Иэн Маккей, Гари Елкин, Дэйв Нил, Эд Бораас

Раздел F.
«Анархо»-капитализм считается
разновидностью анархизма?

«Анархизм в вопросах и ответах | An Anarchist FAQ»

Авторское право ©1995-2021 The Anarchist FAQ Редакторский
коллектив: Иэн Маккей, Гари Елкин, Дэйв Нил, Эд Бораас
Разрешение на копирование, распространение и/или изменение настоящего документа предоставляется в соответствии
с условиями лицензии GNU Free Documentation License версии 1.1 или любой более поздней версии, опубликованной
Фондом свободного программного обеспечения, и/или условиями общей публичной лицензии GNU версии 2.0 или любой более поздней версии, опубликованной Фондом свободного программного обеспечения.

Автор: Редакторский коллектив The Anarchist FAQ
Перевод: Рыбочкин А.
Редактура: Рыбочкин А.
Электронную версию подготовил Рыбочкин А.
Отдельная благодарность сообществам «Физика анархистского тела», «Пристанище анархиста», «Либертарное Социалистическое Движение», «Журнал Анархиста», «Epanastatis»,
«Анархо-анекдоты», «Конфедерация анархистских движений», «Альянс левых либертарианцев | Рыночный анархизм», журналу «Эгалите», а также всем читателям и подписчикам сообщества «Анархо-переводизм» (рабочее название), участвующих в продвижении наших переводов.

2

Оглавление
F.1 Действительно ли «анархо»-капиталисты являются анархистами?
...............................................................................................................14
F.2 Что «анархо»-капиталисты понимают под свободой? ................. 30
F.2.1 Как частная собственность влияет на свободу? ........................................... 38
F.2.2 Поддерживают ли «либертарианские» капиталисты рабство? ................ 43
F.3 Почему «анархо»-капиталисты мало или совсем не ценят
равенство? ............................................................................................ 54
F.3.1 Почему это пренебрежение равенством так важно? ................................... 64
F.3.2 Возможна ли гармония интересов в неравноправном обществе? .............71
F.4 Какова право-«либертарианская» позиция в отношении частной
собственности? ..................................................................................... 84
F.4.1 Что плохого в принципе «гомстеда»? ........................................................... 92
F.5 Увеличит ли приватизация «общественного достояния» свободу?
.............................................................................................................. 99
F.6 Противостоит ли «анархо»-капитализм государству? ................ 106
F.6.1 Что плохого в справедливости «свободного рынка»? .............................. 108
F.6.2 Каковы социальные последствия такой системы? ..................................... 116
F.6.3 Но, конечно, рыночные силы остановят злоупотребления богатых? ..... 119
F.6.4 Почему эти «оборонные фирмы» являются государствами? .................. 129
F.7 Как история «анархо»-капитализма показывает, что он не
анархистский? ..................................................................................... 134
F.7.1 Конкурирующие правительства – это анархизм? .......................................137
F.7.2 Правительство сочетается с анархизмом?.................................................. 145
F.7.3 Может ли существовать «правый» анархизм? .......................................... 155
F.8 Какую роль сыграло государство в создании капитализма? ....... 161
F.8.1 Какие социальные силы стояли за подъемом капитализма? ................... 175
F.8.2 Каков был социальный контекст заявления о «невмешательстве» (laissezfaire)? ........................................................................................................................ 180
F.8.3 Какие еще формы принимало государственное вмешательство в
создание капитализма? ......................................................................................... 185
F.8.4 Разве огораживания – это не социалистический миф? ........................... 195
F.8.5 А как насчет отсутствия огораживания в Америке? ................................ 200
F.8.6 Как рабочий народ относился к возвышению капитализма? ................. 212

3

Любой, кто следил за политическими дискуссиями в сети, вероятно, сталкивался с людьми, называющими себя «либертарианцами»,
но рассуждающими с правой, прокапиталистической точки зрения.
Для большинства людей за пределами Северной Америки это странно,
поскольку термин «либертарианец» почти всегда используется в сочетании с «социалистом» или «коммунистом» (особенно в Европе1
и, следует подчеркнуть, исторически в Америке). В США, однако, правым частично удалось присвоить себе термин «либертарианец». Еще
более странным является то, что некоторые из этих правых начали
называть себя «анархистами», что должно быть одним из лучших
примеров оксюморона в английском языке: «Anarcho-capitalist»!!!
Спор с дураками редко вознаграждается, но позволить их глупости остаться незамеченной значит безусловно рисковать позволить им
обмануть тех, кто только начал изучать анархизм. Вот для чего предназначен этот раздел, чтобы показать, почему утверждения этих
«анархистских» капиталистов ложны. Анархизм всегда был антикапиталистическим, и любой «анархизм», утверждающий обратное, не
может быть частью анархистской традиции. Важно подчеркнуть, что
анархистская оппозиция так называемым капиталистическим «анархистам» отражает не какие-то дебаты внутри анархизма, как многие
из этих типов любят притворять, а дебаты между анархизмом и его
старым врагом, капитализмом. Во многом эта дискуссия отражает
спор между Петром Кропоткиным и Гербертом Спенсером (английским капиталистом-минималистом) на рубеже XIX века и, как таковой, вряд ли является новым.
В то время люди, подобные Спенсеру, называли себя «либералами», тогда как, по словам Букчина, «либертарианец» был «термином, созданным европейскими анархистами девятнадцатого века, а не современными американскими правыми пропертарианцами2» [The Ecology of Freedom, p. 57]. Дэвид Гудвей соглашается,
утверждая, что «либертарианец» «часто используется анархистами» в качестве альтернативного названия своей политики на протяжении более чем столетия. Однако «ситуация значительно ослож1Следует

уточнить, что на английском так и есть, однако в русском языке специально разграничивают слова «либертарианец» (анархист американского, рыночного толка) и «либертарий» (анархист французского, социалистического толка),
хотя, конечно, данное разграничение сильно обобщает историю анархизма –
прим.пер.
2 Пропертарианец – это уничижительное обозначение «анархо»-капиталистов,
однако отражающее главную суть идеологии – приоритет прав и свобод (частной)
собственности над остальными правами и свободами – прим. пер.
4

нилась в последние десятилетия с ростом … крайне правой философии laissez-faire ... и [его сторонники] используют слова “либертарианец” и “либертарианство”. Поэтому теперь стало необходимым
провести различие между их правым либертарианством и левым
либертарианством анархистской традиции» [Anarchist Seeds
Beneath the Snow, p. 4]. Это присвоение термина «либертарианец»
правыми породило не только путаницу, но и протест, поскольку анархисты пытались указать на очевидное, а именно, что капитализм характеризуется авторитарными социальными отношениями, и поэтому есть веские причины для того, чтобы анархизм был фундаментально антикапиталистической социально-политической теорией и
движением. Когда меньшинство из правых «либертарианцев» также
пытаются присвоить слово «анархист» для описания своей авторитарной политики, то почти все анархисты отвергают и выступают против
этого.
То, что подавляющее большинство анархистов отвергает понятие
«анархо»-капитализма как формы анархизма, является неудобным
фактом для сторонников последнего. Вместо того чтобы обратиться к
этому вопросу, они обычно указывают на мнение некоторых учёных,
которые утверждают, что «анархо»-капитализм является формой
анархизма, и включают его в свои отчеты о нашем движении и идеях.
Верно то, что некоторые исследователи делают так, но это не имеет
значения. Важно то, что анархисты считают анархизмом. Ставить
мнение академиков выше мнения анархистов означает, что анархисты
ничего не знают об анархизме, что мы на самом деле не понимаем
идей, которые отстаиваем, а академики понимают! И все же это подразумевается. Таким образом, почти всеобщее неприятие «анархо»капитализма как формы анархизма в анархистских кругах имеет
большое значение. Однако можно утверждать, что, поскольку некоторые анархисты (обычно индивидуалистические, но не всегда) допускают «анархо»-капитализм в наше движение, это (очень
небольшое) меньшинство указывает, что большинство «догматики».
Опять же, это неубедительно, поскольку некоторые люди в любом
движении будут занимать позиции, которые большинство отвергает и
которые иногда несовместимы с основными принципами движения
(сексизм и расизм Прудона являются очевидными примерами). Точно
так же, учитывая, что анархисты и «анархо»-капиталисты имеют
принципиально разные анализы и цели, вряд ли указывание на это
можно считать «догмой» (быть «догматиком» в политике означает
5

уделять приоритетное внимание различиям и соперничеству с политически близкими группами).
Некоторые ученые отмечают разницу. Например, Джереми
Дженнингс в своем превосходном обзоре теории и истории анархизма
утверждает, что «трудно не прийти к выводу, что эти идеи [“анархо”-капитализм] – с корнями глубоко в классическом либерализме –
описываются как анархистские только на основе непонимания того, что такое анархизм» [«Anarchism», Contemporary Political
Ideologies, Roger Eatwell and Anthony Wright (eds.), p. 142]. Барбара
Гудвин приходит к аналогичному выводу, отмечая, что «истинное место» «анархо»-капиталистов «находится в группе правых либертарианцев», а не в анархизме, поскольку «абсолютно осуждая государственное принуждение, они молчаливо потворствуют экономическому и межличностному принуждению, которое преобладало бы в
обществе полного laissez-faire. Большинство анархистов разделяет эгалитарный идеал с социалистами: анархо-капиталисты одинаково ненавидят равенство и социализм» [Using Political Ideas, p.
138].
К сожалению, в академических кругах они, похоже, составляют
меньшинство, поскольку большинство с удовольствием обсуждают
право-«либертарианскую» идеологию как подкласс анархизма, несмотря на то, что между ними так мало общего. Их включение действительно, по-видимому, вытекает из того факта, что «анархо»капиталисты называют себя анархистами, и ученые принимают это
за чистую монету. Тем не менее, как отмечает один анархист,
имея «совершенно вольное определение анархизма, можно описать
как таковое кого угодно и что угодно, независимо от того, насколько это авторитарно и антисоциально» [Benjamin Franks, «Mortal
Combat», pp. 4–6, A Touch of Class, no. 1, p. 5]. Кроме того, учитывая,
что многие ученые подходят к анархизму с точки зрения того, что
можно было бы назвать методологией «словарного определения», а не
как к подходу политического движения, существует тенденция к тому,
чтобы «анархо»-капиталистические претензии принимались за чистую монету. Таким образом, полезно подчеркнуть, что анархизм – это
общественное движение с долгой историей, и хотя его сторонники
придерживались различных взглядов, оно никогда не ограничивалось
просто оппозицией государству (то есть словарным определением).
«Анархо»-капиталистический аргумент заключается в том, что
они – форма анархизма, поскольку опираются на словарное определе6

ние «анархизма» и/или «анархии». Они пытаются определить анархизм как «оппозицию правительству», и ничего больше. Конечно,
множество (если не большинство) словарей «определяют» анархию
как «хаос» или «беспорядок», но мы никогда не увидим, чтобы «анархо»-капиталисты использовали именно эти определения! Более того,
и это само собой разумеется, словари вряд ли являются политически
изощренными, и их определения редко отражают широкий спектр
идей, связанных с политическими теориями и их историей. Таким образом, словарное «определение» анархизма будет иметь тенденцию
игнорировать его последовательные взгляды на власть, эксплуатацию,
собственность и капитализм (идеи легко обнаруживаются, если читать
реальные анархистские тексты). И чтобы эта стратегия сработала,
необходимо игнорировать множество «неудобных» историй и идей из
всех ветвей анархизма. От индивидуалистов вроде Такера до коммунистов вроде Кропоткина рассматривали анархизм как часть более широкого социалистического движения. Поэтому «анархо»-капиталисты
являются анархистами в той же мере, в какой дождь бывает сухим.
Примечательно, что изобретатель термина «“анархо”-капитализм» Мюррей Ротбард не оказал никакого влияния на анархистское
движение даже в Северной Америке. Неудивительно, что его влияние
было ограничено правыми, особенно в так называемых «либертарианских» кругах. То же самое можно сказать и об «анархо»капитализме вообще. Это видно из того, как Ротбард упоминается в
библиографии Пола Нарси-Брея (Paul Nursey-Bray) об анархистских
мыслителях. Это учебная книга, справочник для библиотек. Ротбард
фигурирует, но в контексте, наводящем на размышления. Книга
включает Ротбарда в раздел под названием «На полях анархистской
теории» («On the Margins of Anarchist Theory»). Его введение в раздел
Ротбарда стоит процитировать:
«Включение или упущение Ротбарда как анархиста, вероятно,
в той или иной степени будет рассматриваться как спорное. Здесь
его анархо-капитализм трактуется как маргинальный, поскольку,
хотя существуют связи с традицией индивидуалистического анархизма, существует дисбаланс между мютюэлизмом и коммунитаризмом этой традиции и теорией свободного рынка, восходящей к
Людвигу фон Мизесу и Фридриху фон Хайеку, которая лежит в основе политической философии Ротбарда и помещает его в современную либертарианскую традицию» [Anarchist Thinkers and
Thought, p. 133].
7

Это важно, поскольку, хотя Ротбард (как и другие «анархо»капиталисты) присваивает некоторые аспекты индивидуалистического анархизма, он делает это в высшей степени избирательно и помещает то, что он принимает, в совершенно иную социальную среду и
политическую традицию. Таким образом, несмотря на сходство между
обеими системами, существуют важные различия, которые мы подробно обсудим в разделе G наряду с антикапиталистической природой анархо-индивидуализма (то есть теми существенными моментами, которые Ротбард и его последователи игнорируют или отвергают).
Излишне говорить, что Нарси-Брей не включает «анархо»капитализм в свое обсуждение анархистских школ мысли во введении
к библиографии.
Конечно, мы не можем запретить «анархо»-капиталистам использовать слова «анархо», «анархизм» и «анархия» для описания
своих идей. Демократии Запада не могли остановить китайское сталинистское государство, называвшее себя Китайской Народной Республикой. Не могли социал-демократы остановить и фашистов в Германии, называвших себя «национал-социалистами». Итальянские анархо-синдикалисты также не могли остановить фашистов, использовавших выражение «национал-синдикализм». Это не значит, что их
названия отражали их содержание – Китай – диктатура, а не народовластие; нацисты не были социалистами (капиталисты нажили состояние в нацистской Германии, потому что она подавила рабочее движение); а итальянское фашистское государство не имело ничего общего с анархо-синдикалистскими идеями децентрализованных профсоюзов, работающих «снизу вверх», а также с упразднением государства
и капитализма.
Можно было бы возразить (и так оно и есть), что предыдущие
употребления слова не исключает его нового употребления. Язык меняется, и, как таковой, возможно развитие нового типа «анархизма»,
который имеет мало или вообще не имеет сходства с тем, что раньше
называлось анархизмом. Точно так же можно сказать, что в прошлом
произошли новые проявления анархизма, которые существенно отличались от старых версий (например, возникновение коммунистических форм анархизма в противовес антикоммунистическому мютюэлизму Прудона). Оба аргумента неубедительны. Первый аргумент
просто издевается над понятием языка и порождает путаницу. Если
люди начинают называть черное белым, это не делает его таковым.
Точно так же называть идеологию, имеющую мало общего с известной
8

и давно сложившейся социально-политической теорией и движением,
одним и тем же именем просто приводит к путанице. Никто не принимает всерьез, скажем, фашистов, когда они называют свои партии
«демократическими», и мы не приняли бы всерьез троцкистов, если
бы они начали называть себя «либертарными» (как некоторые начали
это делать). Второй же аргумент не замечает, что развитие внутри
анархизма строилось на том, что было раньше, и не изменило его
фундаментальной (социалистической) основы. Таким образом, коммунистический и коллективистский анархизм являются действительными формами анархизма, поскольку они опираются на ключевые
идеи мютюэлизма, а не отрицают их.
Родственной защитой «анархо»-капитализма как формы анархизма является предположение, что проблема заключается в терминологии. Этот аргумент основан на том, что «анархо»-капиталисты
выступают против «реально существующего» капитализма и поэтому «мы должны различать “капитализм свободного рынка”... и “государственный капитализм”... Они так же различны, как день и
ночь» [Rothbard, The Logic of Action II, p. 185]. Действительно, было
бы невежливо указывать на то, что реальная разница заключается в
том, что одно существует, в то время как другое существовало только в
голове Ротбарда. Тем не менее мы должны указать на это, поскольку
простой факт заключается в том, что «анархо»-капиталисты не только
используют слово «анархизм» необычным образом (то есть в противоположность тому, что всегда подразумевалось под этим термином),
они также используют слово «капитализм» подобным образом (то
есть для обозначения чего-то, что никогда не существовало). Само собой разумеется, что использование таких слов, как «капитализм» и
«анархизм», радикально отличающихся от традиционных, не может
не вызвать путаницы. Но разве дело в том, что «анархо»-капиталисты
просто выбрали себе дурное имя для своей идеологии? Вряд ли, так
как его защитники быстро бросятся защищать эксплуатацию (нетрудовой доход) и капиталистические права собственности, а также авторитарные социальные структуры, порожденные ими. Более того, как
хорошие капиталистические экономисты, понятие экономики без
процента, ренты и прибыли считается крайне неэффективным и поэтому вряд ли будет развиваться. Как таковая, их идеология коренится
в перспективе на экономику, отмеченную наемным трудом, земельными, банковскими и фондовыми рынками и, следовательно, иерархией, угнетением и эксплуатацией, т.е. на капиталистическую.
9

Потому они выбрали свое имя хорошо, оно ясно показывает,
насколько они далеки от анархистской традиции. Почти все анархисты как таковые согласились бы с комментарием давнего анархистского активиста Дональда Роума о том, что «самозваные “анархокапиталисты” (не путать с анархистами любого толка) [просто]
хотят, чтобы государство было упразднено как регулятор капитализма,
а
правительство
передано
капиталистам».
Они «ошибочно называют себя “анархистами”», потому что «они не
выступают против капиталистического гнета», в то время как
подлинные анархисты являются «крайними либертарными социалистами» [What Is Anarchism?, p. 7, pp. 12–13 and p. 10]. Как мы подчеркнём в подразделе F.1, «анархо»-капиталисты не выступают против иерархий и эксплуатации, связанных с капитализмом (наемным
трудом и землевладением), и, следовательно, не претендуют на термин «анархист». Просто потому, что кто-то использует ярлык, это не
означает, что он поддерживает идеи, связанные с этим ярлыком, и это
относится к «анархо»-капитализму – его идеи расходятся с ключевыми идеями, связанными со всеми формами традиционного анархизма
(даже индивидуалистического анархизма, который часто утверждается, обычно «анархо»-капиталистами, как родоначальник идеологии).
Мы освещаем эту тему в «Анархизме в вопросах и ответах» по
трем причинам. Во-первых, такое количество «либертарианцев» и
«анархо»-капиталистов в интернете означает, что те, кто захочет
узнать об анархизме, могут сделать вывод, что они тоже «анархисты».
Во-вторых, к сожалению, некоторые ученые и писатели приняли
утверждения о том, что они анархисты, за чистую монету и включили
свою идеологию в общие описания анархизма (лучшие академические
отчеты отмечают, что анархисты обычно отвергают это утверждение).
Эти две причины, очевидно, связаны между собой и отсюда следует
необходимость показать факты дела. Последняя причина состоит в
том, чтобы предоставить другим анархистам аргументы и доказательства для использования против «анархо»-капитализма и его претензий на то, что он является новой формой «анархизма».
Таким образом, этот раздел нашей работы, как мы отмечали
выше, не представляет собой своего рода «дебаты» внутри анархизма.
Он отражает попытку анархистов отвоевать историю и смысл анархизма у тех, кто пытается украсть его имя. Однако наше обсуждение
служит и двум другим целям. Во-первых, критика правых «либертарианских» теорий позволяет одновременно объяснить анархистские и
10

указать, почему они лучше. Во-вторых, и это более важно, они разделяют многие из тех же предпосылок и целей неолиберализма. Это было отмечено Бобом Блэком в начале 1980-х, когда появилось «одна из
фракций рейгановских правых присвоила себе, подлым образом отделив от других, такие либертарианские лозунги, как дерегуляция и
волюнтаризм. Идеологи возмущаются Рейганом, опошлившим их
принципы. Ах, бедолаги! Только почему-то те принципы, которые он
выбрал для опошления – это именно их принципы, а не мои» [Либертарианец как консерватор]. Это было повторено Ноамом Хомским два десятилетия спустя, когда он заявил, что «никто не воспринимает [правое либертарианство] всерьез» (пос-кольку «все знают,
что общество, которое работало бы... [по его] принципам самоуничтожилось бы за три секунды»). «Един-ственная причина», по которой некоторые люди в правящей элите «делают вид, что принимают это всерьез, заключается в том, что вы можете использовать это как оружие» в классовой борьбе [Understanding Power, p.
200]. Поскольку неолиберализм используется в качестве идеологической основы нынешней атаки на рабочий класс, критика «анархо»капитализма также позволяет нам построить теоретическое оружие,
чтобы противостоять этой атаке и помочь нашей стороне в классовой
войне.
Результаты натиска (более) свободно-рыночного капитализма
наряду с анархистской критикой «анархо»-капитализма привели к
тому, что некоторые «анархо»-капиталисты попытались переименовать свою идеологию в «рыночный анархизм». Это, с их точки зрения,
имеет два преимущества. Во-первых, это позволяет им включить в
свое генеалогическое древо таких людей, как Такер и Спунер (а иногда
даже Прудон!), поскольку все они поддерживали рынки (в то же время
систематически нападая на капитализм). Во-вторых, это позволяет им
дистанцировать свою идеологию от мрачной реальности неолиберализма и результатов превращения капитализма в более «свободный
рынок». Проще говоря, говорить о преимуществах капитализма «свободного рынка», в то время как более свободно-рыночный капитализм обогащает и без того богатых и угнетает и обедняет многих,
трудно. Использование термина «рыночный анархизм», чтобы избежать как реальности антикапиталистического ядра анархизма, так и
реальности более свободно-рыночного капитализма, который они помогли создать, имеет смысл на рынке идей (термин «клевета» кажется
здесь уместным). Дело в том, что, как бы ни были похвальны его заяв11

ленные цели, «анархо»-капитализм глубоко ущербен в силу своей
упрощенной природы и им легко злоупотреблять от имени экономической олигархии, которая скрывается за риторикой учебников по
экономике в том «особом случае», который так игнорируется экономистами, а именно в реальности.
Анархизм всегда знал о существовании капитализма «свободного рынка», особенно его крайнего (минимально-государственного)
крыла, и всегда отвергал его. Как мы обсуждаем в подразделе F.7,
анархисты, начиная с Прудона, отвергали его (и, что важно, противники поступали аналогично). Как отмечает академик Алан Картер,
анархистская забота о равенстве как необходимом условии подлинной
свободы «является одной из очень веских причин для того, чтобы не
путать анархистов с либералами или экономическими “либертарианцами” – другими словами, для того, чтобы не смешивать всех,
кто так или иначе критикует государство. Вот почему называть
таких, как Нозик, “анархистами” в высшей степени ошибочно» [«Some notes on “Anarchism”», pp. 141–5, Anarchist Studies, vol. 1,
no. 2, p. 143]. Таким образом, анархисты оценивали капитализм «свободного рынка» и отвергали его как неанархистский с самого своего
рождения, и поэтому попытки «анархо»-капитализма сказать, что их
система «анархистская», бросают вызов этой долгой истории анархистского анализа. То, что некоторые ученые поддаются на их попытки присвоить анархистский ярлык своей идеологии, сводится к ложной посылке: «Это считается анархизмом в основном потому, что
некоторые анархо-капиталисты говорят, что они “анархисты”, и
потому, что они критикуют государство» [Peter Sabatini, Social
Anarchism, no. 23, p. 100].
В более общем плане мы должны подчеркнуть, что большинство
(если не все) из анархистов не хотят жить в обществе, подобном
этому, но без государственного принуждения и (инициации) силы.
Анархисты не путают «свободу» ни с «правом» управлять и эксплуатировать других, ни с возможностью менять хозяев. Недостаточно сказать, что в таком обществе мы можем начать свой собственный (кооперативный) бизнес. Мы хотим упразднения капиталистической системы авторитарных отношений, а не просто смены начальства или
возможности появления маленьких островков свободы в море капитализма (островков, которые всегда находятся под угрозой затопления и
уничтожения нашей свободы). Таким образом, в этом разделе мы анализируем многие «анархо»-капиталистические претензии на их соб12

ственных условиях (например, важность равенства на рынке или почему замена государства частными оборонными фирмами просто меняет название государства, а не отменяет его), но это не означает, что
мы хотим общества, почти идентичного нынешнему. Отнюдь, мы хотим превратить это общество в более подходящее для развития и обогащения индивидуальности и свободы.
Наконец, мы посвящаем этот раздел книги тем, кто видел реальное лицо капитализма «свободного рынка» в действии: рабочим мужчинам и женщинам (анархистам или нет), убитым в тюрьмах и концентрационных лагерях или на улицах наемными убийцами капитализма.
Для более подробного обсуждения этого вопроса читайте в приложении «Анархизм и “анархо”-капитализм».

13

F.1 Действительно ли «анархо»-капиталисты являются анархистами?
Одним словом – нет. В то время как «анархо»-капиталисты, очевидно, пытаются ассоциировать себя с анархистской традицией, используя приставку «анархо» или называя себя «анархистами», их
идеи явно расходятся с теми, которые связаны с анархизмом. В результате любые утверждения о том, что их идеи являются анархистскими или что они являются частью анархистской традиции или движения, являются ложными.
«Анархо»-капиталисты убеждают нас в своей приверженности
анархизму, говоря о своём противостоянии правительству. Как отмечалось в введении, они используют словарное определение анархизма.
Однако при этом не учитывается тот факт, что анархизм –
это политическая теория. Поскольку словари редко бывают политически изощренными, это означает, что они не признают, что анархизм – это больше, чем просто оппозиция правительству, ведь он также отмечен как оппозиция капитализму (то есть эксплуатации и частной собственности). Таким образом, оппозиция правительству является необходимым, но недостаточным условием для того, чтобы быть
анархистом – вам также нужно быть противником эксплуатации и капиталистической частной собственности. Поскольку «анархо»капиталисты не считают процент, ренту и прибыль (то есть капитализм) эксплуататорскими и не выступают против капиталистических
прав собственности, они не являются анархистами.
Отчасти проблема заключается в том, что марксисты, как и многие ученые, также склонны утверждать, что анархисты просто против
государства. Примечательно, что и марксисты, и «анархо»капиталисты склонны определять анархизм как чисто оппозицию
правительству. Это не совпадение, поскольку оба стремятся исключить
анархизм из его места в более широком социалистическом движении.
Это вполне логично с марксистской точки зрения, поскольку позволяет им представить свою антикапиталистическую идеологию как единственно серьезную (не говоря уже о том, что ассоциировать анархизм с
«анархо»-капитализмом – это отличный способ дискредитировать
наши идеи в более широком радикальном движении). Само собой разумеется, что это явное и серьезное искажение анархистской позиции,
поскольку даже поверхностный взгляд на теорию и историю анархизма показывает, что ни один анархист не ограничивался своей крити14

кой общества только государством. Таким образом, хотя академические и марксистские круги, по-видимому, осознают анархистскую оппозицию государству, они обычно не понимают, насколько анархистская критика применима ко всем другим авторитарным социальным
институтам и как она вписывается в общий анархистский анализ и
борьбу. Они, по-видимому, считают, что анархистское осуждение капиталистической частной собственности, патриархата и так далее –
это скорее излишние дополнения, чем логическая позиция, отражающая суть анархизма:
«Критики иногда утверждали, что анархистская мысль, и
классическая анархистская теория в частности, подчеркивали оппозицию государству до такой степени, что пренебрегали реальной
гегемонией экономической власти. Эта интерпретация возникает,
возможно, из упрощенного и преувеличенного различия между анархистским фокусом на политическом господстве и марксистским
фокусом на экономической эксплуатации ... на протяжении всей истории анархистской мысли имеется множество свидетельств
против такого тезиса» [John P. Clark and Camille Martin, Anarchy,
Geography, Modernity, p. 95].
Поэтому Реклю просто констатировал очевидное, когда писал,
что «антиавторитарная критика, которой подвергается государство, одинаково применима ко всем социальным институтам» [цит.
по: Clark and Martin, там же, p. 140]. С этим согласились бы Прудон,
Бакунин, Кропоткин, Голдман и многие другие. Хотя все они подчеркивали, что анархизм был против государства, они быстро перешли к
критике частной собственности и других форм иерархической власти.
Таким образом, в то время как анархизм явно противостоит государству, «изощренная и развитая анархистская теория идет дальше.
Он не останавливается на критике политической организации, но
продолжает исследовать авторитарную природу экономического
неравенства и частной собственности, иерархические экономические структуры, традиционное образование, патриархальную семью, классовую и расовую дискриминацию, жесткие половые и возрастные роли, чтобы упомянуть лишь некоторые из наиболее важных тем». Ибо «сущность анархизма есть, в конце концов, не теоретическая оппозиция государству, а практическая и теоретическая борьба против господства» [John Clark, The Anarchist
Moment, p. 128 and p. 70].
15

Это относится и к анархо-индивидуалистам, чья защита определенных форм собственности не позволила им критиковать ключевые
аспекты капиталистических прав собственности. Как отмечает
Джереми Дженнингс «следует подчеркнуть, что все анархисты, а
не только те, кто был связан с преобладающей в XX веке разновидностью анархистского коммунизма, критиковали частную собственность в той мере, в какой она была источником иерархии и
привилегий». Далее он утверждает, что такие анархисты, как Такер и
Спунер, «соглашались с утверждением, что собственность законна
лишь постольку, поскольку она охватывает не более чем совокупный продукт индивидуального труда» [«Anarchism», Contemporary Political Ideologies, Roger Eatwell and Anthony Wright (eds.), p.
132]. Это признают и такие, как Ротбард, которые должны были прямо
указать, что его позиция по таким вопросам принципиально отличалась (то есть расходилась) с индивидуалистическим анархизмом.
По сути было бы справедливо сказать, что большинство «анархо»-капиталистов – это прежде всего капиталисты. Если аспекты
анархизма не соответствуют какому-то элементу капитализма, они
скорее отвергнут этот элемент анархизма, чем подвергнут капитализм
сомнению (избирательное присвоение Ротбардом индивидуалистической анархистской традиции является наиболее очевидным примером
этого). Это означает, что правые «либертарианцы» присоединяют
приставку «анархо» к своей идеологии, потому что они считают, что
быть против государственного вмешательства равносильно быть анархистом (что вытекает из их словарного определения анархизма). То,
что они игнорируют основную часть анархистской традиции, должно
доказывать, что в них вообще нет ничего анархического. Они не против власти, иерархии или государства – они просто хотят их приватизировать.
По иронии судьбы, это ограниченное определение «анархизма»
гарантирует, что «анархо»-капитализм по своей сути самоотрицаем.
Это видно по ведущему «анархо»-капиталисту Мюррею Ротбарду. Он
громил зло государства, утверждая, что оно «присваивает себе монополию на власть окончательного принятия решений на данной
территории». Само по себе это определение ничем не примечательно. То, что несколько человек (правящая элита) претендуют на право
управлять другими, должно быть частью любого разумного определения государства или правительства. Однако проблемы начинаются
для Ротбарда, когда он отмечает, что «очевидно, что в свободном об16

ществе Смит имеет окончательную власть принятия решений над
своей справедливой собственностью, Джонс – над своей и т.
д.» [Этика свободы, стр. 223 и стр. 225]. Логическое противоречие в
этой позиции должно быть очевидным, но не для Ротбарда. Она показывает силу идеологии, способность простых слов (выражение «частная собственность») превращать плохое («власть окончательного принятия решений на данной территории») в хорошее
(«власть окончательного принятия решений на данной территории»).
Теперь
это
противоречие
можно
разрешить
только одним способом – пользователи «данной территории» являются
и ее владельцами. Другими словами, система владения (или «владения и пользования» (occupancy and use)), которую предпочитают
анархисты. Однако Ротбард – защитник капитализма и частной собственности, нетрудового дохода, наемного труда, капиталистов и землевладельцев. Это означает, что он поддерживает расхождение между
владением и пользованием, и это означает, что эта «конечная власть
принятия решений» распространяется на тех, кто использует, но не
владеет такой собственностью (т. е. арендаторов и рабочих). На этатистский характер частной собственности ясно указывают слова Ротбарда – собственник в «анархо»-капиталистическом обществе обладает «власть[ю] окончательного принятия решений» над данной областью, которой в настоящее время обладает и государство. Ротбард, по
иронии судьбы, доказал своим собственным определением, что «анархо»-капитализм не анархичен.
Конечно, было бы невежливо указать, что обычное название политической системы, в которой владелец территории является также
ее правителем, – это, по сути, монархия. Это говорит о том, что, хотя
«анархо»-капитализм можно назвать «анархо-этатизмом», гораздо
лучшим термином может быть «анархо-монархизм». Фактически, некоторые «анархо»-капиталисты четко сформулировали этот очевидный подтекст аргументации Ротбарда. Ганс-Герман Хоппе – один из
них.
Хоппе предпочитает монархию демократии, считая ее высшей
системой. Он утверждает, что монарх является частным владельцем
правительства – все земли и другие ресурсы принадлежат ему. Основываясь на австрийской экономике (на чем же еще?) и ее понятии
временных предпочтений, он приходит к выводу, что монарх, следовательно, будет работать над максимизацией как текущего дохода, так и
17

общей капитальной стоимости своего имущества. Предполагая личный интерес, его горизонт планирования будет дальновидным, а эксплуатация – гораздо более ограниченной. Демократия, напротив, является правительством государстве принадлежащим, и избранные
правители используют ресурсы только в течение короткого периода
времени, а не за их капитальную стоимость. Другими словами, они не
владеют страной и поэтому будут стремиться максимизировать свои
краткосрочные интересы (и интересы тех, кто, по их мнению, изберет
их на этот пост). Бакунин, напротив, подчеркивал, что если анархизм
отвергает демократию, то «не для того, чтобы обратить ее вспять,
а для того, чтобы продвинуть ее вперед», в частности, для того, чтобы распространить ее через «великую экономическую революцию, без
которой всякое право есть лишь пустая фраза и трюк». Он всем
сердцем отверг «лагерь аристократов... реакцию» [The Basic
Bakunin, p. 87].
Однако Хоппе не является традиционным монархистом. Его идеальная система – это система конкурирующих монархий, общество,
которое возглавляет «добровольно признанная “естественная” элита – nobilitas naturalis», состоящая из «семей с давно установленными рекордами высших достижений, дальновидности и образцового личного поведения». Это происходит потому, что «несколько
индивидуумов быстро приобретают статус элиты», и их врожденные качества «скорее всего будут передаваться в нескольких –
благородных (noble) – семьях». Единственной «проблемой» традиционных монархий была «монополия, а не элита или нобилитет», то
есть король монополизировал роль судьи, и его подданные не могли
обращаться за помощью к другим представителям благородного сословия [«The Political Economy of Monarchy and Democracy and the
Idea of a Natural Order», pp. 94–121, Journal of Libertarian Studies,
vol. 11, no. 2, p. 118 and p. 119].
Что просто подтверждает анархистскую критику «анархо»капитализма, а именно, что он не анархичен. Это становится еще более очевидным, когда Хоппе услужливо расширяет реальность «анархо»-капитализма:
«В договоре, заключенном между собственником и арендаторами общины с целью защиты их частной собственности, не существует такого понятия, как право на свободное (неограниченное)
слово, даже на неограниченное слово на своем собственном участке,
принадлежащем арендатору. Можно говорить бесчисленные вещи и
18

продвигать почти любую идею под солнцем, но, естественно, никому не позволено отстаивать идеи, противоречащие самой цели
пакта о сохранении частной собственности, такие как демократия
и коммунизм. В либертарианском общественном строе не может
быть терпимости по отношению к демократам и коммунистам.
Они должны быть физически отделены и изгнаны из общества. Точно так же в соглашении, основанном с целью защиты семьи и родни,
не может быть терпимости к тем, кто обычно пропагандирует
образ жизни, несовместимый с этой целью. Они – сторонники альтернативного, несемейного и неродоориентированного образа жизни, такого как, например, индивидуальный гедонизм, паразитизм,
поклонение природе, гомосексуализм или коммунизм – также должны быть физически удалены из общества, если мы хотим сохранить
либертарианский порядок» [Democracy: the God that Failed, p.
218].
Таким образом, собственник имеет власть/авторитет над своими
арендаторами и может определять, что они могут и не могут делать,
исключая тех, кого они считают диверсионными (в собственных интересах арендаторов, конечно). Другими словами, самодержавная власть
босса распространяется на все аспекты общества – и все это под маской защиты свободы. К сожалению, сохранение прав собственности
разрушает свободу для многих (Хоппе ясно заявляет, что для «анархо»-капиталиста «естественный результат добровольных сделок
между различными владельцами частной собственности решительно неэгалитарен, иерархичен и элитарен» [«The Political
Economy of Monarchy and Democracy and the Idea of a Natural
Order», там же, p. 118]). Неудивительно, что Хомский утверждал, что
правое «либертарианство» не имеет «никаких возражений против
тирании, пока это частная тирания». Фактически она (как и другие
современные идеологии) «сводится к пропаганде той или иной формы нелегитимной власти, нередко реальной тирании» [Chomsky
on Anarchism, p. 235 and p. 181]. Как таковой, трудно не прийти к выводу, что «анархо»-капитализм это не более чем игра слов. Это не
анархизм, а искусно разработанный и сформулированный суррогат
элитарного, автократического консерватизма. Нетрудно также сделать
вывод, что подлинные анархисты и либертарианцы (всех типов) не
будут терпимы в этом так называемом «либертарианском социальном порядке».
19

Некоторые «анархо»-капиталисты, кажется, смутно сознают это
вопиюще очевидное противоречие. Ротбард, например, представляет
аргумент, который можно было бы использовать для решения этой
проблемы, но он полностью терпит неудачу. Он просто игнорирует
суть вопроса, что капитализм основан на иерархии и, следовательно,
не может быть анархистским. Он делает это, утверждая, что иерархия,
связанная с капитализмом, прекрасна до тех пор, пока частная собственность, которая ее породила, была приобретена «справедливым»
образом. Но при этом он еще раз обращает внимание на тождественность властных структур и социальных отношений государства и собственности. Как он выразился:
«Если государство законно владеет территорией, тогда оно
вправе устанавливать правила для всех, кто претендует на то,
чтобы жить на этой территории. Государство может законно захватить или контролировать частную собственность, так как
владеет землей на которой она расположена. Когда государство
разрешает подданным покидать территорию, оно действует
также как любой другой собственник, устанавливает правила для
тех, кто проживает на его собственности они» [Там же, стр. 223].
Очевидно, Ротбард утверждает, что государство не «законно»
владеет своей территорией. Он утверждает, что «нашей теории поселения [гомстеда]» создания частной собственности «хватает, чтобы уничтожить все претензии государственного аппарата», и поэтому проблема государства заключается в том, что оно «претендует
и осуществляет принудительную монополию на защиту и окончательное принятие решений на территории, большей, чем справедливо приобретенная собственность индивида» [Там же, стр. 223 и
стр. 224]. В его аргументации есть четыре фундаментальные проблемы.
Во-первых, он предполагает, что его «теория гомстеда» является
надежной и либертарианской теорией, но это не так (смотрите главу
F.4.1). Во-вторых, она игнорирует историю капитализма. Учитывая,
что нынешнее распределение собственности является таким же результатом насилия и принуждения, как и государство, его аргумент
серьезно ошибочен. Это не что иное, как «безупречная концепция
собственности», не имеющая отношения к реальности. В-третьих,
даже если мы проигнорируем эти вопросы и предположим, что частная собственность могла быть и была законно произведена средства20

ми, которые предполагает Ротбард, это не оправдывает связанную с
ней иерархию, поскольку нынешнее и будущие поколения человечества фактически были отлучены от свободы предыдущими. Если, как
утверждает Ротбард, собственность является естественным правом и
основой свободы, то почему меньшинство должно лишать многих их
неотъемлемого права? Другими словами, Ротбард отрицает, что свобода должна быть универсальной. Он предпочитает собственность
свободе, в то время как анархисты предпочитают свободу собственности. В-четвертых, это означает, что фундаментальная проблема государства заключается не в его иерархической и авторитарной природе,
как постоянно подчеркивали анархисты, а в том, что оно не по праву
владеет территорией, на которую претендует.
Еще хуже то, что Ротбард неявно признавал возможность того,
что частная собственность может привести к большему нарушению
индивидуальной свободы (по крайней мере, для не-собственников),
чем государство своих граждан. В качестве гипотетического примера
он приводит страну, королю которой угрожает растущее «либертарианское» движение. В ответ король «применяет хитроумную стратагему», а именно «провозглашает, что его правительство низложено, однако перед самым отречением он по своему произволу выделяет всю обрабатываемую землю своего королевства в качестве
“собственности” для себя и своих родственников». Вместо налогов
его подданные теперь платят ренту, и он может «право распоряжаться жизнями людей, которые предпочтут жить в “его” владении»,
как он считает нужным. Затем Ротбард спрашивает:
«Посмотрим, каким должен быть ответ либертарианцев –
бунтовщиков на этот дерзкий вызов. Если они являются последовательными утилитаристами, то должны подчиниться такой
уловке и обречь себя на жизнь при режиме ничуть не менее деспотическом, чем тот, с которым они боролись до сих пор. Возможно, на
самом деле, и более деспотическом, поскольку теперь король и его
родственники могут присвоить себе сам либертарианский принцип
абсолютного права частной собственности, абсолютность, на которую они, возможно, раньше не решались претендовать» [Там же,
стр. 97].
Само собой разумеется, что Ротбард утверждает, что мы должны
отвергнуть эту «хитроумную стратагему» как мошенничество, поскольку новое распределение собственности не будет результатом
21

«справедливых» средств. Однако он не заметил, как его аргумент подрывает его собственные утверждения о том, что капитализм может
быть либертарианским. Как он сам утверждает, собственник не только
обладает той же монополией власти над данной областью, что и государство, но и более деспотичен, поскольку основан на «абсолютном
праве частной собственности»! И помните, Ротбард доказывает в
пользу «анархо»-капитализма («если у вас есть необузданный капитализм, у вас будут все виды власти: у вас будет крайняя власть» [Chomsky, Understanding Power, p. 200]). Фундаментальная проблема заключается в том, что идеология Ротбарда закрывает ему глаза на очевидное, а именно на то, что государство и частная
собственность порождают идентичные социальные отношения (по
иронии судьбы, он высказывает теорию о том, что государство владеет
своей территорией «делает государство, как короля в средневековье,
феодальным владельцем, который, по крайней мере, теоретически владеет всей землей в своем владении», не замечая, что это делает капиталиста или землевладельца королем и феодальным сюзереном в рамках «анархо»-капитализма [Там же, стр. 171]).
Одна группа китайских анархистов указала на очевидное в 1914
году. Поскольку анархизм «принимает оппозицию власти как свой
основной принцип», анархисты стремятся «смести все злые системы
современного общества, которые имеют авторитарную природу»,
и поэтому «наше идеальное общество» было бы «без помещиков, капиталистов, вождей, чиновников, представителей или глав семей» [цит. по: Arif Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, p.
131]. Только это, устранение всех форм иерархии (политической, экономической и социальной), привело бы к подлинному анархизму, обществу без авторитета (анархии). На практике частная собственность
является основным источником угнетения и авторитаризма в обществе – мало или вообще нет свободы, подвластной землевладельцу
или капиталистическому производству (как отмечал Бакунин, «рабочий продает свою личность и свою свободу за данное время»). В отличие от анархистов, «анархо»-капиталисты не имеют никаких проблем с землевладельцами и фабричным фашизмом (то есть наемным
трудом), позиция, которая кажется крайне нелогичной для теории,
называющей себя либертарианской. Если бы она была истинно либертарианской, то выступала бы против всех форм господства, а не только
против этатизма («Те, кто отвергает авторитаризм, не требуют
ничьего разрешения дышать. Либертарианец ... не благодарен за
22

разрешение жить где-либо на своей планете и отрицает право кого-либо отгораживать ее кусочки для собственного использования
или управления» [Stuart Christie and Albert Meltzer, Floodgates of
Anarchy, p. 31]). Эта нелогичная и противоречивая позиция вытекает
из «анархо»-капиталистического определения свободы как отсутствия
принуждения и будет рассмотрена в подразделе F.2 более подробно.
Ирония в том, что «анархо»-капиталисты косвенно доказывают анархистскую критику собственной идеологии.
Конечно, у «анархо»-капиталиста есть и другое средство избежать очевидного, а именно утверждая, что рынок ограничит злоупотребления собственников. Если рабочим не нравится их правитель,
они могут искать другого. Таким образом, капиталистическая иерархия прекрасна, поскольку рабочие и арендаторы «соглашаются» на
нее. Хотя логика, очевидно, та же самая, сомнительно, чтобы «анархо»-капиталист поддержал государство только потому, что его подданные могут уйти и присоединиться к другому. Как таковой, это не
затрагивает основной вопрос – авторитарный характер капиталистической собственности (смотрите главу А.2.14). Более того, этот аргумент полностью игнорирует реальность экономической и социальной
власти. Таким образом, аргумент «согласия» терпит неудачу, потому
что он игнорирует социальные обстоятельства капитализма, которые
ограничивают выбор многих.
Анархисты давно утверждают, что у рабочих как класса нет иного
выбора, кроме как «согласиться» с наличием капиталистической
иерархией. Альтернатива – либо страшная нищета, либо голод.
«Анархо»-капиталисты отвергают подобные притязания, отрицая существование такой вещи, как экономическая власть. Скорее, это просто свобода договора. Анархисты считают подобные заявления как
шутку. Чтобы показать, почему, нам нужно только процитировать
(еще раз) Ротбарда об отмене рабства и крепостного права в XIX веке.
Он справедливо утверждал, что «тела угнетенных были освобождены, однако собственность, на которой они работали и которой,
безусловно, заслуживали владеть, оставалась в руках их бывших
угнетателей. Используя экономическую мощь, которая оставалась
в их руках, бывшие помещики вскоре снова осознали себя почти что
господами по отношению к тем, кто теперь оказались свободными
арендаторами или сельскохозяйственными рабочими. Крепостные и
рабы узнали вкус свободы, однако были жестоко лишены ее плодов» [Там же, стр. 120].
23

Анархисты, мягко говоря, не видят логики в этой позиции. Сравните это со стандартным «анархо»-капиталистическим утверждением,
что если рыночные силы («добровольные обмены») приводят к созданию «арендаторов или сельскохозяйственных рабочих», то они свободны. Тем не менее, рабочие, обездоленные рыночными силами,
находятся в точно таком же социально-экономическом положении,
как бывшие крепостные и бывшие рабы. Если последние не имеют
плодов свободы, то и первые тоже их не имеют. Ротбард видит очевидную «экономическую власть» в последнем случае, но отрицает ее
в первом (по иронии судьбы, Ротбард в той же работе отрицал экономическую власть при капитализме [Там же, С. 294]). Только идеология Ротбарда удерживает его от очевидного вывода – идентичные
экономические условия порождают идентичные социальные отношения, и поэтому капитализм отмечен «экономической властью» и «действительными хозяевами». Единственное решение для
«анархо»-капиталиста – просто сказать, что бывшие крепостные и
бывшие рабы были фактически свободны в выборе и, следовательно,
Ротбард был неправ. Это может быть бесчеловечно, но, по крайней
мере, это будет последовательным!
Взгляд Ротбарда чужд анархизму. Например, как отмечал индивидуалист-анархист Уильям Бейли, при капитализме существует классовая система, отмеченная «зависимым промышленным классом
наемных рабочих» и «привилегированным классом монополистов
богатства, каждый из которых становится все более и более отличным от другого по мере развития капитализма». Это превратило собственность в «социальную силу, экономическую силу, разрушающую права, благодатный источник несправедливости, средство порабощения обездоленных». Он заключил: «При этой системе
равная свобода невозможна». Бейли отмечает, что современный «индустриальный мир в капиталистических условиях» «возник
при режиме статуса» (и при «законных привилегиях»), однако
представляется маловероятным, что он пришел бы к выводу, что такая
классовая система была бы прекрасной, если бы она развивалась естественным образом или нынешнее государство было упразднено, оставив эту классовую структуру нетронутой [The Individualist
Anarchists, p. 121]. Как мы обсуждаем в подразделе G.4, индивидуалистические анархисты, такие как Такер и Яррос, в конечном итоге
признали, что даже самая свободная конкуренция стала бессильной
24

