
только против реакции, но и за лучшее будущее. «Наши товарищи на
фронте знают, за кого и за что они борются. Они чувствуют себя
революционерами и сражаются не в защиту новых законов, а ради
завоевания всего мира, фабрик, мастерских, транспорта, своего
хлеба и новой культуры» [Там же, p. 248]. Освобождая города и деревни, колонны милиции призывали рабочих и крестьян к коллективизации земли и средств производства, к реорганизации жизни в либертарном ключе – и всюду в антифашистской Испании рабочие и
крестьяне делали именно это. Милиция лишь защищала свободу рабочих и крестьян организовывать свою жизнь так, как они считали
нужным, но не заставляла их формировать коллективы и не навязывала своих порядков.
В этом отношении НКТ не только следовала идеям таких деятелей, как Бакунин и Малатеста, но и реализовывала ту политику, которую провозглашала сама. Ещё до революции один из ведущих пред379

ставителей НКТ Д. А. Сантильян говорил, что «местный экономический совет возьмёт на себя задачу организации обороны, создав добровольные дружины для несения караульной службы и, при необходимости, для ведения боевых действий» «в случае чрезвычайной ситуации или угрозы контрреволюции». Эти местные советы представляли бы собой федерацию рабочих советов и входили бы в состав регионального экономического совета, который, как и местные советы,
был бы «образован делегациями или ассамблеями» [After the
Revolution, p. 80 and pp. 82–83]. Таким образом, самооборона свободного общества базируется на федерации рабочих советов и напрямую контролируется революционным населением. Те же самые положения содержатся в резолюции НКТ 1936 г. о либертарном коммунизме в разделе «Защита революции»:
«Мы признаем необходимоcть защиты завоеваний, добытых c
помощью революции... Поэтому... потребуетcя принять необходимые меры для защиты нового строя – как от уже упомянутой угрозы иноcтранной капиталиcтичеcкой интервенции, так и для
предотвращения контрреволюции внутри cтраны. Поcтоянная
армия предcтавляет cобой огромную опаcноcть для революции,
поcкольку под ее влиянием может cформироватьcя диктатура, которая неизбежно нанеcет революции cмертельный удар... Вооруженный народ поcлужит cамой лучшей гарантией против любой
попытки реcтаврации разрушенного строя cо cтороны внутренних
или внешних cил... Каждая Коммуна должна иметь cвое оружие и
оборонительные cредcтва... народ быcтро мобилизуетcя для отпора врагу; производители вернутcя к cвоему труду, как только их
оборонительная миccия будет выполнена...
1) Разоружение капитала предуcматривает передачу оружия
Коммунам, которые будут отвечать за его хранение и обеcпечивать эффективную организацию cредcтв обороны в общенациональном маcштабе.
2) В интернациональном плане мы должны развернуть интенcивную пропаганду cреди пролетариата вcех cтран c тем, чтобы тот выcтупил c энергичными протеcтами, cоздавая движения
cолидарноcти против любых попыток интервенции cо cтороны cоответcтвующих правительcтв. Одновременно наша Иберийcкая
Конфедерация Автономных Либертарных Коммун окажет моральную и материальную помощь вcем экcплуатируемым мира, чтобы
они cмогли навcегда оcвободитьcя от чудовищной опеки cо cтороны
380

капитала и гоcударcтва» [цит. по: Jose Peirats, The CNT in the
Spanish Revolution, vol. 1, p. 110] .
Именно это и делала НКТ в июле 1936 г. в рамках борьбы с фашистским переворотом. К сожалению, как и махновцы, отряды милиции НКТ были преданы так называемыми союзниками слева. Анархистские формирования были оставлены на фронте разлагаться в бездействии, не получая достаточно оружия. «Объединённое» командование республиканского правительства предпочитало не поставлять
им оружия, поскольку они использовали бы его для защиты себя и
своих товарищей от контрреволюции, проводимой республиканскими
и коммунистическими силами. В конечном итоге, «вооружённый
народ» обеспечил победу революции, а сменившая его «Народная армия» проиграла войну (см. «НКТ в Испанской революции» («The
CNT in the Spanish Revolution») Хосе Пейратса, «Дуррути в Испанской революции» («Durruti in the Spanish Revolution»)
Абеля Паса, «Уроки Испанской революции» («Lessons of the
Spanish Revolution») Вернона Ричардса или «Объективность и
либеральная школа» («Objectivity and Liberal Scholarship») Ноама Хомского).
Циники могут заметить, что эти революции и их ополчения потерпели поражение – но это не значит, что их борьба была напрасной,
и революция будущего также не будет успешной. Соглашаться с этим
было бы сродни тому, чтобы в 1940-е годы утверждать, что фашизм
имеет преимущество перед демократией только потому, что наиболее
демократические государства (временно) побеждены странами Оси.
Не факт, что эти [либертарные] методы не будут иметь успеха в будущем или что мы должны принять более «успешные» методы, использование которых приводит к созданию общественного устройства,
противоположного нашим желаниям (средства определяют результаты, и государственные методы имеют в качестве результата государственное устройство, а очевидные «успехи» вроде большевизма есть
величайшие ошибки с точки зрения наших идей и идеалов). Мы лишь
указываем на то, как анархисты защищали революцию в прошлом и
на то, насколько эти методы были успешны в долговременном противоборстве с превосходящими силами.
Итак, анархисты воплощали либертарную теорию на практике и
создавали самоуправляемые формы самообороны против попыток
снова обратить свободных людей в рабство. В конечном итоге, анархическая революция может быть защищена только как можно более ши381

роким распространением её идей. Защита революции зависит от людей, участвующих в ней. Если революция является выражением их
собственных нужд, желаний и надежд, они будут защищать её с полной самоотдачей свободного народа. Такая революция может быть подавлена превосходящей силой – мы не знаем заранее. Но есть и возможность обратного, и она стоит того, чтобы попытаться. Не делать
ничего из-за возможной неудачи значит жить наполовину.
Анархизм призывает всех жить той жизнью, которой они заслуживают как уникальные личности и желают как люди. Каждый из нас
может изменить что-то, вместе мы можем изменить мир.

382