против огромной концентрации богатства, связанной с корпоративным капитализмом.
Поэтому анархисты признают, что «свободный обмен» или «согласие» в неравных условиях уменьшат свободу, а также увеличат неравенство между индивидами и классами. Как мы обсуждаем в подразделе F.3, неравенство порождает социальные отношения, основанные на иерархии и угнетение, а не на свободе. Как выразился Ноам
Хомский:
«Анархо-капитализм, по моему мнению, является доктринальной системой, которая, если когда-либо будет реализована,
приведет к формам тирании и угнетения, которые имеют мало
аналогов в истории человечества. Нет ни малейшей возможности,
что его (на мой взгляд, чудовищные) идеи будут реализованы, потому что они быстро разрушат любое общество, совершившее эту
колоссальную ошибку. Идея “свободного договора” между властелином и его голодающим подданным – это больная шутка, возможно,
стоящая нескольких минут на академическом семинаре, исследующем последствия (на мой взгляд, абсурдных) идей, но больше нигде» [Noam Chomsky on Anarchism, интервью с Tom Lane, 23 декабря 1996].
Тогда ясно, что по собственным рассуждениям «анархо»капитализм не анархичен. Это не должно удивлять анархистов. Анархизм как политическая теория родился, когда Прудон писал: «Что
такое собственность?» в частности, чтобы опровергнуть представление о том, что рабочие свободны, когда капиталистическая собственность заставляет их искать работу у землевладельцев и капиталистов. Он прекрасно понимал, что в таких условиях собственность «нарушает равенство правами исключения и увеличения, а
свободу – деспотизмом ... [и имеет] совершенную идентичность с
кражей». Он, что неудивительно, говорит о «собственнике, которому
[рабочий] продал и отдал свою свободу». Для Прудона анархия была «отсутствием
господина,
суверена»,
в
то
время
как «собственник» был «синонимом»
«суверена»,
ибо
он «навязывает свою волю как закон и не терпит ни противоречия,
ни контроля». Это означало что «собственность порождает деспотизм», поскольку «каждый собственник является суверенным господином в сфере своей собственности» [What is Property, p. 251, p.
130, p. 264 and pp. 266–7]. Следует также подчеркнуть, что классиче25

ская работа Прудона представляет собой обширную критику апологетики частной собственности, которую Ротбард отстаивает, чтобы спасти свою идеологию от очевидных противоречий.
Итак, по иронии судьбы Ротбард повторяет тот же анализ, что и
Прудон, но делает противоположные выводы и ожидает, что его
сочтут анархистом! Более того, не менее ироничным кажется и то, что
«анархо»-капитализм называет себя «анархистом», опираясь при
этом на аргументы, против которых был создан анархизм. Как показано, «анархо»-капитализм имеет столько же смысла, сколько «анархоэтатизм» – оксюморон, противоречие в терминах. Идея, что «анархо»капитализм оправдывает название «анархист», просто ложна. Только
человек, не знающий анархизма, мог утверждать такое. В то время как
вы ожидаете, что анархистская теория покажет, что это так, замечательно то, что «анархо»-капитализм сам делает то же самое.
Неудивительно, что Боб Блэк утверждает, что «демонизировать
авторитарные манеры государства и, с другой стороны, игнорировать абсолютно такие же, хотя и освященные контрактами, рабские отношения в крупных корпорациях, управляющих мировой экономикой – это худший вид фетишизма» [Либертарианец как
консерватор]. Левый либерал Стивен Л. Ньюман утверждает то же
самое:
«Акцент [правых] либертарианцев на противопоставлении
свободы и политической власти имеет тенденцию затенять роль
власти в их мировоззрении ... однако власть, осуществляемая в
частных отношениях – например, в отношениях между работодателем и работником, – не встречает возражений... [Это] обнаруживает любопытную нечувствительность к использованию частной власти как средства социального контроля. Сравнивая государственную и частную власть, мы могли бы спросить [правых] либертарианцев: когда цена осуществления свободы ужасно высока,
какая практическая разница между приказами государства и приказами работодателя?.. Хотя, по общему признанию, обстоятельства не идентичны, сказать недовольным властям, что они всегда
свободны оставить свою работу, в принципе не отличается от того, чтобы сказать политическим диссидентам, что они свободны
эмигрировать» [Liberalism at Wit’s End, pp. 45–6].
Как заметил Боб Блэк, правые либертарианцы утверждают,
что «“можно, по крайней мере, сменить работу”, но вот вообще из26

бежать работы нельзя – точно так же, как при государственнической системе можно сменить подданство, но нельзя избежать подчинения тому или другому национальному государству. А ведь свобода – это нечто большее, чем право менять хозяев» [Там же].
Сходство между капитализмом и этатизмом очевидно – и поэтому
«анархо»-капитализм не может быть анархистским. Отказ от власти
(«высшей власти принятия решений») государства и принятие власти собственника указывает не только на крайне нелогичную позицию, но и на противоречие с основными принципами анархизма. Эта
искренняя поддержка наемного труда и капиталистических прав собственности указывает на то, что «анархо»-капиталисты не являются
анархистами, потому что они не отвергают все формы архии [власти].
Они, очевидно, поддерживают иерархию между боссом и работником
(наемный труд) и арендодателем и арендатором. Анархизм, по определению, против всех форм архии, включая иерархию, порожденную
капиталистической собственностью. Игнорировать очевидную архию,
связанную с капиталистической собственностью, в высшей степени
нелогично, и пытаться отвергнуть одну форму господства как вытекающую из «справедливой» собственности, в то время как нападать на
другую, потому что она вытекает из «несправедливой» собственности,
– значит не видеть леса за деревьями.
Кроме того, следует отметить, что такое неравенство власти и богатства будет нуждаться в «защите» от тех, кто им подчиняется
(«анархо»-капиталисты признают необходимость частной полиции и
судов для защиты собственности от кражи – и, добавляют анархисты,
для защиты кражи и деспотизма, связанных с собственностью!). Благодаря поддержке частной собственности (и, следовательно, власти)
«анархо»-капитализм в конечном итоге сохраняет государство в своей
«анархии», а именно частное государство, существование которого
его сторонники пытаются отрицать, просто отказываясь называть его
государством, подобно страусу, прячущему голову в песок. Как справедливо заметил один анархист, «анархо»-капиталисты «просто заменили государство частными охранными предприятиями, и вряд
ли их можно назвать анархистами в обычном понимании этого
термина» [Brian
Morris, «Global
Anti-Capitalism»,
pp.
170–
6, Anarchist Studies, vol. 14, no. 2, p. 175]. Как мы более подробно обсудим в подразделе F.6, именно поэтому «анархо»-капитализм лучше
описывать как капитализм «приватизированного государства», поскольку существует функциональный эквивалент государства, и он бу27

дет так же перекошен в пользу имущей элиты, как и существующий
(если не больше). Как выразился Альберт Мельцер:
«Здравый смысл показывает, что любое капиталистическое
общество может обойтись без “государства”... но она не могла бы
обойтись без организованного правительства или его приватизированной формы, если бы существовали люди, накапливающие деньги, и другие, работающие для того, чтобы накапливать их для них.
Философия “анархо-капитализма”, придуманная “либертарианскими” новыми правыми, не имеет ничего общего с анархизмом, известным как собственно анархическое движение. Это ложь … Откровенно необузданный капитализм ... нужна какая-то сила в его
распоряжении для поддержания классовых привилегий, либо от самого государства, либо от частных армий. То, во что они верят, на
самом деле является ограниченным государством, то есть таким,
в котором государство выполняет одну функцию – защищать правящий класс, не вмешивается в эксплуатацию и обходится правящему классу как можно дешевле. Эта идея служит и другой цели ...
морального оправдания буржуазной совести в уклонении от налогов
без чувства вины» [Anarchism: Arguments For and Against, p.
50].
Для анархистов эта потребность капитализма в каком-то государстве неудивительна. Ибо «анархия без социализма кажется нам
столь же невозможной [как социализм без анархии], потому что в
таком случае это не могло быть иным, как господством сильнейшего, и поэтому немедленно приводило бы в движение организацию и
укрепление этого господства; то есть к образованию правительства» [Errico Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, стр.
148]. Из-за этого «анархо»-капиталистического неприятия анархистской критики капитализма и наших рассуждений о необходимости равенства их нельзя считать анархистами или частью анархистской традиции. Анархистам кажется странным, что «анархо»-капиталисты хотят избавиться от государства, но сохранить систему, которую оно помогло создать, и его функцию защитника собственности и прав собственности класса капиталистов. Иными словами, сводить государство
исключительно к его функции (если использовать меткое слово Малатесты) жандарма класса капиталистов – это не анархистская цель.
Таким образом, анархизм – это нечто гораздо большее, чем общепринятое словарное определение «без правительства» – он также
28

подразумевает борьбу против всех форм архии, в том числе порожденных капиталистической собственностью. Это ясно из корней слова
«анархия». Как мы уже отмечали в подразделе А.1, слово «анархия»
означает «отсутствие правителей» или «вопреки власти». Как признает сам Ротбард, собственник является правителем своей собственности
и, следовательно, тех, кто ею пользуется. По этой причине «анархо»капитализм нельзя рассматривать как форму анархизма – настоящий
анархист должен логически противопоставить власть собственника
наряду с властью государства. Поскольку «анархо»-капитализм явно
(или неявно, если уж на то пошло) не призывает к экономическим соглашениям, которые положат конец наемному труду и ростовщичеству, его нельзя считать анархистским или частью анархистской традиции. В то время как анархисты всегда выступали против капитализма, «анархо»-капиталисты приняли его, и благодаря этому их
«анархия» будет отмечена отношениями, основанными на подчинении и иерархии (например, наемный труд), а не на свободе (неудивительно, что Прудон утверждал, что «собственность – это деспотизм» – она создает авторитарные и иерархические отношения между людьми подобно этатизму). Их поддержка капитализма «свободного рынка» игнорирует влияние богатства и власти на характер и результат индивидуальных решений в рамках рынка (смотрите подразделы F.2 и F.3 для дальнейшего обсуждения). Более того, любая такая
система (экономической и социальной) власти потребует для ее поддержания обширной силы, а «анархо»-капиталистическая система
конкурирующих «оборонных фирм» будет просто новым государством, насаждающим капиталистическую власть, права собственности
и закон.
Таким образом, «анархо»-капиталист и анархист имеют в виду
разные исходные позиции и противоположные цели. Их претензии на
то, что они анархисты, фальшивы просто потому, что они отвергают
так много анархистской традиции, чтобы заставить то немногое, что
они делают, на словах служить неанархистам в теории и практике. Неудивительно, что Питер Маршалл сказал, что «немногие анархисты
приняли бы “анархо-капиталистов” в лагерь анархистов, поскольку
они не разделяют заботы об экономическом равенстве и социальной
справедливости». Таким образом, «анархо»-капиталисты, «даже если
они и отвергают государство, могут быть названы правыми либертарианцами, а не анархистами» [Demanding the Impossible,
p. 565].
29

F.2 Что «анархо»-капиталисты понимают под свободой?
Для «анархо»-капиталистов понятие свободы сводится к
идее «свободы от». Для них свобода означает просто свободу
от «инициации силы» или «ненападения на чью-либо личность и собственность» [Murray Rothbard, For a New Liberty, p. 23]. Представление о том, что реальная свобода должна сочетать в себе свободу «для» и свободу «от», отсутствует в их идеологии, как и социальный контекст так называемой свободы, которую они защищают.
Прежде чем продолжить, полезно процитировать Алана Хауорта,
когда он отмечает что «на самом деле удивительно, как мало пристального внимания концепция свободы получает от либертарианских писателей. И снова “Анархия, государство и утопия” –
это пример. Слово “свобода” даже не фигурирует в указателе. Появляется слово “свобода”, но только для того, чтобы отсылать читателя к отрывку из “Уилта Чемберлена”. В якобы “либертарианской” работе это более чем удивительно. Это действительно невероятно» [Anti-Libertarianism, p. 95]. Почему это так, можно понять
из того, как правый «либертарианец» определяет свободу.
В право-«либертарианской» и «анархо»-капиталистической
идеологии свобода рассматривается как продукт собственности. Как
говорит Мюррей Ротбард «либертарианец определяет понятие “независимость” (freedom) или “свобода” (liberty)... [как] условие, при
котором права собственности человека на его тело и его законные
права материальной собственности не нарушаются, не подвергаются агрессии... Свобода и неограниченные права собственности
идут рука об руку» [Там же, p. 41].
Однако это определение имеет некоторые проблемы. В таком
обществе нельзя (законно) делать что-либо с чужой собственностью
или на чужой территории, если владелец запрещает это. Это означает,
что единственная гарантированная свобода индивида определяется
количеством собственности, которой он владеет. Это приводит к тому,
что человек, не имеющий собственности, вообще не имеет гарантированной свободы (кроме, конечно, свободы не быть убитым или иным
образом пострадать от преднамеренных действий других). Иными
словами, распределение собственности – это распределение свободы,
как ее определяют сами правые «либертарианцы». Анархистам кажется странным, что идеология, заявляющая о своей приверженности де30

лу поощрения свободы, влечет за собой вывод о том, что одни люди
должны быть более свободными, чем другие. Тем не менее, это логическое следствие их взгляда, которое вызывает серьезные сомнения
относительно того, действительно ли «анархо»-капиталисты заинтересованы в свободе вообще.
Рассматривая приведенное выше определение Ротбардом «свободы», мы видим, что свобода на самом деле больше не рассматривается как фундаментальное, независимое понятие. Вместо этого свобода является производной от чего-то более фундаментального, а именно «законных прав» индивида, которые идентифицируются как права
собственности. Иными словами, учитывая, что «анархо»-капиталисты
и правые «либертарианцы» вообще рассматривают право собственности как «абсолютное», из этого следует, что свобода и собственность
становятся одним и тем же. Это наводит на мысль об альтернативном
названии правого либертарианца, а именно «пропертарианец». И,
само собой разумеется, если мы не примем точку зрения правых либертарианцев на то, что составляет «законные права», то их притязания на роль защитников свободы будут слабыми.
Другим важным следствием этой концепции «свободы как собственности» является то, что она порождает странно отчужденную
концепцию свободы. Свобода, как мы уже отмечали, больше не считается абсолютной, а скорее производной от собственности, что имеет
важное следствие: вы можете «продать» свою свободу и все равно считаться свободным идеологией. Это понятие свободы обычно называют
«самособственничеством» (self-ownership), но, чтобы констатировать
очевидное, я не «владею» собой, как если бы был объектом, каким-то
образом отделимым от моей субъективности – я есть я (смотрите главу B.4.2). Однако понятие «самособственничество» удобно для оправдания различных форм господства и угнетения – ибо, соглашаясь
(обычно в силу обстоятельств, заметим) на определенные контракты,
индивид может «продать» (или сдать в аренду) себя другим (например, когда рабочие продают свою рабочую силу капиталистам на
«свободном рынке»). По сути «самособственничество» становится
средством оправдания отношения к людям как к объектам – по иронии судьбы, именно для этого и была создана концепция! Как отмечает анархистка Л. Сьюзен Браун «в тот момент, когда индивид “продает” рабочую силу другому, он [или она] теряет самоопределение и
вместо этого рассматривается как беспредметный инструмент
для выполнения воли другого» [The Politics of Individualism, p. 4].
31

Учитывая, что рабочим платят за повиновение, вы действительно должны задаться вопросом, на какой планете был Мюррей Ротбард, когда он утверждал, что «трудовая услуга индивида отчуждаема, но его воля – нет» и что он «не может передать другому
свою волю, и в частности, контроль над своим разумом и телом».
Он противопоставляет частную собственность и самособственность,
утверждая, что «вся физическая собственность индивида отчуждаема ... Я могу отдать или продать другому человеку свои ботинки,
свою машину, свой дом, свои деньги и т.д. Но существуют вещи, которые по природным свойствам или по природе человека, неотчуждаемы ... воля и контроль над собственной личностью неотчуждаемы» [Этика свободы, стр. 81, стр. 185 и стр. 185]. Однако «трудовые
услуги» не похожи на частную собственность, которую Ротбард перечисляет как отчуждаемую. Как мы утверждали в подразделе
B.1, «трудовые услуги» и «воля» человека не могут быть разделены –
если вы продаете свои трудовые услуги, вы также должны передать
контроль над своим телом и умом другому человеку. Если работник не
подчиняется приказам своего работодателя, его увольняют. То, что
Ротбард отрицал это, указывает на полное отсутствие здравого смысла. Возможно, Ротбард возразил бы, что, поскольку рабочий может
уйти в любой момент, она на самом деле не отчуждает его волю (похоже, это его аргумент против рабских контрактов – смотрите главу.2.2). Но это игнорирует тот факт, что между подписанием и разрывом контракта в рабочее время (и, возможно, в нерабочее время, если
босс проводит обязательное тестирование на наркотики или уволит
работников, посещающих профсоюзные или анархистские собрания,
или тех, кто имеет «неестественную» сексуальность и т. д.) работник действительно отчуждает свою волю и тело. По словам Рудольфа Роккера «под реалиями капиталистической экономической формы ... не может быть... речи о “праве на собственную личность”, ибо
это заканчивается, когда человек вынужден подчиняться экономическому диктату другого, если он не хочет голодать» [AnarchoSyndicalism, p. 10].
По иронии судьбы, права собственности (которые, как говорят,
вытекают из личной собственности индивида на самого себя) становятся при капитализме средством, с помощью которого отрицается
личная собственность неимущественных собственников. Основополагающее право (право собственности на себя) отрицается производным
правом (право собственности на вещи). «Отношение к другим и к са32

мому себе как к собственности, — утверждает Л. Сьюзен Браун, —
объективирует человеческую индивидуальность, отрицает единство субъекта и объекта и является отрицанием индивидуальной
воли ... [и] разрушает саму свободу, к которой человек стремился в
первую очередь. Либеральная вера в собственность, как реальную,
так и личную, ведет не к свободе, а к отношениям господства и
подчинения» [Там же, p. 3]. При капитализме отсутствие собственности может быть столь же угнетающим, как и отсутствие законных прав
из-за отношений господства и подчинения, которые создает эта ситуация. То, что люди «соглашаются» на эту иерархию, упускает суть. Как
выразился Александр Беркман:
«Закон гласит, что ваш работодатель ничего у вас не крадет,
потому что это делается с вашего согласия. Вы согласились работать на своего босса за определенную плату, чтобы он имел все,
что вы производите ...
Но вы действительно согласились?
Когда человек с большой дороги приставит пистолет к твоей
голове, ты отдашь ему свои драгоценности. Вы “даете согласие”, но
делаете это потому, что ничего не можете с собой поделать, потому что вас принуждает его пистолет.
Разве вы не обязаны работать на работодателя? Ваша потребность заставляет вас так же, как пистолет разбойника. Вы
должны жить ... Вы не можете работать на себя ... Фабрики, машины и инструменты принадлежат к классу нанимателей, поэтому
вы должны наняться к этому классу, чтобы работать и жить.
Где бы вы ни работали, кем бы ни был ваш работодатель, все всегда
сводится к одному: вы должны работать на него. Вы ничего не
можете с собой поделать. Вы вынуждены» [What is Anarchism?,
p. 11].
Из-за этой классовой монополии на средства жизни рабочие (как
правило) находятся в невыгодном положении с точки зрения переговорной силы – рабочих больше, чем рабочих мест (смотрите подраздел С.9). При капитализме нет равенства между собственниками и
обездоленными, и поэтому собственность является источником власти. Утверждать, что эта власть должна быть «оставлена в покое» или «справедлива», – это «для анархистов... нелепо. Как только
государство создано и большая часть капитала страны приватизирована, угроза физической силы больше не нужна, чтобы заста33

вить рабочих соглашаться на работу, даже с низкой оплатой и
плохими условиями. Использование [право-“либертарианцами”]
термина Айн Рэнд, “первоначальная сила”, уже имел место – те,
у кого теперь есть капитал, против тех, у кого его нет... Другими
словами, если бы вор умер и завещал свою “неправедно нажитую
прибыль” своим детям, имели бы дети право на украденное имущество? По закону – нет. Итак, если “собственность – это кража”, по
выражению Прудона, а плод эксплуатируемого труда есть просто
законное воровство, то единственным фактором, дающим детям
умершего капиталиста право наследовать “добычу”, является закон, государство. Как писал Бакунин: “призраки не должны править
и угнетать этот мир, который принадлежит только живым”» [Jeff Draughn, Between Anarchism and Libertarianism].
Или, другими словами, правое либертарианство не отвечает «обвинению в том, что нормальное функционирование рынка систематически ставит целый класс людей (наемных работников) в
условия, вынуждающие их принимать условия труда, диктуемые
теми, кто предлагает работу. Хотя это правда, что люди формально свободны искать лучшую работу или отказываться от своего труда в надежде получить более высокую заработную плату, в
конце концов их положение на рынке работает против них; они не
могут жить, если не найдут работу. Когда обстоятельства регулярно ставят в относительно невыгодное положение один класс
людей в их отношениях с другим классом, члены привилегированного
класса мало нуждаются в принудительных мерах, чтобы получить
то, что они хотят» [Stephen L. Newman, Liberalism at Wit’s End,
p. 130]. Другими словами, отмена налогообложения не прекращает
угнетения. Как выразился Толстой:
«В России было отменено крепостное право только тогда, когда земли все уже были захвачены. Если же крестьянам была дана
земля, то наложены были подати, заменившие рабство земельное. В
Европе подати, державшие народ в рабстве, стали отменяться
только тогда, когда народ был обезземелен, отучен от земледельческой работы ... поставлен в полную зависимость от капиталистов
... [Они] начинают отменять подати с рабочих ... только потому,
что большинство народа уже находится во власти капиталистов.
Одно средство порабощения отменяется только тогда, когда другое уже заменило его» [Полное собрание сочинений Л.Н. Толстого в 90 томах, Т. 34, стр. 169].
34

Таким образом, аргумент Ротбарда (помимо того, что он противоречив) упускает суть (и реальность капитализма). Да, если мы
определяем свободу как «отсутствие принуждения», то мысль о
том, что наемный труд не ограничивает свободу, неизбежна, но такое
определение бесполезно. Это происходит потому, что она скрывает
структуры власти и отношения господства и подчинения. Как утверждает Кэрол Пейтмен «контракт, в котором рабочий якобы продает свою рабочую силу, является контрактом, в котором, поскольку
он не может быть отделен от своих способностей, он продает командование над использованием своего тела и самого себя ... Продать право на использование себя в течение определенного периода
... значит быть несвободным тружеником. Характеристики этого
состояния отражены в термине “наемный раб”» [The Sexual
Contract, p. 151].
Иными словами, договоры о собственности в человеке неизбежно создают подчинение. «Анархо»-капитализм определяет этот источник несвободы далеко, но он все еще существует и оказывает
большое влияние на свободу людей. Для анархистов свобода лучше
всего описывается как «самоуправление» (self-management) или «самопредставительство» (self-government) – способность управлять своими действиями (в одиночку) или участвовать в определении совместной деятельности (в составе группы). Другими словами, свобода –
это не абстрактное юридическое понятие, а жизненная конкретная
возможность для каждого человека довести до полного развития все
свои силы, способности и таланты, которыми наделила его природа.
Ключевым аспектом этого является управление собственными действиями в рамках ассоциаций (самоуправление). Если мы посмотрим
на свободу с этой точки зрения, то увидим, что принуждение осуждается, но осуждается и иерархия (как и капитализм, ибо в рабочее время люди не свободны строить свои собственные планы и иметь право
голоса в том, что их касается. Они – исполнители приказов,
а не свободные люди).
Именно потому, что анархисты признали авторитарную природу
капиталистических фирм, они выступали против наемного труда и капиталистических прав собственности наряду с государством. Они
стремились заменить институты, построенные на подчинении, институтами, образованными свободными отношениями (основанными,
другими словами, на самоуправлении) во всех сферах жизни, включая экономические организации. Отсюда аргумент Прудона о том,
35

что «рабочие ассоциации ... полны надежды и как протест против
системы заработной платы, и как утверждение взаимности» и
что их значение заключается «в их отрицании господства капиталистов, ростовщиков и правительств» [The General Idea of the
Revolution, pp. 98–9].
В отличие от анархистов, «анархо»-капиталистический подход к
свободе позволяет сдавать свободу индивида в аренду другому, сохраняя при этом представление, что человек все еще свободен. Может показаться странным, что идеология, провозглашающая свою поддержку свободы, не видит ничего плохого в отчуждении и отрицании свободы, но на самом деле это неудивительно. В конце концов, контрактная теория – это «теоретическая стратегия, которая оправдывает
подчинение, представляя его как свободу» и «превратила подрывное
утверждение [что мы рождаемся свободными и равными] в защиту
гражданского подчинения». Поэтому неудивительно, что договор «создает отношения подчинения», а не свободы [Carole
Pateman, там же, p. 39 and p. 59]. Поэтому неудивительно, что Колин
Уорд утверждал, что, будучи анархистом, он «по определению социалист» и что «контроль рабочих над промышленным производством» является «единственным подходом, совместимым с анархизмом» [Talking Anarchy, p. 25 and p. 26].
В конечном счете, любая попытка построить этические рамки,
отталкиваясь от абстрактного индивида (как это делает Ротбард со
своим методом «законных прав»), приведет к господству и угнетению
между людьми, а не к свободе. Ротбард действительно приводит пример опасности идеалистической философии, о которой предупреждал
Бакунин, когда утверждал, что, в то время как «материализм отрицает свободную волю и кончает установлением свободы; идеализм
во имя человеческого достоинства провозглашает свободную волю
и на развалинах всякой свободы создает власть» [Бог и государство, стр. 32]. То, что так обстоит дело с «анархо»-капитализмом,
видно из искренней поддержки Ротбардом наемного труда, землевладения и правил, навязываемых собственниками тем, кто пользуется их
собственностью, но не владеет ею. Ротбард, опираясь на абстрактный
индивидуализм, не может не оправдывать власть над свободой. Это,
несомненно, вытекает из праволиберальных и консервативных корней
его идеологии. Анархо-индивидуалист Шон Уилбар однажды определил Википедию как «самый успешный современный эксперимент в
продвижении подчинения власти как свободы». Однако Википедия
36

бледнеет в сравнении с успехом либерализма (в его многочисленных
формах) именно в этом. Будь то политически или экономически, либерализм всегда стремился оправдать и рационализировать индивида,
подчиняющего себя той или иной форме иерархии. То, что «анархо»капитализм делает это под именем «анархизма», глубоко оскорбительно для анархистов.
В
целом,
мы
можем
видеть,
что
логика
право«либертарианского» определения «свободы» в конечном итоге отрицает саму себя, потому что она приводит к созданию и поощрению власти, который является противоположностью свободы.
Например, как указала Айн Рэнд, «человек должен поддерживать
свою жизнь своими собственными усилиями, человек, который не
имеет права на продукт своих усилий, не имеет средств поддерживать свою жизнь. Человек, который производит, в то время как
другие распоряжаются его продуктом, является рабом» [The Ayn
Rand Lexicon: Objectivism from A to Z, pp. 388–9]. Но, как было
показано в подразделе C.2, капитализм основан, как выразился Прудон, на рабочих, работающих «на предпринимателя, который платит им и хранит их продукцию», и поэтому является формой кражи. Таким образом, согласно собственной логике «либертарианского» капитализма, капитализм основан не на свободе, а на
(наемном) рабстве; поскольку проценты, прибыль и рента являются
производными от неоплачиваемого труда рабочего, то есть «другие
распоряжаются его продуктом».
Таким образом, спорно, что право-«либертарианское» или
«анархо»-капиталистическое общество имело бы в себе меньше несвободы или авторитаризма, чем «реально существующий» капитализм. В отличие от анархизма, «анархо»-капитализм с его узкими
определениями ограничивает свободу лишь несколькими сферами
общественной жизни и игнорирует господство и власть за пределами
этих аспектов. Как отмечает Питер Маршалл, их «определение свободы полностью отрицательно. Она требует отсутствия принуждения, но не может гарантировать позитивную свободу индивидуальной автономии и независимости» [Demanding the Impossible,
p. 564]. Ограничивая свободу таким узким кругом человеческих действий, «анархо»-капитализм явно не является формой анархизма.
Настоящие анархисты поддерживают свободу во всех аспектах жизни
индивида.
37

Короче говоря, как выразился французский анархист Элизе Реклю, существует «пропасть между двумя типами общества», один из
которых «создается свободно людьми доброй воли, основанными на
учете их общих интересов», а другой «признает существование
временных или постоянных хозяев, которым [его члены] обязаны
повиноваться» [цит. по: Clark and Martin, Anarchy, Geography,
Modernity, p. 62]. Другими словами, выбирая между анархизмом и
капитализмом, «анархо»-капиталисты выбирают последнее и называют его первым.
F.2.1 Как частная собственность влияет на свободу?
Правый «либертарианец» либо не признает, либо отвергает как
неуместный тот факт, что (абсолютное) право частной собственности
может привести к обширному контролю собственников над теми, кто
использует, но не владеет собственностью (например, рабочими и
арендаторами). Таким образом, капиталистическая система свободного рынка ведет к очень выборочной и классовой защите «прав» и
«свобод». Например, при капитализме «свобода» работодателей
неизбежно вступает в конфликт со «свободой» наемных работников.
Когда акционеры или их менеджеры используют свою «свободу предпринимательства», чтобы решить, как будет работать их компания,
они нарушают право своих работников решать, как будут использоваться их трудовые возможности, и поэтому при капитализме «права
собственности» работодателей вступают в конфликт с «правом человека» работников управлять собой и ограничивают его. Капитализм
допускает право самоуправления только для немногих, а не для всех.
Или, наоборот, капитализм не признает определенные права человека универсальными, как это делает анархизм.
Это видно из защиты наемного труда австрийским экономистом
У. Дунканом Рики. Называя «внутрифирменные рынки труда» «иерархиями», Рики (в своем лучшем тоне ex cathedra3) утверждает,
что «здесь нет ничего авторитарного, диктаторского или эксплуататорского в отношениях. Работники приказывают работодателям выплачивать им суммы, указанные в договоре найма, точно
так же, как работодатели приказывают работникам соблюдать
условия договора» [Markets, Entrepreneurs and Liberty, p. 136 and
p. 137]. Учитывая что «условия контракта» предполагают, что раС кафедры (лат.); непререкаемо, авторитетно (часто иронически). Первоначально имелась в виду церковная кафедра в Риме, откуда папы выступали с посланиями (энцикликами) – прим. пер.
38
3

ботник соглашается подчиняться приказам работодателей и что он в
противном случае будет уволен, становится совершенно ясно, что порядок, который происходит на «внутрифирменном рынке труда»,
определенно является одним из способов. У боссов есть власть, рабочим платят за то, чтобы они подчинялись. И напрашивается вопрос: если трудовой договор создает свободного работника, то почему
он должен отказываться от своей свободы в рабочее время?
Рики фактически признает эту несвободу «окольным путем», когда отмечает, что «сотрудники фирмы на любом уровне иерархии могут выполнять предпринимательскую роль. Область, в пределах
которой может выполняться эта роль, увеличивается, чем больше
полномочий у работника» [Там же, p. 142]. Это означает, что работники подчиняются контролю сверху, который ограничивает деятельность, которую им разрешено делать, и поэтому они несвободны действовать, принимать решения, участвовать в планах организации, создавать будущее и так далее в рабочее время. И странно, что, признавая фирму иерархией, Рики пытается отрицать, что она авторитарная
или диктаторская – как будто можно иметь иерархию без авторитарных структур или невыбранного человека во власти, который не является диктатором. Его недоумение разделяет австрийский гуру Людвиг
фон Мизес, который утверждал, что «предприниматель и капиталист не являются безответственными автократами», потому что
они «безоговорочно подчиняются суверенитету потребителя», в то
время как на следующей странице он признает существование «управленческой иерархии», которая содержит «среднего подчиненного работника» [Human Action, p. 809 and p. 810]. Ему и в голову не приходит, что капиталист может подвергаться некоторому потребительскому контролю, будучи самодержцем по отношению к подчиненным ему работникам. Опять же, мы находим правых «либертарианцев», признающих, что капиталистическая управленческая
структура – это иерархия и рабочие подчинены, при этом отрицая ее
автократичность по отношению к рабочим! Таким образом, мы имеем
«свободных» работников в отношениях, явно лишенных свободы, –
странный парадокс. Действительно, если бы ваша личная жизнь контролировалась и регулировалась так же тщательно, как трудовая
жизнь миллионов людей по всему миру, вы бы справедливо считали
ее худшей формой угнетения и тирании.
Несколько иронично, но праволиберальный и «свободнорыночный» экономист Милтон Фридман противопоставил «центра39

лизованное руководство, сопряженное с принуждением; таковы
методы армии и современного тоталитарного государства» и «добровольное сотрудничество индивидов; таков метод,
которым пользуется рынок» как два различных способа координации экономической деятельности больших групп («миллионов») людей [Капитализм и свобода, стр. 36]. Однако это упускает из виду
ключевой вопрос внутренней природы компании. Как отмечают сами
правые «либертарианцы», внутренняя структура капиталистической
компании иерархична. Действительно, капиталистическая компания является формой централизованного руководства и поэтому
разделяет ту же «технику», что и армия. Как отметил Питер Друкер из
своей истории в General Motors, «здесь прослеживается поразительно тесная параллель между организационной схемой General Motors
и двумя институтами, наиболее известными своей административной эффективностью: Католической Церковью и современной
армией» [цит. по: David Engler, Apostles of Greed, p. 66]. Таким образом, капитализм отмечен рядом тоталитарных организаций. Диктатура не сильно меняется – и не становится менее фашистской – при
обсуждении экономических структур, а не политических. «Трудовой
договор (как и брачный) не является обменом; оба договора создают
социальные отношения, которые сохраняются с течением времени, – социальные отношения подчинения» [Carole Pateman, The Sexual Contract, p. 148].
Возможно, Рики (как и большинство правых «либертарианцев»)
будет утверждать, что рабочие добровольно договариваются («соглашаются») подчиняться диктатуре боссов (он пишет, что «каждый будет заключать договор, известный как фирма, только в том случае, если каждый считает, что ему от этого будет лучше. Фирма –
это просто еще один пример взаимовыгодного обмена» [Там же, p.
137]). Однако это не мешает отношениям быть авторитарными или
диктаторскими (и настолько эксплуататорскими, что крайне маловероятно, что те, кто наверху, не будут злоупотреблять своей властью).
Представление трудовых отношений как добровольного соглашения
просто мистифицирует существование и осуществление власти в созданной таким образом организации.
Как мы утверждаем далее в подразделе F.3, в капиталистическом
обществе рабочие имеют возможность найти работу или столкнуться с
крайней нищетой и/или голодом. Поэтому неудивительно, что люди
«добровольно» продают свой труд и «соглашаются» на авторитарные
40

структуры! У них почти нет другого выбора. Таким образом, на рынке
труда работники могут искать и ищут наилучшие условия труда, но
это не означает, что окончательный договор принимается «свободно»,
а не в силу обстоятельств, что обе стороны имеют равную переговорную силу при составлении договора или что свобода обеих сторон
обеспечена.
Это означает, что утверждать (как это делают правые «либертарианцы»), что свобода не может быть ограничена наемным трудом,
потому что люди вступают в отношения, которые, по их мнению, приведут к улучшению их первоначальной ситуации, совершенно не имеет смысла. Поскольку исходная ситуация не считается релевантной, их
аргумент терпит неудачу. В конце концов, согласие работать в потогонной мастерской 14 часов в день – это лучше чем голодная смерть,
но это не значит, что те, кто соглашается, свободны, когда работают
там или действительно хотят быть там. Это не так, и именно обстоятельства, созданные и навязанные законом (то есть государством),
обеспечили их «согласие» на такой режим (при наличии такой возможности они хотели бы изменить этот режим, но не могут, так как
это нарушило бы права собственности их боссов, и они были бы репрессированы за попытку).
Таким образом, правые «либертарианские» правые заинтересованы только в узком понятии свободы (а не в свободе как таковой).
Это можно увидеть в аргументации Айн Рэнд о том, что «свобода в
политическом смысле – это свобода от государственных ограничений. Это не означает свободу от землевладельца или свободу от
работодателя, или свободу от законов природы, которые не обеспечивают человеку автоматического процветания. Это лишь свобода
от ограничительной власти государства – и ничего более» [Капитализм: Незнакомый Идеал, стр. 145]. Рассуждая таким образом, правые «либертарианцы» игнорируют огромное количество авторитарных социальных отношений, существующих в капиталистическом обществе, и, как это делает здесь Рэнд, подразумевают,
что эти социальные отношения подобны «законам природы». Однако
если смотреть на мир без предубеждения, но с прицелом на максимизацию свободы, то основными принудительными институтами являются государство и капиталистические социальные отношения (причем последние опираются на первые). Следует также отметить, что, в
отличие от гравитации, власть хозяина и хозяина зависит от примене41

ния силы – гравитации не нужны полицейские, чтобы заставить вещи
падать!
Правый «либертарианец», таким образом, далек от того, чтобы
быть защитником свободы, на самом деле является ярым защитником
определенных форм власти. Как Кропоткин выступал против предтечи правого «либертарианства»:
«Современный индивидуализм, начатый Гербертом Спенсером,
является, подобно критической теории Прудона, мощным обвинительным актом против опасностей и несправедливостей правительства, но его практическое решение социальной проблемы ничтожно – настолько ничтожно, что заставляет нас задаться вопросом, не являются ли разговоры о “неприменении силы” просто
предлогом для поддержки господства землевладельцев и капиталистов» [Act For Yourselves, p. 98].
Защищать «свободу» собственников – значит защищать власть и
привилегии, иначе говоря, этатизм. Итак, рассматривая понятие свободы как «свободу от», ясно, что, защищая частную собственность (в
противоположность владению), «анархо»-капиталист защищает силу
и авторитет собственников управлять теми, кто пользуется «своей»
собственностью. А также, надо заметить, защищая все мелкие тирании, которые делают трудовую жизнь стольких людей разочаровывающей, напряженной и неблагодарной.
Анархизм, по определению, выступает за неиерархические и неавторитарные организации и социальные отношения. В противном
случае некоторые люди более свободны, чем другие. Неспособность
атаковать иерархию приводит к массовому противоречию. Например,
поскольку британская армия – добровольческая, то это «анархистская» организация! По иронии судьбы, он также может позволить государству казаться «либертарианским», поскольку это тоже можно
считать добровольным соглашением, пока оно позволяет своим подданным свободно эмигрировать. Таким образом, приравнивание свободы к (капиталистическим) правам собственности не защищает свободу, а фактически активно отрицает ее. Эта несвобода неизбежна
лишь до тех пор, пока мы признаем капиталистические права частной
собственности. Если мы отвергнем их, мы сможем попытаться создать
мир, основанный на свободе во всех аспектах жизни, а не только в некоторых.
42

F.2.2 Поддерживают ли «либертарианские» капиталисты
рабство?
Да. Для многих это может стать неожиданностью, но правое «либертарианство» – одна из немногих политических теорий, оправдывающих рабство. Например, Роберт Нозик спрашивает, позволит
ли «свободная система [индивиду] продать себя в рабство», и он отвечает: «Я считаю, что да» [Анархия, государство и утопия, стр.
392]. Хотя некоторые правые «либертарианцы» не согласны с Нозиком, в их идеологии нет логического основания для такого несогласия.
Это видно по «анархо»-капиталисту Вальтеру Блоку, который,
как и Нозик, поддерживает добровольное рабство. Как он выразился «если у меня есть что-то, я могу продать это (и закон должен
разрешить это делать). Если я не могу продать, то, и в этой степени, я действительно не владею им». Таким образом, согласие продать себя на всю жизнь «является добросовестным контрактом»,
который, если «аннулирован, происходит кража». Он критикует других правых «либертарианцев» (таких как Мюррей Ротбард), которые
выступают против добровольного рабства, как несовместимого с их
принципами. Блок, по его словам, стремится сделать «крошечную
корректировку», которая «укрепляет либертарианство, делая его
более внутренне последовательным». Он утверждает, что его позиция показывает, «что контракт, основанный на частной собственности, может достигать самых отдаленных сфер человеческого
взаимодействия, даже добровольных рабских контрактов» [«Towards a Libertarian Theory of Inalienability: A Critique of Rothbard,
Barnett, Smith, Kinsella, Gordon, and Epstein», pp. 39–85, Journal of
Libertarian Studies, vol. 17, no. 2, p. 44, p. 48, p. 82 and p. 46].
Так что логика проста: вы не можете по-настоящему владеть
чем-то, пока не сможете это продать. Самособственничество – один из
краеугольных камней капиталистической идеологии laissez-faire. Поэтому, поскольку вы владеете собой, вы можете продать себя.
Эта защита рабства не должна удивлять никого, кто знаком с
классическим либерализмом. Элитарная идеология, ее основное обоснование состоит в том, чтобы защищать свободу и власть собственников и оправдывать несвободные социальные отношения (такие как
правительство и наемный труд) в терминах «согласия». Нозик и Блок
просто доводят дело до логического завершения. Это потому, что его
позиция не нова, но, как и многие другие правые «либертарианцы»,
может быть найдена в работе Джона Локка. Ключевое различие за43

ключается в том, что Локк отказался от термина «рабство» и отдал
предпочтение «тяжелой работе», поскольку для него рабство означает отношения «между законным победителем и пленником. Ведь
стоит им лишь однажды заключить между собой договор и прийти
к соглашению об ограниченной власти, с одной стороны, и о повиновении – с другой,… рабств[о] прекращается». До тех пор, пока хозяин не мог убить раба, это была «тяжелая работа». Как и Нозик, он
признает, что «люди продавали себя; но ясно, что это была продажа
на тяжелую работу, а не в рабство. Ведь совершенно очевидно, что
продавший себя человек не находился под абсолютной, безграничной
деспотической властью, ибо господин не обладал властью убить его
в любое время, убить человека, которого он через определенный срок
обязан был отпустить и не держать больше у себя на службе» [Локк, Сочинения, Т.3 , С. 275-6 (ст. 24)]. Другими словами, добровольное рабство – это хорошо, если назвать это как-нибудь иначе.
Не то чтобы Локка беспокоило невольное рабство. Он был
сильно вовлечен в работорговлю. Он владел акциями «Королевской
Африканской компании», которая вела работорговлю в Англии,
получая прибыль, когда он их продавал. Он также владел значительной долей в другой рабовладельческой компании, «Багамских
авантюристах». Во «Втором трактате» Локк оправдывал рабство
в терминах «пленны[х], взяты[х] в справедливой войне», войне, веденной против агрессоров [стр. 309 (ст. 85)]. Это, конечно, не имело
никакого отношения к фактическому рабству, которым пользовался
Локк (например, набеги рабов были обычным делом). Его «либеральные» принципы не помешали ему предложить конституцию, которая
гарантировала бы, что «каждый свободный человек Каролины будет
иметь абсолютную власть и власть над своими негритянскими рабами». Сама Конституция, как правило, была автократической и
иерархической, явно рассчитанной на то, чтобы «избежать возведения многочисленной демократии» [The Works of John Locke, vol.
X, p. 196].
Таким образом, понятие договорного рабства имеет долгую историю в рамках правого либерализма, хотя большинство отказываются называть его этим именем. Конечно, это просто смущение, которое
мешает многим правым «либертарианцам» называть вещи своими
именами. Они ошибочно полагают, что рабство должно быть принудительным. На самом деле, исторически добровольные рабские контракты были обычным явлением («Собственность и контракт в
44

экономической науке» (Property and Contract in Economics)
Дэвида Эллермана дает отличный обзор). Любая новая форма добровольного рабства была бы «цивилизованной» формой рабства и могла
бы возникнуть, если бы один человек «согласился» продать свой пожизненный труд другому (например, когда голодающий рабочий «согласился» стать рабом в обмен на еду). Кроме того, контракт мог бы
быть разорван при определенных условиях (возможно, в обмен на
разрыв контракта бывший раб должен был бы возместить ущерб своему хозяину за труд, который его хозяин потеряет – несомненно, значительная сумма, и такая оплата может привести к долговому рабству,
которое является наиболее распространенной формой «цивилизованного» рабства. Такие убытки могут быть оговорены в договоре как
«обязательство исполнения» или «условный обмен».
Суммируя вышесказанное, правые «либертарианцы» говорят о
«цивилизованном» рабстве (или, другими словами, гражданском рабстве), а не о принудительном рабстве. Хотя у некоторых могут быть
оговорки относительно того, чтобы называть это рабством, они согласны с основной концепцией, что, поскольку люди владеют собой,
они могут продавать себя, то есть продавать свой труд на всю жизнь, а
не по частям.
Мы должны подчеркнуть, что это не академическая дискуссия.
«Добровольное» рабство было проблемой во многих обществах и до
сих пор существует во многих странах (особенно в странах третьего
мира, где кабальный труд – т. е. где долг используется для порабощения людей – является наиболее распространенной формой). С появлением потогонных цехов и детского труда во многих «развитых»
странах, таких как США, «добровольное» рабство (возможно, через
долг и кабальный труд) может стать обычным явлением во всех частях
мира – ироничный (если не неожиданный) результат «освобождения»
рынка и безразличия к фактической свободе тех, кто на нем находится.
Некоторые правые «либертарианцы» явно обеспокоены логическим завершением своего определения свободы. Мюррей Ротбард,
например, подчеркивал «невозможность защиты рабского контракта в либертарианской теории». Конечно, другие «либертарианские» теоретики утверждают прямо противоположное, поэтому «либертарианская теория» не делает таких заявлений, но не
важно! По существу, его возражение вращается вокруг утверждения,
что человек «не может, по природе, продать себя в рабство и быть
45

вынужденным к такой продаже – поскольку это означало бы, что
ему пришлось бы в обмен отказаться от будущей воли по отношению к собственной личности» и что если «работник остается полностью подчиненным воле своего господина добровольно, он все еще
не является рабом, поскольку его подчинение добровольное». Однако,
как мы уже отмечали в подразделе F.2, акцент Ротбарда на уходе не
признает фактического отрицания воли и контроля над собственным
телом, что явно выражено в наемном труде. Именно эту неудачу подчеркивают сторонники рабовладельческого контракта среди «либертарианцев» – они рассматривают рабский контракт как расширенный
контракт о заработной плате. Более того, современный рабский контракт, скорее всего, примет форму «обязательства исполнения», в
котором Ротбард сетует на его «неудачное подавление» государством.
В такой системе раб мог согласиться выполнить работу X лет или выплатить своему хозяину существенный ущерб, если он этого не сделает. Именно угроза возмещения ущерба приводит в исполнение контракт, и такой «контракт», по мнению Ротбарда, подлежит исполнению. Другим средством создания рабских контрактов был бы «условный обмен», который Ротбард также поддерживает. Что касается долговой кабалы, то это тоже кажется приемлемым. Он сюрреалистически отмечает, что выплата убытков и долгов в таких контрактах-это
прекрасно, поскольку «деньги, конечно, отчуждаемы», и поэтому забывает, что их нужно зарабатывать трудом, который, по его утверждению, неотчуждаем [The Ethics of Liberty, p. 185, p. 81, pp. 156–9, p.
191 and p. 188]!
Следует отметить, что договор о рабстве не может быть недействительным, поскольку он не имеет законной силы, как предполагает
Ротбард. Это объясняется тем, что доктрина специфического исполнения применима ко всем контрактам, а не только к трудовым. Это происходит потому, что все контракты определяют некоторые будущие
результаты. В случае пожизненного трудового договора он может быть
расторгнут до тех пор, пока раб выплачивает соответствующие убытки.
Как говорит Ротбард в другом месте: «Если А согласился работать
всю жизнь на Б в обмен на 10.000 г золота, он должен будет вернуть пропорциональное количество собственности, если он расторгнет соглашение и перестанет работать» [Man, Economy,
and State, vol. I , p. 441]. Это понятно, поскольку закон в целом допускает материальный ущерб за нарушенные контракты, как это делает
Ротбард в своей поддержке «обязательства исполнения» и «услов46

ного обмена». Излишне говорить, что необходимость платить такие
убытки (либо единовременно, либо в течение определенного периода
времени) может превратить рабочего в самый распространенный тип
современного раба, долгового раба.
И интересно отметить, что даже Мюррей Ротбард не против продажи людей. Он утверждал, что дети являются собственностью их родителей, которые могут (за исключением фактического убийства их
насильственным путем) делать с ними все, что им заблагорассудится,
даже продавать их в рамках «открытого рынка детей» [Этика свободы, стр. 143]. В сочетании с полной поддержкой детского труда (в
конце концов, ребенок может оставить своих родителей, если он возражает работать на них) такой «открытый детский рынок» может легко превратиться в «детский рынок рабов» – с предпринимателями,
получающими здоровую прибыль, продавая младенцев и детей или их
труд капиталистам (как это произошло в Великобритании XIX в.). Неудивительно, что Ротбард игнорирует возможные неприятные аспекты такого рынка человеческой плоти (такие как продажа детей для
работы на фабриках, в домах и борделях). Но это не относится к делу.
Конечно, это теоретическое обоснование рабства в основе идеологии, называющей себя «либертарианством», трудно принять многим правым «либертарианцам», и поэтому они утверждают, что такие
контракты было бы очень трудно обеспечить. Эта попытка выйти из
противоречия терпит неудачу просто потому, что она игнорирует природу капиталистического рынка. Если есть спрос на принудительное
исполнение рабских контрактов, то компании будут развиваться, чтобы предоставлять эту «услугу» (и было бы интересно посмотреть, как
две «оборонные» фирмы, одна защищающая рабские контракты, а
другая нет, могли бы пойти на компромисс и достичь мирного соглашения о том, действительны ли рабские контракты). Таким образом,
мы могли бы видеть так называемое «свободное» общество, производящее компании, специфической целью которых была охота на беглых рабов (то есть людей в рабских контрактах, которые не заплатили
ущерб своим владельцам за свободу). Конечно, возможно, Ротбард заявил бы, что такие рабские контракты будут «вне закона» в соответствии с его «общим либертарианским кодексом законов», но это отрицание рыночной «свободы». Если рабские контракты «запрещены», то, несомненно, это патернализм, препятствующий отдельным
лицам заключать контракты на свои «трудовые услуги», кому и как
долго они «желают». Вы не можете усидеть на двух стульях.
47

Таким образом, по иронии судьбы, идеология, провозглашающая себя сторонницей «свободы», в конечном итоге оправдывает и
защищает рабство. Действительно, для правого «либертарианца» рабский договор является примером, а не отрицанием свободы индивида!
Как это возможно? Как можно поддерживать рабство как выражение
свободы? Простая, право-«либертарианская» поддержка рабства является симптомом более глубокого авторитаризма, а именно их некритического принятия контрактной теории. Центральное утверждение теории контрактов состоит в том, что контракт является средством
обеспечения и расширения индивидуальной свободы. Рабство – это
противоположность свободе, и поэтому в теории договор и рабство
должны быть взаимоисключающими. Однако, как указывалось выше,
некоторые теоретики контрактов (в прошлом и настоящем) включили
рабские контракты в число законных. Это говорит о том, что теория
контрактов не может обеспечить теоретическую поддержку, необходимую для обеспечения и укрепления индивидуальной свободы.
Как утверждает Кэрол Пейтмен «теория контрактов – это,
прежде всего, способ создания социальных отношений, основанных
на подчинении, а не на обмене». Вместо того чтобы подрывать субординацию, теоретики контракта оправдывают современное подчинение: «Доктрина контракта провозгласили подчинение хозяину –
боссу, мужу – свободой» [The Sexual Contract, p. 40 and p. 146].
Центральный вопрос теории контрактов (и, следовательно, правого
либертарианства) заключается не в том, «свободны ли люди» (как
можно было бы ожидать), а в том, «свободны ли люди подчинять себя
любым образом, каким им заблагорассудится». Совершенно другой
вопрос, и он подходит только тому, кто не знает, что такое свобода.
Анархисты утверждают, что не все контракты законны и ни один
свободный человек не может заключить контракт, который отрицает
его/её собственную свободу. Если индивид способен выражать себя,
заключая свободные соглашения, то они также должны основываться
на внутренней свободе. Любое соглашение, создающее доминирование или иерархию, отрицает предпосылки, лежащие в основе соглашения, и делает себя недействительным. Другими словами, добровольное правительство остается правительством, и определяющей характеристикой анархии, безусловно, должно быть «отсутствие правительства» и «отсутствие правителей».
Это легче всего увидеть в крайнем случае рабского договора.
Джон Стюарт Милль заявил, что такой контракт будет «недействи48

тельным». Он утверждал, что индивид может добровольно заключить
такой договор, но при этом «он отрекается от своей свободы; он отказывается от любого будущего использования ее за пределами
этого единственного акта. Таким образом, в своем собственном
случае он уничтожает саму цель, которая является оправданием
того, чтобы позволить ему распоряжаться собой...Принцип свободы не может требовать, чтобы он был свободен, чтобы не быть
свободным. Это не свобода – позволять себе отчуждать свою свободу». Он добавляет, что «эти причины, сила которых столь очевидна в данном конкретном случае, очевидно, имеют гораздо более широкое применение» [цит. по: Pateman, там же, pp. 171–2].
И именно такого применения опасаются защитники капитализма (Милль действительно применил эти доводы шире и неудивительно стал сторонником рыночно-синдикалистской формы социализма).
Если мы отвергаем рабские контракты как незаконные, то логически
мы должны также отвергать все контракты, которые выражают качества, сходные с рабством (то есть отрицают свободу), включая наемное
рабство. Учитывая, что, как указывает Дэвид Эллерман, «добровольный раб ... и работник на самом деле не может извлечь свою волю из своих намеренных действий, чтобы они могли быть “наняты”
хозяином или работодателем» мы остаемся «с довольно неправдоподобным утверждением, что человек может освободить свою волю
на восемь или около того часов в день в течение недель, месяцев или
лет подряд, но не может сделать этого в течение рабочей жизни» [Property and Contract in Economics, p. 58]. Такова позиция
Ротбарда.
Последствия поддержки добровольного рабства весьма разрушительны для всех форм правого «либертарианства». Это было доказано
Эллерманом, когда он написал чрезвычайно надежную защиту этого
под псевдонимом «Дж. Филмор» под названием «Либертарианское
дело о рабстве» (The Libertarian Case for Slavery) (впервые опубликовано в The Philosophical Forum, xiv, 1982). Это классическое
опровержение принимает форму «доказательства от противного»
(или reductio ad absurdum), когда он доводит аргументы правого
либертарианства до логического конца и показывает, как они приходят к незабываемому выводу, что «пришло время либеральным экономическим и политическим мыслителям перестать уклоняться
от этого вопроса и критически пересмотреть свои общие
предубеждения относительно некоторых добровольных социальных
49

институтов ... этот критический процесс неумолимо приведет либерализм к его единственному логическому завершению: либертарианству, которое, наконец, заложит истинную моральную основу
экономического и политического рабства». Эллерман показывает,
как с право-«либертарианской» точки зрения существует «фундаментальное противоречие» в современном либеральном обществе, когда
государство запрещает рабские контракты. Он отмечает, что «повидимому, существует основное общее предубеждение либерализма
о том, что рабство по своей сути является непроизвольным, поэтому вопрос о подлинно добровольном рабстве получил мало внимания. Таким образом, вполне обоснованный либеральный аргумент
о том, что принудительное рабство по своей сути несправедливо,
включает в себя добровольное рабство (в этом случае этот аргумент по определению неприменим). Это привело к ограничению свободы договора в современном либеральном обществе». Таким образом, можно говорить о «цивилизованной форме договорного рабства» [«J. Philmore», там же].
Статья Эллермана была настолько точна и логична, что многие
ее читатели были убеждены, что она написана правым «либертарианцем» (включая, надо сказать, и нас!). Одним из таких писателей была
Кэрол Пейтмен, которая правильно отметила, что «здесь есть хорошая историческая ирония. На американском Юге рабы были эмансипированы и превращены в наемных рабочих, и теперь американские контрактники утверждают, что все рабочие должны иметь
возможность превратиться в гражданских рабов» [Там же, стр.
63]).
Цель статьи Эллермана состояла в том, чтобы показать проблемы, которые представляет занятость (наемный труд) для концепции
самоуправления, и то, как контракт не должен приводить к социальным отношениям, основанным на свободе. Как выразился «Филмор», «любая тщательная и решительная критика добровольного
рабства или Конституционного недемократического правительства будет перенесена на трудовой договор – который является
добровольной договорной основой для системы свободного рынка и
свободного предпринимательства. Такая критика была бы, таким
образом, reductio ad absurdum». Поскольку «договорное рабство» является «продолжением договора между работодателем и
работником», он показывает, что разница между наемным трудом и
рабством заключается во временной шкале, а не в принципе или со50

циальных отношениях [Там же]. Это объясняет, почему раннее рабочее движение называло капитализм «наемным рабством» и почему анархисты до сих пор так делают. Это разоблачает несвободную
природу капитализма и бедность его видения свободы. Хотя можно
представить наемный труд как «свободу» в силу его «консенсуальной»
природы, это становится гораздо труднее сделать, когда речь идет о
рабстве или диктатуре (и не будем забывать, что у Нозика также не
было проблем с самодержавием – смотрите подраздел В.4). Тогда противоречия выставляются на всеобщее обозрение и ужасают.
Все это не означает, что мы должны отвергать свободное соглашение. Мы далеки от этого! Свободное соглашение имеет важное значение для общества, основанного на личных достоинстве и
свободе. Существует множество форм свободного соглашения, и анархисты поддерживают те, которые основаны на сотрудничестве и самоуправлении (т.е. люди работают вместе на равных). Анархисты стремятся создать отношения, которые отражают (и таким образом выражают) свободу, которая является основой свободного соглашения. Капитализм создает отношения, которые отрицают свободу. Оппозиция
между автономией и подчинением может поддерживаться только путем изменения или отклонения теории контрактов, чего капитализм
не может сделать, и поэтому правый «либертарианец» отвергает автономию в пользу подчинения (и поэтому отвергает социализм в пользу
капитализма).
Поэтому реальный контраст между подлинными либертарианцами и правыми «либертарианцами» лучше всего выражается в их соответствующих мнениях о рабстве. Анархизм основан на индивиде,
чья индивидуальность зависит от поддержания свободных отношений
с другими индивидами. Если индивиды отрицают свою способность к
самоуправлению посредством контракта, то они приводят к качественному изменению своих отношений с другими – свобода превращается в господство и подчинение. Для анархиста рабство, таким образом, является парадигмой того, чем свобода не является, а не примером того, чем она является (как правые «либертарианцы» утверждают). Как утверждал Прудон:
«Если бы меня попросили ответить на следующий вопрос:
Что такое рабство? и я отвечу одним словом: это убийство, мой
смысл будет понят сразу. Не нужно было бы долго доказывать, что
власть отнять у человека его мысль, его волю, его личность – это
51

власть жизни и смерти, и что поработить человека – значит
убить его» [What is Property?, p. 37].
Напротив, правый «либертарианец» фактически утверждает, что
«я поддерживаю рабство, потому что верю в свободу». Печальным отражением этического и интеллектуального банкротства нашего общества является то, что такой «аргумент» фактически выдвигается некоторыми людьми под именем свободы. Концепция «рабства это свобода» слишком оруэлловская, чтобы заслуживать критики – мы оставим
это на усмотрение правых «либертарианцев», которые искажают наш
язык и этические стандарты попыткой доказать это.
Из основного понимания того, что рабство является противоположностью свободы, анархистский отказ от авторитарных социальных
отношений быстро вытекает:
«Свобода неприкосновенна. Я не могу ни продать, ни отнять
свою свободу; всякий договор, всякое условие договора, имеющее в
виду отчуждение или приостановление свободы, ничтожно: раб,
ступив ногой на землю свободы, в этот момент становится свободным человеком ... Свобода есть изначальное состояние человека;
отречься от свободы – значит отречься от природы человека: как
после этого мы могли бы совершать поступки человека?» [P.J.
Proudhon, там же, p. 67].
Трудовой договор (т. е. наемное рабство) отменяет свободу. Она
основана на неравенстве власти, и «эксплуатация есть следствие
того, что продажа рабочей силы влечет за собой подчинение рабочего» [Carole Pateman, там же, p. 149]. Отсюда поддержка Прудоном
самоуправления и оппозиция капитализму – любые отношения,
напоминающие рабство, незаконны, и никакой контракт, создающий
отношения подчинения, не имеет силы. Таким образом, в истинно
анархическом обществе рабские контракты были бы неосуществимы –
люди в истинно свободном (то есть некапиталистическом) обществе никогда не потерпели бы такого ужасного института или не считали бы его действительным соглашением. Если бы кто-то был
настолько глуп, чтобы подписать такой контракт, он просто должен
был бы сказать, что теперь он отказался от него, чтобы быть свободным – такие контракты заключаются, чтобы быть нарушенными, и без
силы правовой системы (и частных оборонных фирм), чтобы поддержать его, такие контракты останутся нарушенными.
52

Право-«либертарианская» поддержка рабских контрактов (и
наемного рабства) указывает на то, что их идеология имеет мало общего со свободой и гораздо больше с оправданием собственности и
угнетения и эксплуатации, которые она производит. Их теоретическая
поддержка постоянного и временного добровольного рабства и самодержавия указывает на более глубокий авторитаризм, который отрицает их претензии быть либертарианцами.

53

F.3 Почему «анархо»-капиталисты мало или совсем
не ценят равенство?
Мюррей Ротбард утверждал, что «“правый” либертарианец не
против неравенства» [К новой свободе, стр. 58]. Напротив, подлинные либертарианцы выступают против неравенства, потому что
оно оказывает вредное воздействие на свободу личности. Часть причин, по которым «анархо»-капитализм придает мало или вообще не
придает значения «равенству», вытекает из их определения этого
термина. «А и Б “равны”, — утверждал Ротбард, — если они идентичны друг другу по данному признаку ... Таким образом, существует
один и только один способ, с помощью которого любые два человека
действительно могут быть “равными” в полном смысле этого слова: они должны быть идентичны во всех своих атрибутах». Затем
он указал на очевидный факт, что «люди не являются однородными
... такой вид, как человечество, уникально характеризуется высокой степенью многообразием, разнородностью, дифференциации:
короче говоря, неравенством» [Egalitarianism as a Revolt against
Nature and Other Essays, p. 4 and p. 5].
Другими словами, каждый индивидуум уникален – чего никогда
не отрицал ни один эгалитарист. На основании этого удивительного
прозрения он приходит к выводу, что равенство невозможно (кроме
«равенства прав») и что попытка достичь «равенства» есть «бунт
против природы». Полезность софистики Ротбарда для богатых и
влиятельных должна быть очевидна, поскольку она уводит анализ от
социальной системы, в которой мы живем, к биологическим различиям. Это означает, что, поскольку все мы уникальны, результат наших
действий не будет одинаковым, и поэтому социальное неравенство
проистекает из естественных различий, а не из-за экономической системы, в которой мы живем. Неравенство одаренности, с этой точки
зрения, подразумевает неравенство результатов и, следовательно, социальное неравенство. Поскольку индивидуальные различия являются фактом природы, попытки создать общество, основанное на «равенстве» (то есть сделать всех одинаковыми с точки зрения собственности и т. д.), невозможны и «неестественны». То, что это будет музыкой для ушей богатых, само собой разумеется.
Прежде чем продолжить, мы должны отметить, что Ротбард разрушает язык, чтобы доказать свою точку зрения, и что он не первый,
кто злоупотребляет языком таким особым образом. В романе Джор54

джа Оруэлла «1984» выражение «все люди равны» может быть переведено на новояз «но лишь в том смысле, в каком старояз позволял
сказать: “Все люди рыжие”. Фраза не содержала грамматических
ошибок, но утверждала явную неправду, а именно что все люди
равны по росту, весу и силе» [«О новоязе», 1984, стр. 274]. Приятно
знать, что «М-р Либертарианец» крадет идеи у Большого Брата, и по
той же причине: сделать критическое мышление невозможным, ограничивая значение слов.
«Равенство» в контексте политической дискуссии не означает
«идентичный», оно означает равенство прав, уважения, ценности,
власти и т. д. Это не означает, что мы относимся ко всем одинаково
(например, ожидание, что восьмидесятилетний мужчина будет выполнять одинаковую работу, как восемнадцатилетний, нарушает равное отношение к обоим как к уникальным личностям). Излишне говорить, что ни один анархист никогда не выступал за такое понятие равенства, как идентичность. Как обсуждалось в главе А.2.5, анархисты
всегда основывали свои аргументы на необходимости социального равенства на том факте, что, хотя люди различны, все мы имеем одинаковое право быть свободными и что неравенство в богатстве порождает неравенство свободы. Для анархистов:
«Равенство означает не равное количество, а равные возможности ... Не совершайте ошибки, отождествляя равенство в свободе с принудительным равенством в лагере каторжников. Истинное анархистское равенство подразумевает свободу, а
не количество. Это не значит, что каждый должен есть, пить или
носить одни и те же вещи, делать одну и ту же работу или жить
одним и тем же образом. Отнюдь нет: на самом деле все наоборот.
Индивидуальные потребности и вкусы различны, как и аппетиты.
Именно равные возможности для их удовлетворения и составляют истинное равенство. Отнюдь не нивелируя, такое равенство
открывает двери для максимально возможного разнообразия деятельности и развития. Ибо характер человека разнообразен, и
только вытеснение этого свободного разнообразия приводит к выравниванию, к единообразию и одинаковости. Свободная возможность и проявление своей индивидуальности означает развитие
естественных различий и вариаций... Жизнь в свободе, в анархии,
сделает больше, чем просто освободит человека от его нынешнего
политического и экономического рабства. Это будет только пер55

вый шаг, предварительный к истинно человеческому существованию» [What is Anarchism?, pp. 164–5].
Таким образом, именно разнообразие индивидов (их уникальность) движет анархистской поддержкой равенства, а не его отрицанием. Таким образом, анархисты отвергают Ротбардианско-Новоязское определение равенства как бессмысленное. Нет двух одинаковых людей, и поэтому навязывание «тождественного» равенства между ними означало бы относиться к ним как к неравным, то есть не
иметь равной ценности или не оказывать им равное уважение, как подобает им как человеческим существам и другим уникальным индивидуумам.
Так что же нам делать с утверждением Ротбарда? Заманчиво
просто процитировать Руссо, когда он утверждал «это так ... бесполезно спрашивать, существует ли какая-либо существенная связь
между этими двумя неравенствами [социальными и естественными]; ибо это было бы только вопросом, другими словами, обязательно ли те, кто повелевает, лучше тех, кто повинуется, и всегда
ли сила тела или ума, мудрость или добродетель находятся у отдельных людей в пропорции к их власти или богатству: вопрос, возможно, подходящий для обсуждения рабами в присутствии их хозяев, но в высшей степени неподобающий разумным и свободным людям в поисках истины» [The Social Contract and Discourses, p. 49].
Это кажется применимым, когда вы видите, как Ротбард провозглашает, что неравенство индивидов приведет к неравенству доходов, поскольку «каждый человек будет стремиться получать доход, равный его “предельной производительности”». Это происходит потому,
что «некоторые мужчины» (и это всегда мужчины!) «более умны,
другие более бдительны и дальновидны, чем остальная часть населения», и капитализм «позволит подняться этим естественным
аристократиям». Фактически, для Ротбарда всякое правительство,
по своей сути, является заговором против высшего человека [The
Logic of Action II, p. 29 and p. 34]. Но следует поднять еще несколько
вопросов.
Уникальность индивидов существовала всегда, но на протяжении
большей части человеческой истории мы жили в очень эгалитарных
обществах. Если бы социальное неравенство действительно вытекало
из естественного неравенства, то оно было бы характерно для всех обществ. Но это не так. В самом деле, взяв сравнительно недавний пример, многие посетители ранних Соединенных Штатов отмечали его
56

эгалитарный характер, который вскоре изменился с подъемом капитализма (подъем, зависящий от действий государства, мы должны добавить). Это означает, что общество, в котором мы живем (его рамки
прав, социальные отношения, которые оно порождает и т. д.), оказывает гораздо большее решающее влияние на неравенство, чем индивидуальные различия. Таким образом, определенные рамки прав будут иметь тенденцию усиливать «естественное» неравенство (предполагая, что это является источником первоначального неравенства, а
не, скажем, насилие и власть). Как утверждает Ноам Хомский:
«Вероятно, дело в том, что в нашем “реальном мире” некоторая комбинация атрибутов способствует успеху в реагировании на
“требования экономической системы”. Давайте согласимся, ради
обсуждения, что эта комбинация атрибутов отчасти является
вопросом врожденной одаренности. Почему этот (предполагаемый)
факт ставит перед эгалитаристами “интеллектуальную дилемму”? Заметьте, что мы вряд ли можем претендовать на глубокое
понимание того, что именно может представлять собой соответствующая комбинация атрибутов ... Можно предположить, что
некоторая смесь жадности, эгоизма, безразличия к другим, агрессивности и тому подобных характеристик играет определенную
роль в продвижении вперед и “достижении успеха” в конкурентном
обществе, основанном на капиталистических принципах... Каким
бы ни был правильный набор атрибутов, мы можем спросить, что
следует из того факта, если это факт, что некоторая частично
унаследованная комбинация атрибутов стремится к материальному успеху? Все, что следует ... это комментарий к нашему конкретному социально-экономическому устройству ... Эгалитарный
человек мог бы ответить во всех подобных случаях, что социальный
порядок должен быть изменен таким образом, чтобы набор атрибутов, которые имеют тенденцию приносить успех, больше не делал этого. Он мог бы даже возразить, что в более приличном обществе те качества, которые сейчас ведут к успеху, были бы признаны патологическими, и что мягкое убеждение могло бы быть подходящим средством, чтобы помочь людям преодолеть их несчастную
болезнь» [The Chomsky Reader, p. 190].
Поэтому, если мы изменим общество, то социальное неравенство, которое мы видим сегодня, исчезнет. Более чем вероятно, что
естественное различие уже давно сменилось социальным неравен57

ством, особенно неравенством собственности. И как мы утверждаем в
подразделе F.8, это неравенство собственности изначально было результатом власти, а не различий в способностях. Таким образом,
утверждение, что социальное неравенство проистекает из естественных различий, является ложным, поскольку большинство социальных
неравенств проистекает из насилия и власти. Это первоначальное неравенство было усилено рамками капиталистических прав собственности, и поэтому неравенство внутри капитализма гораздо больше зависит, скажем, от существования наемного труда, а не от «естественных» различий между индивидами.
Мы видим, что на рабочих местах и в различных отраслях промышленности многие, если не большинство, уникальные люди получают одинаковую заработную плату за одинаковый труд (хотя это часто не относится к женщинам и чернокожим, которые получают
меньшую заработную плату, чем белые рабочие мужчины за одинаковый труд). Точно так же капиталисты намеренно ввели неравенство в
оплате труда и иерархию только для того, чтобы разделить и таким
образом управлять рабочей силой (смотрите подраздел D.10). Таким
образом, если мы предполагаем, что эгалитаризм – это бунт против
природы, то большая часть капиталистической экономической жизни
находится в таком бунте, а когда это не так, «естественное» неравенство обычно искусственно навязывается теми, кто находится у власти
либо на рабочем месте, либо в обществе в целом посредством государственного вмешательства, законов о собственности и авторитарных
социальных структур. Более того, как мы указывали в главе С.2.5,
анархисты осознавали коллективную природу производства в капитализме с тех пор, как Прудон написал «Что такое собственность?» в 1840 году. Ротбард игнорирует как анархистскую традицию, так и реальность, когда подчеркивает, что индивидуальные различия приводят к неравенству результатов. Как выразился экономист
с более четким пониманием реального мира «представление о том,
что заработная плата зависит от личного мастерства, выраженного в стоимости продукции, не имеет смысла ни в одной организации, где производство взаимозависимо и совместно, то есть оно не
имеет смысла практически ни в одной организации» [James K.
Galbraith, Created Unequal, p. 263].
Таким образом, «естественные» различия не обязательно приводят к неравенству как таковому, и такие различия не имеют большого
значения в экономике, характеризующейся совместным производ58

ством. При иной социальной системе «естественные» различия поощрялись бы и прославлялись гораздо шире, чем при капитализме (где
иерархия обеспечивает подавление индивидуальности, а не ее поощрение) без какого-либо сокращения социального равенства. По сути,
устранение иерархии на рабочем месте не только увеличит свободу, но
и уменьшит неравенство, поскольку немногие не смогут монополизировать процесс принятия решений и плоды совместной производственной деятельности. Таким образом, утверждение о том, что «естественные» различия порождают социальное неравенство, вызывает
крайние сомнения – оно принимает рамки прав капитализма как данность и игнорирует первоначальный источник неравенства в собственности и власти. Действительно, неравенство результатов или
вознаграждения, скорее всего, будет зависеть от социальных условий,
а не от индивидуальных различий (как можно было бы ожидать в обществе, основанном на наемном труде или других формах эксплуатации).
Ротбард изо всех сил старается изобразить эгалитаристов, движимых завистью к богатым. Трудно поверить, что «зависть» была
движущей силой таких, как Бакунин и Кропоткин, которые оставили
жизнь богатых аристократов, чтобы стать анархистами, которые страдали в тюрьме в своей борьбе за свободу для всех, а не для элиты. Когда на это указывают, типичный ответ правых состоит в том, чтобы
сказать, что это показывает, что настоящие люди рабочего класса не
являются социалистами. Другими словами, если вы анархист из рабочего класса, то вами движет зависть, а если нет, если вы отвергаете
свое классовое происхождение, то вы показываете, что социализм –
это не рабочее движение! Движимый этим предположением и ненавистью к социализму, Ротбард дошел до того, что исказил слова Карла
Маркса, чтобы вписать их в свою идеологическую позицию. Он заявил, что «Маркс признает истинность обвинения антикоммунистов тогда и сейчас», что коммунизм был выражением зависти и желания свести все к общему уровню. За исключением, конечно, того,
что Маркс ничего подобного не делал. В отрывках, представленных
Ротбардом в качестве доказательства своих утверждений, Маркс критикует то, что он назвал «грубым» коммунизмом («этот тип коммунизма» в отрывке, который Ротбард цитировал, но явно не понимал),
и поэтому неудивительно, что Маркс «явно не подчеркивал эту темную сторону коммунистической революции в своих более поздних
работах», поскольку он явно отвергал этот тип коммунизма! Для
59

Ротбарда все типы социализма кажутся идентичными и отождествляются с централизованным планированием – отсюда его странное замечание, что «Сталин установил социализм в Советском Союзе» [The Logic of Action II, pp. 394–5 and p. 200].
Другая причина отсутствия заботы о равенстве у «анархо»капиталистов заключается в том, поскольку они думают, что (по выражению Роберта Нозика) «свобода разрушает калибровочные паттерны». Утверждается, что равенство (или любой «конечный государственный принцип справедливости») нельзя «последовательно реализовать без непрерывного вмешательства в жизнь людей», то есть
может быть сохранено только путем ограничения индивидуальной
свободы обмена или налогообложения доходов [Анархия, государство и утопия, С. 206–10]. Однако этот аргумент не признает, что
неравенство также ограничивает свободу личности и что капиталистическая система прав собственности не является единственно возможной. В конце концов, деньги – это власть, а неравенство в плане
власти легко приводит к ограничению свободы и превращению большинства в тех, кто принимает порядок, а не в свободных производителей. Другими словами, как только достигнут определенный уровень
неравенства, собственность не способствует, а фактически вступает в
конфликт с целями, которые делают частную собственность легитимной. Как мы утверждаем в следующей главе, неравенство может легко
привести к ситуации, когда самособственничество используется для
оправдания собственного отрицания, и поэтому неограниченные права собственности будут подрывать осмысленное самоопределение, которое многие люди интуитивно понимают под термином «самособственничество» (то есть то, что анархисты обычно называют «свободой», а не самособственничеством). Таким образом, частная собственность сама по себе ведет к постоянному вмешательству в жизнь людей,
как и принуждение Нозика к «справедливому» распределению собственности и власти, вытекающей из такого неравенства. Более того,
как отмечали многие критики, аргумент Нозика предполагает то, что
он намеревается доказать. Как выразился один из них, в то время как
Нозик может «хотеть защитить капиталистические права частной собственности, настаивая на том, что они основаны на основных свободах», на самом деле он «произвел ... аргумент в пользу неограниченной частной собственности, используя неограниченную
частную собственность, и таким образом он отвечает на вопрос,
выдавая вопрос за ответ» [Andrew Kerhohan, «Capitalism and Self60

Ownership», pp. 60–76, Capitalism, Ellen Frankel Paul, Fred D. Miler,
Jr, Jeffrey Paul and John Ahrens (eds.), p. 71].
Таким образом, в ответ на утверждение, что равенство может
быть сохранено только путем постоянного вмешательства в жизнь людей, анархисты скажут, что неравенство, порождаемое капиталистическими правами собственности, также включает обширное и непрерывное вмешательство в жизнь людей. В конце концов, как отмечает
Боб Блэк, «естественно, заключаем, что источник главного и прямого насилия, испытываемого типичным взрослым человеком, это
не государство, но работодатель. За неделю ваш непосредственный
начальник отдает вам больше прямых приказов, чем полиция – за
десять лет» [Либертарианец как консерватор]. Например, рабочий, нанятый капиталистом, не может свободно обменивать машины
или сырье, которыми он был обеспечен для использования, но Нозик
не классифицирует это распределение «ограниченных» прав собственности как нарушение свободы (и он не утверждает, что наемное
рабство само по себе ограничивает свободу, конечно). Таким образом,
утверждения о том, что равенство предполагает нарушение свободы,
игнорируют тот факт, что неравенство также нарушает свободу (не говоря уже о значительных негативных последствиях неравенства, как
богатства, так и власти, которые мы обсуждали в подразделе В.1). Реорганизация общества могла бы эффективно минимизировать неравенство, устранив главный источник такого неравенства (наемный
труд) путем самоуправления. У нас нет желания ограничивать свободный обмен (в конце концов, большинство анархистов хотят, чтобы
«экономика дарения» рано или поздно стала реальностью), но мы
утверждаем, что свободный обмен не должен включать неограниченные капиталистические права собственности, которые предполагает
Нозик (смотрите главу I.5.12 для обсуждения «капиталистических актов» в анархическом обществе).
Ротбард, по иронии судьбы, осознает тот факт, что неравенство
ограничивает свободу для многих. Как он выразился, «неравенство
контроля» является «неизбежным следствием свободы», поскольку в
любой организации «всегда будет меньшинство людей, которые
поднимутся до положения лидеров, и другие, которые останутся
последователями в рядах». [Там же, стр. 30] Перефразируя Боба
Блэка: «Одни отдают приказы, другие выполняют их – вот сущность рабства» [Там же]. Возможно, если бы Ротбард провел некоторое время на рабочем месте, а не на штатном академическом посту,
61

он, возможно, понял бы, что боссы редко являются естественной элитой, как он думал. Как и фабрикант Энгельс, он пребывал в блаженном неведении, что именно самодеятельность не-«элиты» в цехе (продукт которой монополизирует босс) поддерживает всю иерархическую
структуру (как мы обсуждаем в главе Н.4.4, работа по правилам – когда рабочие делают именно то, что им приказывает босс, – является
разрушительным оружием в классовой борьбе). Кажется несколько
ироничным, что антимарксист Ротбард прибегает к тому же аргументу, что и Энгельс, чтобы опровергнуть анархистское утверждение о
свободе внутри ассоциации! Следует также отметить, что Блэк также
признал это, отметив, что правое «либертарианство» и мейнстримный
марксизм различны «не больше, чем кока-кола от пепси-колы. Только встав на твердую почву фабричного фашизма и офисной олигархии, ленинисты и либертарианцы осмеливаются спорить о разделяющих их тривиальных вопросах» [Там же].
Таким образом, как признает Ротбард, неравенство порождает классовую систему и авторитарные социальные отношения, которые коренятся в собственности и контроле над ней. Это порождает
специфические области конфликта по поводу свободы, факт жизни,
который Ротбард (как и другие «анархо»-капиталисты) стремится отрицать, как мы обсуждаем в главе F.3.2. Таким образом, для анархистов «анархо»-капиталистическая оппозиция равенству не имеет
смысла и является крайне сомнительной. Анархисты стремятся не к
тому, чтобы сделать людей «идентичными» (что было бы невозможным и полным отрицанием свободы и равенства), а к тому, чтобы сделать социальные отношения между индивидами равными по власти.
Другими словами, они стремятся к ситуации, когда люди взаимодействуют друг с другом без институционализированной власти или
иерархии и находятся под влиянием друг друга «естественно», пропорционально тому, как (индивидуальные) различия между (социально) равными применимы в данном контексте. Цитируя Михаила
Бакунина: «Даже и величайший ум не способен обнять целого. Результатом этого ... является необходимость разделения и ассоциации труда. Я получаю и даю – такова жизнь человеческая. Каждый
управляет и управляем, в свою очередь. Но здесь нет и речи об определенной и постоянной власти, а есть только постоянный обмен
взаимного, временного, а главное, добровольно признаваемого авторитета и подчинения» [Бог и государство].
62

Такая среда может существовать только внутри самоуправляемых объединений, ибо капитализм (т.е. наемный труд) создает весьма
специфические отношения и институты власти. Именно по этой причине анархисты являются социалистами. Другими словами, анархисты поддерживают равенство именно потому, что мы признаем, что
каждый уникален. Если мы серьезно относимся к «равенству прав»
или «равной свободе», то условия должны быть такими, чтобы люди
могли пользоваться этими правами и свободами. Если мы предполагаем, например, право развивать свои способности в полной мере, то
неравенство ресурсов и, следовательно, власти в обществе разрушает
это право просто потому, что большинство людей не имеют средств
для свободного осуществления своих способностей (они подчиняются
авторитету начальника, например, в рабочее время).
Так, в прямой противоположности анархизму, правое «либертарианство» не заботится ни о какой форме равенства, кроме «равенства
прав». Это отстраняет их от реальности жизни; в частности, от воздействия экономической и социальной власти на индивидов в обществе и
социальных отношений господства, которые они создают. Люди могут
быть «равны» перед законом и в правах, но они не могут быть свободными из-за влияния социального неравенства, отношений, которые
оно создает, и того, как оно влияет на закон и способность угнетенных
использовать его. Из-за этого все анархисты настаивают на том, что
равенство необходимо для свободы, включая тех, кто придерживается
индивидуалистической анархистской традиции, которую «анархо»капиталист пытается приписать («Спунер и Годвин настаивают на
том, что неравенство развращает свободу. Их анархизм направлен
как против неравенства, так и против тирании» и поэтому «хотя
они и симпатизируют индивидуалистическому анархизму Спунера,
они [Ротбард и Дэвид Фридман] не замечают или удобно упускают
из виду его эгалитарные последствия» [Stephen L. Newman, Liberalism at Wit’s End, p. 74 and p. 76]). Без социального равенства индивидуальная свобода настолько ограничена, что становится насмешкой
(по существу, ограничивая свободу большинства выбором того, какой хозяин будет управлять им, а не быть свободным).
Конечно, определяя «равенство» таким ограничительным образом, собственная идеология Ротбарда оказывается бессмыслицей. Как
отмечает Л. А. Роллинс «либертарианство, пропаганда “свободного
общества”, в котором люди пользуются “равной свободой” и “равными правами”, на самом деле является специфической формой эга63

литаризма. Таким образом, либертарианство само по себе является бунтом против природы. Если люди по самой своей биологической
природе неравны во всех атрибутах, необходимых для достижения и
сохранения “свободы” и “прав” ... тогда нет никакого способа, чтобы
люди могли пользоваться “равной свободой” или “равными правами”.
Если свободное общество понимается как общество “равной свободы”, то такого понятия, как “свободное общество”, не существует» [The Myth of Natural Law, p. 36]. При капитализме свобода –
такой же товар, как и все остальное. Чем больше у вас денег, тем
больше ваша свобода. «Равная» свобода, в Ротбардианско-Новоязском
смысле, не может существовать! Что касается «равенства перед законом», то ясно, что такая надежда всегда разбивается о скалы богатства
и рыночной власти. Что касается прав, то, конечно, и богатые, и бедные имеют «равное право» спать под мостом (при условии, конечно,
что владелец моста согласится!); но владелец моста и бездомные имеют разные права, и поэтому нельзя сказать, что они имеют «равные
права» в Ротбардианско-Новоязском смысле. Излишне говорить, что
бедные и богатые тоже не будут «в равной степени» пользоваться
«правом» спать под мостом.
Как заметил Боб Блэк «ваше время – это единственный товар,
который можно продать, но нельзя купить. Мюррей Ротбард полагает, что равенство противно природе – однако день Ротбарда делится на те же 24 часа, что и у всех остальных» [Там же].
Искажая язык политических дебатов, огромные различия во
власти в капиталистическом обществе можно «списать» не в несправедливой и авторитарной системе, а в «биологии» (в конце концов, все
мы – уникальные личности). В отличие от генов (хотя биотехнологические корпорации тоже работают над этим!), человеческое общество может быть изменено индивидами, составляющими его, чтобы
отразить основные черты, которые мы все разделяем – нашу человечность, нашу способность думать и чувствовать и нашу потребность в
свободе.
F.3.1 Почему это пренебрежение равенством так важно?
Просто потому, что пренебрежение равенством вскоре заканчивается тем, что свобода для большинства отрицается многими важными способами. Большинство «анархо»-капиталистов и правых либертарианцев отрицают (или в лучшем случае игнорируют) рыночную
власть. Ротбард, например, утверждает, что экономическая власть не
существует при капитализме; то, что люди называют «экономической
64

властью» – это «просто право при свободе отказаться от совершения обмена», и поэтому эта концепция бессмысленна [Этика свободы, стр. 277].
Однако факт состоит в том, что в обществе существуют существенные центры власти (а также источник иерархической власти и
авторитарных общественных отношений), которые не являются
государством. Как выразился Элизе Реклю «власть королей и императоров имеет пределы, но власть богатства не имеет их вообще.
Доллар – это хозяин хозяев». Таким образом, богатство является источником власти, поскольку «сущностная вещь» при капитализме «состоит в том, чтобы приучить себя преследовать денежную
выгоду с целью командовать другими посредством всемогущества
денег. Власть человека возрастает прямо пропорционально его экономическим ресурсам» [цит. по: John P. Clark and Camille Martin
(eds.), Anarchy, Geography, Modernity, p. 95 and pp. 96–7]. Таким
образом, центральной ошибкой «анархо»-капитализма является (неустановленное) предположение о том, что различные субъекты экономики обладают относительно равной властью. Это предположение
было отмечено многими читателями их работ. Например, Питер
Маршалл отмечает, что «“анархо-капиталисты”, такие как Мюррей
Ротбард, предполагают, что люди будут иметь равную переговорную силу в [капиталистическом] рыночном обществе» [Demanding the Impossible, p. 46]. Джордж Уолфорд также делает это замечание в своих комментариях к книге Дэвида Фридмана «Механика
свободы»:
«Частная
собственность,
предполагаемая
анархокапиталистами, будет сильно отличаться от той, которую мы
знаем. Вряд ли будет преувеличением сказать, что в то время как
одно противно, другое было бы хорошо. В анархо-капитализме не
было бы ни национального страхования, ни социального обеспечения,
ни национальной службы здравоохранения и даже ничего, что соответствовало бы законам о бедных; не было бы вообще никаких систем общественного безопасности. Это было бы строго конкурентное общество: работай, попрошайничай или умри. Но по мере
того, как читаешь дальше, узнав, что каждый человек должен будет лично покупать все необходимые товары и услуги, не только
еду, одежду и жилье, но также образование, медицину, санитарию,
правосудие, полицию, все формы безопасности и страхования, даже
разрешение пользоваться улицами (ибо они также будут находить65

ся в частной собственности), по мере того, как читаешь обо всем
этом, появляется любопытная особенность: у каждого всегда есть
достаточно денег, чтобы купить все эти вещи.
Здесь нет ни больниц, ни поликлиник, ни хосписов, но и на улицах никто не умирает. Нет государственной системы образования,
но нет необразованных детей, нет государственной службы полиции, но никто не может купить услуги эффективной оборонной
фирмы, нет публичного права, но никто не может купить использование частной правовой системы. Точно так же нет никого, кто
мог бы купить намного больше, чем кто-либо другой; ни один человек или группа не обладает экономической властью над другими.
Никаких объяснений не предлагается. Анархо-капиталисты
просто считают само собой разумеющимся, что в их благоприятствуемом обществе, хотя оно и не имеет механизма для сдерживания конкуренции (ибо для этого нужно было бы осуществлять
власть над конкурентами, а это анархо-капиталистическое общество), конкуренция не будет доведена до такой степени, чтобы
кто-либо действительно пострадал от нее. Провозглашая свою систему конкурентной, в которой безудержно правит частный интерес, они показывают, что она действует как кооператив, в котором ни один человек или группа не получают прибыли за счет
другого» [On the Capitalist Anarchists].
Это предположение (относительного) равенства выдвигается на
первый план в концепции собственности «гомстеда» Мюррея Ротбарда (обсуждается в главе F.4.1). Теория «гомстеда» рисует картину отдельных людей и семей, уходящих в дикую среду, чтобы создать себе
дом, борющихся со стихией и так далее. В нем не упоминается идея
транснациональных корпораций, нанимающих десятки тысяч людей
или население без земли, ресурсов и продающих свою рабочую силу
другим. Ротбард, как уже отмечалось, утверждал, что экономической
власти не существует (по крайней мере, при капитализме, как мы видели в подразделе F.1, он делает – в высшей степени нелогичные – исключения). Точно так же пример Дэвида Фридмана, когда «оборонные» фирмы, выступающие за смертную казнь и против смертной
казни, приходит к соглашению (смотрите главу F.6.3), неявно предполагает, что фирмы обладают равными переговорными полномочиями
и ресурсами – если нет, то процесс переговоров будет очень односторонним, и меньшая компания дважды подумает, прежде чем вступать
66

в бой с более крупной (вероятный исход, если они не смогут прийти к
соглашению по этому вопросу) и поэтому пойдет на компромисс.
Однако право-«либертарианское» отрицание рыночной власти
неудивительно. «Необходимость, а не избыточность предположения
о естественном равенстве» требуется, «чтобы проблемы, присущие
теории контрактов, не стали слишком очевидными». Если предполагается, что одни индивиды обладают значительно большей властью,
более способны, чем другие, и если они всегда эгоистичны, то контракт, создающий равных партнеров, невозможен – договор установит
ассоциацию господ и слуг. Излишне говорить, что сильный будет
представлять контракт как выгодный для обоих: сильный больше не
должен трудиться (и становиться богатым, то есть еще сильнее), а слабый получает доход и поэтому не голодает [Carole Pateman, The
Sexual Contract, p. 61]. Таким образом, если рассматривать свободу
как функцию собственности, то совершенно ясно, что индивиды, лишенные собственности (вне своего тела, конечно), теряют эффективный контроль над своей личностью и трудом (что было, по крайней
мере, если мы не забыли, основой их равных естественных прав). Когда переговорная сила слаба (что обычно имеет место на рынке труда),
обмены, как правило, увеличивают неравенство богатства и власти с
течением времени, а не работают в направлении выравнивания.
Другими словами, «контракт» не должен заменять власть, если
переговорная позиция и богатство потенциальных подрядчиков не
равны (ибо, если бы участники сделки имели равную власть, сомнительно, что они согласились бы продать контроль над своей свободой/трудом другому). Это означает, что «власть» и «рынок» не являются противоположными терминами. Хотя в абстрактном смысле все
рыночные отношения носят добровольный характер, на практике это
не относится к капиталистическому рынку. Крупная компания имеет
сравнительные преимущества перед более мелкими компаниями, сообществами и отдельными работниками, которые, безусловно, будут
определять исход любого контракта. Например, крупная компания
или богатый человек будут иметь доступ к большему количеству
средств и поэтому растягивать судебные процессы и забастовки до тех
пор, пока ресурсы их оппонентов не будут исчерпаны. Или, если компания загрязняет окружающую среду, местное сообщество может смириться с нанесенным ущербом из страха, что отрасль (от которой оно
зависит) переместится в другой район. Если бы члены сообщества подали в суд, то компания просто воспользовалась бы своими
67

правами собственности, угрожая переехать в другое место. В таких обстоятельствах сообщество «свободно» согласилось бы на его условия
или столкнулось бы с массовыми экономическими и социальными потрясениями. И точно так же «агенты землевладельцев, которые
угрожали уволить сельскохозяйственных рабочих и арендаторов,
которые не проголосовали за реакционный билет» на испанских выборах 1936 года, просто осуществляли свои законные права собственности, когда они угрожали трудящимся и их семьям экономической
неопределенностью и бедствием [Murray Bookchin, The Spanish
Anarchists, p. 260].
Если взять рынок труда, то ясно, что «покупатели» и «продавцы» рабочей силы редко находятся в равных условиях (если бы они
были равными, то капитализм вскоре вошел бы в кризис – смотрите
подраздел С.7). Как мы подчеркивали в подразделе С.9, при капитализме конкуренция на рынках труда обычно смещается в пользу работодателей. Таким образом, способность отказаться от обмена больше
всего давит на один класс, чем на другой, и таким образом обеспечивает, чтобы «свободный обмен» работал для обеспечения господства
(и, следовательно, эксплуатации) одного другим. Неравенство на рынке гарантирует, что решения большинства людей на нем формируются
в соответствии с потребностями сильных мира сего, а не с потребностями всех. Именно по этой причине, например, анархоиндивидуалист Дж. К. Инголлс выступил против предложения Генри
Джорджа национализировать землю. Инголлс прекрасно понимал,
что богатые могут перекупить бедных за аренду земли, и поэтому выселение со своих участков рабочего класса будет продолжаться.
Рынок, следовательно, не прекращает власть или несвободу –
они все еще существуют, но в разных формах. А для того, чтобы обмен
был действительно добровольным, обе стороны должны иметь равную
власть принимать, отвергать или влиять на его условия. К сожалению,
эти условия редко встречаются на рынке труда или на капиталистическом рынке вообще. Таким образом, аргумент Ротбарда о том, что
экономической власти не существует, не признает, что богатые могут
предложить бедным больше ресурсов и что корпорация обычно имеет
больше возможностей отказаться от контракта (с отдельным человеком, профсоюзом или сообществом), чем наоборот (и что последствия
такого отказа таковы, что он побудит других участников пойти на
компромисс гораздо раньше). В таких условиях формально свободные
индивиды должны будут «согласиться» быть несвободными, чтобы
68

выжить. Глядя на беговую дорожку современного капитализма, на то,
что мы в итоге терпим ради того, чтобы заработать достаточно денег
на выживание, неудивительно, что анархисты задаются вопросом,
служит ли рынок нам или мы служим ему (и, конечно, тем, кто занимает в нем властные позиции).
Поэтому неравенство не может быть легко отвергнуто. Как заметил Макс Штирнер, свободная конкуренция «не “свободна”, ибо для
конкуренции мне недостает того, чем конкурировать, – определенных вещей». Из-за этого основного неравенства богатства («вещей»)
мы находим, что «при буржуазном режиме рабочие попадают всегда под власть имущих ... то есть в руки капиталистов. Рабочий не
может оценивать свою работу по той же мерке, по которой оценивает ее потребитель ... наибольшую прибыль от нее получает
капиталист» [Единственный и его собственность, стр. 192 и стр.
88]. Интересно отметить, что даже Штирнер признавал, что капитализм приводит к эксплуатации и что его корни лежат в неравенстве
собственности и, следовательно, власти. И мы можем добавить, что
стоимость, которую рабочий не «может оценить», переходит в руки
капиталистов, которые вкладывают ее в большее количество «вещей»
и которая укрепляет и увеличивает их преимущество в «свободной»
конкуренции. Цитируя Стефана Л. Ньюмана:
«Еще один тревожный аспект отказа либертарианцев признать власть на рынке – это их неспособность противостоять
напряжению между свободой и независимостью.... Наемный труд
при капитализме есть, конечно, формально свободный труд. Никого
не заставляют работать под дулом пистолета. Экономические обстоятельства, однако, часто имеют эффект силы; они заставляют относительно бедных соглашаться на работу в условиях, диктуемых владельцами и менеджерами. Индивидуальный работник
сохраняет свободу [то есть отрицательную свободу], но теряет
независимость [положительную свободу]» [Liberalism at Wit’s
End, pp. 122–3].
Если мы рассмотрим «равенство перед законом», то очевидно,
что оно также имеет ограничения в (материально) неравном обществе.
Брайан Моррис отмечает, что для Айн Рэнд «при капитализме ... политика (государство) и экономика (капитализм) разделены ... Это,
конечно, чистая идеология, ибо Рэнд оправдывает государство тем,
что оно “защищает” частную собственность, то есть поддержива69

ет и подтверждает экономическую власть капиталистов принудительными средствами» [Ecology & Anarchism, p. 189]. То же самое можно сказать и об «анархо»-капитализме и его «оборонных
фирмах» и «общем либертарианском кодексе законов». Если в обществе немногие владеют всеми ресурсами, а большинство лишено собственности, то любой кодекс законов, защищающий частную собственность, автоматически наделяет класс собственников полномочиями. Рабочие всегда будут инициировать силу, если они восстают
против своих боссов или действуют против кодекса, и поэтому «равенство перед законом» отражает и усиливает неравенство власти и богатства. Это означает, что система прав собственности защищает свободы одних людей таким образом, что дает им неприемлемую степень
власти над другими. И эта критика не может быть удовлетворена простым подтверждением прав, о которых идет речь, мы должны оценить
относительную важность различных видов свободы и других ценностей, которыми мы дорожим.
Поэтому право-«либертарианское» пренебрежение равенством
важно, поскольку оно позволяет «анархо»-капитализму игнорировать
многие важные ограничения свободы в обществе. Кроме того, это позволяет им отмахнуться от негативных последствий их системы, рисуя
нереальную картину капиталистического общества без огромных
крайностей богатства и власти (действительно, они часто интерпретируют капиталистическое общество в терминах идеала – а именно ремесленного производства – которое является докапиталистическим и
социальная основа которого была разрушена капиталистическим развитием). Неравенство формирует имеющиеся у нас решения и те, которые мы принимаем:
«“Стимул” всегда имеется в условиях существенного социального неравенства, гарантирующего заключение контракта “слабыми”. Когда социальное неравенство преобладает, возникают вопросы о том, что считается добровольным заключением контракта. Вот почему социалисты и феминистки сосредоточились на
условиях заключения трудового договора и брачного контракта.
Мужчины и женщины ... в настоящее время они юридически являются свободными и равными гражданами, но в неравных социальных
условиях нельзя исключить возможность того, что некоторые или
многие контракты создают отношения, которые имеют неприятное сходство с рабским контрактом» [Carole Pateman, там же, p.
62].
70

Эту идеологическую путаницу правого либертарианства можно
увидеть и в их противостоянии налогообложению. С одной стороны,
они утверждают, что налогообложение неправильно, потому что оно
отнимает деньги у тех, кто их «зарабатывает», и отдает их бедным. С
другой стороны, капитализм «свободного рынка» считается более
равноправным обществом! Если налогообложение отнимает у богатых
и дает бедным, то как «анархо»-капитализм будет более эгалитарным?
Этот уравнительный механизм исчез бы (конечно, можно было бы
утверждать, что все великие богатства являются чисто результатом
государственного вмешательства, искажающего «свободный рынок»,
но это ставит все их истории о «из грязи в князи» в странное положение). Таким образом, у нас есть проблема: либо у нас есть относительное равенство, либо его нет. Либо у нас есть богатство, а значит, и рыночная власть, либо нет. И это ясно из таких, как Ротбард, «анархо»капитализм не будет без своих миллионеров (нет, по его словам, повидимому, ничего не либертарианского в «иерархичности, работе по
найму, денежных пожертвованиях со стороны миллионеровлибертарианцев и либертарианской партии» [цит. по: Блэк, там
же]). И вот мы остаемся с рыночной властью и такой обширной несвободой.
Таким образом, для идеологии, которая осуждает эгалитаризм
как «бунт против природы», довольно забавно, что они рисуют картину «анархо»-капитализма как общества (относительных) равных.
Другими словами, их пропаганда основана на том, чего никогда не
существовало и никогда не будет: на эгалитарном капиталистическом
обществе. Без косвенного допущения равенства, лежащего в основе их
риторики, очевидные ограничения их видения «свободы» становятся
слишком очевидными. Любой реальный капитализм laissez-faire был
бы неравноправным, и «те, у кого есть богатство и власть, только
увеличили бы свои привилегии, в то время как слабые и бедные пошли бы к стенке ... Правые либертарианцы просто хотят свободы
для себя, чтобы защитить свои привилегии и эксплуатировать
других» [Peter Marshall, там же, p. 653].
F.3.2 Возможна ли гармония интересов в неравноправном
обществе?
Как и правый либерализм, от которого он происходит, «анархо»капитализм основан на концепции «гармонии интересов», которую
выдвинули такие люди, как Фредерик Бастиа в XIX в. и наставник
Ротбарда Людвиг фон Мизес в XX в. По мнению Ротбарда «все классы
71

живут в гармонии благодаря добровольному обмену товарами и
услугами, который приносит им всем взаимную пользу». Это означало, что у капиталистов и рабочих нет антагонистических классовых
интересов [Classical Economics: An Austrian Perspective on the
History of Economic Thought, vol. 2, p. 380 and p. 382].
Для Ротбарда классовые интересы и конфликты не существуют
внутри капитализма, за исключением тех случаев, когда он поддерживается государственной властью. Он утверждал что «ошибочно использовать такие термины, как “классовые интересы” или “классовый конфликт” при обсуждении рыночной экономики». Это было вызвано
двумя
причинами: «гармонией
интересов
различных
групп» и «отсутствием однородности интересов какого-либо одного социального класса». Только в «отношении к государственной
деятельности» интересы разных людей сливаются в «классы». Это
означает, что «однородность возникает в результате вмешательства государства в жизнь общества» [Conceived in Liberty, vol. 1,
p. 261]. Иными словами, классовый конфликт невозможен при капитализме из-за того удивительного совпадения, что одновременно существуют как общие интересы между индивидами и классами, так и
их отсутствие!
Не нужно быть анархистом или иным социалистом, чтобы понять, что этот аргумент – бессмыслица. Адам Смит, например, просто
зафиксировал реальность, когда отметил, что у рабочих и боссов
есть «интересы которых отнюдь не тождественны. Рабочие хотят
получать возможно больше, а хозяева хотят давать возможно
меньше. Первые стараются сговориться для того, чтобы поднять
заработную плату, последние же – чтобы ее понизить» [Исследование о природе и причинах богатства народов, стр. 41]. Государство, как признавал Смит, было ключевым средством, с помощью
которого класс собственников сохранял свое положение в обществе.
Как таковое, оно отражает конфликт и интересы экономического
класса, а не создает его (это не означает, что экономический класс
является единственной формой социальной иерархии, но, конечно,
просто чрезвычайно важной). Американские рабочие, в отличие от
Ротбарда, слишком хорошо понимали истинность анализа Смита.
Например, одна группа утверждала в 1840 году, что боссы «держат
нас в своей власти и заставляют работать исключительно ради их
прибыли ... Капиталист не заинтересован в нас, кроме как выжать
из нас как можно больше рабочей силы. Мы наемные люди, а у наем72

ных людей, как и у наемных лошадей, нет души». Таким образом, «их
интересы, как капиталистические, и наши, как рабочие, прямо
противоположны» и «по природе вещей враждебны и непримиримы» [цит. по: Christopher L. Tomlins, Law, Labor, and Ideology in
the Early American Republic, p. 10]. Далее следует анализ Александра Беркмана:
«Легко понять, почему хозяева не хотят, чтобы вы были организованы, почему они боятся настоящего профсоюза. Они прекрасно знают, что сильный, боеспособный профсоюз может обеспечить
более высокую заработную плату и лучшие условия, что означает
меньшую прибыль для плутократов. Вот почему они делают все,
что в их силах, чтобы остановить организацию труда ...
Хозяева нашли очень эффективный способ парализовать силу
организованного труда. Они убедили рабочих, что у них те же интересы, что и у работодателей ... и то, что хорошо для работодателя, хорошо и для его работников ... Если ваши интересы совпадают с интересами вашего босса, то почему вы должны бороться с
ним? Вот что они вам говорят ... Промышленным магнатам выгодно, чтобы их рабочие верили в это ... [так как они] не будут думать о борьбе со своими хозяевами за лучшие условия, но они будут
терпеливо ждать, пока работодатель не сможет “поделиться своим процветанием” с ними ... Если вы будете слушать своих эксплуататоров и их глашатаев, вы будете “хорошими” и будете учитывать только интересы своих хозяев ... но никто не заботится о ваших интересах ... “Не будь эгоистом”, – увещевают они тебя, в то
время как босс становится богатым благодаря твоему доброму и
бескорыстному поведению. А они смеются в рукава и благодарят
Господа, что ты такой идиот.
Но ... интересы капитала и труда не совпадают. Не было придумано большей лжи, чем так называемая “идентичность интересов”... Это понятно ... они совершенно противоположны, фактически антагонистичны друг другу» [What is Anarchism?, pp. 74–5].
То, что Ротбард отрицает это, многое говорит о силе идеологии.
Ротбарду было ясно, что делают профсоюзы, а именно ограничивают власть босса и следят за тем, чтобы рабочие сохраняли больше
производимой ими прибавочной стоимости. По его словам, профсоюзы «пытаются убедить рабочих, что они могут улучшить свою
судьбу за счет работодателя. Следовательно, они неизменно пы73

таются, насколько это возможно, установить правила работы,
которые препятствуют директивам руководства ... Другими словами, вместо того, чтобы соглашаться подчиняться приказам руководства в обмен на свою зарплату, рабочий теперь устанавливает не только минимальную зарплату, но и правила труда, без которых он отказывается работать». Это «снизит производительность». [The Logic of Action II, p. 40 and p. 41]. Обратите внимание
на предположение, что доходы и авторитет босса священны.
По мнению Ротбарда, профсоюзы снижают производительность
труда и вредят прибыли, потому что оспаривают право босса делать
то, что им нравится на своей собственности (очевидно, laissez-faire не
был применим к людям рабочего класса в рабочее время). Тем не менее, это косвенно признает наличие конфликта интересов между работниками и начальством. Не нужно долгих размышлений, чтобы обнаружить возможные конфликты интересов, которые могут возникнуть между рабочими, стремящимися максимизировать свою заработную плату и минимизировать свой труд, и боссами, стремящимися
минимизировать свои затраты на заработную плату и максимизировать выпуск продукции, производимой их рабочими. Можно было бы
возразить, что если рабочие выиграют этот конфликт интересов, то их
боссы уйдут из бизнеса, и поэтому они вредят себе, не подчиняясь
своим промышленным хозяевам. Рациональный работник, с этой точки зрения, был бы тем, кто лучше всего понимал бы, что его или ее
интересы стали такими же, как интересы босса, потому что его или ее
процветание будет зависеть от того, насколько хорошо работает их
фирма. В таких случаях они будут ставить интересы фирмы выше своих собственных и не будут мешать боссу, подвергая сомнению их авторитет. Если это так, то «гармония интересов» просто переводится как
«начальство знает лучше» и «делай, что тебе говорят» – и, мы уверены, что такое послушание является прекрасной «гармонией» для отдающего приказы!
Итак, интересно то, что точка зрения Ротбарда дает отчетливо
раболепный вывод. Если у работников нет конфликта интересов с
начальством, то, очевидно, для работника логично делать все, что ему
прикажет начальник. Служа своему господину, они автоматически
приносят пользу себе. Анархисты, напротив, отвергли такую позицию.
Например, Уильям Годвин отверг капиталистическую частную собственность именно из-за «духа угнетения, духа рабства и духа мо74

шенничества», которые она порождала [An Enquiry into Political
Justice, p. 732].
Более того, мы должны отметить, что обличительная речь Ротбарда против профсоюзов также косвенно признает социалистическую критику капитализма, которая подчеркивает, что он подчиняется власти босса в рабочее время, что делает возможной эксплуатацию
(смотрите подраздел С.2). Если бы заработная плата представляла собой «предельный» вклад рабочих в производство, боссам не нужно
было бы следить за тем, чтобы их приказы выполнялись. Таким образом, любой настоящий босс борется с профсоюзами именно потому,
что они ограничивают свою способность извлекать как можно больше
продукта из работника за согласованную заработную плату. Как таковые, иерархические социальные отношения на рабочем месте обеспечивают отсутствие «гармонии интересов», поскольку ключом к
успешной капиталистической фирме является минимизация затрат на
заработную плату с целью максимизации прибыли. Следует также отметить, что Ротбард прибегает к еще одной концепции «австрийских»
экономистов, которую якобы отвергает во время своих антипрофсоюзных комментариев. Несколько иронично он обращается к анализу
равновесия, поскольку, по-видимому, «ставки заработной платы на
непрофсоюзном рынке труда всегда будут стремиться к равновесию плавным и гармоничным образом» (в другом эссе он полагает,
что «в австрийской традиции ... предприниматель гармонично
настраивает экономику в направлении равновесия») [Там же, p. 41
and p. 234]. Правда, он не говорит, что заработная плата достигнет
равновесия (а что их останавливает, если, отчасти, это не действия
предпринимателей, разрушающих экономику?) однако странно, что
рынок труда может приблизиться к ситуации, которой, как утверждают австрийские экономисты, не существует! Однако, как отмечалось в
главе С.1.6, эта фикция необходима для того, чтобы скрыть очевидную
экономическую мощь господствующего класса при капитализме.
По иронии судьбы, учитывая его претензии на «гармонию интересов», Ротбард прекрасно понимал, что землевладельцы и капиталисты всегда использовали государство для продвижения своих интересов. Однако он предпочитал называть это «меркантилизмом», а не
капитализмом. Таким образом, забавно читать его короткую статью «Меркантилизм: урок для нашего времени?» (Mercentilism: A
Lesson for Our Times?»), поскольку она тесно связана с классическим
объяснением Маркса о «Первоначальном накоплении» содержащимся
75

в 1 томе «Капитала» [Rothbard, там же, С. 43–55]. Ключевое отличие состоит в том, что Ротбард просто отказался рассматривать это
государственное действие как создание необходимых предпосылок
для его любимого капитализма и, похоже, оно не влияет на его мантру
о «гармонии интересов» между классами. Несмотря на то, что он точно документирует, как класс капиталистов и землевладельцев использовал государство для обогащения за счет рабочего класса, он отказывается рассматривать, как это опровергает любое утверждение
о «гармонии интересов» между эксплуататором и эксплуатируемым.
Ротбард справедливо отмечает, что меркантилизм подразумевал «использование государства для подавления или запрещения
конкуренции». Это относится как к иностранным капиталистам, так и
к рабочему классу, которые, конечно, являются конкурентами в плане
распределения доходов. В отличие от Маркса, он просто не понимал,
как меркантилистская политика способствует построению индустриальной экономики и созданию пролетариата. Таким образом, он выступает против меркантилизма за «искусственное снижение процентных ставок» и стимулирование инфляции, которая «не принесла пользы бедным», поскольку «заработная плата обычно отставала от роста цен». Он описывает «отчаянные попытки правящих
классов принудить заработную плату ниже их рыночных ставок».
Несколько иронично, учитывая «анархо»-капиталистическую оппозицию легальным праздникам, он отмечал у меркантилистов «нелюбовь к праздникам, из-за которой “нация” была лишена определенного количества труда; стремление отдельного рабочего к досугу никогда не считалось достойным внимания». Так почему же были введены такие «плохие» экономические законы? Просто потому, что за
государство отвечали землевладельцы и капиталисты. Как отмечает
Ротбард «это было явно законодательство в пользу феодальных
землевладельцев и в ущерб рабочим», в то время как парламент «находился под сильным господством помещиков». В Массачусетсе верхняя палата состояла «из самых богатых купцов и землевладельцев». Меркантилисты, замечает он, но не задумывается, «были
откровенно заинтересованы в максимальной эксплуатации труда
[рабочих]» [Там же, p. 44, p. 46, p. 47, p. 51, p. 48, p. 51, p. 47, p. 54 and
p. 47]. Тем не менее, с точки зрения их классовой позиции, эта политика имела смысл, она была необходима для максимизации излишка
(прибыли), который впоследствии инвестировался в развитие промышленности. Как таковые, они были очень успешны и заложили ос76

нову промышленного капитализма XIX века. Ключевое различие
между меркантилизмом и собственно капитализмом заключается в
том, что экономическая мощь возрастает по мере того, как рабочий
класс успешно лишается средств к существованию, и, как таковое, к
политической власти не нужно обращаться так часто, и она может казаться, по крайней мере в риторике, оборонительной.
Обсуждая попытки работодателей в Массачусетсе в 1670 и 1672
годах заставить государство ввести максимальную заработную плату,
Ротбард высказал мнение, что «похоже, нет понимания того, как заработная
плата
устанавливается
на
свободном
рынке» [Conceived in Liberty, vol. 2, p. 18]. Напротив, уважаемый профессор, работодатели прекрасно знали, как устанавливается заработная плата на рынке, где рабочие имеют преимущество, и, следовательно, стремились использовать государство, чтобы препятствовать
рынку. Как они постоянно делали с самого зарождения капитализма,
так как, в отличие от некоторых экономистов, они полностью осознали истину «гармонии интересов» и действовали соответственно. Как
мы видим в подразделе F.8, история капитализма полна случаев, когда класс капиталистов использовал государство для обеспечения «гармонии интересов», к которой всегда стремились хозяева, –
послушания. Это государственное вмешательство продолжается и по
сей день, поскольку на практике класс капиталистов никогда полностью не полагался на экономическую власть для обеспечения своего
господства из-за нестабильности капиталистического рынка (смотрите
подраздел С.7), а также разрушительного воздействия рыночных сил
на общество и желания укрепить свое положение в экономике за счет
рабочего класса (смотрите подраздел D.1). То, что история и современная практика капитализма не были достаточными для того, чтобы
развеять позицию Ротбарда о «гармонии интересов», имеет большое
значение. Но, как Ротбард всегда старался подчеркнуть как хороший
«австрийский» экономист, эмпирическое тестирование не доказывает
и не опровергает теорию, и поэтому история и практика капитализма
мало что значат при оценке плюсов и минусов этой системы (если ее
история не подтверждает идеологию Ротбарда, то он делает многочисленные эмпирические утверждения).
Для Ротбарда очевидная классовая потребность в такой политике отсутствует. Вместо этого мы получаем жалкий комментарий, что
только «определенные» торговцы и производители «извлекли выгоду
из этих меркантилистских законов» [The Logic of Action II, p. 44].
77

Он применил ту же самую близорукую перспективу к «реально существующему» капитализму, а также, конечно, сокрушался об использовании государства некоторыми капиталистами как продукта экономического невежества и/или особых интересов, специфичных для рассматриваемых капиталистов. Он просто не видел леса за деревьями.
Вряд ли это близорукость, присущая только Ротбарду. Бастиа сформулировал свою теорию «гармонии интересов» именно тогда, когда
классовая борьба между рабочими и капиталистами стала угрозой общественному порядку, когда распространялись социалистические
идеи всех видов (включая анархизм, против которого Бастиа открыто
выступал) и рабочее движение организовывалось нелегально из-за
государственных запретов в большинстве стран. Таким образом, он
распространял идею о том, что у рабочих и боссов есть общие интересы, тогда как на практике это было совершенно неочевидно. Та «гармония», которая существовала, была вызвана государственным подавлением рабочего движения, что само по себе было странной необходимостью, если труд и капитал имели общие интересы.
История капитализма порождает проблемы внутри «анархо»капитализма, поскольку он утверждает, что все извлекают выгоду из
рыночных обменов и что это, а не принуждение, приводит к более
быстрому экономическому росту. Если это так, то почему некоторые
люди отказались от рынка, чтобы обогатиться политическими средствами и, логически говоря, истощать себя в долгосрочной перспективе (и это было чрезвычайно долго)? И почему экономически доминирующий класс, как правило, также контролировал государство? В
конце концов, если нет классовых интересов или конфликта, то почему имущие классы всегда стремились к государственной помощи, чтобы перекосить экономику в своих интересах? Если бы у классов были
гармоничные интересы, то у них не было бы необходимости укреплять
свое положение, да они и не стремились бы к этому. Тем не менее государственная политика всегда отражала потребности имущей элиты –
конечно, под давлением снизу (как довольно неуклюже отмечает Ротбард, не вдумываясь в очевидные последствия, «крестьянство, городские рабочие и ремесленники никогда не могли контролировать государственный аппарат и поэтому находились в нижней части организованной государством пирамиды и эксплуатировались правящими группами» [Conceived in Liberty, vol. 1, p. 260]). Неслучайно,
что рабочий класс не смог контролировать государство и что законодательство «в значительной степени выступает в пользу богатых
78

против бедных» [William Godwin, там же, p. 93]. В конце концов,
именно они принимают законы. Однако это длительное и непрекращающееся антирабочее вмешательство на рынке выставляет мнение
Ротбарда о том, что правительство – это заговор против высшего человека, в новом свете!
Поэтому, когда правые «либертарианцы» утверждают, что существует «гармония интересов» между классами на свободном рынке,
анархисты просто отвечают, указывая, что сам факт наличия «затрудненного» рынка показывает, что в капитализме такого не существует.
Конечно, будет доказано, что правые «либертарианцы» выступают
против вмешательства государства в дела капиталистов (помимо защиты их собственности, что само по себе является значительным использованием государственной власти) и что их политические идеи
направлены на то, чтобы остановить его. Это верно (и потому нужна
революция для ее осуществления!). Однако сам факт того, что класс
капиталистов привычно обращается к государству для укрепления
своей экономической мощи, как раз и является проблемой, поскольку
показывает, что право-«либертарианской» гармонии интересов (на
которую они делают такой упор как на основу своего нового порядка)
просто не существует. Если бы это было так, то класс собственников
никогда бы не обратился к государству и не допустил бы, чтобы «некоторые» его члены поступали так.
Если бы существовала гармония интересов между классами, то
боссы не обращались бы к эскадронам смерти, чтобы убивать восставших рабочих, как они обычно делали (и следует подчеркнуть, что
либертарные профсоюзные организаторы были убиты боссами и их
дружинниками, вплоть до линчевания членов ИРМ и организованных
бизнесом эскадронов смерти против членов НКТ в Барселоне). Такое
использование частного и общественного насилия не должно удивлять, ибо, по крайней мере, как отмечал мексиканский анархист Рикардо Флорес Магон, не может быть никакого реального братства
между классами, «потому что имущий класс всегда склонен увековечивать экономическую, политическую и социальную систему, гарантирующую ему спокойное пользование своими грабежами, в то
время как рабочий класс прилагает усилия к разрушению этой несправедливой системы» [Dreams of Freedom, p. 139].
Очевидную ненависть Ротбарда к профсоюзам и забастовкам
можно объяснить его идеологической приверженностью «гармонии
интересов». Это происходит потому, что забастовки и необходимость
79

организации рабочего класса опровергают доктрину «гармонии интересов» между хозяевами и рабочими, которую апологеты капитализма, такие как Ротбард, предполагали в основе производственных
отношений. Хуже того, они придают убедительность идее о существовании противоположных интересов между классами. Как ни странно,
сам Ротбард предоставляет более чем достаточно доказательств, чтобы
опровергнуть свои собственные догмы, когда он исследует государственное вмешательство на рынке.
Каждый правящий класс стремится отрицать, что у него есть интересы, отличные от интересов подчиненных ему людей. Примечательно, что те, кто больше всего отрицает классовую борьбу, обычно
являются теми, кто больше всего ее практикует (например, Муссолини, Пиночет и Тэтчер провозгласили конец классовой борьбы, в то
время как в Америке республиканские правые осуждают любого, кто
указывает на результаты их классовой войны рабочему классу, как
сторонника «классовой войны»). Элита давно знает, как выразился
черный националист Стив Бико, что «самое мощное оружие в руках
угнетателя – это разум угнетенных». Защитники рабства и крепостного права представляли это как Божью волю и что долг господина – хорошо обращаться с рабом так же, как долг раба – повиноваться
(при этом, конечно, обвиняя раба, если хозяин не придерживается
своей стороны завета). Таким образом, каждая иерархическая система
имеет свою собственную версию положения «гармонии интересов», и
каждое иерархическое общество, которое заменяет последнее, издевается над предыдущими его воплощениями, в то же время торжественно объявляя, что это общество действительно имеет гармонию интересов в качестве своего основополагающего принципа. Капитализм не
является исключением, и многие экономисты повторяют мантру, которую каждый босс провозглашал с незапамятных времен, а именно,
что рабочие и их хозяева имеют общие интересы. Как обычно, стоит
процитировать Ротбарда по этому поводу. Он (справедливо) берет на
себя задачу защитника рабовладельческой версии «гармонии интересов» и тем самым разоблачает роль экономики при капитализме. Цитируя Ротбарда:
«Растущее отчуждение рабов и слуг привело к тому, что ...
олигархия попыталась завоевать их верность, рационализируя их
испытания как нечто естественное, праведное и божественное. Так
и тираны всегда пытались убедить своих подданных одобрить – или
хотя бы смириться – свою судьбу... Слуги, согласно подчеркнуто не
80

служащему [преподобному Сэмюэлю] Уилларду, обязаны почитать
и слушаться своих хозяев, служить им усердно и радостно, быть
терпеливыми и покорными даже самому жестокому господину. Действительно, удобная идеология для хозяев!.. Короче говоря, все, что
должны были делать подданные, это отказаться от своего прирожденного дара свободы и независимости, полностью подчинить
себя прихотям и командам других людей, которым можно было слепо доверять, чтобы они постоянно “заботились” о них…
Несмотря на мифы идеологии и угрозы кнута, слуги и рабы
нашли много способов протеста и восстания. Хозяева постоянно
осуждали слуг за непослушание, угрюмость и лень» [Conceived in
Liberty, vol. 2, p. 18–19].
Измените преподобного Сэмюэля Уилларда на подчеркнуто не
работающего профессора Мюррея Ротбарда, и мы получим очень
краткое определение роли, которую его экономическая наука играет в
капитализме. Есть различия. Ключевым было то, что в то время как
Уиллард хотел постоянного рабства, Ротбард искал временную форму
и позволял рабочему менять хозяев. В то время как Уиллард обратился к хлысту и государству, Ротбард обратился к абсолютной частной
собственности и капиталистическому рынку, чтобы гарантировать, что
рабочие должны были продать свою свободу классу хозяев (неудивительно, поскольку Уиллард жил в экономике, где рабочие имели доступ к земле и инструментам, в то время как во времена Ротбарда
классовая монополизация средств жизни была полной, и у рабочих не
было никакой альтернативы, кроме как продать свою свободу классу
собственников).
Ротбард не стремился запретить профсоюзы и забастовки. Он
утверждал, что его система абсолютных прав собственности просто
сделает почти невозможной организацию профсоюзов или любую
форму коллективных действий. Даже простое пикетирование было бы
невозможно, поскольку, как неоднократно отмечал Ротбард, тротуар
за пределами рабочего места будет принадлежать боссу, который вряд
ли разрешит пикетирование, как и профсоюз. Таким образом, мы
имели бы частную собственность и экономическую власть, делающую
коллективную борьбу де-факто незаконной, а не де-юре незаконной, которую государство таким образом ввело в действие от имени
капиталистов. Как он выразился, в то время как профсоюзы были «теоретически совместимы с существованием чисто свободного
рынка», он сомневался, что это будет возможно, поскольку профсою81

зы полагались на государство, чтобы быть «нейтральными» и терпеть
их деятельность, поскольку они «приобретают почти всю свою
власть посредством применения силы, в частности силы против
штрейкбрехеров и против собственности работодателей» [The
Logic of Action II, з. 41]. Таким образом, мы находим правых «либертарианцев», выступающих за «оборонительное» насилие (то есть
ограничивающееся защитой собственности и власти капиталистов и
землевладельцев) и осуждающих как насилие любые действия тех, кто
ему подвергается.
Ротбард, конечно, разрешал рабочим уходить с работы, чтобы
искать другую работу, если они чувствовали себя эксплуатируемыми.
И все же при всей своей очевидной ненависти к профсоюзам и забастовкам Ротбард не задает самого главного вопроса – если нет столкновения интересов между трудом и капиталом, то почему вообще существуют профсоюзы и почему боссы всегда сопротивляются им (часто жестоко)? И почему капитал всегда обращался к государству, чтобы укрепить свои позиции на рынке труда? Если бы действительно
существовала гармония интересов между классами, то капитал не обращался бы неоднократно к государству, чтобы сокрушить рабочее
движение. Для анархистов причины очевидны, как и то, почему боссы
всегда отрицают любое столкновение интересов, ибо «в интересах
капитала не дать рабочим понять, что они наемные рабы. “Идентичность интересов”; мошенничество – одно из средств этого ...
Все те, кто наживается на наемном рабстве, заинтересованы в
поддержании системы, и все они, естественно, пытаются помешать рабочим понять ситуацию» [Berkman, там же, p. 77].
Громогласное антипрофсоюзничество Ротбарда и его очевидное
желание сделать невозможными любые формы коллективных действий рабочих на практике, если не в законе, показывают, как экономическая наука заменила религию в качестве механизма контроля. В
любой иерархической системе господам имеет смысл внушать классу
слуг подобную корыстную чепуху, но только капиталисты имеют то
преимущество, что это провозглашается «наукой», а не, скажем, религией. Но даже здесь параллели близки. Как мимоходом заметил Колин Уорд, «так называемый либертарианство политических правых» – это просто «поклонение рыночной экономике» [Talking
Anarchy, p. 76]. Таким образом, в то время как Уиллард апеллировал
к богу как к основанию своего естественного порядка, обращение Ротбарда к «науке» не имело ничего общего с идеологическим априориз82

мом «австрийской» экономики. Как справедливо заметил один особенно язвительный рецензент одной из его книг по экономике «главная цель книги состоит в том, чтобы показать, что
Неверленд совершенно свободной рыночной экономики представляет собой лучший из всех мыслимых миров, дающих максимальное
удовлетворение всем участникам. Что бы ни было, правильно на
свободном рынке ... Похоже, что книга профессора Ротбарда больше
похожа на систематическую теологию, чем на экономику ... она реально заинтересует лишь изучающего социологию религии» [D.N.
Winch, The Economic Journal, vol. 74, no. 294, pp. 481–2].
В заключении лучше всего процитировать язвительное отрицание Эммой Голдман праволиберального индивидуализма, который
идеология Ротбарда является лишь еще одной формой. Она справедливо критиковала тот «“грубый индивидуализм”, который является
лишь замаскированной попыткой подавить и победить индивида и
его индивидуальность. Так называемый индивидуализм – это социальное и экономическое laissez-faire: эксплуатация масс классами
путем обмана, духовного унижения и систематического внушения
рабского духа ... Этот коррумпированный и извращенный “индивидуализм” и есть смирительная рубашка индивидуальности ... Этот
“грубый индивидуализм” неизбежно привел к величайшему современному рабству, к грубейшим классовым различиям ... “Грубый индивидуализм” означал весь “индивидуализм” для господ, в то время
как народ был разделен на касту рабов, чтобы служить горстке
эгоистичных “сверхлюдей”... [и] во имя которого политическая тирания и социальное угнетение защищаются и превозносятся как
добродетели, в то время как всякое стремление и попытка человека
обрести свободу и социальную возможность жить осуждается как
... зло во имя того же самого индивидуализма». [Red Emma Speaks,
стр. 112]
Итак, суммируем вышесказанное. Как история, так и современная практика капитализма показывает, что в неравноправном обществе не может быть гармонии интересов. Любой, кто утверждает обратное, не обращает на это внимания.

83

F.4 Какова право-«либертарианская» позиция в отношении частной собственности?
Правые «либертарианцы» не заинтересованы в ликвидации капиталистической частной собственности и, следовательно, власти,
угнетения и эксплуатации, которые с ней связаны. Они делают идолом
частную собственность и утверждают, что защищают «абсолютные» и
«неограниченные» права собственности. В частности, налогообложение и воровство относятся к числу величайших зол, поскольку они
связаны с принуждением к «справедливо удерживаемой» собственности. Правда, они призывают покончить с государством, но не потому,
что их беспокоят ограничения свободы наемных рабов и арендаторов,
а потому, что они хотят, чтобы капиталистов и землевладельцев не
беспокоили юридические ограничения того, что они могут и не могут
делать со своей собственностью. Анархисты подчеркивают, что правые
«либертарианцы» не против того, чтобы рабочих эксплуатировали
или угнетали (на самом деле они отрицают, что это возможно при капитализме). Они против того, чтобы государство препятствовало капиталистической «свободе» эксплуатировать и угнетать рабочих еще
больше, чем сейчас! Таким образом, они «против государства просто потому, что они, прежде всего, капиталисты» [Peter
Marshall, Demanding the Impossible, p. 564].
Должно быть понятно, почему кто-то выступает против государственных вопросов, оценивая претензии мыслителя на включение
в анархистскую традицию. Например, социалистическую оппозицию
наемному труду разделяли сторонники рабства в южных штатах Америки. Последние выступали против наемного труда как худшего, чем
его движимое имущество, потому что, как утверждалось, у владельца
был стимул заботиться о своей собственности как в хорошие, так и в
плохие времена, в то время как наемный рабочий был оставлен голодать во втором случае. Этот аргумент ставит их в социалистический
лагерь не более, чем социалистическая оппозиция наемному труду
сделала их сторонниками рабства. Таким образом, «анархо»капиталистическую и право-«либертарианскую» оппозицию государству не следует путать с анархистской и лево-либертарианской оппозицией. Первая выступает против нее, потому что она ограничивает
капиталистическую власть, прибыль и собственность, а вторая – потому что она является оплотом всех трех.
84

Более того, в капиталистическом прославлении собственности
как источника свободы они отрицают или игнорируют тот факт, что
частная собственность сама по себе является источником «тирании»
(как мы указывали, например, в подразделах B.3 и B.4). Как мы видели в подразделе F.1, это приводит к довольно явной (хотя и неосознанной) самопротиворечивости ведущих «анархо»-капиталистических идеологов. Как подчеркивал Толстой «удержание же узаконений
о земле и собственности, освобождая рабочих от податей, отдает
их в рабство землевладельцев и капиталистов» [Полное собрание
сочинений Л.Н. Толстого в 90 томах, Т.34, стр. 177]. Отсюда и
Малатеста:
«Одним из основных положений анархизма является упразднение [классовой] монополии на землю, сырье или средства производства и, следовательно, упразднение эксплуатации чужого труда
теми, кто владеет средствами производства. Присвоение чужого
труда есть, с анархистской и социалистической точки зрения, грабеж» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, pp. 167–8].
Как бы анархисты ни расходились во мнениях по другим вопросам, они едины в осуждении капиталистической собственности. Таким
образом, Прудон утверждал, что собственность – это «кража» и «деспотизм», в то время как Штирнер указывал на религиозную и государственную природу частной собственности и ее влияние на индивидуальную свободу, когда он писал:
«Собственность
в
буржуазном
смысле
означает священную собственность, и я должен “уважать” твою собственность. “Уважение перед собственностью”!... Но иначе обстоит дело с эгоистической точки зрения. Я не отступлю боязливо перед твоей и вашей собственностью; нет, и на нее буду всегда смотреть как на мою собственность, которую мне нет надобности
“уважать”. Поступайте и вы точно так же с тем, что вы называете моей собственностью!
При таком взгляде на вещи мы, наверное, сумеем столковаться друг с другом.
Политические либералы особенно заботятся о том, чтобы ...
каждый сделался свободным господином на своей земле, хотя бы эта
земля была такой величины, что ее можно унавозить отбросами
одного человека ... Хоть что-нибудь – как бы оно ни было мало, – да
85

свое, своя неотъемлемая собственность! Чем больше таких собственников ... тем больше “свободных людей и хороших патриотов”
в государстве.
Политический либерализм, как и все религиозное, рассчитывает на уважение, гуманность, любовь. Поэтому он постоянно испытывает огорчения. В практической жизни люди ничего не уважают, и каждый день мелкие владения скупаются крупными собственниками, и “свободные люди” превращаются в поденщиков.
Если бы, наоборот, “мелкие собственники” прониклись сознанием, что и крупная собственность принадлежит им, они бы не уступили ее и их бы нельзя было лишить обладания ею ... Вместо того,
чтобы ему принадлежал мир, ему в действительности не принадлежит даже та несчастная точка, на которой он вертится» [Единственный и его собственность, С. 182–4] .
Хотя у разных анархистов разные взгляды на то, что будет дальше, мы все критически относимся к нынешней капиталистической системе прав собственности. Таким образом, «анархо»-капиталисты
полностью отвергают одну из общих (и потому определяющих) черт
всех анархистских традиций – оппозицию капиталистической собственности. От индивидуалистических анархистов, таких как Такер, до
коммунистических анархистов, таких как Букчин, анархисты выступали против того, что Уильям Годвин называл «накопленной собственностью». Это было потому, что оно находилось в «прямом противоречии» с собственностью в форме «продукта его [рабочего] собственного производства» и поэтому допускало «одного человека...
распоряжать[ся] производимым чужой промышленности» [The
Anarchist Reader, pp. 129–131].
Для анархистов капиталистическая собственность является источником эксплуатации и господства, а не свободы (она подрывает
свободу, связанную с владением, создавая отношения господства между собственником и наемным работником). Поэтому неудивительно,
что, по словам Мюррея Букчина, Мюррей Ротбард «энергично атаковал меня как анархиста, потому что, как он выразился, я противник частной собственности». Букчин, правильно, отвергает «анархо»-капиталистов как «пропертарианцев» [«A Meditation on Anarchist
Ethics», pp. 328–346, The Raven, no. 28, p. 343].
В следующей главе мы обсудим обоснование «гомстедингом»
частной собственности Ротбардом. Однако мы отметим здесь один аспект право-«либертарианское» абсолютное и неограниченное право
86

собственности, а именно то, что оно легко порождает злые побочные
эффекты, такие как иерархия и голод. Как отмечает экономист и эксперт по голоду Амартия Сен:
«Возьмем теорию прав, основанную на наборе прав “владения,
передачи и исправления”. В этой системе набор владений разных
людей оценивается как справедливый (или несправедливый), рассматривая прошлую историю, а не проверяя последствия этого
набора владений. Но что, если последствия будут ужасными?
...Обратимся к некоторым эмпирическим выводам в работе о голоде
... данные свидетельствуют о том, что во многих крупных голодах
в недавнем прошлом, в результате которых погибли миллионы людей, не было никакого общего снижения доступности продовольствия вообще, и голод произошел именно из-за сдвигов в правах, вызванных осуществлением прав, которые являются совершенно законными... [Может] голод ... происходит при системе прав такого
рода, которые морально защищаются в различных этических теориях, включая Нозика[?] Я полагаю, что ответ будет однозначное
“да”, поскольку для многих людей единственным ресурсом, которым
они законно обладают, является их рабочая сила вполне может
оказаться непригодной для продажи на рынке, не давая человеку никакой власти над пищей ... если бы такие результаты, как истощение и голод, имели место, было бы распределение владений все еще
морально приемлемым, несмотря на их катастрофические последствия? В утвердительном ответе есть что-то глубоко неправдоподобное» [Resources, Values and Development, pp. 311–2].
Таким образом, «неограниченные» права собственности могут
иметь серьезные плохие последствия, и поэтому существование «справедливо удерживаемой» собственности не обязательно подразумевает
справедливое или свободное общество – отнюдь. Неравенство, которое может порождать собственность, может серьезно повлиять на индивидуальную свободу (смотрите подраздел F.3). Действительно,
Мюррей Ротбард утверждал, что государство является злом не потому,
что оно ограничивает свободу личности, а потому, что ресурсы, которыми оно якобы владеет, не были «справедливо» приобретены. Если
бы это было так, то государство могло бы отрицать свободу в своих
границах так же, как и любой другой собственник. Таким образом,
право-«либертарианская» теория судит о собственности не по ее влиянию на текущую свободу, а по взгляду на прошлую историю. Это
87

имеет интересный побочный эффект, как мы уже отмечали в подразделе F.1, позволяя его сторонникам взглянуть на капиталистические и
государственные иерархии, признать их аналогичные негативные последствия для свободы тех, кто им подчиняется, но утверждать, что
одно законно, а другое нет из-за их истории. Как будто это изменило
господство и несвободу, которые и то, и другое навязывают людям,
живущим сегодня!
Это вытекает из того, как «анархо»-капиталисты определяют
«свободу», а именно так, что только преднамеренные действия, которые нарушают ваши (право-«либертарианское» определение) права
другими человеческими существами, которые вызывают несвободу
(«мы определим свободу ... как отсутствие вмешательства со
стороны другого человека в личность каждого человека или в его
собственность» [Ротбард, Этика свободы, стр. 83]). Это означает,
что если никто намеренно не принуждает вас, то вы свободны. В таком
случае деятельность капиталистической частной собственности может
быть поставлена рядом с «фактами природы» и проигнорирована как
источник несвободы. Однако мгновенная мысль показывает, что это
не так. Как преднамеренные, так и непреднамеренные действия могут
лишить человека свободы. Простая аналогия покажет, почему.
Предположим (в примере, перефразированном из превосходной
книги Алана Хауорта «Anti-Libertarianism» (Анти-либертарианство) [p. 49]) что кто-то похищает вас и помещает в глубокую (естественно образовавшуюся) яму, в милях от любого места, по которому
можно подняться. Никто не станет отрицать, что вы несвободны.
Предположим далее, что другой человек проходит мимо и случайно
падает в яму вместе с вами. Согласно правому «либертарианству», в то
время как вы несвободны (то есть подвержены преднамеренному принуждению), ваш собрат-обитатель ямы совершенно свободны, поскольку они подчиняются «фактам природы», а не человеческим действиям (преднамеренным или иным). Или, может быть, они «добровольно выбирают» остаться в яме, ведь это «только» «факты природы» ограничивают их действия. Но, очевидно, вы оба находитесь
в совершенно одинаковом положении, имеете совершенно
одинаковый выбор и поэтому одинаково несвободны! Таким образом, определение «свободы», которое утверждает, что только преднамеренные действия других – например, принуждение – сокращают
свободу, полностью упускает суть. Другими словами, свобода не зависит от пути, и «силы рынка не могут обеспечить подлинных условий
88

для свободы больше, чем власть государства. Жертвы обоих одинаково порабощены, отчуждены и угнетены».[Peter Marshall, Demanding the Impossible, p. 565].
Стоит подробно процитировать Ноама Хомского на эту тему:
«Рассмотрим, например, [право-“либертарианскую”] “теорию
права справедливости”... согласно этой теории, человек имеет право на все, что он приобрел справедливыми средствами. Если человек,
благодаря удаче, труду или изобретательности, приобретет тото и то-то, то он имеет право хранить и распоряжаться им по
своему усмотрению, и справедливое общество не будет посягать на
это право.
Можно легко определить, к чему может привести такой
принцип. Вполне возможно, что законными средствами – скажем,
удачей, дополненной договорными соглашениями, “добровольно принятыми” под давлением нужды, – один человек может получить
контроль над жизненными потребностями. Другие тогда свободны
продавать себя этому человеку как рабов, если он готов принять
их. В противном случае они вольны погибнуть. Без дополнительных
условий, вызывающих вопросы, общество справедливо.
Аргумент имеет все достоинства доказательства того, что
2 + 2 = 5 ... Предположим, что выдвигается некая концепция “справедливого общества”, которая не характеризует только что описанную ситуацию как несправедливую... Тогда можно сделать один
из двух выводов. Мы можем заключить, что это понятие просто не
имеет значения и не представляет интереса в качестве руководства к мышлению или действию, поскольку оно не применяется
должным образом даже в таком элементарном случае, как этот.
Или мы можем заключить, что выдвинутая концепция должна
быть отвергнута в том смысле, что она не соответствует претеоретическому понятию, которое она намеревается охватить в
явных случаях. Если наша интуитивная концепция справедливости
достаточно ясна, чтобы управлять социальными порядками, описанными как грубо несправедливые, тогда единственный интерес
демонстрации того, что этот результат может быть “справедливым” при данной “теории справедливости”, заключается в выводе reductio ad absurdum к выводу, что теория безнадежно неадекватна. В то время как она может захватить некоторые частичные интуиции относительно справедливости, она, очевидно,
пренебрегает другими.
89

Реальный вопрос, который должен быть поднят относительно теорий, которые не могут полностью охватить концепцию
справедливости в ее значительном и интуитивном смысле, заключается в том, почему они вызывают такой интерес. Почему их
просто не увольняют на основании этой неудачи, которая бросается в глаза в явных случаях? Возможно, отчасти ответ на этот
вопрос дает Эдвард Гринберг, обсуждая некоторые недавние работы по теории права справедливости. Рассмотрев эмпирические и
концептуальные недостатки, он замечает, что такая работа “играет важную роль в процессе... “обвинять жертву” и защищать собственность от эгалитарных нападок различных неимущих групп”.
Идеологическая защита привилегий, эксплуатации и частной власти будет приветствоваться, независимо от ее достоинств.
Эти вопросы имеют немалое значение для бедных и угнетенных людей здесь и в других местах» [The Chomsky Reader, pp. 187–
188].
Восхваление прав собственности всегда наиболее активно поддерживалось теми, кто владеет большей частью собственности в обществе. Это понятно, так как они больше всего выигрывают от этого. Тем,
кто стремится увеличить свободу в обществе, было бы разумно понять,
почему это так, и отвергнуть это.
Защита капиталистической собственности имеет один интересный побочный эффект, а именно возникает необходимость защищать
неравенство и создаваемые им авторитарные отношения. Благодаря
(капиталистической) частной собственности наемный труд все еще
существовал бы при «анархо»-капитализме (это все-таки капитализм).
Это означает, что «оборонительная» сила, государство, должна «защищать» эксплуатацию, угнетение, иерархию и власть от тех, кто от
них страдает. Неравенство делает насмешкой свободное согласие и
«договор», как мы постоянно подчеркивали. Как давно заметил Петр
Кропоткин:
«Когда рабочий продает свой труд работодателю ... это
насмешка – называть это свободным договором. Современные экономисты могут назвать его свободным, но отец политической экономии – Адам Смит – никогда не был уличён в таком искажении. До
тех пор, пока три четверти человечества вынуждены заключать
соглашения такого рода, сила, конечно, необходима как для обеспечения соблюдения предполагаемых соглашений, так и для поддержа90

ния такого положения вещей. Сила – и немалая сила – необходима
для того, чтобы помешать рабочим завладеть тем, что они считают несправедливо присвоенным немногими... Спенсеровская партия [прото-правые-“либертарианцы”] прекрасно это понимает; и
хотя они не выступают за силу для изменения существующих условий, они выступают за еще большую силу, чем сейчас используется
для их поддержания. Что касается анархии, то она, очевидно, так
же несовместима с плутократией, как и с любым другим видом кратии» [Anarchism and Anarchist Communism, pp. 52–53].
Из-за этой необходимости защищать привилегии и власть
«анархо»-капитализм лучше всего называть капитализмом «приватизированного государства». Как утверждают анархисты Стюарт Кристи
и Альберт Мельцер «американский нефтяной барон, который насмехается над любой формой государственного вмешательства в его
манеру ведения бизнеса – то есть эксплуатации человека и природы
– также способен в определенной степени “уничтожить государство”. Но он должен создать свою собственную репрессивную машину (армию шерифов для защиты своих интересов) и взять на себя, насколько это возможно, те функции, которые обычно выполняет правительство, исключая любую тенденцию последнего, которая может стать препятствием для его погони за богатством» [Floodgates of Anarchy, p. 12]. Неудивительно, что «анархо»-капиталисты предлагают частные силы безопасности, а не государственные (полицейские и военные) – предложение, эквивалентное
возвращению государства под другим названием. Это будет обсуждаться более подробно в подразделе F.6.
Отстаивая частную собственность, правые «либертарианцы»
противоречат многим другим своим притязаниям. Например, они, как
правило, выступают против цензуры и попыток ограничить свободу
ассоциаций в обществе, когда в этом участвует государство, но они
всецело поддерживают право босса или домовладельца, когда они запрещают профсоюзы или людей, говорящих о профсоюзах на их собственности. Они будут выступать против закрытых магазинов, когда
они будут созданы рабочими, но у них не будет проблем, когда боссы
сделают вступление в профсоюз компании обязательным требованием
для получения должности. Затем они говорят, что поддерживают право отдельных лиц путешествовать, где им нравится. Они делают это
утверждение, потому что предполагают, что только государство ограничивает свободное передвижение, но это ложное предположение.
91

Собственники должны согласиться пустить вас на свою землю или
имущество («люди имеют право перемещаться по своей собственности и землям, которые собственники сдали им в аренду или продали» [Мюррей Ротбард, Этика свободы, стр. 168]). Нет никакой «свободы передвижения» по частной собственности (включая частные дороги). Поэтому иммиграция при «анархо»-капитализме может быть
столь же трудной, как и при этатизме (ведь государство, как и собственник, впускает только тех, кого хочет впустить). Частная собственность, как видно из этих простых примеров, представляет собой государство в малом масштабе. Говорить, что все по-другому, когда это делает босс, неубедительно ни для одного подлинного либертарианца.
Тогда есть возможность альтернативных средств существования.
Правые «либертарианцы» обычно утверждают, что люди могут быть
такими коммунистами, какими они хотят в своей частной собственности. Они не замечают, что у всех групп не было бы выбора жить в соответствии с законами, основанными на самой жесткой и экстремальной
интерпретации прав собственности, изобретенных и выживших в
условиях экономического давления, которое породил бы такой режим.
Если община не может выжить на капиталистическом рынке, то, с их
точки зрения, она заслуживает своей участи. Однако этот социалдарвинистский подход к социальной организации основан на многочисленных заблуждениях. Он путает рыночную цену чего-либо с тем,
насколько это важно; он путает капитализм с производительной деятельностью вообще; он путает прибыль с деятельностью, способствующей социальному и индивидуальному благосостоянию; он путает
свободу со способностью выбирать хозяина, а не с отсутствием хозяина. Излишне говорить, что, поскольку они рассматривают капитализм
как наиболее эффективную экономикуиз когда-либо существовавших,
основное предположение заключается в том, что капиталистические
системы победят в конкуренции со всеми остальными. Этому, очевидно, будет в значительной степени способствовать свод законов, который является капиталистическим по своей природе.
F.4.1 Что плохого в принципе «гомстеда»?
Так как же «анархо»-капиталисты оправдывают собственность?
Глядя на Мюррея Ротбарда, мы обнаруживаем, что он предлагает «теорию собственности гомстед». В этой теории утверждается,
что собственность возникает в результате занятия природных ресурсов
(которые считаются бесхозными) и смешения их с трудом. Таким образом, мир превращается в частную собственность, ибо «титул на не
92

принадлежащий никому ресурс (такой как земля) появляется правомерно только при затратах труда на преобразование этого ресурса ради использования» [Этика свободы, стр. 107].
Следует подчеркнуть, что его теория уходит своими корнями в ту
же Локковскую традицию, что и теория Роберта Нозика (которую мы
критиковали в главе B.3.4). Как и Локк, Ротбард рисует концептуальную историю индивидов и семей, которые в поте лица строят свой дом
в дикой природе (заманчиво переименовать его теорию
в «непорочную концепцию собственности», поскольку его
концептуальная теория настолько расходится с реальным историческим фактом). Его единственным новшеством (если его можно так
назвать) было отрицание даже риторической важности того, что часто
называют оговоркой Локка, а именно представления о том, что общие
ресурсы могут быть присвоены только в том случае, если есть достаточно для других, чтобы сделать то же самое. Как мы отмечали в главе
Е.4.2, это было потому, что это могло привести (ужас из ужасов!) к
объявлению вне закона всей частной собственности.
К сожалению для Ротбарда, его теория «гомстединга» была
опровергнута Прудоном в книге «Что такое собственность?» в
1840 году (наряду со многими другими обоснованиями собственности). Прудон справедливо утверждал, что «если свобода человека священна, то она одинаково священна для всех индивидов; что если для
его объективного действия, то есть для его жизни, нужна собственность, тогда присвоение материала одинаково необходимо
для всех ... Не следует ли из этого, что если один индивид не может
помешать другому... присваивать количество материала, равное
его собственному, он больше не может помешать людям прийти».
А если все имеющиеся ресурсы присвоены, а собственник «проводит
границы, огораживает себя... Вот, значит, участок земли, на который отныне никто не имеет права ступить, кроме владельца и его
друзей... Пусть [это] ... . множится, и скоро людям ... негде будет
отдохнуть, негде укрыться, негде будет возделывать землю. Они
будут умирать у дверей владельца, на краю той собственности,
которая принадлежала им по праву рождения» [What is Property?,
pp. 84–85 and p. 118].
Гениальность Прудона заключалась в том, что он обращал апологию частной собственности против нее, рассматривая ее как абсолютную и всеобщую, как ее апологеты рассматривали саму собственность. На утверждения Ротбарда о том, что собственность является
93

естественным правом, он объяснял, что сущность таких прав заключается в их универсальности и что частная собственность гарантирует,
что это право не может быть распространено на всех. Утверждая, что
труд создает собственность, он просто отметил, что частная собственность гарантирует, что у большинства людей нет собственности для
труда, и поэтому результат этого труда принадлежит тем, кто работает.
Что касается занимаемости (occupancy), он просто отметил, что большинство владельцев не занимают всю собственность, которой они
владеют, в то время как те, кто ею пользуется, ею не владеют. В таких
обстоятельствах, как может занятие оправдать собственность, когда
собственность исключает занятие? Прудон показал, что защитникам
собственности приходится выбирать между своекорыстием и принципом, между лицемерием и логикой.
Ротбард выбирает первое, а не второе, и его теория – это просто
обоснование определенной классовой системы прав собственности («мы, принадлежащие к классу пролетариев, собственность
отлучает нас!» [P-J Proudhon, там же, p. 105]). Как признавал сам
Ротбард в отношении последствий рабства и крепостного права, отсутствие доступа к средствам жизни ставит человека в положение несправедливой зависимости от тех, у кого они есит, и поэтому частная
собственность создает экономическую власть в такой же степени при
его любимом капитализме, как это было в пост-крепостничестве
(смотрите подраздел F.1). Таким образом, объяснение Ротбарда, при
всей его интуитивной привлекательности, в конечном итоге оправдывает господство капиталистов и землевладельцев и гарантирует, что
подавляющее большинство населения воспринимает собственность
как кражу и деспотизм, а не как источник свободы и власти (что дает
владение).
Также кажется странным, что, хотя (правильно) нападая на теории общественного договора государства как недействительные (потому что «обещания предков не могут связывать следующие поколения» [Там же, стр. 197]), он не видит, что поступает точно так же,
поддерживая частную собственность (аналогично Айн Рэнд утверждала, что «любое так называемое “право” одного человека, требующее
нарушения прав других людей, не является и не может быть правом», но, очевидно, присвоение земли нарушает права других ходить,
использовать или присваивать эту землю [Капитализм: незнакомый идеал, стр. 239]). Благодаря своей поддержке присвоения и
наследования Ротбард явно добивается того, чтобы будущие поколе94

ния не рождались такими же свободными, как первые поселенцы (в
конце концов, они не могут присвоить себе ни одной земли, она вся
отнята!). Если будущие поколения не могут быть связаны прошлыми,
то это в равной степени относится и к ресурсам, и к правам собственности. То, что анархисты давно поняли – нет никакой оправданной
причины, по которой те, кто впервые приобрел собственность, должны контролировать ее использование и исключать будущие поколения.
Даже если мы примем теорию Ротбарда за чистую монету, мы
обнаружим в ней множество проблем. Если право собственности на
бесхозные ресурсы возникает через «затраты труда» на них, то как
можно присвоить реки, озера и океаны? Берега рек могут быть преобразованы, но может ли сама река? Как вы можете смешивать свой труд
с водой? «Анархо»-капиталисты обычно обвиняют загрязнение в том,
что реки, океаны и т. д. не имеют собственности, но, как мы обсуждали
в подразделе Е.4, Ротбард не предоставил последовательных аргументов для решения этой проблемы, а также проблемы внешних экологических факторов, таких как загрязнение, которое он должен был решить (фактически, он в конечном итоге предоставил загрязнителям
достаточную апологетику, чтобы позволить им продолжать разрушать
планету).
Тогда возникает вопрос о том, что приравнивается к «смешиванию» труда. Означает ли ограждение земли, что вы имеете «смешанный труд» с ней? Ротбард утверждает, что это не так (он выражает несогласие с «незаконными притязаниями»). Он отмечает, что это не
тот случай, когда «первый первооткрыватель ... мог бы правильно
претендовать на» кусок земли, «установив границу для этого района». Он думает, что «их притязания все равно были бы не более чем
самой границей, а не какой-либо из земель внутри, ибо только граница будет преобразована и использована людьми». Однако, если
граница является частной собственностью и владелец отказывается
другим разрешать пересекать ее, то закрытая земля недоступна для
других! Если «предприимчивый» правый «либертарианец» строит
ограду вокруг единственного оазиса в пустыне и не разрешает пересекать ее путешественникам, если они не заплатят его цену (то есть все,
чем они владеют), то человек присвоил оазис, не «преобразовав» его
своим трудом. У путешественников есть выбор: заплатить цену или
умереть (и любой владелец оазиса имеет полное право позволить им
умереть). Учитывая комментарии Ротбарда, вполне вероятно, что он
95

мог бы утверждать, что такая граница является недействительной, поскольку она допускает «произвольные» претензии, хотя эта позиция
совсем не ясна. В конце концов, строитель ограды изменил границу и
«неограниченные» права собственности – это то, что представляет собой правое «либертарианство». Одно верно: если бы оазис каким-то
образом стал частной собственностью, то отказать путешественникам
в воде было бы прекрасно, поскольку «владелец едва ли “принуждается”; на самом деле он оказывает жизненно важную услугу и должен иметь право отказать в продаже или взимать любую плату,
которую заплатят клиенты. Ситуация может быть неблагоприятной для клиентов, как и многие ситуации в жизни» [Там же, стр.
89 и стр. 257]. То, что владелец оказывает «жизненно важную услугу» только потому, что он экспроприировал общее наследие человечества, так же потеряно для Ротбарда, как и очевидная экономическая
мощь, которую создает эта ситуация.
И, конечно, Ротбард игнорирует факт экономической мощи –
транснациональная корпорация может «трансформировать» гораздо
больше девственных ресурсов за день, нанимая рабочих, чем семья за
год. Транснациональное «смешение» рабочей силы, купленной у
наемных рабов, с землей не приходит на ум, читая ротбардовскую
трактовку собственности, но в реальном мире именно это и происходит. Это, пожалуй, неудивительно, поскольку весь смысл теории Локка состоял в том, чтобы оправдать присвоение продукта труда других
людей их работодателем.
Это еще одна проблема с расчетом Ротбарда. Она совершенно
неисторична (и поэтому, как мы уже отмечали выше, больше похожа
на «непорочную концепцию собственности»). Он перенес «капиталистического человека» на зарю времен и построил историю собственности, основанную на том, что он пытается оправдать. Он игнорирует неудобный исторический факт, что земля была общей на протяжении
тысячелетий и что понятие «смешивания» труда для ее включения
было в основном изобретено, чтобы оправдать экспроприацию земли
у населения в целом (и у коренного населения) богатыми. Интересно
отметить, однако, что реальный опыт жизни на границе США (исторический пример, на который, похоже, хочет претендовать Ротбард)
был далек от индивидуалистических рамок, которые он строит на нем,
и (по иронии судьбы) он был разрушен развитием капитализма.
Как отмечает Мюррей Букчин, в сельских районах «развивалось
скромное натуральное сельское хозяйство, которое позволяло им
96

быть почти полностью самодостаточными и требовало мало, если
вообще требовалось, валюты». Экономика была основана на бартере,
когда крестьяне обменивались излишками с соседними ремесленниками. Эта докапиталистическая экономика означала, что люди пользовались «свободой
от
рабства
у
других» и «воспитывали» «твердую готовность защищать свою независимость от внешних коммерческих захватчиков. Это состояние
почти автаркии, однако, не было индивидуалистическим; скорее
оно создавало сильную общественную взаимозависимость ... Фактически независимость, которой пользовалось новоанглийское йоменство, сама по себе была функцией кооперативной социальной базы, из которой оно возникло. Обмен домашними товарами и предметами, обмен орудиями и оружием, участие в общем труде во
время уборки урожая в системе взаимопомощи, действительно, помощь новичкам в постройке амбаров, шелушении кукурузы, валке
бревен и тому подобном – вот необходимый цемент, связывающий
разрозненные фермы в единую общину». Букчин цитирует Дэвида П.
Сатмари (автор книги о восстании Шейса) утверждает, что это было
общество, основанное на «кооперативных, ориентированных на сообщество обменах», а не «в основном конкурентном обществе» [The Third Revolution, vol. 1, p. 233].
В это некапиталистическое общество вошли капиталистические
элементы. Рыночные силы и экономическая мощь вскоре привели к
трансформации этого общества. Купцы просили плату в монетах (золотых или серебряных), которых у крестьян не было. Кроме того,
деньги требовались для уплаты налогов (налогообложение всегда было ключевым способом, с помощью которого государство поощряло
переход к капитализму, поскольку деньги можно было заработать,
только нанимаясь к тем, у кого они были). Крестьян «теперь уговаривали местные лавочники», чтобы они «делали все свои платежи и
оплачивали все свои долги деньгами, а не бартером. Поскольку у крестьян не хватало денег, лавочники предоставляли им краткосрочные кредиты на покупки. Со временем многие фермеры сильно задолжали и не могли расплатиться с долгами, и меньше всего – деньгами». Кредиторы обращались в суд, и многие фермеры
(homesteaders) были лишены своих земель и имущества, чтобы заплатить свои долги. В ответ на это восстание Шейса началось с того,
что «городские коммерческие элиты непреклонно сопротивлялись
[всем] мирным петициям», в то время как «законодатели штата
97

также оставались глухи к этому», поскольку они находились под
сильным влиянием тех же самых элит. Это восстание было важным
фактором централизации государственной власти в Америке, чтобы
гарантировать, что народный вклад и контроль над правительством
были маргинализированы и что богатая элита и ее права собственности были защищены от многих («элита и зажиточные слои населения мобилизованы в большой силе, чтобы поддержать инструмент,
который явно приносил им пользу за счет сельских фермеров и городской бедноты») [Bookchin, там же, p. 234, p. 235 and p. 243]. Таким образом, система гомстединга, по иронии судьбы, была подорвана
и разрушена подъемом капитализма (которому, как обычно, помогало
государство, управляемое богатыми и для богатых).
Таким образом, хотя теория Ротбарда как определенная привлекательность (усиленная просмотром слишком большого количества
вестернов, как мы себе представляем) не оправдывает теорию «неограниченных» прав собственности (и теорию свободы, которую Ротбард выводит из нее). Все, что она делает, это в конечном итоге оправдывает господство капиталистов и землевладельцев (что она и намеревалась сделать).

98

F.5 Увеличит ли приватизация «общественного достояния» свободу?
«Анархо»-капиталисты стремятся к ситуации, при которой «никакие земельные участки, никакие квадратные метры в мире не должны оставаться “общественными”», другими словами, все будет «приватизировано» [Murray
Rothbard, Nations
by
Consent, p. 84]. Они утверждают, что приватизация «общественного
достояния» (например, дорог, парков и т. д.), которые теперь доступны всем, увеличит свободу. Это правда? Здесь мы рассмотрим частную
собственностью на обычно используемую «собственность», которую
все мы принимаем как должное (и часто платим налогами).
Это становится ясно даже из краткого рассмотрения гипотетического общества, основанного на «приватизированных» дорогах (как
было предложено Мюрреем Ротбардом [К новой свободе, С. 231–
232] и Дэвидом Фридманом [Механика свободы, С. 93–6]), становится ясно, что единственное увеличение свободы будет для правящей
элиты. Поскольку «анархо»-капитализм основан на оплате того, что
используется, приватизация дорог потребует некоторого метода отслеживания людей, чтобы гарантировать, что они платят за дороги,
которые они используют. В Великобритании, например, в 1980-е годы
правительство консерваторов рассматривало идею создания платных
автомагистралей. Очевидно, что наличие пунктов взимания платы за
проезд на автомагистралях будет препятствовать их использованию и
ограничивать «свободу», и поэтому они пришли к идее слежения за
автомобилями через спутник. В каждом автомобиле будет установлено
устройство слежения, а спутник будет записывать, куда идут люди и по
каким дорогам они ходят. Затем им будет выслан счет или их банковские счета будут списаны на основе этой информации (в фашистском
городе-государстве/городе-компании
Сингапуре
такая
схема была введена). В Лондоне местное правительство ввело схему, по
которой люди могут оплачивать проезд в общественном транспорте с
помощью электронных карт. Это также позволило правительству вести подробный учет того, где и когда люди путешествовали, с очевидными последствиями для гражданской свободы.
Если мы экстраполируем их на систему полностью приватизированных «общественного», то очевидно, что все люди должны
были бы иметь при себе устройства слежения, чтобы им можно было
надлежащим образом выставлять счет за использование дорог, тро99

туаров и т. д. Очевидно, что слежка со стороны частных фирм представляла бы серьезную угрозу свободе личности. Другой, менее затратный вариант – это случайная остановка частных охранников и допрос владельцев автомобилей и отдельных лиц, чтобы убедиться, что
они заплатили за использование дороги или тротуара. «Паразиты»
будут арестованы и оштрафованы или заключены в тюрьму. Однако,
опять же, задержание и допрос людьми в форме имеет больше общего
с полицейскими государствами, чем свобода. Плата за проезд через каждую улицу была бы крайне невозможной из-за связанных с
этим затрат и трудностей в использовании, которые это подразумевает. Таким образом, идея приватизации дорог и взимания платы с водителей за доступ кажется в лучшем случае непрактичной, а в худшем
– явной угрозой свободе. Действительно ли предоставление компаниям этой информации для всех путешественников, включая пешеходов, устраняет все проблемы, связанные с гражданскими свободами?
Конечно, вариант, позволяющий владельцам предоставлять
пользователям свободный доступ к дорогам и тротуарам, которые они
строят и которыми они управляют, будет трудным для прибыльной
компании. В этом случае никто не смог бы получить прибыль. Если бы
компании платили за строительство дорог для использования их клиентами/сотрудниками, они столкнулись бы с финансовыми препятствиями в конкуренции с другими компаниями, которые этого не сделали, и, следовательно, вряд ли сделают это. Если они ограничили использование исключительно своими клиентами, проблема отслеживания снова появится. Таким образом, затраты на создание транспортной сети и последующее ее управление объясняют, почему капитализм всегда обращался к государственной помощи для создания
инфраструктуры (потенциальная способность владельцев таких инвестиций взимать монопольные цены с других капиталистов объясняет,
почему государства также часто регулируют транспорт).
Некоторые могут возразить, что такой картины широкомасштабной слежки за людьми не может быть или невозможно. Однако
Мюррей Ротбард (в несколько ином контексте) утверждал, что будут
доступны технологии для сопоставления информации о людях. Он
утверждал, что «[надо] отметить, что современные технологии делают еще более осуществимым сбор и распространение информации о кредитных рейтингах людей и учетных записей о хранении
или нарушении их контрактов или арбитражных соглашений.
Предположительно, анархическое общество увидит расширение
100

такого рода распространения данных» [Society Without A State, p.
199]. Таким образом, с тотальной приватизацией общества мы также
могли наблюдать рост частных Больших Братьев, собирающих информацию об индивидах для использования владельцами собственности. На ум приходит пример Экономической лиги (британской
компании, которая предоставила работодателям «услугу» по отслеживанию политической принадлежности и деятельности работников).
И, конечно же, эти предложения по приватизации игнорируют
разницу в доходах и рыночной власти. Если, например, переменное
ценообразование используется для предотвращения использования
дорог в периоды пикового спроса (для устранения пробок в час пик),
как это предлагают Мюррей Ротбард и Дэвид Фридман, тогда у богатых будет гораздо больше «свободы» путешествовать, чем у остального населения. И мы можем даже видеть, как людям приходится залезать в долги только для того, чтобы работать, или переезжать в поисках работы.
Это порождает еще одну проблему с понятием тотальной приватизации, проблему, заключающуюся в том, что она означает конец свободы передвижения. Если вы не получите разрешения или
(что более вероятно) не заплатите за доступ, вы не сможете никуда поехать. Как ясно дает понять сам Ротбард, «анархо»-капитализм означает конец права на передвижение. Он заявляет, что «мне стало ясно,
что полностью приватизированная страна не будет иметь открытых границ вообще. Если бы каждый участок земли в стране
был в собственности ... ни один иммигрант не мог бы въехать туда,
если бы его не пригласили и не разрешили арендовать или купить
собственность». То, что происходит с теми, кто не может позволить себе платить за доступ или проезд (т. е. выезд), не рассматривается (возможно, не имея возможности покинуть землю данного капиталиста, они станут подневольными работниками? Или будут заключены в тюрьму и использованы для занижения заработной платы рабочих посредством тюремного труда? Возможно, их просто расстреляют как нарушителей границы? Кто может сказать?). Также не рассматривается, как эта ситуация на самом деле увеличивает свободу.
Для Ротбарда «полностью приватизированная страна была бы
настолько закрытой, насколько желают отдельные жители и владельцы собственности [это не одно и то же, мы должны указать].
Таким образом, кажется очевидным, что режим открытых границ,
который де-факто существует в США, на самом деле равносилен
101

обязательному открытию центральным государством ... и не отражает в действительности желания владельцев» [Nations by
Consent, p. 84 and p. 85]. Конечно, желания не-собственников (подавляющего большинства) не имеют никакого значения. Таким образом, очевидно, что с приватизацией «общественного достояния» право перемещаться и путешествовать станет привилегией, подчиняющейся законам и правилам владельцев собственности. Вряд ли можно
сказать, что это увеличивает свободу для кого-либо, кроме класса
капиталистов.
Ротбард признает, что «в полностью приватизированном мире
права доступа, очевидно, будут важной частью собственности на
землю» [Там же, p. 86]. Учитывая, что бесплатного обеда нет, мы можем представить, что нам придется платить за такие «права». Последствия этого явно непривлекательны и представляют очевидную опасность для свободы личности. Проблему доступа, связанную с идеей
приватизации дорог, можно избежать только за счет наличия «права
проезда», закодированного в «общем либертарианском кодексе законов». Это будет означать, что по закону владельцы дорог будут обязаны разрешать им пользоваться. Но где же в этом случае «абсолютные»
права собственности? Разве владельцы дорог не имеют таких же прав,
как другие собственники? И если «право проезда» будет обеспечено,
что это будет означать для владельцев дорог, когда люди подадут на
них в суд за болезни, связанные с загрязнением автомобиля? (Право
тех, кто пострадал от загрязнения, предъявлять иск к загрязнителям –
это главный способ, который «анархо»-капиталисты предлагают защитить окружающую среду – смотрите подраздел E.4). Маловероятно,
что желающие подать иск могли найти, не говоря уже о подаче в суд,
миллионы владельцев автомобилей, которые потенциально могли
стать причиной их болезни. Следовательно, владельцев дорог будут
преследовать в судебном порядке за то, что они допустили загрязняющие (или небезопасные) автомобили на «свои» дороги. Таким образом, владельцы дорог захотят ограничить уровни загрязнения, ограничив право на использование своей собственности, и поэтому будут
сопротивляться «праву проезда» как «нападению» на их «абсолютные» права собственности. Если владельцы дорог добьются своего
(что весьма вероятно, учитывая необходимость «абсолютных» прав
собственности и и предполагаемый способ избежать пробок с переменной ценой, упомянутый выше) и смогут контролировать, кто использует их собственность, свобода поездки будет очень сильно огра102

ничена для тех, кого владелец считает «желательными». Действительно, Мюррей Ротбард поддерживает такой режим («В свободном
обществе они [путешественники], в первую очередь, будут иметь
право перемещаться только по тем улицам, собственники которых
разрешили им это» [Этика свободы, стр. 168]). Угроза свободе в такой системе очевидна – конечно, для всех, кроме Ротбарда и других
правых «либертарианцев».
В качестве другого примера давайте рассмотрим приватизацию
парков, улиц и других общественных мест. В настоящее время люди
могут использовать эти территории для проведения политических демонстраций, раздачи листовок, пикетов и т. д. Однако при «анархо»капитализме владельцы такой собственности могут ограничивать такие свободы, если хотят, называя такие действия «инициацией силы»
(хотя они не могут объяснить, почему высказывание своего мнения
является примером «силы»). Следовательно, свобода слова, собраний
и множество других свобод, которые мы считаем само собой разумеющимися, были бы устранены при право-«либертарианском» режиме.
Или, в случае пикетов и других форм социальной борьбы, ясно, что
приватизация «общественного достояния» пойдет только на пользу
боссам. Забастовщики или политические активисты, пикетирующие
или раздающие листовки в торговых центрах, даже сегодня быстро
вытесняются частной охраной. Подумайте, насколько хуже было бы в
условиях «анархо»-капитализма, когда весь мир превращается в серию торговых центров – было бы невозможно провести пикет, когда
владелец тротуара возражает (как радостно утверждал сам Ротбард
[Там же, стр. 181]). Если владелец тротуара также окажется боссом,
которого пикетируют, что сам Ротбард считал наиболее вероятным,
тогда права рабочих будут нулевыми. Возможно, мы также могли бы
увидеть, как капиталисты предъявляют иски организациям рабочего
класса за засорение их собственности, если они действительно раздают листовки (что еще больше увеличивает нагрузку на ограниченные
ресурсы).
ИРМ вошли в историю своей жесткой защитой свободы слова
благодаря своим знаменитым «боям за свободу слова» в многочисленных американских городах и поселках. Городское начальство,
обеспокоенное публичными собраниями уоббли4 под открытым небом, просто сделало их незаконными. ИРМ использовали прямое действие и продолжали удерживать их. Насилие над уоббли, присоеди4

Члены организации Индустриальные Рабочие Мира – прим. пер.
103

нившимися к борьбе, применяли «частные лица», но в итоге ИРМ победила (для рассказа Эммы Гольдман о борьбе в Сан-Диего и ужасных
репрессиях, наложенных на либертариев «патриотическими» линчевателями, смотрите «Проживая мою жизнь» (Living My Life) [vol.
1, pp. 494–503]). Рассмотрим случай «анархо»-капитализма. Уоббли
были бы «преступниками-агрессорами», поскольку владельцы улиц
отказались позволить «диверсантам» использовать их для аргументации своей позиции. Если бы они отказались признать указ владельцев
собственности, частные полицейские увели бы их. Учитывая, что те,
кто контролировал городское правительство в историческом примере,
были самыми богатыми горожанами в городе, вполне вероятно, что те
же самые люди были вовлечены в вымышленный («анархо»капиталистический) расчет. Хорошо ли, что на самом деле уоббли
провозглашаются героями свободы, а в вымышленном – «преступными агрессорами»? Действительно ли превращение общественных
пространств в частную собственность перестает быть плохим ограничением свободы слова?
Конечно, Ротбард (и другие правые «либертарианцы») осознают,
что приватизация не снимет ограничений на свободу слова, ассоциации и так далее (в то же время они пытаются изобразить себя сторонниками таких свобод!). Однако для них такие ограничения не имеют
значения. Как утверждает Ротбард, любые «запреты не будут налагаться государством, а будут просто требованиями для проживания или использования земельного участка какого-либо человека или
общины» [Nations by Consent, p. 85]. Таким образом, мы снова видим слепоту правых «либертарианцев» в отношении общности частной собственности и государства, которую мы впервые отметили в
подразделе F.1. Государство также утверждает, что подчинение его
властям является требованием для проживания на его территории.
Как заметил Такер, государство можно определить как (частично) «принятие единоличной власти над данной территорией и всем
в ней» [The Individualist Anarchists, стр. 24]. Если владельцы собственности могут определять «запреты» (т.е. законы и правила) для
тех, кто использует собственность, то они являются «единоличной властью над данной территорией и всем в ней», то есть государством.
Таким образом, приватизация «общественного достояния» означает
подчинение неимущественных владельцев правилам и законам владельцев собственности – по сути, приватизация государства и превра104

щение мира в серию монархий и олигархий без претензий на демократию и демократические права.
Вряд ли можно сказать, что эти примеры увеличивают свободу
общества в целом, хотя «анархо»-капиталисты, кажется, думают, что
да. Таким образом, приватизация общественных ресурсов не только
не увеличивает свободу для всех, но и только увеличивает ее для
правящей элиты, давая им еще одну монополию на получение дохода
и осуществление своей власти. Это уменьшило бы свободу для всех
остальных. По иронии судьбы идеология Ротбарда предоставляет более чем достаточно доказательств, чтобы подтвердить анархистский
аргумент о том, что частная собственность и свобода находятся в фундаментальном конфликте. «Само собой разумеется, что абсолютная
свобода мысли, слова и действий», которую поддерживают анархисты, «несовместима с поддержанием институтов, которые ограничивают свободу мысли, закрепляют речь в форме окончательной и
безотзывной клятвы и даже диктуют рабочим скрестить руки и
умереть с голоду по приказу хозяев» [Elisee Reclus, цит. по: John P.
Clark and Camille Martin (eds.), Anarchy, Geography, Modernity, p.
159]. Как отмечает Питер Маршалл, «[во] имя свободы анархокапиталисты хотели бы превратить общественные пространства
в частную собственность, но свобода не процветает за высокими
заборами, охраняемыми частными компаниями, а расширяется на
открытом воздухе, когда это нравится всем» [Demanding the
Impossible, p. 564].
Неудивительно, что Прудон утверждал, что «если общественная
магистраль – не что иное, как принадлежность частной собственности; если коммунальные земли переводятся в частную собственность; короче говоря, если общественное достояние охраняется,
эксплуатируется, сдается в аренду и продается как частная собственность – что остается пролетарию? Какая ему польза в том,
что общество вышло из состояния войны, чтобы войти в режим
полиции?» [System of Economic Contradictions, p. 371].

105

F.6 Противостоит ли «анархо»-капитализм государству?
Нет. Основываясь на частной собственности, «анархо»капитализм подразумевает классовое разделение общества на боссов и
рабочих. Любое такое разделение потребует, чтобы государство поддерживало его. Однако это не обязательно то же государство, которое
существует сейчас. Что касается этого пункта, то «анархо»-капитализм
открыто защищает «оборонные фирмы» (defence associations) для защиты собственности. Для «анархо»-капиталиста эти частные компании не являются государством. Для анархистов они определенно таковы. Как выразился Бакунин, государство «есть власть, господство и
сила, организованная собственническими и так называемыми просвещенными классами против масс» [The Basic Bakunin, p. 140].
Само собой разумеется, что «анархо»-капитализм имеет государство в
анархическом смысле.
Согласно Мюррею Ротбарду [Society Without A State, p. 192],
государство должно обладать одной или обеими из следующих характеристик:
1. Возможность обложить налогом тех, кто в нем живет.
2. Оно утверждает и обычно получает принудительную монополию
на обеспечение защиты на данной территории.
Он говорит о том же в другом месте [Этика свободы, стр. 224].
Примечательно, что он подчеркивает, что «наше определение анархизма» – это система, которая «не предусматривает никаких юридических санкций» за агрессию против личности и собственности, а не,
скажем, против правительства или власти [Society without a State,
p. 206].
Вместо этого «анархо»-капиталист думает, что люди должны
иметь возможность выбирать свои собственные «оборонные фирмы»
(которые обеспечили бы необходимую полицию) и суды на свободном
рынке «обороны», который возникнет после устранения государственной монополии. Эти компании «все ... должны будут соблюдать основной кодекс законов». [Там же, з. 206]. Таким образом,
действия этих компаний будут регулироваться «общим либертарианским кодексом законов». Этот «кодекс законов», по крайней мере, запрещал бы принудительную агрессию, хотя для этого он должен был
бы указать, что считается законной собственностью, каким образом
106

может принадлежать собственность и что на самом деле составляет
агрессию. Таким образом, кодекс законов будет довольно обширным.
Как на самом деле конкретизировать этот кодекс закона? Будет
ли принято решение в отношении этих законов демократическим путем? Отражают ли они общее использование (т.е. обычай)? «Спрос и
предложение»? «Естественный закон»? Учитывая резкую неприязнь к
демократии, проявляемую «анархо»-капиталистами, мы думаем, что
можем с уверенностью сказать, что будет использована некоторая
комбинация двух последних вариантов. Мюррей Ротбард выступал за
«естественный закон», и поэтому судьи в его системе «не [будут] создавать закон, но находят его на основе согласованных принципов,
вытекающих из обычая или разума» [Там же, p. 206]. Дэвид Фридман, с другой стороны, утверждает, что разные оборонные фирмы
продавали бы свои собственные законы. [Механика свободы, стр.
147]. Иногда признаётся, что нелибертарианские законы могут быть
востребованы (и предложены) на таком рынке, хотя очевиден тот
факт, что богатые могут позволить себе платить за большее количество законов (либо по количеству, либо по тому, что они дороже для
принуждения) умалчивается.
Вокруг этой системы «оборонных фирм» находится свободный
рынок «арбитров» и «апелляционных судей» для отправления правосудия и «основного кодекса законов». Ротбард считает, что в такой системе «арбитры с наилучшей репутацией в отношении эффективности и честности» будут «выбираться различными сторонами на
рынке», и «им будет предоставлено все больше возможностей для
ведения бизнеса». Судьи «будут процветать на рынке пропорционально их репутации эффективных и беспристрастных» [Там же,
p. 199 and p. 204]. Следовательно, как и любая другая компания, арбитры будут стремиться к прибыли, причем наиболее успешные будут «процветать», то есть стать богатыми. Такое богатство, конечно,
не повлияет на решения судей, и если да, то население (теоретически)
может выбрать любого другого судью. Конечно, соревнующиеся
судьи также будут стремиться к прибыли и богатству – а это значит,
что выбор персонажа может быть несколько ограничен! – и законы,
которые они использовали для вынесения своих суждений, будут
обеспечивать соблюдение капиталистических прав.
Будет ли эта система работать должным образом, обсуждается в
следующих главах. Мы думаем, что не будет. Более того, мы будем
утверждать, что «анархо»-капиталистические «оборонные фирмы»
107

соответствуют не только критериям государственности, которые мы
обозначили в подразделе B.2, но и собственным критериям Ротбарда
для государства. Что касается критерия анархизма, очевидно, что
«оборонные фирмы» существуют для защиты частной собственности;
что они иерархичны (в том смысле, что они капиталистические компании, защищающие власть тех, кто их нанимает); что они являются
профессиональными органами принуждения; и что они обладают монополией на применение силы в данной области (изначально эта территория является собственностью лица или компании, нанимающей
компанию). Мало того, как мы обсуждаем в главе F.6.4, эти «оборонные фирмы» также соответствуют право-либертарианскому и «анархо»-капиталистическому определению государства. По этой (и другим
причинам) мы должны называть «анархо»-капиталистические оборонные фирмы «приватизированными государствами» – вот что они
есть – и «анархо»-капитализм, капитализмом «приватизированного
государства».
F.6.1 Что плохого в справедливости «свободного рынка»?
Не требуется большого воображения, чтобы понять, чьи интересы будут защищать преуспевающие арбитры, судьи и оборонные фирмы: свои собственные, а также те, кто платит им зарплату, то есть других членов богатой элиты. Поскольку закон существует для защиты
собственности, то он (по определению) существует для защиты власти
капиталистов против их рабочих. Ротбард утверждал, что «судьи» будут «не [создавать] закон, а находить его на основе согласованных
принципов, вытекающих из обычая или разума» [Society without a
State, p. 206]. Однако возникает вопрос: чьего разума? чьих обычаев? Разделяют ли люди из разных классов одни и те же обычаи? Одни и те же представления о добре и зле? Желают ли богатые и бедные
одного и того же от «основного кодекса законов»? Очевидно, нет. Богатые поддержат только кодекс, защищающий их власть над бедными.
Ротбард не занимается этим вопросом. Он заявил, что «анархо»капитализм будет включать «принятие в основном либертарианского общего права и исправление его с помощью человеческого разума,
прежде чем закрепить его в качестве постоянно фиксированного
либертарианского закона» [«On Freedom and the Law», New
Individualist Review, Winter 1962, p. 40]. Излишне говорить, что
«человека» не существует – это абстрактное понятие (и, заметим, отчетливо коллективистское). Есть только отдельные мужчины и женщины, а значит, и люди, и их разум. Под «человеческим разу108

мом» Ротбард имел в виду, в лучшем случае, предрассудки тех людей,
с которыми он согласен, или, в худшем случае, свои собственные оценочные суждения. Излишне говорить, что то, что считается приемлемым, будет варьироваться от человека к человеку и отражать их социальное положение. Точно так же, как подчеркивал Кропоткин, «общее
право» не развивается в отрыве от классовой борьбы и представляет
собой мешанину обычаев, действительно требуемых социальной жизнью, и влияния, навязанного элитами посредством действий государства [Anarchism, pp. 204–6]. Это означает, что «исправление» «общего права», также будет отличаться в зависимости от классового положения и общих представлений о правильном и что неправильном у
исправителей. История полна примеров юристов, адвокатов и судей
(не говоря уже о государствах), «исправляющих» общее право и общественные обычаи в пользу собственнической точки зрения, которая по
странному совпадению благоприятствовала капиталистам и землевладельцам, т.е. тем, кто принадлежал к тому же классу, что и политики, юристы, адвокаты и судьи (подробнее смотрите подраздел F.8).
Мы можем представить себе результаты аналогичного «исправления»
общего права теми, кого Ротбард и его последователи сочли достойными представлять и «человека», и «естественное право».
Принимая во внимание эти очевидные моменты, неудивительно,
что Ротбард решает эту проблему, явно исключив население в целом
из решения, каким законам они будут подчиняться. По его словам, «для либертарианских юристов и адвокатов не было бы очень
сложной задачей прийти к рациональному и объективному кодексу
либертарианских правовых принципов и процедур ... Этот кодекс
затем будет соблюдаться и применяться к конкретным делам судами и судьями, базирующихся на конкуренции и свободном рынке, и
все они будут обязаны соблюдать кодекс» [«The Spooner-Tucker
Doctrine: An Economist’s View», pp. 5–15, Journal of Libertarian
Studies, vol. 20, no. 1, p. 7]. Под юристом Ротбард означает профессионала или эксперта, который изучает, развивает, применяет или иным
образом занимается правом, то есть адвокат или судья. То есть законотворчество конкурирующими в частном порядке судьями и юристами.
И не только закон будет разработан экспертами, но и его интерпретация:
«Если законодательство будет заменено на такой судебный
закон, то фиксированность и определенность ... заменит капризно
меняющиеся указы статутного законодательства. Свод законов,
109

принимаемых судьями, меняется очень медленно ... решения должным образом применяются только к конкретному делу, закон, принимаемый судьями, – в отличие от законодательства – допускает
распространение огромного количества добровольных, свободно
адаптируемых правил, сделок и арбитражных разбирательств
распространяться по мере необходимости в обществе. Таким образом, двойник свободной рыночной экономики – это ... распространение добровольных правил, интерпретируемых и применяемых экспертами в области права» [«On Freedom and the Law», там же, p.
38].
Другими словами, помимо приватизации общих земель, он также стремится приватизировать «общее право». Оно будет экспроприировано у населения в целом и передано богатым судьям и ученымлибертарианцам для «исправления», как они сочтут нужным. В рамках этого обязательного правового режима возможны «добровольные» толкования, но вряд ли стоит напрягать воображение, чтобы
увидеть, как экономическое неравенство повлияет на любые «сделки»,
заключаемые на этой основе. Итак, у нас есть правовая система, созданная и управляемая судьями и адвокатов, в рамках которой конкретные интерпретации будут достигнуты посредством «сделок», проводимых между богатыми и бедными. Действительно прекрасное
освобождение!
Таким образом, хотя арбитры и судьи только «находят» закон,
они все же оказывают влияние на процесс «правосудия», причем влияние не беспристрастное или нейтральное. Поскольку сами арбитры
были бы частью профессии. Учитывая, что на рынке развиваются конкретные фирмы, не нужно быть гением, чтобы понять, что
при «интерпретации» «основного кодекса законов» такие фирмы
вряд ли будут действовать против своих собственных интересов как
фирм. Как мы отмечали в главе F.3.2, основной классовый интерес в
сохранении действующей системы прав собственности по-прежнему
сохранится – ситуация, которую состоятельные судьи, мягко говоря,
были бы счастливы увидеть в дальнейшем. Вдобавок, если система
«правосудия» основана на «один доллар – один голос», «закон» лучше всего защищает тех, кто имеет наибольшее «количество голосов»
(вопрос о рыночных силах будет обсуждаться в главе F.6.3). Более того, даже если «рыночные силы» обеспечат преобладание «беспристрастных» судей, все судьи будут применять очень частичный кодекс
законов (а именно тот, который защищает права капиталистичес110

кой собственности). Беспристрастность при исполнении частичных
законов вряд ли делает судебные решения менее несправедливыми.
Таким образом, из-за этих трех факторов давления – интересы
арбитров/судей, влияние денег и природа закона – условия «свободных контрактов» в рамках такой правовой системы будут смещены в
пользу кредиторов, а не должников, рантье, а не арендаторов, работодателей, а не наёмных рабочих и в целом богатых, а не бедных, как и
сегодня. Это то, что можно было бы ожидать от системы, основанной
на «неограниченных» правах собственности и (капиталистическом)
свободном рынке.
Некоторые «анархо»-капиталисты, однако, заявляют, что как
более дешевые автомобили были разработаны для удовлетворения
спроса, так и на рынке для рабочего класса возникнут более дешевые
оборонные фирмы и «народные арбитры». Таким образом будет обеспечена беспристрастность. Этот аргумент упускает из виду несколько
ключевых моментов.
Во-первых, общий «либертарианский» кодекс законов будет
применяться ко всем фирмам, поэтому они должны будут действовать в рамках системы, определяемой властью денег и капитала. Кодекс законов будет отражать собственность, а не труд, и поэтому кодексы «социалистических» законов будут классифицироваться как
«незаконные». Тогда перед трудящимися встанет выбор: выбрать
фирму, которая лучше всего обеспечивает соблюдение капиталистических законов в их пользу. И, как отмечалось выше, беспристрастное исполнение предвзятого кодекса законов вряд ли обеспечит свободу или справедливость для всех. Это означает, что утверждение, что
возможность конкуренции со стороны другого судьи сохранит их честность, становится бессмысленным, когда все они соблюдают один и
тот же капиталистический закон!
Во-вторых, в гонке между Jaguar и Volkswagen Beetle у кого
больше шансов победить? У богатых было бы «лучшее правосудие, которое можно купить за деньги», даже больше, чем сейчас. Представители класса капиталистов смогут выбирать фирмы с лучшими юристами, лучшими частными полицейскими и большинством ресурсов.
Тем, у кого нет финансового влияния на покупку качественного «правосудия», просто не повезет – такова «магия» рынка.
В-третьих, из-за тенденции к концентрации, централизации и
олигополии при капитализме (из-за увеличения капитальных затрат
для новых фирм, выходящих на рынок, как обсуждалось в подразделе
111

C.4), несколько фирм вскоре будут доминировать на рынке – с очевидными последствиями для «справедливости». У разных фирм будут
разные ресурсы, и в конфликте между маленькой и более крупной
фирмой меньшая оказывается в невыгодном положении. Они могут
оказаться не в состоянии бороться с более крупной компанией, если
она откажется от арбитража, и поэтому могут уступить просто потому,
что, как справедливо указывают «анархо»-капиталисты, конфликт и
насилие приведут к росту издержек компании, и поэтому мелкие компании должны избегать их (парадоксально, что «анархо»-капиталист
косвенно предполагает, что все «оборонные фирмы» примерно одинакового размера, с одинаковыми ресурсами, а в реальной жизни это
явно не так). Более того, вполне вероятно, что будет развиваться юридически-промышленный комплекс, когда другие компании будут покупать акции «оборонных» фирм, а также компаний, предоставляющих адвокатов и судей (и наоборот). Мы также ожидаем развития
слияний и перекрестного владения между компаниями, не говоря уже
об отдельных судьях, владельцах и менеджерах оборонных фирм,
имеющих доли в других капиталистических фирмах. Даже если исключить возможность того, что компании, обеспечивающие безопасность и «правосудие», имеют связи с другими капиталистическими
фирмами, факт остается фактом: эти фирмы вряд ли будут сочувствовать организациям и отдельным лицам, стремящимся изменить систему, которая делает их богатыми или как владельцы собственности
и боссы, стремящиеся бросить вызов их полномочиям, связанным с
обоими положениями, особенно если закон разработан с точки зрения
собственности.
В-четвертых, весьма вероятно, что многие компании сделают
подписку на конкретную «оборонную» фирму или суд требованием
трудоустройства и проживания. Так же, как сегодня многие (большинство?) рабочих вынуждены подписывать непрофсоюзные контракты
(и сталкиваться с увольнением, если передумают), не требуется большого воображения, чтобы увидеть, что то же самое можно применить
к «оборонным» фирмам и судам. Так было/есть в корпоративных городах (действительно, вы можете рассматривать профсоюзы как форму «оборонной» ассоциации и эти ассоциации отказались их признать). Поскольку рынок труда почти всегда является рынком покупателя, недостаточно утверждать, что рабочие могут найти новую работу
без этого условия. Возможно, им и не придется мириться с этой ситуацией. И если (что кажется вероятным) законы и правила собственника
112

будут иметь приоритет в любом конфликте, тогда работники и арендаторы окажутся в невыгодном положении, независимо от того,
насколько «беспристрастны» судьи.
По иронии судьбы, некоторые «анархо»-капиталисты (например, Дэвид Фридман) указали на переговоры между компаниями и
профсоюзами как на пример того, как разные оборонные ассоциации
разрешат свои разногласия мирным путем. К несчастью для автора
этого аргумента, за права профсоюзов при «реально существующем
капитализме» велась жесткая борьба, часто приводившая к забастовкам, которые быстро превращались в мини-войны, так как капиталисты использовали всю мощь, связанную с их богатством, чтобы не дать
профсоюзам закрепиться или уничтожить их, если им это удалось. В
Америке для разгона профсоюзов и забастовок боссы обычно прибегали к услугам частных оборонных фирм, таких как «Пинкертоны». С
1935 года в Америке права профсоюзов защищаются государством в
прямом противодействии капиталистической «свободе контрактов».
До того, как закон был изменен (под давлением снизу, перед лицом
оппозиции бизнеса и насилия), профсоюзы обычно подавлялись силой – компании были лучше вооружены, имели больше ресурсов и закон был на их стороне (Ротбард продемонстрировал свое понимание
американской
истории
труда,
утверждая,
что
профсоюзные «ограничения и забастовки» были «результатом привилегий
правительства, особенно в Законе Вагнера 1935 года» [The Logic of
Action II, p. 194]). С 1980-х годов и появления более свободного рынка мы можем видеть, что происходит с «мирными переговорами» и
«сотрудничеством» между профсоюзами и компаниями, когда они
больше не нужны и когда ресурсы обеих сторон неравны. Рыночная
власть компаний намного превосходит возможности профсоюзов, и
закон по определению благоприятствует компаниям. Как пример того,
каким образом конкурирующие «оборонные фирмы» будут работать в
«анархо»-капиталистическом обществе, он гораздо более проницателен, чем предполагалось изначально!
Теперь давайте рассмотрим сам «свод основных законов» Ротбарда. Для Ротбарда законы в «общем либертарианском
правовом кодексе» были бы неизменными, выбранными теми, кого
считают «голосом природы» (с очевидными авторитарными последствиями). Дэвид Фридман, напротив, утверждает, что помимо рынка
оборонных фирм будет также рынок законов и прав. Тем не менее,
рынок будет испытывать сильное давление, чтобы объединить эти
113

разные буквы законов в один стандартный (представьте, что произойдет, если производитель компакт-дисков создаст уникальный проигрыватель компакт-дисков или каждый производитель компьютеров
будет иметь драйверы для гибких дисков разного размера – тогда неудивительно, что со временем компании стандартизируют свою продукцию). Сам Фридман признает, что этот процесс вероятен (и для иллюстрации использует пример стандартных размеров бумаги). Это
предполагает, что конкуренция будет бессмысленной, поскольку все фирмы будут применять один и тот же (капиталистический)
закон.
В любом случае законы не будут приниматься на основе «один
человек – один голос»; следовательно, по мере того, как рыночные
силы творили свое волшебство, «общий» кодекс законов будет отражать корыстные интересы, и его будет очень трудно изменить. Поскольку права и законы станут товаром, как и все остальное при капитализме, они вскоре будут отражать интересы богатых, особенно если
те, кто толкуют закон, являются богатыми профессионалами и компаниями с собственными корыстными интересами. Неудивительно, что
анархо-индивидуалисты предложили «суд присяжных» как единственную основу для истинного правосудия в свободном обществе.
Ибо, в отличие от профессиональных «арбитров», присяжные заседатели формируются каждый раз по особому случаю, состоят из обычных людей и не отражают власть, авторитет или влияние богатства. И,
будучи в состоянии судить как закон, так и конфликт, они могут обеспечить народнический пересмотр законов по мере развития общества.
Неудивительно, что Ротбард изо всех сил пытается отвергнуть
анархо-индивидуалистическую идею о присяжных, оценивающих закон, а также факты, заявляя, что это даст каждому присяжному свободного рынка «полную свободу в принятии судебных решений», и
этого «нельзя было ожидать в справедливых или даже либертарианских решениях» [«The Spooner-Tucker Doctrine: An Economist’s
View», там же, p. 7]. Однако все обстоит наоборот, поскольку присяжные, состоящие из простых людей, с большей вероятностью будут
принимать справедливые решения, которые ставят подлинно либертарианские позиции выше закона, посвященного сохранению капиталистической собственности и власти. История полна примеров, когда
присяжные оправдывали людей за так называемые преступления против собственности, которые являются результатом острой нужды или
просто отражают классовую несправедливость. Например, во время
114

Великой депрессии безработные шахтеры в Пенсильвании «копали
небольшие шахты на территории компании, добывали уголь, перевозили его грузовиками в города и продавали по ценам ниже коммерческих. К 1934 году двадцать тысяч человек на четырех тысячах
автомобилей добыли 5 миллионов тонн этого “контрабандного” угля. Когда были предприняты попытки преследовать, местные присяжные не выносили обвинительных приговоров, местные тюремщики не сажали в тюрьму» [Howard Zinn, A People’s History of the
United States, pp. 385–6]. Именно этот исход заставляет Ротбарда отвергать эту систему.
Таким образом, Ротбард постулировал, что система законов,
управляемая судьей, резко контрастирует с системой, управляемой присяжными индивидуалистического анархизма. Понятно, что
Ротбард будет стремиться заменить присяжных судьями, это единственный способ лишить население права голоса в законах, которым
они подчиняются. Присяжные позволяют широкой общественности
судить закон, а также любое преступление, и таким образом это позволит тем аспектам, которые «исправлены» правыми «либертарианцами», просочиться обратно в «общее право» и, таким образом, сделать частную собственность и власть подотчетными перед всеми публично, а не наоборот. Более того, концепции правильного и неправильного со временем развиваются в соответствии с изменениями социально-экономических условий. Иметь неизменный «общий закон»
означает, что социальная эволюция остановилась, когда Мюррей Ротбард решил назвать свою идеологию «анархо»-капитализмом.
В подлинно либертарианской системе социальные обычаи (общее право) будут развиваться на основе того, что население считает
правильным и неправильным, на основе изменения социальных институтов и отношений между людьми. Вот почему правящие классы
всегда стремились заменить его законами, определяемыми и исполняемыми государством. Об изменении социальных норм и институтов
можно судить по собственности. Как отмечал Прудон, собственность
со временем «меняла свою природу». Первоначально «слово собственность (property) было синонимом ... индивидуального владения (individual possession)», но оно стало более «сложным» и превратилось в частную собственность – «право использовать ее
трудом своего соседа» [What is Property?, p. 395]. Изменяющийся
характер собственности порождает отношения господства и эксплуатации между людьми, которых раньше не было. Однако для сторон115

ников капитализма и инструменты самозанятого ремесленника, и капитал транснациональной корпорации являются формами «собственности» и поэтому в основном идентичны. Изменение социальных отношений влияет на общество и людей, которые его составляют. Это
отразится в любом подлинно либертарианском обществе, о чем знают
правые «либертарианцы». Поэтому они стремятся заморозить правовую базу и правовую систему, чтобы защитить институты, такие как
собственность, независимо от того, как они развиваются, и приходят
на смену угнетением увеличивающейся свободы, присущей ей функционально. Таким образом, наставник Ротбарда, Людвиг фон Мизес,
утверждает, что «могут, вероятно, существовать разные мнения
относительно того, общественно полезен или вреден тот или иной
институт. Но коль уж он был назван [кем?] полезным, то нельзя
более утверждать, что по какой-то необъяснимой причине он должен быть признан безнравственным» [Либерализм, стр. 51]. Система Ротбарда предназначена для обеспечения того, чтобы население
в целом не могло судить о том, изменилось ли конкретное учреждение, имеет ли социальное влияние. Таким образом, система «обороны» на капиталистическом рынке будет по-прежнему отражать влияние и власть владельцев собственности и богатства и не будет подвергаться общественному контролю, кроме выбора между компаниями
для обеспечения соблюдения капиталистических законов.
В конце концов, такая «анархо»-капиталистическая система была бы основана на простых абсолютных принципах, заранее определенных небольшой группой идеологических лидеров. Затем ожидается, что мы будем жить с последствиями, насколько это возможно. Если
люди окажутся в худшем положении, чем раньше, это не имеет значения, поскольку мы обеспечиваем соблюдение вечных принципов, которые они провозгласили как отвечающие нашим интересам.
F.6.2 Каковы социальные последствия такой системы?
«Анархо»-капиталист воображает, что появятся полицейские
агентства, «оборонные фирмы», суды и апелляционные суды, организованные на рыночной основе и доступные для найма. Однако, как
указывает Дэвид Вик, основная проблема такой системы не будет заключаться в коррупции «частных» судов и полиции (хотя, как предполагалось выше, это действительно может быть проблемой):

116

«Есть нечто более серьезное, чем “опасность мафии”, и эта
другая проблема касается роли таких “защитных” институтов в
данном социальном и экономическом контексте.
[Контекст] ... представляет собой рыночную экономику без
ограничений на накопление собственности. Итак, у нас был американский опыт, примерно с конца Гражданской войны до 1930-х годов,
в том, что на самом деле было частными судами, частной полицией, даже частными правительствами. У нас был опыт (частной)
полиции Пинкертона, которая своими шпионами, агентамипровокаторами и методами, включающими насилие и похищения
людей, была одним из самых мощных инструментов крупных корпораций и инструментом угнетения трудящихся. У нас также был
опыт полицейских сил, созданных с той же целью внутри корпораций многочисленными компаниями ... (Автомобильные компании использовали дополнительные тайные инструменты частного характера, обычно называемые линчевателями, такие как Черный
Легион). По сути, это были частные армии, и иногда их так и описывали. Территории, принадлежащие угольным компаниям, которые часто включали в себя целые города и их окрестности, магазины, которые шахтеры были вынуждены покровительствовать по
экономическому принуждению, дома, в которых они жили, обычно
охранялись частной полицией United States Steel Corporation или владели недвижимостью какой-либо другой компании. Главной практической функцией этой полиции, конечно же, было предотвращение организации труда и сохранение определенного баланса “торга”
... Эти комплексы были законом сами по себе, достаточно мощным,
чтобы игнорировать, когда они не покупают, правительства различных юрисдикций американской федеральной системы. Эта индустриальная система в то время часто характеризовалась как феодализм» [Anarchist Justice, pp. 223–224].
Для описания вооружения и деятельности этих частных армий
историк-марксист Морис Добб представляет прекрасное резюме
в «Исследованиях капиталистического развития» (Studies in
Capitalist Development) [pp. 353–357]. Согласно докладу «Системы
частной полиции», цитируемому Доббом, в городе, где доминирует
Republican Steel, «гражданские свободы и права трудящихся подавлялись полицией компании. Профсоюзных организаторов выгнали из
города». У городов-компаний были свои собственные (управляемые
компаниями) деньги, магазины, дома и тюрьмы, а у многих корпора117

ций были пулеметы и слезоточивый газ наряду с обычными дробовиками, винтовками и револьверами. «Узурпация полицейских полномочий частным образом оплачиваемых “охранников” и “заместителей”, часто нанятых из детективных агентств, многие из которых
имеют судимость» было «обычной практикой во многих частях
страны».
Местные (государственные) правоохранительные органы закрывали глаза на происходящее (в конце концов, рабочие нарушили свои
контракты и, следовательно, были «преступными агрессорами» против компаний), даже когда членов профсоюзов и забастовщиков избивали и убивали. Собственные оборонные ассоциации у рабочих (профсоюзы) были единственными, кто хотел им помочь, и если рабочие,
казалось, выигрывали, тогда вызывались войска, чтобы «восстановить
мир» (как это произошло во время забастовки в Ладлоу, когда забастовщики первоначально приветствовали войска. Поскольку они думали, что будут защищать их; разумеется, они ошибались).
Здесь мы имеем общество, которое многие «анархо»капиталисты называют одним из наиболее близких к их «идеалу»
примеров, с ограниченным государственным вмешательством, свободным правлением владельцев собственности и т. д. Что произошло?
Богатые довели рабочий класс до рабского существования, капиталистическое производство подорвало независимых производителей (к
большому раздражению анархо-индивидуалистов в то время), и в результате возникла корпоративная Америка, против которой (иногда)
выступают «анархо»-капиталисты.
Стоит ли ожидать, что «анархо»-капитализм будет другим? Что,
в отличие от прежнего, «защитные» ассоциации будут вмешиваться от
имени забастовщиков? Учитывая, что «общий либертарианский кодекс законов» будет обеспечивать соблюдение прав капиталистической собственности, рабочие окажутся в точно такой же ситуации, как
и тогда. Поддержка забастовщиков, нарушающих права собственности, была бы нарушением закона и была бы дорогостоящей для прибыльных фирм (если не опасной, так как остальные могли бы быть
«объявлены вне закона»). Это говорит о том, что «анархо»капитализм предоставит широкие права и полномочия боссам, но мало прав, если вообще какие-либо права, мятежным рабочим. И это
различие во власти закреплено в фундаментальных институтах системы. Это легко видно по многочисленным антипрофсоюзным тирадам
Ротбарда и его явной ненависти к ним, забастовкам и пикетам (кото118

рые он обычно называл жестокостью). Поэтому неудивительно, что в
1960-х годах Ротбард жаловался на то, что из-за закона Вагнера американская полиция «обычно остается “нейтральной”, когда к
штрейкбрехерам приставали, или обвиняли штрейкбрехеров в “провокации” атак на них ... Когда профсоюзам разрешается прибегать
к насилию, государство или другое правоохранительное учреждение
неявно делегирует это право профсоюзам. Таким образом, профсоюзы стали “частными государствами”» [The Logic of Action II, p.
41]. Иными словами, роль полиции заключалась в поддержке владельца собственности против их повстанческих рабочих, а государство
не оказывало соответствующих услуг (разумеется, то, что боссы, осуществлявшие власть над рабочими, спровоцировали забастовку, не
имеет значения, в то время как частные нападение полиции на линии
пикетов является чисто формой «оборонного» насилия и также не вызывает беспокойства).
Оценивая претензию «анархо»-капитализма как формы анархизма, Питер Маршалл отмечает, что «частные охранные агентства
будут просто служить интересам своих заказчиков» [Demanding
the Impossible, p. 653]. С увеличением числа частных «оборонных
фирм» при «реально существующем капитализме» сегодня (фирмы,
на которые многие «анархо»-капиталисты указывают как на примеры
своих идей), мы видим подтверждение притязаний Маршалла. Было
много задокументированных случаев, когда протестующих жестоко
избивали частные охранники. Что касается рыночной теории, компании поставляют только то, что требует покупатель. Права других не
являются фактором (очевидно, что это скорее «внешние эффекты»). Даже если жертвы успешно подадут на компанию в суд, идея ясна – социальная активность может серьезно навредить вашему здоровью. С возвращением к «общему либертарианскому кодексу законов»,
применяемому частными компаниями, эта форма «защиты» «абсолютных» прав собственности может только усилиться, возможно, до
уровней, ранее достигнутых в период расцвета капитализма в США,
как было описано выше Виком.
F.6.3 Но, конечно, рыночные силы остановят злоупотребления богатых?
Навряд ли. Рост корпораций в Америке показывает, как именно «общий либертарианский кодекс законов» будет отражать интересы богатых и влиятельных. Законы, признающие корпорации в качестве «юридических лиц», были в первую очередь продук119

том не «государства», а частных адвокатов, нанятых богатыми. Как
отмечает Говард Зинн:
«Американская ассоциация юристов, организованная адвокатами, привыкшими обслуживать богатых, начала общенациональную просветительскую кампанию, чтобы отменить решение [Верховного] суда [о том, что компании не могут считаться личностями] ... К 1886 году им это удалось ... Верховный суд принял аргумент о том, что корпорации являются “личностями”, а их деньги
являются собственностью, защищенной процессуальным положением Четырнадцатой поправки ... Судьи Верховного суда не были
просто толкователями Конституции. Это были люди определенного происхождения, определенных [классовых] интересов» [A
People’s History of the United States, p. 255].
Конечно, будет утверждаться, что Верховный суд избирается
правительством и является государственной монополией, поэтому
наш анализ ошибочен. Но это не так. Как ясно дал понять Ротбард,
«общий либертарианский кодекс законов» будет создан юристами и
адвокатами, и ожидается, что все будут ему подчиняться. Почему следует ожидать, что эти адвокаты и юристы будут менее сознательными,
чем те, что были в XIX веке? Если Верховный суд «делал свое дело для
правящей элиты», то почему те, кто создавал правовую систему, были
другими? «Как он может быть нейтральным между богатыми и
бедными, — утверждает Зинн, — если его членами часто были бывшие
богатые адвокаты и почти всегда выходцы из высшего класса?» [Там же, p. 254]. Более того, корпоративные законы возникли
потому, что на них был спрос. Это требование все еще существовало
бы при «анархо»-капитализме. Теперь, хотя не может быть и Верховного суда, Ротбард действительно утверждает, что «базовый свод законов ... вероятно, будет принят всеми юридическими агентствами», но он утверждает, что это «не подразумевает единого унифицированного свода законов»! Даже несмотря на то, что «агентства, нарушающие базовый либертарианский кодекс, будут признаваться открытыми преступниками» и вскоре будут подавлены,
это, по-видимому, не монополия [Этика свободы, С. 292-3]. Итак,
вы либо соглашаетесь с кодексом закона, либо уходите из бизнеса. И
это не монополия! Поэтому мы считаем, что наши комментарии к
Верховному суду верны (смотрите также главе F.7.2).
120

Если все доступные оборонные фирмы соблюдают одни и те же
законы, то это вряд ли можно будет назвать конкурентным! И если это
так (а это так), «когда частное богатство не контролируется, то
полицейско-судебный комплекс, пользующийся клиентурой богатых
корпораций, чьё кредо – личный интерес, вряд ли является безобидной социальной силой, контролируемой возможностью создания или
присоединения с конкурирующими “компаниями”» [Wieck, там же, p.
225]. Это особенно верно, если эти компании сами являются крупными предприятиями и поэтому оказывают большое влияние на законы,
которые они применяют. Если кодекс законов признает и защищает
капиталистическую власть, собственность и богатство как фундаментальные, любая попытка изменить это является «инициацией силы»,
и поэтому власть богатых заложена в систему с самого начала!
(И мы должны добавить, что если существует общий кодекс либертарианских законов, под которым все должны подписаться, то где
это повлияет на потребительский спрос? Если люди потребуют нелибертарианский кодекс законов, откажутся ли оборонные фирмы его
предоставить? Если это так, то не возникнут ли новые фирмы, ищущие прибыли, которые будут поставлять то, на что есть спрос? И не
поставит ли это их в прямое противоречие с существующими, ориентированными на общий закон кодексами? И не будет ли рынок кодексов законов просто отражать экономическую мощь и богатство? Дэвид
Фридман, сторонник рынка кодексов законов, утверждает, что «если
почти все люди убеждены, что героиновая зависимость настолько
ужасна, что её нельзя допускать ни при каких обстоятельствах –
анархо-капиталистические институты будут создавать законы
против героина. Законы создаются для рынка, и это – то, чего рынок хочет». И добавляет, что «запросы рынка выражены в долларах,
а не в голосах. Легальность героина будет определяться не тем,
сколько людей будут за или против, а тем, насколько высоки издержки, которые готова нести каждая из сторон, чтобы добиться
своего» [Механика свободы, стр. 160]. И поскольку рынок менее
чем равен с точки зрения доходов и богатства, такое положение будет
означать, что класс капиталистов будет иметь более высокий платежеспособный спрос, чем рабочий класс, и больше ресурсов для оплаты
любых возникающих конфликтов. Таким образом, любые разрабатываемые своды законов будут, как правило, отражать интересы богатых).
121

Это подводит нас к следующей проблеме, касающейся рыночных
сил.
Помимо очевидного влияния экономических интересов и различий в богатстве, существует еще одна проблема, с которой сталкивается справедливость «свободного рынка» и «анархо»-капитализма. Это
сам «общий кодекс либертарианских законов». Даже если мы предположим, что система на самом деле работает так, как должна работать в
теории, факт остаётся фактом, что эти «оборонные фирмы» применяют законы, которые прямо защищают капиталистическую собственность (и, следовательно, общественные отношения). Капиталисты
владеют средствами производства, на которые они нанимают наемных
рабочих, и это неравенство, установленное до любой конкретной
сделки на рынке труда. Это неравенство отражается в различиях во
власти внутри (и вне) компании и в «кодексе законов» «анархо»капитализма, который защищает эту власть от обездоленных.
Другими словами, кодекс законов, в рамках которого работают
оборонные фирмы, предполагает, что капиталистическая собственность является законной и что сила может быть законно использована
для ее защиты. Это означает, что, по сути, «анархо»-капитализм основан на монополии закона, монополии, которая явно существует для
защиты власти и капитала богатых. Основное отличие состоит в том,
что агентства, используемые для защиты этого богатства, будут в более слабом положении, чтобы действовать независимо от своих хозяев. В отличие от государства, «оборонная» фирма не несет отдаленной
ответственности перед населением в целом и не может быть использована для того, чтобы хоть немного уравнять властные отношения
между рабочим и капиталистом (как это иногда делало государство
из-за общественного давления и для сохранения системы в целом). И,
разумеется, весьма вероятно, что силы частной полиции будут предоставлять льготы своим более состоятельным клиентам (какой бизнес
это не делает?), и что кодекс законов будет отражать интересы более
богатых слоев общества (особенно если преуспевающие судьи администрируют этот кодекс) в реальности, даже если не в теории. Поскольку
в капиталистической практике «покупатель всегда прав», наиболее
высокооплачиваемые покупатели добиваются своего в «анархо»капиталистическом обществе.
Например, в параграфе 29 «Механика свободы» Дэвид Фридман представляет пример того, как конфликт различных кодексов законов может быть разрешен путем переговоров (рассматриваемый за122

кон – смертная казнь). Этот процесс предполагает, что одна оборонная
фирма передает денежную сумму другой, чтобы они приняли решение
соответствующего суда (против/за смертную казнь). Фридман утверждает, что «при всякой хорошей сделке, каждый оказывается в выигрыше», но это, очевидно, неверно. Если предположить, что оборонная
фирма, выступающая против смертной казни, платит профессионалу
за то, чтобы он согласился на решение суда против смертной казни,
тогда, да, обе оборонные фирмы заработали деньги и так счастливы,
как и потребители сторонников отмены смертной казни, но клиенты,
выступающие за смертную казнь, только (возможно) получили сокращения в своих счетах. Их желание увидеть преступников повешенными (по какой-либо причине) было проигнорировано (если бы они
не выступали за смертную казнь, они бы не подписались на эту фирму). Фридман утверждает, что сделка, позволяющая фирмепротивнице смертной казни сократить свои расходы, гарантирует, что
она «позволит ему удержать клиентов и даже получить прибыль»,
но это всего лишь предположение. Такая же вероятность потерять
клиентов в пользу оборонной фирмы, которая отказывается идти на
компромисс (и имеет ресурсы для ее поддержки). Предположение
Фридмана о том, что более низкие затраты автоматически победят
страсти людей, необоснованно, как и предположение о том, что обе
фирмы имеют равные ресурсы и переговорные возможности. Если
фирма, выступающая за смертную казнь, требует больше, чем может
предоставить фирма-противница, и имеет более крупное вооружение
и войска, то фирме-противнице, возможно, придется согласиться позволить сторонникам добиться своего. Таким образом, в целом неясно,
как «каждый оказывается в выигрыше» – может быть значительный
процент тех вовлеченных, которые не «в выигрыше», поскольку их
желание получить высшую меру наказания отменяется теми, кто заявлял, что будет ее применять. Это, в свою очередь, может вызвать
спрос на оборонные фирмы, которые не идут на компромисс с очевидными последствиями для общественного спокойствия.
Другими словами, система конкурирующих кодексов законов и
приватизированных прав не гарантирует соблюдение всех индивидуальных интересов. Учитывая неравенство ресурсов внутри общества,
очевидно, что «платежеспособный спрос» сторон на соблюдение их кодексов законов резко отличается. У богатого главы транснациональной корпорации будет гораздо больше ресурсов для оплаты
исполнения своих законов, чем у одного из его сотрудников на кон123

вейере. Более того, как мы отмечали в главе F.3.1, рынок труда обычно
смещен в пользу капиталистов. Это означает, что работники должны
идти на компромисс, чтобы получить работу, и такие компромиссы
могут включать согласие присоединиться к определенной «оборонной» фирме или вообще не присоединяться к ней (точно так же, как
сегодня рабочих часто заставляют подписывать непрофсоюзные контракты, чтобы получить работу). Другими словами, приватизированная правовая система, скорее всего, исказит исполнение законов в соответствии с неравномерностью доходов и благосостояния в обществе.
По крайней мере, в отличие от любого другого рынка, покупателю не гарантируется получение именно того, что он требует, просто
потому, что продукт, который он «потребляет», зависит от других на
том же рынке, чтобы гарантировать его предложение. Уникальные
особенности рынка права/обороны таковы, что лишают покупателя
возможности выбора (в ближайшее время мы обсудим другие аспекты
этого уникального рынка). Вик резюмировал очевидное:
«Любая судебная система будет существовать в контексте
экономических институтов. Если существует грубое неравенство
сил в экономической и социальной сферах, нужно представить общество как странно разделенное, чтобы поверить в то, что это неравенство не отразится в судебной и правовой сферах, и что экономически влиятельные люди не смогут манипулировать правовой и
судебной системой в своих интересах. Абстрагироваться от такого
влияния контекста, а затем рассматривать достоинства абстрактной судебной системы ... означает следовать методу, который вряд ли уведет нас далеко. Это, между прочим, критика, которая применима ... к любой теории, которая полагается на верховенство закона для преодоления тенденций, присущих данной социальной и экономической системе» [Там же, p. 225].
Есть еще одна причина, по которой «рыночные силы» не остановят злоупотребления со стороны богатых или действительно не остановят превращение системы от частного к государственному этатизму.
Это связано с природой «оборонного» рынка (аналогичный анализ
«оборонного» рынка смотрите в работе правого «либертарианского»
экономиста Тайлера Коуэна «Закон как общественное благо: экономика анархии» («Law as a Public Good: The Economics of
Anarchy») [Economics and Philosophy, no. 8 (1992), pp. 249–267]
и «Реплика Дэвида Фридмана по экономике анархии» («Rejoinder to
124

David Friedman on the Economics of Anarchy») [Economics and
Philosophy, no. 10 (1994), pp. 329–332]). В «анархо»-капиталистической теории предполагается, что конкурирующие «оборонные
фирмы» кровно заинтересованы в мирном урегулировании разногласий между собой посредством арбитража. Чтобы быть конкурентоспособными на рынке, компании должны будут сотрудничать на основе
контрактных отношений, в противном случае более высокая цена,
связанная с конфликтом, сделает компанию неконкурентоспособной и
она разорится. Те компании, которые игнорируют решения, принятые
в арбитраже, будут объявлены вне закона, подвергнуты остракизму, а
их решения будут проигнорированы. Утверждается, что благодаря
этому процессу система конкурирующих «оборонных» агенств будет
стабильной и не превратится в гражданскую войну между фирмами,
когда каждая из них будет насильственно навязывать интересы своих
клиентов другим.
Однако есть загвоздка. В отличие от любого другого рынка, компании, участвующие в конкуренции в «оборонной» отрасли, должны сотрудничать со своими коллегами, чтобы предоставлять свои
услуги своим клиентам. Они должны быть в состоянии соглашаться с
судами и судьями, соглашаться подчиняться решениям, кодексам законов и так далее. В экономике есть другие, более точные термины
для описания совместной деятельности компаний: сговор и картели.
Это когда компании на определенном рынке соглашаются работать
вместе (сотрудничать), чтобы ограничить конкуренцию и пожинать
плоды монопольной власти, работая для достижения одних и тех же
целей в партнерстве друг с другом. Подчеркивая кооперативный характер «оборонного» рынка, «анархо»-капиталисты неявно признают,
что сговор встроен в систему. Необходимые договорные отношения
между агентствами на рынке «обороны» требуют, чтобы фирмы сотрудничали и, поступая таким образом, вели себя (эффективно) как
одна большая фирма (и таким образом напоминали нормальное государство даже больше, чем они уже делают). Здесь уместно процитировать Адама Смита: «Представители одного и того же вида торговли
или ремесла редко собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился заговором против публики или каким-либо соглашением о повышении цен» [Исследование о природе и причинах богатства народов, стр. 174]. Поэтому создание рынка, основанного на сотрудничестве людей одного
рода деятельности, кажется неразумным шагом.
125

Например, при покупке продуктов не имеет значения, хорошие
ли отношения между посещенными супермаркетами. Купленные товары не зависят от отношений, существующих между конкурирующими компаниями. Однако в случае частных государств это не так. Если
у конкретной «оборонной» компании плохие отношения с другими
компаниями на рынке, подписка на нее противоречит корыстным интересам клиента. Зачем подписываться под частным государством, если его суждения игнорируются другими и ему приходится прибегать к
насилию, чтобы быть услышанным? Это не только потенциально
опасно, но и приведет к увеличению цен, которые придется платить.
Арбитраж – одна из самых важных услуг, которые оборонная фирма
может предложить своим клиентам, и ее доля на рынке основана на
способности разрешать межведомственные споры без риска войны
или неуверенности в том, что конечный результат не будет принят
всеми сторонами. Потеряйте это, и компания потеряет долю рынка.
Следовательно, структура рынка в рамках «анархо»капиталистического «оборонного» рынка такова, что частные государства должны сотрудничать с другими (или быстро уходить из
бизнеса), а это означает, что может иметь место сговор. Другими словами, система частных государств должна будет согласиться работать
вместе, чтобы предоставлять своим клиентам услуги «правоохранительных органов», и результатом такого сотрудничества будет создание картеля. Однако, в отличие от картелей в других отраслях, «оборонный» картель будет стабильным органом просто потому, что его
члены должны работать со своими конкурентами, чтобы выжить.
Давайте посмотрим, что будет после того, как такой картель
сформируется в конкретной области и на рынок захочет войти новая
«оборонная фирма». Этой новой компании придется работать с членами картеля, чтобы предоставлять свои услуги своим клиентам (обратите внимание, что «анархо»-капиталисты уже предполагают, что
им «придется» подписаться под тем же кодексом закона). Если новая
оборонная фирма попытается занизить монопольные цены картеля,
другие компании откажутся с ней работать. Из-за постоянного конфликта или возможности конфликта, видя, что его решения игнорируются другими агентствами и будучи неуверенным, каковы будут результаты спора, немногие будут покровительствовать новой «оборонной фирме». Цены новой компании вырастут, и вскоре ей придется
либо свернуться, либо присоединиться к картелю. В отличие от любого другого рынка, если «оборонная фирмы» не имеет дружеских от126

ношений сотрудничества с другими фирмами в той же отрасли, она
выйдет из бизнеса.
Это означает, что сотрудничающие фирмы должны просто согласиться не иметь дело с новыми фирмами, которые пытаются подорвать картель, чтобы они потерпели неудачу. Фирма, «борющаяся с
картелями», выходит из бизнеса точно так же, как и преступник: более высокие издержки, связанные с необходимостью решать все свои
конфликты с помощью силы, а не арбитража, увеличивают ее производственные издержки намного выше, чем у конкурентов, и фирма
сталкивается с непреодолимым препятствием при продажей своей
продукции с прибылью (игнорирование любого падения спроса из-за
опасений конфликта между реальными и потенциальными покупателями). Даже если мы предположим, что многие люди с радостью присоединятся к новой фирме, несмотря на опасности, связанные с защитой себя от картеля и его налогообложения (т. е. монопольной прибыли), достаточное количество людей останется членами картеля, так
что сотрудничество по-прежнему будет необходимо и конфликт невыгоден и опасен (и поскольку у картеля будет больше ресурсов, чем у
новой фирмы, он обычно может продержаться дольше, чем новая
фирма). Фактически, разрушение картеля может принять форму вооруженной революции, как и в случае с любым государством.
Силы, которые разрушают картели и монополии в других отраслях (например, свободный вход – хотя, конечно, «оборонный» рынок
будет подвержен олигополистическим тенденциям, как и любой другой, и это создаст барьеры для входа) здесь не работают, и поэтому новое фирмы должны сотрудничать или терять долю рынка и/или прибыль. Это означает, что «оборонные фирмы» будут получать монопольную прибыль и, что более важно, иметь монополию на применение силы в данной области.
Также вероятно, что возникнет множество картелей, при этом
данный картель будет действовать в данном районе. Это связано с тем,
что правоохранительные органы будут локализованы в определенных
районах, поскольку большинство преступлений происходит там, где
живет преступник (немногие преступники живут в Глазго и совершают преступления в Париже). Однако, поскольку оборонные фирмы
должны сотрудничать в предоставлении своих услуг, картели должны
сотрудничать. Мало кто проживает всю свою жизнь в одном районе,
поэтому фирмы из разных картелей вступают в контакт, образуя картель картелей. Этот картель картелей может (возможно) быть менее
127

могущественным, чем местный картель, но он все равно будет необходим и по точно таким же причинам, как и местный. Следовательно,
«анархо»-капитализм, как и «реально существующий капитализм»,
будет отмечен рядом государственных учреждений, охватывающих
определенные области, координируемых более крупными государствами на более высоких уровнях. Такая система во многих отношениях будет параллельна Соединенным Штатам, за исключением того,
что ею будут управлять непосредственно богатые акционеры без
фальшивых «демократических» выборов. Более того, как и в США и
других штатах, все еще будет существовать монополия на правила и
законы («общий либертарианский свод законов»).
Следовательно, монополия частных государств будет развиваться
в дополнение к существующей монополии закона, и это фактическая
монополия силы в данной области (то есть своего рода государственное учреждение, управляемое акционерами). Новые компании, пытающиеся войти в «оборонную» отрасль, должны будут работать с существующим картелем, чтобы предоставлять услуги, которые он предлагает своим клиентам. Картель занимает доминирующее положение, и
новые входы на рынок либо становятся его частью, либо терпят поражение. Именно так обстоит дело с государством, когда «частные
агентства» могут действовать, пока они работают в соответствии с государственными директивами. Как и в случае с монополистическим «общим либертарианским кодексом законов», если вы не будете
следовать правилам, вы быстро выйдете из бизнеса.
«Анархо»-капиталисты заявляют, что этого не произойдет, что
сотрудничество, необходимое для оказания услуг правоохранительных органов, каким-то образом не превратится в сговор между компаниями. Однако они поспешно утверждают, что изменнические
«агентства» (например, так называемая «проблема мафии» или те,
кто отвергает судебные решения) выйдут из бизнеса из-за более высоких издержек, связанных с конфликтом, а не арбитражем. Тем не менее, эти более высокие затраты обеспечиваются тем, что рассматриваемые фирмы не сотрудничают с другими. Если другие агентства бойкотируют фирму, но сотрудничают со всеми остальными, то бойкотируемая фирма окажется в таком же невыгодном положении – независимо от того, является ли она злоумышленником картеля или изменником. Так что «анархо»-капиталист пытается использовать оба пути.
Если наказание несоответствующих фирм не может произойти, тогда
«анархо»-капитализм превратится в войну всех против всех или, по
128

крайней мере, не могут быть предоставлены услуги социального мира
и обеспечения правопорядка. Если фирмы не могут удержать других
от нарушения общественного спокойствия (одна услуга, которую
предоставляет фирма), тогда «анархо»-капитализм нестабилен и не
будет оставаться упорядоченным по мере развития агентств, которые
отстаивают интересы своих клиентов и обеспечивают соблюдение
своих собственных кодексов законодательства за счет других. Если
сговор невозможен (или обходится слишком дорого), то не может
быть и наказания несоответствующих фирм, и «анархо»-капитализм
окажется нестабильным.
Итак, подытоживая, можно сказать, что «оборонный» рынок
частных государств имеет внутри мощные силы, чтобы превратить его
в монополию силы на данной территории. Из выбранной частным образом монополии на силу в определенной (частной) области рынок
частных государств превратится в монополию силы в общей области.
Это связано с необходимостью мирных отношений между компаниями, которые необходимы фирме для обеспечения своей доли на рынке. Уникальные рыночные силы, существующие на этом рынке, обеспечивают сговор, и система частных государств превратится в картель
и, следовательно, в государственное учреждение, неподотчетное всем,
кроме своих акционеров, государство от богатых и для богатых.
F.6.4 Почему эти «оборонные фирмы» являются государствами?
Ясно, что «анархо»-капиталистические оборонные фирмы соответствуют критериям государственности, изложенным в подразделе
B.2 («Почему анархисты против государства»). Они защищают собственность и сохраняют отношения власти, они практикуют принуждение и представляют собой иерархические институты, которые
управляют подчиненными им от имени «правящей элиты», то есть
тех, кто использует как правящие силы, так и тех, которыми они
управляют. Таким образом, с анархической точки зрения, эти «оборонные фирмы» определенно являются государствами.
Однако интересно то, что по их собственным определениям
можно привести очень хороший аргумент в пользу того, что эти «оборонные фирмы» также являются государствами в «анархо»капиталистическом смысле. Апологеты капитализма обычно определяют «правительство» (или государство) как нечто, обладающее монополией на силу и принуждение в данной области. По сравнению с
остальным обществом эти оборонные фирмы будут обладать монопо129

лией на применение силы и принуждения данного объекта собственности: таким образом, согласно собственному определению государственности «анархо»-капиталистами, эти фирмы будут подходить!
Если мы посмотрим на определение государственности, данное
Ротбардом, которое требует а) права облагать налогом и/или
б) «принудительную монополию на обеспечение защиты на данной
территории», «анархо»-капитализм столкнется с проблемами.
Во-первых, расходы на найм оборонных фирм будут вычтены из
богатства, созданного теми, кто использует, но не владеет собственностью капиталистов и землевладельцев. Давайте не будем забывать, что
капиталист будет нанимать рабочего или сдавать в аренду землю и
жилье, только если он получает от этого прибыль. Без труда рабочего
было бы нечего продавать и не было бы заработной платы для выплаты ренты, и поэтому фирма «обороны» компании или землевладельца
будет оплачиваться из доходов, полученных от власти капиталистов,
чтобы получить дань с тех, кто использует, но не владеет собственностью. Другими словами, рабочие будут платить за агентства, которые
навязывают им власть своих работодателей, через систему заработной
платы и арендную плату – налогообложение в более коварной форме.
Во-вторых, при капитализме большинство людей проводят
большую часть своего дня в чужой собственности, то есть они работают на капиталистов и/или живут в арендованном жилье. Следовательно, если владельцы собственности выберут «оборонную фирму»
для защиты своих заводов, ферм, арендуемого жилья и т. д., их сотрудники и арендаторы будут рассматривать это как «принудительную монополию на обеспечение защиты на данной территории». Ибо, конечно, сотрудники и арендаторы не смогут нанять собственные оборонные фирмы для экспроприации капиталистов и помещиков. Таким образом, с точки зрения сотрудников и арендаторов,
у собственников действительно есть монополия на «оборону» рассматриваемых территорий. Конечно, «анархо»-капиталист будет
утверждать, что арендаторы и рабочие «соглашаются» со всеми правилами и условиями контракта, когда они его подписывают, и поэтому
монополия собственника собственности не является «принудительной». Однако аргумент «согласия» настолько слаб в условиях неравенства, что становится бесполезным (смотрите, например, главу
F.3.1), и, более того, он может и использовался для оправдания государства. Другими словами, «согласие» само по себе не гарантирует,
что данный режим не является этатистским. Таким образом, аргумент
130

в этом направлении глубоко ошибочен и может использоваться для
оправдания режимов, которые немногим лучше, чем «промышленный феодализм» (таких как, как указано в подразделе B.4, например,
городские предприятия – институт, с которым у правых «либертарианцев» нет проблем). Даже «общий либертарианский свод законов» можно рассматривать как «монополию правительства на данную
территорию», особенно если у обычных людей нет реальных средств
воздействия на кодекс законов, либо потому, что он регулируется
рынком и, следовательно, определяется деньгами, или потому что это
будет «естественный» закон, и простые смертные не смогут его изменить.
Другими словами, если государство «присваивает себе монополию силы, окончательной власти по принятию решений в данной
территориальной области», тогда совершенно очевидно, что владелец собственности разделяет эту власть. Как мы указывали в разделе
F.1, Ротбард согласен с тем, что собственник, в конце концов, является «высшей властью по принятию решений» на своем рабочем месте
или на своей земле. Если начальник испытывает к вам неприязнь
(например, вы не выполняете его приказы), вас увольняют. Если вы не
можете устроиться на работу или арендовать землю, не согласившись
с определенными условиями (такими как отказ от вступления в профсоюз или подписка на «ассоциацию защиты», утвержденную вашим
работодателем), то вы либо подписываете контракт, либо ищете что-то
еще. Ротбард не делает очевидных выводов и вместо этого ссылается
на государство, «запрещающее добровольную куплю-продажу услуг
обороны и правосудия» [The Ethics of Liberty, p. 170 and p. 171]. Но
точно так же, как контрактное право допускает запрет профсоюзов на
владение собственностью, оно может точно так же запретить куплюпродажу услуг обороны и правосудия (можно утверждать, что рыночные силы остановят это, но это маловероятно, поскольку боссы обычно имеют преимущество на рынке труда и работники должны идти на
компромисс, чтобы получить работу). В конце концов, в городахпредприятиях законным платежным средством были только деньги
компании, а полиция компании – единственными правоохранительными органами.
Таким образом, очевидно, что «анархо»-капиталистическая система соответствует веберовским критериям монополии на обеспечение соблюдения определенных правил на данном участке земли. «Общий либертарианский кодекс законов» – это монополия, и
131

владельцы собственности определяют правила, применимые к их собственности. Более того, если правила, которые соблюдают владельцы
собственности, подчиняются правилам, содержащимся в монополистическом «общем либертарианском кодексе законов» (например, что
они не могут запретить продажу и покупку определенных продуктов,
таких как оборона, на своей территории), то «анархо»-капитализм определенно соответствует веберовскому определению государства
(которое Айн Рэнд описывает как институт, «которому принадлежит
исключительная власть вводить определенные правила общественного поведения в данном географическом регионе» [Капитализм: незнакомый идеал, стр. 243]), поскольку его «кодекс законов» отвергает желание владельцев собственности делать то, что им
нравится, на своей собственности.
Следовательно, как бы вы ни смотрели на это, «анархо»капитализм и его «оборонный» рынок продвигают «монополию на
принятие окончательных решений» в «данной территориальной
области». Очевидно, что для анархистов «анархо»-капиталистическая система – это государственная система. И, как мы отмечаем,
можно привести разумные доводы в пользу того, что это также государство в «анархо»-капиталистическом смысле. Так что, по сути,
«анархо»-капитализм имеет другой вид государства, в котором боссы
нанимают и увольняют полицейского. Как отмечает анархист Питер
Сабатини:
«Внутри [правого] либертарианства Ротбард представляет
точку зрения меньшинства, которая фактически выступает за
полную ликвидацию государства. Однако претензии Ротбарда как
анархиста быстро опровергаются, когда показано, что он всего
лишь хочет положить конец государственному учреждению. Вместо этого он допускает бесчисленные частные государства, в которых каждый предоставляет свою собственную полицию, армию и
закон или же покупает эти услуги у капиталистических продавцов
... Ротбард не видит ничего плохого в накоплении богатства, следовательно, в тех, у кого больше капитал неизбежно получит в свое
распоряжение
большую
силу
принуждения,
как
и
сейчас» [Libertarianism: Bogus Anarchy].
Таким образом, «анархо»-капиталисты вовсе не желают упразднить государство, а лишь хотят его приватизировать – чтобы сделать
его полностью подотчетным капиталистическому богатству. Их «ком132

пании» оказывают те же услуги, что и государство, тем же людям, в
тем же способом. Однако есть одно небольшое отличие. Владельцы
недвижимости смогут выбирать между конкурирующими фирмами за
свои «услуги». Поскольку такие «фирмы» нанимаются начальником,
они будут использоваться для усиления тоталитарной природы капиталистических фирм, гарантируя, что полиция и законы, которые они
применяют, даже в малой степени не подотчетны обычным людям.
Если смотреть не только на «оборонную фирму», но и на сам оборонный рынок (как мы утверждали в предыдущей главе), он превратится
в картель и, таким образом, станет своего рода государственным
учреждением. Сама природа частного государства, его потребность сотрудничать с другими в той же отрасли подталкивает его к монопольной сети фирм и, таким образом, к монополии силы в данной области.
Учитывая допущения, используемые для защиты «анархо»капитализма, его система частного этатизма разовьется в публичный
этатизм – государство, управляемое менеджерами, подотчетными
только акционерной элите.
Как говорил Питера Маршалла, «анархо»-капиталисты «заявляют, что все выиграют от свободного обмена на рынке, это отнюдь
не очевидно; любая свободная рыночная система, скорее всего, будет
способствовать возвращению к неравному обществу с оборонными
агентствами, увековечивающими эксплуатацию и привилегии» [Demanding the Impossible, p. 565]. История и современная
практика подтверждают это.
Короче говоря, «анархо»-капиталисты вовсе не анархисты, они
просто капиталисты, которые желают видеть развитие частных государств – государств, которые строго подотчетны своим хозяевам, даже
без той фальшивки демократии, которую мы имеем сегодня. Следовательно, гораздо лучшим названием для «анархо»-капитализма было
бы капитализм «приватизированного государства». По крайней мере,
так мы получим более четкое представление о том, что они пытаются
нам продать. Боб Блэк хорошо выразился: «На мой вкус, анархист
правого толка – это минархист, который хотел бы к собственной
радости отменить государство методом переименования ... Они не
возражают против всего того, что делает государство, – им просто не нравится, кто это делает» [Либертарианец как консерватор].

133

F.7 Как история «анархо»-капитализма показывает,
что он не анархистский?
Конечно, у «анархо»-капитализма есть исторические прецеденты, и «анархо-капиталисты» тратят много времени на попытки вовлечь различных людей в свою самопровозглашенную традицию «антигосударственнического» либерализма. Этого самого по себе должно
быть достаточно, чтобы показать, что анархизм и «анархо»капитализм имеют мало общего, поскольку анархизм развивался в
противовес либерализму и его защите капитализма. Неудивительно,
что эти «антигосударственнические» либералы, как правило, в лучшем случае отказывались называть себя анархистами или, в худшем
случае, прямо отрицали, что они анархисты.
Один «анархо»-капиталистический обзор их традиций представляет Дэвид М. Харт. Его взгляд на анархизм типичен для школы, отмечая, что в его эссе анархизм или анархия «употребляются в смысле политической теории, отстаивающей максимальное количество
индивидуальной свободы, необходимым условием которой является
устранение государственной или иной организованной силы» [«Gustave de Molinari and the Anti-statist Liberal Tradition: Part I»,
pp. 263–290, Journal of Libertarian Studies, vol. V, no. 3, p. 284].
Однако анархизм никогда не был озабочен исключительно упразднением государства. Напротив, анархисты всегда выдвигали экономические и социальные требования и цели наряду со своей оппозицией
государству. По сути, антигосударственность может быть необходимым условием для анархизма, но недостаточным, чтобы считать конкретного человека или теорию анархистскими.
В частности, анархисты обратили свой анализ на частную собственность, отметив, что иерархические социальные отношения, созданные неравенством богатства (например, наемный труд), ограничивают индивидуальную свободу. Это означает, что если мы действительно стремимся к «максимальному количеству индивидуальной
свободы», то наш анализ не может ограничиваться только государством или правительством. Таким образом, либертарная критика
частной собственности является существенным аспектом анархизма.
Следовательно, ограничение анархизма, как это делает Харт, требует
существенного переписывания истории, как это видно из его описания
Уильяма Годвина.
134

Харт пытается привлечь Уильяма Годвина в ряды «антигосударственнического» либерализма, утверждая, что он «защищал индивидуализм и право собственности» [Там же, p. 265]. Он , конечно, цитирует Годвина в поддержку своего утверждения, но при этом странным образом обрезает аргумент Годвина, чтобы исключить его вывод
о том, что «когда законы морали будут ясно поняты, их превосходство будет осознано всеми, а сами они будут рассматриваться как
совпадающие с личной выгодой каждого человека, идея собственности в этом смысле останется, но ни у одного человека не будет ни
малейшего желания, в целях показухи или роскоши, обладать большим, чем его соседи». Другими словами, личная собственность (владение) все еще существовала бы, но не частная собственность в смысле
капитала или неравенства богатства. По мнению Годвина, «из принципов равной и беспристрастной справедливости следует, что блага мира представляют собой общее достояние, на которое один человек имеет такое же право, как и другой, чтобы получить то, что
он хочет» [An Enquiry into Political Justice, p. 199 and p. 703]. Вместо того, чтобы быть либералом, Годвин вышел за рамки этой ограниченной идеологии и представил первую анархистскую критику частной собственности и созданных ею авторитарных социальных отношений. Его видение свободного общества, если использовать современную терминологию, было бы добровольным (либертарным)
коммунизмом.
Этот анализ подтверждается в восьмой книге классического труда Годвина под названием «О собственности» (On Property).
Излишне говорить, что Харт не упоминает об этом анализе, что неудивительно, поскольку позже он был переиздан как социалистический памфлет. Годвин считал, что «предмет собственности является краеугольным камнем, завершающим ткань политической справедливости». Как и Прудон, он подверг анархистскому анализу собственность и государство. Для Годвина было «три степени» собственности. Первая – это владение вещами, необходимыми для жизни.
Вторая – «империя, в которой каждый человек имеет право на продукцию своей промышленности». Третья – «то, что вызывает самое
бдительное внимание в цивилизованных государствах Европы. Это
система, каким бы образом она ни была установлена, с помощью
которой один человек получает возможность распоряжаться продуктами
производства
другого
человека».
Он
отмечает,
что «поэтому очевидно, что третий вид собственности находится
135

в прямом противоречии со вторым» [Там же, стр. 701 и С. 710–2].
Сходство с классическим анализом частной собственности Прудоном
очевидно (и следует подчеркнуть, что два основателя анархистской
традиции независимо друг от друга достигли одной и той же критики
частной собственности).
Годвин, в отличие от классических либералов, видел необходимость «указать на зло накопленной собственности», утверждая,
что «дух угнетения, дух рабства и дух обмана ... являются непосредственным ростом установленного управления имуществом. Они
одинаково враждебны интеллектуальному и нравственному совершенствованию». Таким образом, частная собственность вредит личности и развитию. Она подчиняется авторитарным социальным отношениям, которые оно порождает, поскольку «накопление приносит
домой рабский и возничий дух», и такая накопленная собственность «втаптывает силы мысли в пыль, гасит искры гения и низводит великую массу человечества до погружения в низменные заботы». Это означало, что «все еще жив феодальный дух, который превратил огромную массу человечества в рабов и скот для обслуживания немногих». Как и социалистическое движение, которое он
вдохновил, Годвин утверждал, что «следует учитывать, что эту несправедливость, неравное распределение собственности, жадный и
эгоистичный дух отдельных людей следует рассматривать как
один из первоначальных источников правления и, как он поднимается в своих крайностях, постоянно требует и требует новой несправедливости, новых наказаний и нового рабства». Он подчеркнул: «Пусть никогда не забывается, что накопленная собственность ─ это узурпация», и считал зло, производимое монархиями,
судами, священниками и уголовными законами, «глупым и бессильным по сравнению со злом, которое возникает из установленного
управления собственностью» [Там же, стр. 732, стр. 725, стр. 730,
стр. 726, С. 717–8, стр. 718 и стр. 725].
Учитывая этот анализ, неудивительно, что Годвин выступал против существующей системы собственности и в пользу «справедливости равного распределения благ жизни». Это будет основано
на «качестве условий, или, другими словами, на равном доступе к
средствам улучшения и удовольствия», поскольку это «закон, строго предписанный человечеству голосом справедливости» [Там же,
стр. 725 и стр. 736]. Таким образом, его анархические идеи были применены к частной собственности, отмечая, как последующие анархи136

сты, что экономическое неравенство привело к потере свободы для
многих, и, следовательно, анархическое общество увидит радикальные
изменения в собственности и правах собственности. Как отмечал Кропоткин, «изложил политические и экономические положения анархизма англичанин Уильям Годвин в 1793 г». Неудивительно, что он,
как и многие другие, утверждал, что Годвин был «первым теоретиком социализма без правительства, то есть анархизма» [Современная наука и анархизм]. Для Кропоткина анархизм
по определению не ограничивался чисто политическими проблемами,
но также выступал против экономической иерархии, неравенства и
несправедливости. Как утверждает Питер Маршалл, «экономика
Годвина, как и его политика, являются продолжением его этики» [Demanding the Impossible, p. 210].
Теория собственности Годвина важна тем, что она предвосхитила
то, что должно было стать стандартной социалистической мыслью XIX
века по этому вопросу. В Великобритании его идеи повлияли на Роберта Оуэна и, как следствие, на раннее социалистическое движение в
этой стране. Как уже отмечалось, его анализ собственности был идентичен классическому анархистскому анализу Прудона и предшествовал ему. Таким образом, утверждение, как это сделал Харт, что Годвин
просто «пришел к выводу, что государство – это зло, которое
должно быть уменьшено в силе, если не устранено полностью», не
отмечая при этом его анализа собственности, что дает радикально
ложное представление его идей [Там же, p. 265]. Однако это действительно укладывается в его ошибочное утверждение, что анархизм занимается исключительно государством. Любые доказательства обратного просто игнорируются.
F.7.1 Конкурирующие правительства – это анархизм?
Нет, конечно нет. И все же, согласно «анархо»-капитализму, это
так. Это видно из идей Густава де Молинари.
Харт придерживается более твердой позиции, когда утверждает,
что французский экономист XIX века Густав де Молинари является
истинным основателем «анархо»-капитализма. Он утверждает, что с
Молинари «сошлись два разных течения анархистской мысли: он
объединил политический анархизм Берка и Годвина с зарождающимся экономическим анархизмом Адама Смита и Сэя, чтобы создать новые формы анархизма», которые получили название «анархо-капитализм или анархизм свободного рынка» [Там же,
p. 269]. Конечно, Годвин (как и другие анархисты) не ограничивал
137

свой анархизм чисто «политическими» вопросами, и поэтому он также обсуждал «экономический анархизм» в своей критике частной собственности (как это делал и Прудон). Таким образом, искусственное
разделение анархизма на политическую и экономическую сферы является исторически и логически ошибочным. В то время как некоторые словари ограничивают «анархизм» оппозицией государству,
анархисты этого не делали и не делают.
Ключевая проблема для Харта в том, что Молинари отказался
называть себя анархистом. Он даже не выступал против правительства, поскольку сам Харт отмечает, что Молинари предложил систему
страховых компаний для обеспечения защиты собственности
и «назвал эти страховые компании “правительствами”, хотя у них
не было монополии в данной географической области». Как отмечает
Харт, Молинари в то время был единственным защитником справедливости свободного рынка во Франции [David M. Hart, «Gustave de
Molinari and the Anti-statist Liberal Tradition: Part II», pp. 399–434,
Journal of Libertarian Studies, vol. V, no. 4, p. 415 and p. 411]. Молинари
ясно дал понять, что хочет «режима свободного правительства»,
противопоставляя «монополистические или коммунистические правительства» «свободным правительствам». Это привело бы
к «свободе правительства», а не к его отмене (т.е. не к свободе от
правительства). По мнению Молинари, будущее не принесет «подавления государства, о котором мечтают анархисты ...
Оно принесет распространение государства в обществе. Это ...
свободное государство в свободном обществе» [цит. по: Hart, там
же, p. 429, p. 411 and p. 422]. Как такового Молинари вряд ли можно
считать анархистом, даже если термин «анархист» ограничивать
только оппозицией правительству.
Более того, в другом смысле Молинари был сторонником государства. Как мы обсуждали в подразделе F.6, эти компании будут
иметь монополию в пределах данного географического района – они
должны это сделать, чтобы усилить власть владельца собственности
над теми, кто использует, но не владеет данной собственностью. Ключевое противоречие можно увидеть в том, что Молинари защищает
корпоративные города, сообщества, находящиеся в частной собственности (его термин был «проприетарной компанией»). Вместо налогов
люди будут платить арендную плату, и «управление сообществом будет либо оставлено в руках самой компании, либо в ведении специальных организаций, созданных для этой цели». В рамках такого ре138

жима «те, у кого больше всего собственности, имели пропорционально большее влияние в вопросах, затрагивающих сообщество».
Если бедняки возражают, они могут просто уйти [Там же, pp. 421–2
and p. 422].
Учитывая это, идея о том, что Молинари был анархистом в любой форме, может быть отклонена. Его система была основана на приватизации правительства, а не на его отмене (как он сам признал).
Это, конечно, будет отличаться от нынешней системы, поскольку землевладельцы и капиталисты будут нанимать полицию напрямую для
обеспечения соблюдения своих решений, а не полагаться на государство, которое они косвенно контролируют. Эта система не была бы
анархической, как видно из американской истории. Там капиталисты
и землевладельцы создали свои собственные частные полицейские
силы и армии, которые регулярно нападали и убивали профсоюзных
организаторов и забастовщиков. В качестве примера можно привести
сервисный отдел Генри Форда (частная полиция):
«В 1932 году был запланирован голодный марш безработных к
воротам завода Ford в Дирборне ... Пулеметы полиции Дирборна и
сервисного отдела Ford Motor Company убили [четверых] и получили
ранения более десятка других ... Форд был принципиально и полностью против профсоюзов. Идея о том, что рабочие ставят под сомнение его прерогативы как владельца, была возмутительной ... Завод в Ривер-Руж ... находился под властью авторитарного режима
военнослужащих Беннета. Беннет организовал и обучил три с половиной тысячи частных полицейских, нанятых Фордом. Его задачей
было поддерживать дисциплину среди рабочей силы, защищать собственность [и власть] Форда и предотвращать создание профсоюзов ... Фрэнк Мерфи, мэр Детройта, утверждал, что “Генри Форд
нанимает одних из худших гангстеров в нашем городе”. Претензия
была хорошо обоснована. Сервисный отдел Форда охранял ворота
его заводов, проникал в новые группы профсоюзных активистов, выдавал себя за рабочих, чтобы шпионить за людьми на линии ... Под
этой тиранией рабочий Ford не имел ни безопасности, ни прав.
Настолько, что любая информация о состоянии дел на заводе могла
только свободно получать от бывших рабочих Ford» [Huw
Beynon, Working for Ford, pp. 29–30].
Частная полиция напала на работниц, раздававших профсоюзные листовки, и «жестоко избила их». В Канзасе и Далла139

се «аналогичные избиения подвергались членам профсоюза». Использование частной полиции для контроля над рабочей силой не
было уникальным. General Motors «потратила один миллион долларов на шпионаж, наняв одновременно четырнадцать детективных
агентств и двести шпионов [между 1933 и 1936 годами]. Детективное агентство Пинкертона сочло антипрофсоюзное движение своим самым прибыльным видом деятельности» [Там же, p. 34 and p.
32]. Мы также должны отметить, что Пинкертоны продавали свои
частные полицейские услуги на протяжении десятилетий до 1930-х
годов. Более 60 лет Детективное агентство Пинкертона «специализировалось на предоставлении шпионов, агентов-провокаторов и
частных вооруженных сил работодателям, борющимся с профсоюзными организациями». К 1892 году он «предоставил свои услуги
по управлению в семидесяти крупных трудовых спорах, а его 2.000
активных агентов и 30.000 резервов составили больше, чем постоянная армия страны» [Jeremy Brecher, Strike!, p. 55]. С такой доступной силой, маленьким чудо-профсоюзам стало так трудно выжить в
США.
Только «анархо»-капиталист будет отрицать, что это частное
правительство, использующее частную полицию для обеспечения
частной власти. Учитывая, что профсоюзы можно рассматривать как
«оборонные» агентства для рабочих, это наводит на мысль о том, как
«анархо» -капитализм может работать на практике, радикально отличающийся от того, который создается его защитниками. Причина проста: он не игнорирует неравенство и подвергает собственность анархистскому анализу. Поэтому неудивительно, что Прудон подчеркивал,
что «рабочим становится необходимо формировать демократические общества с равными условиями для всех членов под страхом
рецидива феодализма». Другими словами, анархизм увидел бы,
что «капиталистическая и собственническая эксплуатация прекратится повсюду, система наёмного труда будет упразднена» и,
таким образом, «экономическая организация [заменит] правительственную и военную системы» [The General Idea of the
Revolution, p. 227 and p. 281]. Очевидно, что идея о том, что Прудон
преследовал ту же политическую цель, что и Молинари, является
шуткой. Он отверг бы такую систему как не более чем обновленную
форму феодализма, в которой владелец собственности является суверенным, а рабочие подчиняются (также смотрите подраздел B.4).
140

Неудивительно, что Молинари (в отличие от анархоиндивидуалистов) атаковал систему присяжных, утверждая, что ее
люди обязаны «выполнять обязанности судей. Это чистый коммунизм». Люди будут «судить по цвету своего мнения, а не по справедливости» [цит. по: Hart, там же, p. 409]. Поскольку в составе присяжных засидателей использовались непрофессионалы (то есть обычные люди), а не профессионалы, работающие на полную ставку, нельзя было полагаться на защиту власти и прав собственности богатых.
Как мы отмечали в главе F.6.1, Ротбард критиковал анархоиндивидуалистов за поддержку присяжных, по сути, по тем же причинам.
Но, как ясно из рассказа Харта, Молинари мало беспокоило то,
что люди из рабочего класса должны иметь право голоса в своей собственной жизни, помимо потребления товаров и выбора начальников.
Его точку зрения можно увидеть из его жалоб на то, что в
тех «колониях, где рабство было уничтожено без замены принудительного труда соответствующим количеством свободного труда
[т.е. наемного труда], мы видели нечто противоположное тому,
что наблюдаем каждый день. Мы видели, как простые рабочие, со
своей стороны, эксплуатировали промышленных предпринимателей и требовали такой заработной платы, которая выше причитающейся им законной доли продукта. Плантаторы, лишённые
возможности получать за свой сахар такую цену, которая покрывала бы увеличение заработной платы, были вынуждены покрывать дефицит сначала за счёт своей прибыли, а потом и за счёт
своего капитала. Многие плантаторы таким образом разорялись,
другим пришлось прекратить свои предприятия, чтобы предотвратить неизбежное разорение… Без сомнения, пусть лучше не будет накопления капиталов, чем погибнут целые поколения людей
[Маркс: какое великодушие со стороны г-на Молинари!], но не лучше
ли было бы, если бы не погибали ни те, ни другие» [цит. по: Карл
Маркс, Капитал, Т. 1, стр. 780].
Значит, рабочие, эксплуатирующие капитал – это «противоположное тому, что наблюдаем каждый день»? Другими словами,
это нормально, что предприниматели «эксплуатируют» рабочих при
капитализме? Аналогичным образом, что такое «законная доля», которую рабочие «должны получить»? Конечно, это определяется вечными законами спроса и предложения, а не тем, что капиталисты
(или Молинари) считают правильным? И эти бедные бывшие
141

надсмотрщики рабов действительно заслуживают нашего сочувствия.
С какими ужасами им приходится сталкиваться в результате навязывания им своих бывших подчиненных ─ они должны были уменьшить
свои доходы! Как смеют их бывшие рабы отказываться подчиняться
им в обмен на то, что их бывшие владельцы считают своей «законной
долей продукта»! Какими «простыми» были эти рабочие, не понимавшие, на какие жертвы приносили свои бывшие хозяева страдать и
не осознавать, насколько труднее их бывшим хозяевам создать «продукт» без хлыста и клеймения, которые могли бы им помочь! Как
справедливо комментирует Маркс: «Что это за “законная доля”, которой, по вашему признанию [Молинари], капиталист в Европе не
доплачивает каждый день! Г-ну Молинари очень уж хочется там, в
колониях, где рабочие так “неотёсаны”, что “эксплуатируют” капиталистов, полицейскими мерами придать надлежащее действие
закону спроса и предложения, который в других случаях действует
автоматически» [Там же, стр. 780].
Дополнительная трудность в утверждении, что Молинари был
анархистом, состоит в том, что он был современником Прудона, первого самопровозглашенного анархиста, и жил в стране с сильным
анархистским движением. Несомненно, если бы он был действительно
анархистом, он бы объявил о своем родстве с Прудоном и присоединился к более широкому движению. Он этого не сделал, как отмечает
Харт в отношении Прудона:
«Их различия в экономической теории были значительными, и,
вероятно, именно по этой причине Молинари отказался называть
себя анархистом, несмотря на их многочисленные сходства в политической теории. Молинари отказался принять социалистические
экономические идеи Прудона ... в понимании Молинари термин
“анархист” был тесно связан с социалистическими и государственническими экономическими взглядами» [Там же, p. 415].
И все же экономические взгляды Прудона, как и взгляды Годвина, вытекали из его анархистского анализа и принципов. Их нельзя
разделить произвольно, как предлагает Харт. Поэтому, утверждая,
что «Молинари был таким же анархистом, как и Прудон», Харт забывает ключевой вопрос. Прудон знал, что частная собственность гарантирует, что пролетарий не будет осуществлять «самоуправление» в
рабочее время, т.е. что им правит другой. Что касается утверждения
Харта, что у Прудона были «государственнические экономические
142

взгляды», это просто показывает, насколько далека «анархо»капиталистическая перспектива от подлинного анархизма. Экономический анализ Прудона, его критика частной собственности и капитализма проистекали из его анархизма и были его неотъемлемым аспектом.
Ограничивая анархизм исключительно оппозицией государству,
Харт обедняет анархистскую теорию и отрицает ее историю. Учитывая, что анархизм родился из критики как частной собственности, так
и правительства, это показывает ложную природу утверждения Харта
о том, что «Молинари был первым, кто разработал теорию свободного рынка, собственнического анархизма, расширившую законы
рынка и строгую защиту собственности до ее логической крайности» [Там же, p. 415 and p. 416]. Харт показывает, насколько далек
был Молинари от анархизма, поскольку Прудон обратил свой анархистский анализ к собственности, показывая, что «защита собственности» ведет к угнетению многих со стороны немногих в социальных
отношениях, идентичных тем, которые характерны для государства.
Более того, Прудон утверждал, что государство всегда должно защищать такие социальные отношения. Приватизация вряд ли станет шагом вперед.
Неудивительно, что Прудон отверг идею о том, что капиталисты
laissez-faire разделяют его цели. «Школа Сэя», — утверждал Прудон, —
была «главным центром контрреволюции рядом с иезуитами» и «в
течение последних десяти лет, казалось, существовала только для
защиты и одобрения отвратительной работы монополистов денег
и предметов первой необходимости углубление все более и более
безызвестности науки [экономики] естественно трудной и полной
сложностей» (кстати, то же самое можно сказать и об «анархо»капиталистах). По мнению Прудона, «ученики Мальтуса и Сэя, которые всеми силами противодействуют любому вмешательству
государства в коммерческие или промышленные дела, не упускают
возможности воспользоваться этой, казалось бы, либеральной позицией и показать себя более революционными, чем Революция. Таким образом обманули не один честный поисковик». Однако это очевидное «антигосударственническое» отношение сторонников капитализма неверно, поскольку чистый рыночный капитализм не может
решить социальный вопрос, который возникает из-за самого капитализма. Как таковое при капитализме отменить государство было невозможно. Таким образом, «это бездействие власти в экономиче143

ских вопросах было основой правительства. Зачем нам нужна политическая организация, если власть когда-то позволила нам жить
в экономическом порядке?» Вместо капитализма Прудон выступал
за «конституцию стоимости», «организацию кредита», устранение
процентов, «создание ассоциаций рабочих» и «использование справедливой цены» [The General Idea of the Revolution, p. 225, p. 226
and p. 233].
Таким образом, очевидно, что утверждения о том, что Молинари
был анархистом, терпят неудачу, поскольку он, в отличие от своих последователей, знал, что на самом деле означает анархизм. Харт посвоему признает это:
«Несмотря на его утверждения об обратном, Молинари следует считать мыслителем-анархистом. Его атака на государственную монополию на оборону, несомненно, заслуживает описания
анархизма. Его нежелание принять этот ярлык проистекало из
того факта, что социалисты сначала использовали его, чтобы описать форму неэтатического общества, против которой решительно выступал Молинари. Как и многим оригинальным мыслителям, Молинари должен был использовать концепции, разработанные другими, для описания своих теорий. В его случае он пришел к
тем же политическим выводам, что и коммунистические анархисты, хотя он работал в рамках либеральной традиции, и поэтому
неудивительно, что термины, используемые двумя школами, несовместимы. Лишь во второй половине двадцатого века радикальные
либералы, выступающие за свободную торговлю, будут использовать слово “анархист” для описания своих убеждений» [Там же, p.
416].
Следует отметить, что Прудон не был анархо-коммунистом, но
суть остается в силе (к слову, Ротбард также показал свое понимание
анархизма, заявив, что «сумасшедший Бакунин» был «ведущим анархо-коммунистом», который «подчеркивал [люмпен-пролетариат] в
1840-е гг.» [The Logic of Action II, p. 388 and p. 381]. Это было бы
впечатляюще, поскольку Бакунин не только стал анархистом в 1860-х
годах, анархо-коммунизм, как известно любому, кто хоть немного знаком с историей анархизма, развился после его смерти, и Бакунин не
делал акцента на люмпен-пролетариате как агенте социальных изменений, изобретения Ротбарда и Маркса не выдерживают критики).
Цели анархизма были признаны Молинари несовместимыми с его
144

идеологией. Следовательно, он (справедливо) отказался от ярлыка.
Если бы только его самопровозглашенные последователи во «второй
половине двадцатого века» сделали то же самое, анархистам не пришлось бы возиться с ними!
Кажется ироничным, что основатель «анархо»-капитализма
должен был прийти к тому же выводу, что и современные анархисты,
по вопросу о том, являются ли его идеи формой анархизма или нет!
F.7.2 Правительство сочетается с анархизмом?
Конечно, нет, но по иронии судьбы к такому выводу пришел
Хартовский анализ британских «волюнтаристов», особенно Оберона
Герберта. Волюнтаризм был второстепенной частью правого индивидуалистического движения, вдохновленного Гербертом Спенсером,
ведущим представителем свободно-рыночного капитализма во второй
половине XIX века. Как и Харт, ведущий «анархо»-капиталист ХансГерман Хоппе полагает, что Герберт «развил спенсеровскую идею
равной свободы до ее логически последовательной анархокапиталистической цели» [Anarcho-Capitalism: An Annotated
Bibliography].
Тем не менее, как и в случае с Молинари, существует проблема с
представлением этой идеологии как анархистской – ее ведущий свет,
Герберт, явно отверг ярлык «анархист» и призвал как к правительству, так и к демократическому государству. Таким образом, повидимому, и государство, и правительство «логически согласуются» с
«анархо»-капитализмом и наоборот!
Герберт ясно осознавал индивидуалистический анархизм и дистанцировался от него. Он утверждал, что такая система будет «столпотворением». Он считал, что мы должны «не направлять
наши атаки – как это делают анархисты – против всего правительства, против правительства в себе», а «только против
заросших, преувеличенных, дерзких, неразумных и неоправданных
форм
правления,
которые
сегодня
встречаются
повсюду». Правительство должно быть «строго ограничено своими законными обязанностями по защите частной собственности и прав
личности». Он подчеркнул, что «мы сторонники правительства...
формально сформированные нацией, применяющие в этом вопросе
силы метод большинства». Более того, Герберт знал об индивидуалистическом анархизме и отвергал его, считая его «основанным на
роковой ошибке» [Essay X: The Principles Of Voluntaryism And
Free Life]. Он повторил этот аргумент другими словами, заявив, что
145

анархия – это «противоречие», и что волюнтаристы «отвергают
анархистское кредо». Он ясно дал понять, что они «верят в национальное правительство, которое поддерживается добровольно ... и
которому доверяют силу только для защиты личности и собственности». Он назвал свою систему национального правительства,
финансируемого за счет добровольных взносов, «Добровольным государством» [«A Voluntaryist Appeal», Herbert Spencer and the
Limits of the State, Michael W. Taylor (ed.), p. 239 and p. 228]. Как таковые утверждения, что Герберт был анархистом, не могут быть
оправданы.
Харт осознает эту небольшую проблему, цитируя утверждение
Герберта о том, что он стремился к «правильно сформированному
правительству, общепринятому всеми гражданами для защиты
личности» [цит. по: Hart, там же, стр. 86]. Как и Молинари, Герберт
осознавал, что анархизм был формой социализма и что политические
цели нельзя было искусственно отделить от его экономических и социальных целей. Таким образом, он был прав, не назвав свои идеи
анархизмом, поскольку это привело бы к путанице (особенно потому,
что анархизм был гораздо более крупным движением, чем его). Как
признает Харт, «Герберт столкнулся с теми же проблемами, что и
Молинари, навешивая ярлыки на свою философию. Как и Молинари,
он отверг термин “анархизм”, который он связывал с социализмом
Прудона и ... терроризмом». Будучи «вполне терпимым» к индивидуалистическому анархизму, он думал, что они «ошиблись в своем
отказе от “правительства”». Безусловно, Харт лучше, чем Герберт,
знает его собственные идеи, утверждая, что его идеология «на самом
деле является новой формой анархизма, поскольку самый важный
аспект современного государства, монополия на применение силы в
данной области, недвусмысленно отвергается обоими людьми» [Там же, стр. 86]. Он действительно упоминает, что Бенджамин
Такер называл Герберта «настоящим анархистом во всем, кроме
имени», но Такер отрицал, что Кропоткин был анархистом, предполагая, таким образом он вряд ли был достоверным источником информации [цит. по: Hart, там же, p. 87]. Похоже, что Такер (в отличие от
других анархистов) ошибся в своей оценке политики Герберта.
Хотя между позицией Герберта и анархо-индивидуализмом было
сходство, «пропасть» между ними «в других отношениях была
непреодолимой», — отмечает историк Мэтью Томас. «Основная забота индивидуалистов [в т.ч. волюнтаристов] заключалась в сохра146

нении существующих отношений собственности и поддержании
какой-либо формы организации для защиты этих отношений ... Такое рудиментарное правительство было явно несовместимо с анархо-индивидуалистическим желанием упразднить государство.
Анархисты также требовали кардинальных изменений в структуре отношений собственности путем уничтожения земельных и валютных монополий. Они утверждали, что это создаст равные возможности для всех. Однако индивидуалисты отвергли это и стремились защитить корыстные интересы классов, владеющих собственностью. Последствия таких разногласий предотвратили создание реального союза» [Anarchist Ideas and Counter-Cultures in
Britain, 1880–1914, з. 20]. Анархист Уильям Р. Маккерчер в своем
анализе либертарного (социалистического) движения в Британии
конца XIX века заключает (справедливо), что Герберт «часто ошибочно воспринимается как анархист» и «чтение работ Герберта
покажет, что он не был анархистом» [Freedom and Authority, p.
199fn and p. 73fn]. Ведущий британский социал-анархический журнал
того времени отмечал, что «оберон-гербертистов в Англии иногда
называют анархистами посторонние, но они готовы пойти на
компромисс с несправедливостью правительства в сохранении
частной собственности» [Freedom, vol. II, No. 17, 1888].
Некоторые неанархисты действительно называли Герберта анархистом. Например, левый либерал Дж. А. Гобсон написал критический анализ политики Герберта под названием «Анархизм богатого
человека» («A Rich Man’s Anarchism»). Гобсон утверждал, что поддержка Гербертом исключительной частной собственности приведет к
тому, что бедные будут порабощены богатыми. Герберт, «позволив
первым желающим монополизировать без ограничений лучшие природные запасы», позволит им «препятствовать и ограничивать
аналогичную свободу тех, кто придет после». Гобсон привел «крайний пример» острова, «весь который аннексирован несколькими людьми, которые используют права исключительной
собственности и передачи ... для установления первородства». В
такой ситуации основной части населения будет отказано в праве
пользоваться своими способностями или пользоваться плодами своего
труда, что, по утверждению Герберта, является неотъемлемым правом
всех. Гобсон заключил: «Таким образом, “свобода” немногих (в смысле Герберта) включает “рабство” многих» [цит. по: M. W.
Taylor, Men Versus the State, pp. 248–9]. М. У. Тейлор отмечает,
147

что «из всех поднятых Гобсоном вопросов ... этот аргумент был его
наиболее эффективным, и Герберт не смог дать удовлетворительного ответа» [Там же, p. 249].
Ирония в том, что критика Гобсона просто перекликалась с критикой анархизма и, более того, просто повторяла аргументы Прудона из книги «Что такое собственность?». Таким образом, с точки
зрения анархизма, неспособность Герберта дать ответ неудивительно,
учитывая силу либертарной критики Прудоном частной собственности. Фактически, Прудон использовал аргумент, аналогичный аргументу Гобсона, представляя «колонию ... в дикой местности», а не
остров. Однако его аргументы и выводы те же: небольшое меньшинство становится «собственниками всего округа», а остальные «лишаются собственности» и «вынуждены продавать свое
первородство». В заключение он сказал: «В этом веке буржуазной
морали ... нравственное чувство настолько низко, что я не удивлюсь, если многие достойные собственники спросят меня, что я вижу в этом несправедливого и незаконного? Гнилое существо! оцинкованный труп! как я могу рассчитывать убедить вас, если вы не
можете определить кражу, когда я вам её покажу?» [What is
Property?, pp. 125–7]. Это показывает, насколько позиция Герберта
была далека от подлинного анархизма ─ и насколько далек «анархо»капитализм.
Итак, с экономической точки зрения Герберт не был анархистом,
утверждая, что государство должно защищать права собственности по
Локку. Конечно, Харт может возразить, что эти экономические различия не имеют отношения к проблеме анархизма Герберта, но это просто повторение утверждения о том, что анархизм касается исключительно правительства, утверждение, которое трудно поддержать. Эту
позицию нельзя поддерживать, особенно с учетом того, что и Герберт,
и Молинари защищали право капиталистов и землевладельцев заставлять своих служащих и арендаторов выполнять их приказы. Их
«правительства» существовали, чтобы защищать капиталиста от восставших рабочих, разрушать профсоюзы, забастовки и оккупации.
Другими словами, они были монополией на применение силы в данной области для обеспечения монополии власти в данной области (а
именно, желания владельца собственности). Хотя они могли утверждать, что это была «защита свободы», на самом деле это защита власти и авторитета.
148

А что, если мы просто посмотрим на политические аспекты его
идей? Действительно ли Герберт защищал анархизм? Нет, это далеко
не так. Он явно требовал минимального государства, основанного на
добровольном налогообложении. Государство не будет применять силу любого рода, «кроме как в целях сдерживания». Он утверждал, что
в его системе, хотя «государство не должно требовать никаких
услуг и не требовать никаких платежей силой», оно «должно иметь
право проводить много полезных мероприятий ... в конкуренции со
всеми добровольными агентствами ... в зависимости от добровольных платежей» [Herbert, Essay X: The Principles Of Voluntaryism
And Free Life]. Таким образом, «государство» останется, и если он не
использует термин «государство» каким-то весьма необычным образом, ясно, что он имеет в виду систему, в которой живут люди под
единым избранным правительством в качестве их общего законодателя, судьи и защитника на данной территории.
Это становится яснее, если мы посмотрим, как будет организовано государство. В своем эссе «Политик в поле зрения Хейвена»
(A Politician in Sight of Haven) Герберт действительно обсуждает
франшизу, заявляя, что она будет ограничена теми, кто платит добровольный «подоходный налог», и любой, «платящий его, будет
иметь право голоса; те, кто не заплатил, будут ─ как справедливо
─ без франшизы. Другого налога не будет». Конечно, закон будет
строго ограничен, и «правительство ... должно ограничиться простой защитой жизни и собственности, будь то внутренняя или
внешняя защита». Другими словами, Герберт был государственником-минималистом, его правительство было избрано большинством
тех, кто решил платить подоходный налог, и финансировалось этим (а
также любыми другими добровольными налогами, которые они решили платить). Могут ли отдельные лица и компании нанимать собственную частную полицию в таком режиме, не имеет значения для
определения того, является ли это анархией.
Лучше всего это можно увидеть, сравнив Герберта с Айн Рэнд.
Никто никогда не станет утверждать, что Рэнд анархистка, но ее идеи
были чрезвычайно похожи на идеи Герберта. Как и Герберт, Рэнд
поддерживал либеральный капитализм и был против «применения
силы». Как и Герберт, она распространила этот принцип на правительство, финансируемое за счет добровольных средств [«Глава 15.
Финансирование государства в свободном обществе», Добродетель
эгоизма]. Более того, как и Герберт, она считала, что идея конкури149

рующих оборонных фирм («правительств») приведет к хаосу. Сходство с Гербертом очевидно, однако ни один «анархо»-капиталист не
стал бы утверждать, что Рэнд была анархисткой, хотя некоторые действительно утверждают, что Герберт был.
Эта позиция, конечно, глубоко нелогична и вытекает из неанархической природы «анархо»-капитализма. Возможно, неудивительно,
что, когда Ротбард обсуждает идеи «волюнтаристов», он не затрагивает ключевой вопрос о том, кто определяет законы, применяемые в обществе. Для Ротбарда ключевой вопрос заключался в том, кто обеспечивает соблюдение закона, а не в том, откуда этот закон (если, конечно, это закон, который он одобрил). Последствия этого значительны, поскольку это подразумевает, что «анархизму» не нужно противопоставлять ни государство, ни правительство! Это ясно видно из анализа Ротбардом позиции Герберта в области добровольного налогообложения.
Ротбард правильно отмечает, что Герберт выступал за добровольное налогообложение как средство финансирования государства,
основная роль которого заключалась в обеспечении соблюдения прав
на собственность по Локку. Ключевой момент его критики заключался не в том, кто определяет закон, а в том, кто его применяет. По мнению Ротбарда, следует приватизировать полицию и суды, и он предполагает, что «сторонники добровольного налогообложения никогда
не пытались решить эту проблему; они довольно упорно считали,
что никто не будет создавать конкурирующие оборонные фирмы в
территориальных пределах какого-либо государства». Если государство действительно запретило такие фирмы, то эта система не
является подлинным свободным рынком. Однако, «если бы правительство разрешило свободную конкуренцию в оборонной службе,
вскоре на территории больше не было бы центрального правительства. Оборонные ведомства, полиция и судебные органы, будут конкурировать друг с другом так же без принуждения, как производители любых других услуг на рынке» [Power and Market, p. 122 and
p. 123].
Очевидно, это полностью упускает суть. Ротбард игнорирует то,
кто определяет законы, которые эти частные «оборонные» агентства
будут применять. Если законы принимаются центральным правительством, то тот факт, что граждане могут нанимать частную полицию и
посещать частные суды, не мешает режиму оставаться этатистским.
Мы можем с уверенностью предположить, что у Рэнд, например, не
150

было бы проблем с компаниями, предоставляющими частных охранников или наймом частных детективов в контексте ее минимального
государства. По иронии судьбы, Ротбард подчеркивает необходимость
такой монопольной правовой системы:
«Хотя “правительство” прекратит свое существование, этого нельзя сказать о конституции или верховенстве закона, которые, по сути, возьмут на себя в свободном обществе гораздо более
важную функцию, чем в настоящее время. Ведь свободно конкурирующие судебные органы должны руководствоваться совокупностью абсолютного закона, чтобы они могли объективно различать
защиту и вторжение. Этот закон, включающий разработку основного судебного запрета на защиту личности и собственности от
актов вторжения, будет кодифицирован в основном правовом кодексе. Неспособность установить такой свод законов приведет к
подрыву свободного рынка, поскольку тогда защита от вторжения
не может быть адекватно обеспечена» [Там же, pp. 123–4].
Так что, если вы нарушите «абсолютный закон», защищающий
(абсолютные) права собственности, у вас будут проблемы. Теперь
трудность заключается в том, чтобы определить, кто устанавливает
этот закон. Для Ротбарда, как мы отмечали в главе F.6.1, его система
монопольных законов будет определяться судьями, либертарианскими юристами и адвокатами. «Волюнтаристы» предложили другое решение, а именно: центральное правительство, избранное большинством тех, кто добровольно решил платить подоходный налог. По словам Герберта:
«Мы согласны с тем, что должно быть центральное
агентство по борьбе с преступностью – агентство, которое защищает свободу всех людей и применяет силу против применения
силы; но мое центральное агентство опирается на добровольную
поддержку, в то время как центральное агентство г-на Леви опирается на обязательную поддержку» [цит. по: Carl Watner, «The
English Individualists As They Appear In Liberty», pp. 191–
211, Benjamin R. Tucker and the Champions of Liberty, p. 194].
И все, что волнует Ротбарда – будут частные копы существовать
или нет! Это отсутствие заботы о существовании государства и правительства проистекает из того странного факта, что «анархо»капиталисты обычно используют термин «анархизм» для обозначе151

ния любой философии, которая выступает против всех форм инициирующего принуждения. Обратите внимание, что правительство не играет роли в этом определении, поэтому Ротбард может анализировать
политику Герберта, не комментируя, кто определяет закон, который
применяются его частными «оборонными» фирмами. Для Ротбарда «анархистское общество» определяется «как такое, где нет законной возможности для принудительной агрессии против личности и собственности любого человека». Затем он перешел к государству, определив его как «институт, обладающий одним или обоими
(почти всегда обоими) из следующих свойств: 1) он получает свой
доход посредством физического принуждения, известного как “налогообложение”; и 2) оно приобретает и обычно получает принудительную монополию на предоставление услуг защиты (полиции и
судов) на данной территории» [Society without a State, p. 192].
Это весьма необычное определение «анархизма», учитывая, что
в нем совершенно не упоминается или не определяется правительство.
Это, возможно, и понятно, поскольку любая попытка определить это в
терминах «монополии на принятие решений» приводит к демонстрации того, что капитализм является этатистским (смотрите подраздел
F.1 для подробностей). Ключевым вопросом здесь является термин «юридическая возможность». Это предполагает систему законов,
определяющих, что такое «принудительная агрессия», что составляет, а что не составляет законной «собственности». Некоторые «анархо»-капиталисты считают Герберта одним из них. Это приводит нас к
странному выводу, что для «анархо»-капиталистов у вас может быть
система «анархизма», в которой есть правительство и государство – до
тех пор, пока государство не взимает налоги и не препятствует работе
частных полицейских сил!
Как утверждает Ротбард, «если правительство, основанное на
добровольном налогообложении, допускает свободную конкуренцию,
результатом будет чисто рыночная система ... Предыдущее правительство теперь будет просто одной конкурирующей оборонной
фирмой среди многих на рынке» [Power and Market, з. 124]. То, что
правительство определяет, что является законным, а что нет, похоже,
его не беспокоит и даже не приходит ему в голову. Зачем это нужно,
если существование правительства не имеет отношения к его определению анархизма и государства? То, что частная полиция обеспечивает соблюдение закона о монополии, определяемого правительством,
вряд ли является шагом в правильном направлении и не может рас152

сматриваться как анархизм. Возможно, это неудивительно, поскольку
в рамках его системы существовал бы «основной кодекс общих законов», который «все должны были бы соблюдать», а также «какой-то
способ разрешения споров, который получит согласие большинства
в обществе ... решение будет принято подавляющим большинством
общественности» [Society without a State, p. 205].
То, что это просто государство под другим названием, можно
увидеть, посмотрев на других правых либералов. Милтон Фридман,
например, заметил (правильно), что «последовательный либерал не
является анархистом». Он заявил, что правительство «необходимо» для обеспечения «общими рамками обычаев и законов» и «определения прав собственности». Другими словами, «подчеркнуть
роль общепринятых социальных правил» [Капитализм и свобода,
стр. 60, стр. 40, стр. 50, стр. 51 и стр. 52]. Для Людвига фон Мизеса «либерализм – не анархизм, и ничего общего с анархизмом он не
имеет». Либерализм «ограничива[ет] деятельность государства в
сфере экономики исключительно защитой собственности» [Либерализм, стр. 53 и С. 54-5]. Ключевое различие между этими либералами и либерализмом Ротбарда состоит в том, что вместо выборного
парламента, принимающего законы, «анархо»-капитализм будет
иметь общий свод законов, созданный «либертарианскими» юристами, адвокатами и судьями. В обоих случаях законы интерпретируются
судьями. Система Ротбарда также основана на правовой базе, которая
одновременно дает определение прав собственности и устанавливает
правила игры. Однако средства обеспечения соблюдения и арбитража
этих законов будут полностью частными. Но даже в этом нет разницы,
поскольку сомнительно, что Фридман или фон Мизес (как Рэнд или
Герберт) запретили бы частные оборонные фирмы или добровольные
арбитражные услуги, если бы они следовали законам страны. Единственное существенное отличие состоит в том, что система Ротбарда
явно исключает возможность широкой публики уточнять или изменять законы, которым они подчиняются, и позволяет (преуспевающим) судьям интерпретировать и дополнять (капиталистический) закон. Возможно, это отчуждение широкой общественности является
единственным средством, с помощью которого минимальное государство останется минимальным (как утверждал Ротбард), а капиталистическая собственность, власть и права собственности останутся безопасными и неприкосновенными, однако ситуацию, когда широкая
публика не имеет права голоса в отношении режима и законов, кото153

рым они подчиняются, обычно называют диктатурой, а не «анархией».
По крайней мере, Герберт ясно говорит, что его политика была
правительственной системой, в отличие от Ротбарда, который предполагает монопольное право, но, похоже, считает, что это не правительство и не государство. Как утверждал Дэвид Вик, это нелогично, поскольку, по словам Ротбарда, «все “должны” соответствовать одному и тому же правовому кодексу», и это может быть достигнуто
только посредством «насильственных действий приверженцев кодекса против тех, кто его нарушает», и поэтому «в его системе против каждого отдельного человека будет стоять законный авторитет всех остальных. Человек, не признававший частную собственность законной, наверняка воспринял бы это
как тиранию закона, тиранию большинства или самых могущественных – короче говоря, государство с головой гидры. Если кодекс
закона сам по себе является унитарным, то можно сказать, что
это множественное состояние должным образом имеет одну главу
– закон ... Но похоже, что можно было бы все еще называть это
“государством”, согласно определению Ротбарда, удовлетворяя дефакто одно из его пары достаточных условий: “Он утверждает и
обычно получает принудительную монополию на предоставление
услуг защиты (полиции и судов) на данной территории” ... Индивидуальный суверен Гоббса, казалось бы, стал многими суверенами –
только с одним закон, однако, и, следовательно, по правде говоря,
единоличный суверен в более важном смысле Гоббса в последнем
смысле. Можно было бы лучше и менее запутанно назвать это либертарианским государством, чем анархией» [Anarchist Justice,
pp. 216–7].
Очевидными получателями принуждения со стороны нового государства будут те, кто отвергает власть своих боссов и землевладельцев, те, кто отвергает права собственности по Локку, которыми дорожат Ротбард и Герберт. В таких случаях повстанцы и любые «ассоциации защиты» (например, профсоюзы), которые их защищали, были
бы изгнаны из бизнеса, поскольку это нарушало законы страны. Чем
это отличается от запрета государством конкурирующих агентств,
определить трудно. Это «трудность», утверждает Вик, которая «возникает из-за привязки принципа частной собственности и
неограниченного накопления богатства к принципу индивидуальной
свободы. Это резко увеличивает вероятность того, что многие ра154

зумные люди, уважающие своих собратьев, мужчин и женщин, окажутся вне закона из-за несогласия с имущественной интерпретацией свободы». Точно так же есть экономические результаты капитализма. «Можно себе представить, — продолжает Вик, — что те, кто
сильно проигрывает в свободной конкуренции экономической системы Ротбарда, а может быть и значительное число, могут рассматривать законную власть как чужеродную силу, государство
для них, основанное на насилии и может быть совершенно не затронут тем фактом, что, как и при капитализме девятнадцатого
века, принцип свободы был оправданием всего этого» [Там же, p. 217
and pp. 217–8].
F.7.3 Может ли существовать «правый» анархизм?
Одним словом, нет. Это видно из самого «анархо»-капитализма,
а также из его попыток включить в свое генеалогическое древо американских анархо-индивидуалистов.
Харт упоминает анархо-индивидуалистов, называя идеи Такера «либерализмом laissez-faire» [Там же, стр. 87]. Однако Такер
назвал свои идеи «социализмом» и представил левую критику большинства аспектов либерализма, особенно его прав частной собственности, основанных по Локку. Такер основывал большую часть своих
идей о собственности на Прудоне, поэтому, если Харт отвергает последнего как социалиста, то это должно относиться и к Такеру. Учитывая, что он отмечает, что существует «два основных типа анархистской мысли», а именно «коммунистический анархизм, который отрицает право человека искать прибыль, взимать ренту или проценты и владеть собственностью» и «собственнический анархизм
правого толка, который энергично защищает эти права», то Такера, как и Годвина, следовало бы поместить в «левый» лагерь [«Gustave
de Molinari and the Anti-statist Liberal Tradition: Part II», там же, p.
427]. Такер, в конце концов, утверждал, что он стремился покончить с
прибылью, процентами и арендной платой и атаковал частную собственность на землю и жилье, выходящую за рамки «владения и пользования» (occupancy and use). Позор, что Харт был настолько несведущ в анархизме, что игнорировал все другие формы анархизма, которые, будучи антикапиталистическими, не были коммунистическими.
Как мы видели, описание Хартом истории «антигосударственного» либерализма ошибочно. Годвин включен только в результате игнорирования его взглядов на собственность, взглядов, которые во
155

многом отражают более поздний «социалистический» (то есть анархистский) анализ Прудона. Затем он обсуждает нескольких людей, которые были единственными в своем мнении даже в рамках крайне
правых сторонников свободного рынка, и все они знали об анархизме
и открыто отвергали это название для своих соответствующих идеологий.
Фактически,
они
предпочитали
термин «правительство» или «государство» для описания своих систем, которые,
на первый взгляд, было бы трудно согласовать с обычным «анархо»капиталистическим определением анархизма как «отсутствие правительства» или просто «антиэтатизм». Обсуждение Харта индивидуалистического анархизма столь же ошибочно, поскольку в нем не обсуждаются их экономические взгляды (точно так же, поскольку его
связь с «левым» анархизмом была бы очевидна).
Однако сходство взглядов Молинари с тем, что позже стало известно как «анархо»-капитализм, очевидно. Харт отмечает, что со
смертью Молинари в 1912 году «либеральный антиэтатизм практически исчез, пока он не был вновь открыт экономистом Мюрреем
Ротбардом в конце 1950-х» [«Gustave de Molinari and the Anti-statist
Liberal Tradition: Part III», там же, p. 88]. Хотя эта граница несколько
больше, чем раньше, факт остается фактом: идеи, изложенные Ротбардом, столь же чужды анархистской традиции, как и идеи Молинари. Жалко, что Ротбард, как и его предшественники, не называл свою
идеологию чем-то иным, кроме анархизма. Это не только было бы более точным, но и привело бы к гораздо меньшей путанице и не нужно
было бы писать этот раздел! Свидетельством отсутствия у них здравого смысла является то, что Ротбард и другие «анархо»-капиталисты не
смогли признать, что, учитывая давно существующую социальнополитическую теорию и движение, называемую анархизмом, они не
могли называть себя «анархистами», не объединяя их собственные
взгляды с взглядами существующей традиции. Однако вместо того,
чтобы вводить новый термин в политический словарь (или использовать терминологию Молинари), они предпочли безуспешно попытаться присвоить термин, используемый другими. Похоже, они забыли,
что политическая лексика и ее использование зависят от пути. Следовательно, мы становимся жертвами статей, которые говорят о новом
«анархизме», пытаясь отделить «анархо»-капитализм от подлинного
анархизма, обнаруживаемого в сообщениях СМИ и учебниках по истории. В нынешнем виде единственная причина, по которой «анархо»-капитализм рассматривается некоторыми как форма «анархиз156

ма», заключается в том, что один человек (Ротбард) решил украсть
имя хорошо зарекомендовавшей себя и широко распространенной политической и социальной теории и движения в 1950-х годах и применить его к идеологии, имеющей с ней мало общего.
Как непреднамеренно показывает Харт, это не прочная основа
для предъявления претензий. То, что любой может рассматривать
«анархо»-капитализм как анархизм, просто вытекает из недостатка
знаний об анархизме, как утверждали многочисленные анархисты.
Например, «соединение анархизма с капитализмом Ротбардом, —
по словам Дэвида Вика, — приводит к концепции, которая полностью выходит за рамки основного направления анархистских теоретических работ или социальных движений ... это соединение является внутренним противоречием». Он подчеркнул, что «основные
традиции анархизма совершенно разные. Эти традиции и связанные с ними теоретические труды выражают взгляды и чаяния, а
иногда и ярость угнетенных людей в человеческом обществе: не
только экономически угнетенных, хотя основные анархические
движения были в основном движениями рабочих и крестьян, но
также и тех, кто угнетен властью во всех этих социальных измерениях ... включая, конечно, политическую власть, выраженную в
государстве». Другими словами, анархизм представляет собой «моральное обязательство», которому позиция Ротбарда «диаметрально противоположна» [Anarchist Justice, p. 215, p.
229 and p. 234].
Стыдно, что некоторые ученые считают релевантным только
слово, которое использует Ротбард, а не содержание и его связь с
анархистской теорией и историей. Если бы они это сделали, они бы
вскоре осознали, что выраженное противодействие стольких анархистов «анархо»-капитализму – это то, что нельзя игнорировать или
умалчивать. Другими словами, «правых» анархистов не существует и
не может существовать, независимо от того, как часто правые группы
пытаются использовать это слово для описания своей идеологии.
Причина проста. Анархистская экономика и политика не могут
быть разделены искусственно. Они неразрывно связаны. Годвин и
Прудон не остановили свой анализ на государстве. Они расширили его
до социальных отношений, порожденных неравенством богатства, то
есть экономической власти, а также политической власти. Чтобы понять почему, нам достаточно проконсультироваться с работой Ротбарда. Как отмечалось в предыдущей главе, для Ротбарда ключевой во157

прос «сторонников добровольного налогообложения» заключался не
в том, кто определяет «свод абсолютных законов», а в том, кто его
применяет. В своем обсуждении он утверждал, что демократическая
«оборонная фирма» находится в невыгодном положении в его системе
«свободного рынка». Как он выразился:
«Фактически, это было бы соревнование в крайне невыгодном
положении, поскольку оно было основано на принципе “демократического голосования”. Рассматриваемое как рыночный феномен, “демократическое голосование” (один голос на человека) – это просто
метод потребительского кооператива. Эмпирическим путем неоднократно демонстрировалось, что кооперативы не могут успешно
конкурировать с акционерными компаниями, особенно когда оба
равны перед законом. Нет никаких оснований полагать, что защитные кооперативы будут более эффективными. Следовательно,
мы можем ожидать, что старое кооперативное правительство
“отомрет” из-за потери клиентов на рынке, в то время как акционерные (то есть корпоративные) оборонные фирмы станут преобладающей рыночной формой» [Power and Market, p. 125].
Обратите внимание, как он предполагает, что и кооператив, и
корпорация «равны перед законом». Но кто определяет этот закон?
Очевидно, это не демократически избранное правительство, поскольку идея «один человек – один голос» при определении общего права,
которому подчиняются все, является «неэффективной». Он также не
думает, как анархо-индивидуалисты, что закон будет оцениваться
присяжными наряду с обстоятельствами. Как мы отмечаем в главе
F.6.1, он отверг это в пользу того, чтобы это определялось «либертарианскими адвокатами и юристами». Таким образом,
закон не подлежит изменению обычными людьми и обеспечивается
частными оборонными фирмами, нанятыми для защиты свободы и
собственности класса собственников. В случае капиталистической
экономики это означает защиту власти землевладельцев и капиталистов от восставших арендаторов и рабочих.
Это означает, что «кодекс общего права» Ротбарда будет определяться, толковаться, применяться и изменяться корпорациями на основе воли большинства акционеров, то есть богатых. Вряд ли это приведет к равенству перед законом. Как он утверждает в сноске:

158

«Есть веская априорная причина полагать, что корпорации
будут превосходить кооперативы в любой конкретной ситуации.
Ведь если каждый владелец получает только один голос независимо
от того, сколько денег он вложил в проект (и доходы распределяются таким же образом), нет стимула вкладывать больше, чем следующий человек; на самом деле всякий стимул заключается в обратном. Это препятствие для инвестиций сильно противоречит
кооперативной форме» [Там же, p. 125].
Так что, если закон определяют и толкуют органы обороны и суды, то это будут делать те, кто больше всего инвестировал в эти компании. Поскольку маловероятно, что богатые будут вкладывать средства в оборонные фирмы, которые не поддерживают их права собственности, власть, прибыль и определение собственности, ясно, что
фирмы, которые поддерживают богатых, выживут на рынке. Идея о
том, что рыночный спрос будет противоречить этому правилу класса,
кажется маловероятной, учитывая аргументы самого Ротбарда. Чтобы
успешно конкурировать, вам нужно больше, чем спрос, вам нужны источники инвестиций. Если кооперативные оборонные фирмы все же
сформируются, они окажутся в невыгодном положении на рынке изза отсутствия инвестиций. Как утверждается в главе J.5.12, даже несмотря на то, что кооперативы более эффективны, чем капиталистические фирмы, отсутствие инвестиций (вызванное отсутствием контроля со стороны капиталистов, отмечает Ротбард) не позволяет им
заменить наемное рабство. Таким образом, капиталистическое богатство и власть сдерживают распространение свободы производства. Если мы применим аргумент Ротбарда к его собственной системе, мы
предполагаем, что рынок «обороны» также остановит распространение большего количества либертарных фирм благодаря капиталистической власти и богатству. Другими словами, как и любой рынок, рынок «обороны» Ротбарда будет просто отражать интересы элиты, не
массы.
Более того, мы можем ожидать, что любое демократическое оборонное агентство (например, профсоюз) поддержит, скажем, бастующих рабочих или сквоттеров, которые будут подавлены. Это потому,
что, как подчеркивает Ротбард, ожидается, что все «оборонные»
фирмы будут применять «общее» право, написанное «либертарианскими адвокатами и юристами». Если бы они этого не сделали, они
были бы быстро названы «преступными» агентствами и раздавлены
другими. По иронии судьбы, Такер присоединился к Бакунину и Кро159

поткину в «анархистском» суде, обвиняемом в нарушении «анархистского» закона, практикуя и защищая «владение и пользование», а не
утвержденные Ротбардом права собственности. Даже если эти демократические «оборонные» агентства смогут выжить и не будут вытеснены с рынка из-за отсутствия инвестиций и насилия из-за их статуса
«вне закона», есть другая проблема. Как мы обсуждали в подразделе
F.1, землевладельцы и капиталисты имеют монополию на принятие
решений в отношении своей собственности. Таким образом, они могут
просто отказаться признавать любое демократическое агентство в качестве оборонной фирмы обороны и использовать ту же тактику, отточенную против профсоюзов, чтобы гарантировать, что она не закрепится в их сфере.
Таким образом, очевидно, что «правый» анархизм невозможен,
поскольку любая система, основанная на капиталистических правах
собственности, будет просто олигархией, управляемой богатыми и для
богатых. Как отмечает Ротбард, любая оборонная фирма, основанная
на демократических принципах, не выживет на «рынке» обороны
просто потому, что оно не позволяет богатым контролировать его и его
решения. Неудивительно, что Прудон утверждал, что капитализм
laissez-faire означает «победу сильных над слабыми, тех, кто владеет
собственностью, над теми, кто ничем не владеет». [цит. по: Peter
Marshall, Demanding the Impossible, p. 259].

160

F.8 Какую роль сыграло государство в создании капитализма?
Если «анархо»-капиталист должен с какой-либо правдоподобностью утверждать, что «реальный» капитализм не является этатистким
или что он может существовать без государства, необходимо показать,
что капитализм развился естественным образом, в противовес государственному вмешательству. На самом деле все обстоит наоборот.
Капитализм родился из государственного вмешательства. По словам
Кропоткина, «государство ... и капитализм ... развивались бок о бок,
взаимно поддерживая и усиливая друг друга» [Anarchism, p. 181].
Об этом говорили многие писатели. Например, в некорректном
шедевре Карла Поланьи «Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени» мы читаем,
что «дорога к свободному рынку была открыта и оставалась открытой благодаря громадному росту интервенционистских мер,
беспрестанно организуемых и контролируемых из центра» со стороны государства [стр. 127]. Это вмешательство принимало различные
формы – например, государственная поддержка во время «меркантилизма», которая позволила «мануфактуре» (то есть промышленности)
выживать и развиваться, огораживание общей земли и так далее.
Кроме того, работорговля, вторжение и жестокое завоевание Америки
и «примитивных» стран, а также разграбление золота, рабов и сырья
из-за границы также обогатили европейскую экономику, придав развитию капитализма дополнительный импульс. Так, цитируя Кропоткина:
«Историю происхождения капитала социалисты уже много
раз рассказывали. Они описали, как он родился из войны и грабежа,
из рабства и крепостничества, из современного мошенничества и
эксплуатации. Они показали, как он питается кровью рабочего и
как мало-помалу он завоевывает весь мир ... Закон ... следовал тем
же этапам, что и капитал ... они продвигались рука об руку, поддерживая друг друга страданиями человечества» [Там же, p. 207].
Этот процесс Карл Маркс назвал «первоначальным накоплением» и был отмечен широкомасштабным государственным насилием. Капитализм, как он незабываемо выразился, «источает кровь
и грязь из всех своих пор, с головы до пят», и «исходным пунктом
развития, создавшего как наёмного рабочего, так и капиталиста,
161

было рабство рабочего» [Капитал, Т. 1, стр. 770 и стр. 727]. Или, если
Кропоткин и Маркс кажутся слишком предвзятыми, чтобы быть справедливыми, у нас есть резюме Джона Стюарта Милля о том,
что «общественное устройство современной Европы началось с распределения собственности, которое было результатом не просто
раздела или приобретения промышленностью, но завоеваний и
насилия» [Principles of Political Economy, стр. 15].
То же можно сказать обо всех странах. Таким образом, когда сторонники «либертарианского» капитализма говорят, что они против
«инициации силы», они имеют в виду только новые инициаций силы: поскольку система, которую они поддерживают, родилась в результате многочисленных инициаций силы в прошлом (более того,
она также требует вмешательство государства, чтобы оно продолжалось – в подразделе D.1 этот вопрос рассматривается более подробно).
Действительно, многие мыслители утверждали, что именно эта государственная поддержка и принуждение (особенно отделение людей от
земли) сыграли ключевую роль в развитии капитализма, а не теория
о том, что «предыдущие сбережения» сделали это. Как утверждал левый немецкий мыслитель Франц Оппенгеймер (которого выборочно
цитировал Мюррей Ротбард), «концепци[я] “первоначального накопления капитала”, которая … заключается в создании богатств в
виде капитала, земли и движимого имущества в силу действия экономических сил» в то время как «представляется вполне правдоподобной» на самом деле «ошибочна по сути и используется только
для оправдания существующих привилегий высших классов». [Государство: переосмысление, С. 65–6]. Как резюмировал анархоиндивидуалист Кевин Карсон в своем превосходном обзоре этого исторического процесса:
«Капитализм никогда не устанавливался с помощью свободного рынка. Он всегда устанавливался революцией сверху, навязанной
правящим классом, берущим свое начало в Старом режиме ... докапиталистическим правящим классом, преобразованным капиталистическим образом. В Англии это были лендлорды; во Франции –
бюрократия Наполеона III; в Германии – юнкеры; в Японии –
Мэйдзи. В Америке, наиболее близкой к “естественной” буржуазной
эволюции, индустриализация была осуществлена меркантилистской аристократией федералистских морских магнатов и землевладельцев» [«Primitive
Accumulation
and
the
Rise
of
Capitalism», Studies in Mutualist Political Economy].
162

Это реальная история капитализма будет обсуждаться в следующих главах. Поэтому иронично слышать, как правые «либертарианцы» восхваляют капитализм, которого никогда не существовало, и
призывают к его принятию всеми странами, несмотря на исторические свидетельства того, что только государственное вмешательство
сделало капиталистическую экономику жизнеспособной – даже в такой Мекке «свободного предпринимательства», как США. Как утверждает Ноам Хомский, «кто, как не сумасшедший, мог бы выступить
против развития текстильной промышленности в Новой Англии в
начале девятнадцатого века, когда британское текстильное производство было настолько эффективным, что половина промышленного сектора Новой Англии обанкротилась бы без очень высоких
защитных тарифов, тем самым положив конец промышленному
развитию в США? Или против высоких тарифов, радикально подорвавших экономическую эффективность и оттого позволивших Соединенным Штатам развивать сталелитейные и другие производственные мощности? Или против серьезных искажений рынка, которые привели к созданию современной электроники?» [World
Orders, Old and New, p. 168]. Такое вмешательство государства в
экономику часто осуждается и отвергается правыми «либертарианцами» как меркантилизм. Однако утверждение, что «меркантилизм» не
является капитализмом, имеет мало смысла. Без меркантилизма
«правильный» капитализм никогда бы не развился, и любая попытка
оторвать социальную систему от ее корней является антиисторической
и представляет собой издевательство над критическим мышлением
(тем более, что «правильный» капитализм регулярно обращается к
меркантилизму).
Точно так же несколько иронично, когда «анархо»-капиталисты
и другие правые «либертарианцы» заявляют, что они поддерживают
свободу людей выбирать, как им жить. В конце концов, во время развития капитализма у рабочего класса не было такого выбора. Вместо
этого их право на выбор собственного образа жизни постоянно нарушалось и отрицалось – и оправдывалось ведущими капиталистическими экономистами того времени. Чтобы достичь этого, государственное насилие преследовало одну общую цель – лишить трудящихся доступа к средствам жизни (особенно к земле) и сделать их зависимыми от рантье и капиталистов в плане заработка на жизнь. Процесс
планомерного государственного принуждения, «создающий капиталистическое отношение, не может быть ничем иным, как процес163

сом отделения рабочего от собственности на условия его труда, –
процессом, который превращает, с одной стороны, общественные
средства производства жизненные средства в капитал, с другой
стороны, – непосредственных производителей в наёмных рабочих.
Следовательно, так называемое первоначальное накопление есть не
что иное, как исторический процесс отделения производителя от
средств производства. Он представляется “первоначальным”, так
как образует предысторию капитала и соответствующего ему
способа производства» [Маркс, там же, С. 726-7]. Так что утверждать, что теперь (после создания капитализма) у нас есть шанс попробовать жить так, как нам нравится, является крайним оскорблением. Доступные варианты, которые у нас есть, не зависят от общества, в
котором мы живем, и в значительной степени сформированы прошлым. Утверждать, что мы «свободны» жить так, как нам хочется (конечно, в рамках законов капитализма), по сути означает доказывать,
что мы можем (теоретически) «купить» свободу, которую каждый человек должен получить у тех, кто украл это от нас в первую очередь.
Это игнорирует столетия государственного насилия, необходимого для
создания «свободного» рабочего, который заключает «добровольное»
соглашение, обусловленное созданными им социальными условиями.
История государственного принуждения и вмешательства неотделима от истории капитализма: восхвалять последнее и заявлять о
том, что осуждаешь первое – противоречиво. На практике капитализм всегда означал вмешательство в рынки для помощи бизнесу и
богатым. То есть то, что сторонники капитализма называли «laissezfaire» [невмешательством], не было ничем подобным и представляло
собой политико-экономическую программу определенной фракции
капиталистического класса, а не набор принципов «руки прочь от
рынка». Как резюмирует анархо-индивидуалист Кевин Карсон, «то,
что ностальгически называют “невмешательством”, на самом деле
было системой продолжающегося государственного вмешательства для субсидирования накоплений, гарантирования привилегий и
поддержания трудовой дисциплины» [The Iron Fist behind the
Invisible Hand]. Более того, существует очевидное нежелание таких
сторонников «свободного рынка» (то есть сторонников «свободного
рынка» капитализма) проводить различие между прошлым и нынешним несвободным капитализмом и другой действительно свободнорыночной экономикой, которую, как они утверждают, очень желают.
Часто можно услышать, что «анархо»-капиталисты указывают на ос164

нованную на государстве капиталистическую систему как на подтверждение своих взглядов (и еще более сюрреалистично видеть, как они
указывают на докапиталистические системы как на примеры своей
идеологии). Должно быть очевидно, что у них не может быть обоих
вариантов.
Другими словами, Ротбард и другие «анархо»-капиталисты относятся к капитализму как к естественному порядку вещей, а не как к результату столетий капиталистического захвата и использования государственной власти для продвижения своих собственных интересов.
Тот факт, что использование государственной власти в прошлом позволило капиталистическим нормам и допущениям стать системой по
умолчанию благодаря их кодификации в праве собственности и
оправданию буржуазной экономикой, не делает это естественным.
Роль государства в построении капиталистической экономики нельзя
игнорировать или преуменьшать, поскольку правительство всегда было инструментом создания и развития такой системы. Как выразился
один критик правых «либертарианских» идей, Ротбард «полностью
игнорирует роль государства в построении и поддержании капиталистической экономики на Западе. Получив привилегию жить в двадцатом веке, спустя много времени после того, как битвы за установление капитализма были завершены и выиграны, Ротбард рассматривает государство исключительно как бремя на рынке и
средство навязывания еще большего бремени социализма. Он проявляет своего рода историческую близорукость, которая позволяет
ему свернуть многовековой человеческий опыт в одну долгую ночь
тирании, закончившейся только с изобретением свободного рынка и
его “спонтанной” победой над прошлым. Бессмысленно утверждать,
как это, похоже, готов сделать Ротбард, что капитализм преуспел
бы без буржуазного государства; факт в том, что все капиталистические страны полагались на правительственный аппарат для
создания и сохранения политической и правовой среды, необходимой
для их экономической системы». Это, конечно, не помешало
ему «критиковать
других
за
неисторичность» [Stephen
L.
Newman, Liberalism at Wit’s End, pp. 77–8 and p. 79].
Таким образом, мы имеем ключевое противоречие внутри
«анархо»-капитализма. Хотя они сетуют на вмешательство государства в рынок, в их основе лежит предположение, что оно не имело реального влияния на то, как общество развивалось на протяжении веков. По удивительному совпадению, чистым эффектом всего этого
165

государственного вмешательства было создание капиталистической
экономики, идентичной по всем характеристикам той, которая была
бы создана, если бы общество оставалось в одиночестве для естественного развития. Кажется странным, что государственное насилие могло
привести к той же экономической системе, что и правые «либертарианцы» и австрийские экономисты, логически выводящие концепции
из нескольких основных аксиом и предположений. Более того, эти выводы почти совпадают с тем, что хотят услышать те, кто извлек выгоду
из предыдущего государственного принуждения, а именно, что частная собственность – это хорошо, профсоюзы и забастовки – это плохо,
что государство не должно вмешиваться во власть начальства и не
следует даже думать о помощи рабочему классу (занятому или безработному). Таким образом, хотя их советы и риторика могли измениться, социальная роль экономистов осталась прежней. Требовалось
вмешательство государства, чтобы лишить непосредственных производителей средств к существованию (в частности, земли) и снизить реальную заработную плату рабочих, чтобы они должны были обеспечивать регулярную работу послушным образом. В этом оно и капиталисты получили много советов от самых ранних экономистов, как это
подробно описывает марксистский историк экономики Майкл Перельман. Как он резюмирует, «классическая политическая экономия
была заинтересована в поощрении первоначального накопления с
целью содействия капиталистическому развитию, даже несмотря
на то, что логика первоначального накопления находилась в прямом
противоречии с предполагаемой приверженностью классических политэкономов
ценностям
laissez-faire» [The
Invention
of
Capitalism, p. 12]. Поворот к «невмешательству» стал возможен, потому что прямая государственная власть могла быть в основном заменена экономической властью, чтобы обеспечить зависимость рабочего
класса.
Излишне говорить, что некоторые правые «либертарианцы»
признают, что государство сыграло определенную роль в экономической жизни в подъеме и развитии капитализма. Таким образом, они
противопоставляют «плохих» бизнесменов (которые получали государственную помощь) и «хороших» (которые не получали). Таково,
замечание Ротбарда о том, что марксисты «не проводи[ли] особого
различия между “буржуазией”, которая воспользовалась поддержкой Государства, и буржуазией, которая действовала на свободном
рынке» [Этика свободы, стр. 117]. Но такой аргумент бессмысленен,
166

поскольку он игнорирует тот факт, что «свободный рынок» – это сеть
(и определяется государством в соответствии с правами собственности, которые оно обеспечивает). Это означает, что вмешательство государства в одну часть экономики будет иметь разветвления в других
частях, особенно если рассматриваемое действие государства – экспроприация и/или защита производственных ресурсов (земли и рабочих мест) или перекос на рынке труда в пользу боссов. Другими словами, индивидуалистическая перспектива «анархо»-капитализма не
позволяет его сторонникам увидеть очевидную коллективную природу
эксплуатации и угнетения рабочего класса, которая проистекает из
коллективного и взаимосвязанного характера производства и инвестиций в любой реальной экономике. Действия государства, поддерживаемые секторами капиталистического класса, имеют, используя
экономический жаргон, положительные внешние эффекты для
остальных. Они, в целом, извлекают выгоду из этого как класс, так
же как люди рабочего класса страдают от него коллективно, поскольку
он ограничивает их доступный выбор тем, чего хотят их экономические и политические хозяева (обычно одни и те же люди). Таким образом, правый «либертарианец» не понимает классовой основы государственного вмешательства.
Например, владельцы американских сталелитейных и других
компаний, которые разбогатели, и их компании, ставшие большими
за стенами протекционизма, были явно «плохой» буржуазией. Но
разве буржуазия, которая снабжала сталелитейные компании углем,
машинами, продуктами питания, «обороной» и так далее, не получала
от действий государства? А поставщики предметов роскоши богатым
владельцам сталелитейных компаний не выиграли от действий государства? Или поставщики товаров рабочим, работавшим на сталелитейных заводах, которые стали возможными благодаря тарифам, не
получили выгоды? А поставщики этих поставщиков? А поставщики
этих поставщиков? Разве не выиграли и пользователи технологий,
впервые внедренные в промышленность компаниями, защищенными
госзаказом? Разве капиталисты, у которых был большой ряд безземельных представителей рабочего класса, которые могли пользоваться преимуществами «земельной монополии», даже если они, в отличие от других капиталистов, прямо не выступали за неё? Это увеличило количество наемных рабочих для всех капиталистов и увеличило
их позицию/влияние на рынке труда за счет рабочего класса. Другими
словами, такая политика помогла сохранить капиталистическую ры167

ночную власть, независимо от того, поощряли ли отдельные капиталисты политиков голосовать за ее создание/сохранение. Точно так
же все американские капиталисты извлекли выгоду из изменений в
общем праве для признания и защиты капиталистической частной
собственности и прав, которые государство соблюдало в XIX веке
(смотрите главу B.2.5).
Иными словами, Ротбард игнорирует классовое воровство и
накопительный эффект кражи как производственной собственности,
так и продуктов рабочих, которые ее используют. Он считал,
что «моральное возмущение» социализма возникло из аргумента,
что «капиталисты украли законную собственность рабочих и, следовательно, существующие титулы на накопленный капитал являются незаконными». Он утверждал, что, учитывая «эту гипотезу,
то дальнейший побудительный мотив и для марксизма, и для анархосиндикализма, последует совершенно логично». Однако «решение»
Ротбардом проблемы прошлой силы кажется (по сути) оправданием
существующих прав собственности, а не серьезной попыткой понять
или исправить прошлые применения силы, которые сформировали
общество в капиталистическое и до сих пор формируют его. Это потому, что он просто озабочен возвращением собственности, которая была явно украдена и может быть возвращена тем, кто был напрямую
лишен собственности, или их потомкам (например, возвращая землю
крестьянам или фермерам-арендаторам). Если это невозможно сделать, то «титул на данную собственность принадлежит правомерно, законно и этично нынешнему владельцу» [Там же, стр. 95 и стр.
102]. В лучшем случае он разрешает в национализированной собственности и любой корпорации, основная часть доходов которой поступает от государства, «поселиться (гомстед)» рабочим (что, согласно
аргументам Ротбарда о конце сталинизма, означает, что они получат
акции компании). Конечный результат его теории – оставить все как
есть. Это потому, что он не мог понять, что эксплуатация рабочего
класса носила и носит коллективный характер и, как таковая, просто
невозможно исправить ее в его индивидуалистическом кругозоре.
Возьмем очевидный пример: если прибыль от рабства в южных
штатах Америки была использована для инвестирования в фабрики в
северных штатах (как они и были), действительно ли передача земли освобожденным рабам в 1865 году означает конец несправедливости, которую создала эта ситуация? Несомненно, продукты рабского
труда были украденным имуществом в той же степени, что и земля, и,
168

как следствие, сделаны ли из этого какие-либо инвестиции? В конце
концов, инвестиции в других местах основывались на прибыли, полученной от рабского труда, а «большая часть прибыли, полученной в
северных штатах, была получена из излишков, происходящих из
южных плантаций» [Perelman, там же, p. 246]. Что касается наемных работников на Севере, то они косвенно эксплуатировались существованием рабства, поскольку инвестиции в эту сферу снижали их
переговорную силу на рынке, так как уменьшали их способность организовать собственное дело, увеличивая постоянные затраты на это. А
что касается инвестиций, полученных в результате эксплуатации этих
наемных работников? Как указывает Марк Лейер, капиталисты и рантье «могли купить землю и машины, но эти деньги представляли
собой не что иное, как экспроприированный труд других» [Bakunin,
p. 111]. Если земля должна быть возвращена тем, кто ее обрабатывал,
как предлагает Ротбард, то почему бы не вернуть промышленные империи, которые были созданы на спинах поколений рабов, которые ее
обрабатывали? А как насчет прибыли, полученной от поколений
наемных рабов, которые работали на эти инвестиции? А как насчет
инвестиций, которые эти прибыли позволили сделать? Конечно, если
земля должна быть отдана тем, кто ее обрабатывал, то должны быть
отданы и инвестиции, которые она принесла? И если предположить,
что те, кто сейчас работает, могут по праву захватить свои рабочие места, то как быть с теми, кто работал раньше, и их потомками? Почему
они должны быть лишены возможности пользоваться богатством, которое создали их предки?
Если говорить о людях, то все это упускается из виду, и в конечном итоге гарантируется, что результаты многовекового принуждения
и воровства останутся неизменными. Это происходит потому, что рабочий класс в целом был экспроприирован и его труд эксплуатировался. Было бы невозможно идентифицировать реальных вовлеченных лиц и их потомков, а также невозможно было бы отследить, как
были инвестированы украденные плоды их труда. Таким образом,
классовое воровство нашей планеты и свободы, а также продуктов поколений людей рабочего класса, будет безопасно продолжаться.
Излишне говорить, что одни правительства вмешиваются в экономику больше, чем другие. Корпорации не случайно инвестируют
или покупают у поставщиков, базирующихся в авторитарных режимах. Они не просто оказались здесь, пассивно получая выгоду от этатизма и авторитаризма. Скорее они выбирают между государствами
169

для размещения именно на основании дешевизны предложения рабочей силы. Другими словами, они предпочитают находиться в условиях
диктатуры и авторитарных режимов в Центральной Америке и ЮгоВосточной Азии, потому что эти режимы больше всего вмешиваются
в рынок труда – при этом, конечно, говорят о самом «свободном рынке» и «экономической свободе», в которых эти режимы отказывают
своим подданным. Для Ротбарда это кажется просто совпадением или
корреляцией, а не чем-то систематическим, поскольку сговор между
государством и бизнесом является ошибкой не капитализма, а просто
отдельных капиталистов. Другими словами, система чиста; коррумпированы только люди. Но для анархистов истоки современной капиталистической системы лежат не в индивидуальных качествах капиталистов как таковых, а в динамике и эволюции самого капитализма –
сложном взаимодействии классовых интересов, классовой борьбы, социальной защиты от разрушительных действий рынка, индивидуальных качеств и т. д. Другими словами, утверждения Ротбарда ошибочны – они не в состоянии понять капитализм как систему, ее динамическую природу и авторитарные социальные отношения, которые она
порождает, а также необходимость государственного вмешательства,
которое они порождают и требуют.
Итак, когда правые предлагают «оставить нас в покое», то, что
они под словом «нас» подразумевают, становится ясно, когда мы рассмотрим, как развивался капитализм. Ремесленников и крестьян
«оставили в покое» только для того, чтобы голодать (иногда даже не
так, поскольку работный дом был изобретен, чтобы доставлять бродягам радость от работы), а рабочий класс промышленного капитализма
был «оставлен в покое» только вне работы и только при условии, что
они соблюдают правила своих «игроков». Как незабываемо выразился
Маркс, «освобождаемые лишь тогда становятся продавцами самих
себя, когда у них отняты все их средства производства и все гарантии существования, обеспеченные старинными феодальными учреждениями. И история этой их экспроприации вписана в летописи
человечества пламенеющим языком крови и огня» [Там же, стр.
875]. Что касается другой стороны классового разделения, они хотели,
чтобы их «оставили в покое», чтобы они могли использовать свою
власть над другими, как мы увидим. То, что современный «капитализм», по сути, является разновидностью «корпоративного меркантилизма», когда государства создают условия, позволяющие корпорациям процветать (например, налоговые льготы, субсидии, спасательные
170

меры, антирабочие законы и т. д.), говорит больше о застарелых корнях капитализма, чем об идеологически правильном определении капитализма, используемом его сторонниками.
Фактически, если мы посмотрим на роль государства в создании
капитализма, у нас может возникнуть соблазн переименовать «анархо»-капитализм в «марксистско-капитализм». Это потому, что, учитывая исторические свидетельства, может быть разработана политическая теория, с помощью которой создается «диктатура буржуазии»
и что это капиталистическое государство «отмирает» в «анархию».
Несмотря на замену экономических и социальных идей марксизма и
замену их прямой противоположностью, это не должно означать, что
мы должны отвергать эту идею (в конце концов, так же «анархо»капитализм сделал с индивидуалистическим анархизмом!). Но мы сомневаемся, что многие «анархо»-капиталисты примут такое изменение имени (даже если это отражало бы их политику гораздо лучше; в
конце концов, они не возражают против прошлых инициирований силы, только нынешних, и многие, похоже, думают, что современное
государство отомрет из-за рыночных сил).
На это указывает тот факт, что Ротбард не защищал перемены
снизу как средство создания «анархии». Он помог основать так называемую Либертарианскую партию в 1971 году, которая, как и марксисты, выдвигают своих депутатов на политические должности. С падением сталинизма в 1989 году Ротбард столкнулся с целой экономикой,
которую можно было подвергнуть «гомстедингу», и он утверждал,
что «десоциализация» (т. е. денационализация; как и ленинисты, он
путал
социализацию
(обобществление)
с
национализацией) «обязательно предполагает действия этого правительства
сдача своей собственности частным лицам... В глубоком смысле избавление от социалистического государства требует от этого
государства совершить последний, быстрый и славный акт самосожжения, после которого оно исчезнет со сцены» (сравните с комментарием Энгельса о том, что «взятие во владение средств производства от имени общества» является «последним самостоятельным актом его [государства] как государства» [ПСС, Т. 19, стр.
225]). Он считал «капитальные блага, созданные государством», «философски бесхозными», но не обратил внимания на то,
чей труд эксплуатировался и облагался налогом для их создания (излишне говорить, что он отвергал идеи акций для всех, поскольку это
было бы «эгалитарной раздачей ... недостойным гражданам», пред171

положительно больным, безработным, пенсионерам, матерям, детям и
будущим поколениям) [The Logic of Action II, p. 213, p. 212 and p.
209].
Промышленные предприятия будут переданы работникам, в
настоящее время занятым там, но не по их собственному прямому
действию и прямой экспроприации. Скорее так поступило бы государство. Это понятно, поскольку, предоставленные самим себе, рабочие
могут действовать не совсем так, как от них ожидали бы. Таким образом, мы видим, что он выступает за передачу промышленности от государственной бюрократии рабочим посредством «частных, оборотных акций», поскольку собственность «не должна передаваться коллективам или кооперативам, рабочим или крестьянам в целом, что
только вернет болезни социализма в децентрализованной и хаотической синдикалистской форме». Его «гомстединг» не должен был
осуществляться самими рабочими, это был случай «предоставления
акций рабочим» государством. Он также отмечает, что для правительства должно быть «приоритетом» «вернуть всю украденную, конфискованную собственность ее первоначальным владельцам или их
наследникам». Это включало бы «поиск первоначальных землевладельцев» – то есть класса помещиков, чье богатство было основано на
эксплуатации слуг и крепостных [Там же, p. 210 and pp. 211–2]. Таким
образом, экспроприированным крестьянам будет возвращена их земля, но не, очевидно, какие-либо крестьянские рабочие земли, которые
были отняты государством у их феодальных и аристократических властителей. Таким образом, те, кто только что был освобожден от сталинистского правления, должны были быть подвергнуты «либертарианскому» правлению, чтобы гарантировать, что переход будет осуществлен экономически правильным образом. Как бы то ни было, экономисты-неоклассики, которые действительно наблюдали за переходом,
обеспечили передачу права собственности и контроля непосредственно новому правящему классу, вместо того, чтобы тратить время на выпуск «акций», которые в конечном итоге перейдут в руки немногих
из-за рыночных сил (фактические способ, которым это было сделано,
можно рассматривать как современную форму «первоначального
накопления», поскольку он гарантирует, что капитальные блага не
попадут в руки рабочих).
Но это не относится к делу. Факт остается фактом: для создания
и поддержания капитализма требовались действия государства. Без
государственной поддержки капитализм вряд ли вообще мог бы раз172

виваться. Таким образом, единственный существующий «капитализм» – это продукт государственной поддержки и вмешательства, и
для него характерны рынки, которые значительно менее свободны.
Таким образом, серьезные сторонники действительно свободного
рынка (например, американские анархо-индивидуалисты) не были
удовлетворены «капитализмом» – фактически, совершенно справедливо и открыто выступили против него. Их видение свободного общества всегда расходилось со стандартным капиталистическим, факт, который «анархо»-капиталисты сетуют и отвергают как «ошибки»
и/или продукт «плохой экономической теории». Очевидно, чистый
эффект всего этого государственного принуждения был, по сути, нулевым. Как утверждали критики капитализма, оно не оказал фундаментального влияния на развитие экономики, поскольку капитализм развился бы сам по себе. Таким образом, экономика, характеризующаяся
неравенством богатства и власти, где основная часть населения безземельные и не имеющие ресурсов и где проценты, рента и прибыль извлекаются из труда рабочих, в любом случае развивалась бы независимо от государственного принуждения, которое ознаменовало рост
капитализма и потребность в подчиненном и зависимом рабочем
класс землевладельцев и капиталистов, которые проводили эту политику, просто ускорили процесс достижения «экономической свободы». Однако это не просто совпадение, что капитализм и государственное принуждение так переплелись как в истории, так и в современной практике.
В заключение, как и другие апологеты капитализма, правые
«либертарианцы» защищают эту систему, не признавая средств, необходимых для ее создания. Они склонны отождествлять ее с любой рыночной системой, не понимая, что это особый вид рыночной системы,
в которой труд сам по себе является товаром. Конечно, это иронично,
что большинство защитников капитализма подчеркивают важность
рынков (которые существовали до капитализма), преуменьшая важность наемного труда (который определяет его) наряду с насилием,
которое его породило. Однако, как подчеркивали и анархисты, и
марксисты, деньги и товары определяют капитализм не больше, чем
частная собственность на средства производства. Поэтому важно помнить, что с социалистической точки зрения капитализм не тождественен рынку. Как мы подчеркивали в родразделе C.2, и анархисты, и
марксисты утверждают, что там, где люди производят для себя, это не
капиталистическое производство, то есть когда рабочий продает това173

ры, это не капиталистическое производство. Таким образом, сторонники капитализма не понимают, что для преобразования докапиталистических обществ ремесленников и крестьян, продающих продукты
своего труда, в капиталистическое общество наемных рабочих, продающих себя боссам, банкирам и землевладельцам, требовалось сильное
государственное принуждение.
Наконец, следует подчеркнуть, что этот процесс первоначального накопления не ограничивается частным капитализмом. Государственный капитализм также прибегал к таким методам. Сталинистская насильственная коллективизация крестьянства и жестокая индустриализация, включенная в пятилетние планы 1930-х годов, являются наиболее очевидными примерами). То, что длилось веками в Британии, в Советском Союзе и других государственно-капиталистических режимах превратилось в десятилетия, что оказало соответствующее влияние на человеческий труд. Однако мы не будем здесь обсуждать эти акты государственного принуждения, поскольку нас интересуют прежде всего действия, необходимые для создания условий, необходимых для частного капитализма.
Излишне говорить, что этот подраздел не может надеяться на
рассмотрение всех форм государственного вмешательства по всему
миру, которые использовались для создания или наложения капитализма на нежелающее население. Все, что мы можем сделать, – это
взглянуть на жестокую историю капитализма и предоставить достаточно ссылок для тех, кто заинтересован, чтобы продолжить изучение
вопроса. Первой отправной точкой должна быть Отдел 7 («Процесс
накопления капитала») тома 1 «Капитала» Маркса. Этот классический отчет о происхождении капитализма следует дополнить более
свежими отчетами, но его основной анализ верен. Писателимарксисты
расширили
анализ
Маркса:
стоит
посоветовать «Исследование развития капитализма» (Studies in the
Development of Capitalism) Мориса Добба и «Против рынка»
(Against the Market) Дэвида МакНэлли, равно как «Изобретение
капитализма» (The Invention of Capitalism) Майкла Перельмана.
В книге Кропоткина «Взаимопомощь как фактор эволюции» содержится краткое изложение действий государства по разрушению общинных институтов и общей собственности на землю, как и
в его книге «Государство и его роль в истории». Книга Рудольфа
Роккера «Национализм
и
культура»
(Nationalism
and
Culture) также является важной работой. «Исследования мютюэ174

листической политической экономии» (Studies in Mutualist
Political Economy) анархо-индивидуалиста Кевина Карсона дает
прекрасное резюме (смотрите Часть 2, «Капитализм и государство:
прошлое, настоящее и будущее» (Capitalism and the State: Past,
Present and Future)), как и его эссе «Железный кулак за невидимой рукой» (The Iron Fist behind the Invisible Hand).
F.8.1 Какие социальные силы стояли за подъемом капитализма?
Капиталистическое общество возникло относительно недавно.
По Марксу, хотя рынки существовали тысячелетие, «начало капиталистической эры относится лишь к XVI столетию» [Капитал, Т. 1,
стр. 728]. Как отмечал Мюррей Букчин, в течение «долгой эпохи, возможно, охватывающей более пяти веков» капитализм «сосуществовал с феодальными и примитивными товарными отношениями» в Европе. Он утверждает, что этот период «просто нельзя рассматривать как “переходный” без возврата настоящего в прошлое» [From Urbanisation to Cities, p. 179]. Другими словами, капитализм не был неизбежным результатом «истории» или социальной эволюции.
Далее Букчин отметил, что капитализм существовал «с растущей значимостью в смешанной экономике Запада с четырнадцатого до семнадцатого века», но он «буквально взорвался в Европе, особенно в Англии, в восемнадцатом и особенно в девятнадцатом веках» [Там же, p. 181]. Возникает вопрос, что же скрывалось за
этой «растущей значимостью»? Капитализм «взорвался» из-за своей изначально более эффективной природы или из-за того, что здесь
работали другие, неэкономические силы? Как мы покажем, это определенно было второе – капитализм родился не из экономических сил,
а из политических действий общественных элит, которые обогатились
благодаря ростовщичеству. В отличие от кустарного (примитивного
товарного) производства, наемный труд порождает неравенство и богатство для немногих, и поэтому будет отбираться, защищаться и поощряться теми, кто контролирует государство в своих экономических
и социальных интересах.
Развитию капитализма в Европе благоприятствовали две общественные элиты: растущий класс капиталистов в вырождающихся
средневековых городах и абсолютистское государство. Средневековый
город был «полностью изменен постепенным увеличением могущества торгового капитала, главным образом за счет внешней тор175

говли ... Тем самым внутреннее единство коммуны было ослаблено,
уступив место растущей кастовой системе и неизбежно ведущей к
прогрессивному развитию неравенства социальных интересов.
Привилегированные меньшинства все более решительно настаивали на централизации политических сил сообщества ... Меркантилизм в погибающих городских республиках логически привел к спросу
на более крупные экономические единицы [т.е. к национализации
рынка]; и этим сильно усилилось стремление к более сильным политическим формам ... Таким образом, город постепенно превратился
в небольшое государство, прокладывая путь для будущего национального государства» [Rudolf Rocker, Nationalism and Culture, p.
94]. Кропоткин подчеркивал, что в этом разрушении общинной самоорганизации государство служило не только интересам растущего
класса капиталистов, но и своим собственным. Подобно тому, как землевладелец и капиталист ищут рабочую силу и рынок труда, состоящий из отдельных и изолированных индивидов, так и государство
стремится устранить всех потенциальных соперников своей власти и
таким образом выступает против по отношению «ко всем сообществам, ко всем частным организациям, каковы бы ни были их цели» [Государство его роль в истории].
Растущая экономическая мощь протокапиталистов вступала в
противоречие с мощью феодалов, а это означало, что первым требовалась помощь для укрепления своего положения. Эта помощь пришла в
виде монархического государства, которое, в свою очередь, нуждалось
в поддержке против феодалов. Имея за собой силу абсолютизма, капитал мог начать процесс увеличения своей власти и влияния путем
расширения «рынка» посредством действий государства. Такое использование государственного принуждения было необходимо потому, что, как отмечал Букчин, «[в] каждом докапиталистическом обществе противостоящие силы ... существовали для ограничения
рыночной экономики. Не менее важно то, что многие докапиталистические общества создавали то, что они считали непреодолимыми препятствиями на пути проникновения государства в общественную жизнь». Он отметил «способность деревенских общин
противостоять вторжению торговых и деспотических политических форм в прочный общественный субстрат». Чтобы сломить это
сопротивление, требовалось государственное насилие, и неудивительно, что «единственным классом, получившим наибольшую выгоду
от растущего национального государства, была европейская бур176

жуазия ... Эта структура ... заложила основу для следующей великой системы мобилизации рабочей силы: фабрике» [The Ecology of
Freedom, pp. 207–8 and p. 336]. Абсолютистское государство, как отмечал Роккер, «зависело от помощи этих новых экономических сил,
и наоборот», и поэтому оно «поначалу способствовало планам торгового капитала», поскольку его казна наполнялась за счет расширения торговли. Его армии и флот «способствовали расширению промышленного производства, потому что они требовали ряда вещей,
для крупномасштабного производства которых мастерские мелких
торговцев уже не были приспособлены. Таким образом постепенно
возникли так называемые мануфактуры, предшественники более
поздних крупных промышленных предприятий» [Там же, pp. 117–8].
Как таковую, невозможно недооценить роль государственной власти в
создании предпосылок как для сельскохозяйственного, так и для промышленного капитализма.
Некоторыми из наиболее важных государственных действий с
точки зрения ранней промышленности были так называемые законы
об огораживаниях, согласно которым «общие земли» – бесплатные
сельхозугодья, совместно используемые крестьянами в большинстве
сельских деревень, – были «огорожены» или включены в поместья
различных арендодателей в частную собственность (смотрите главу
F.8.3). Это обеспечило полчище безземельных рабочих, у которых не
было другого выбора, кроме как продавать свой труд помещикам и
капиталистам. Действительно, широко распространенная независимость, вызванная владением большинством домашних хозяйств землей, заставила растущий класс капиталистов жаловаться, как один из
них выразился, «на то, что люди, которые должны работать
наемными рабочими, цепляются за землю и из-за непослушания их
сердца предпочитают независимость как сквоттеров, чем работу
у хозяина» [цит. по: Allan Engler, The Apostles of Greed, p. 12]. Находясь на службе у хозяина, государство всегда было готово подавить
любые признаки «непослушания» и «независимости» (такие как забастовки, беспорядки, профсоюзы и тому подобное). Например, во
Франции XVII века был принят «ряд указов ... которые запрещали
рабочим менять место работы или которые запрещали собрания
рабочих или забастовки под страхом телесных наказаний или даже
смерти. (Даже теологический факультет Парижского университета счел нужным торжественно выступить против греха рабо177

чих
организаций)» [Maurice
Dobb, Studies
in
Capitalism
Development, p. 160].
Кроме того, другие формы государственной помощи обеспечивали капиталистическим фирмам фору, тем самым обеспечивая их доминирование над другими формами работы (такими как кооперативы). Основным способом создания объединения ресурсов, который
можно было использовать для инвестиций, было использование меркантилистской политики, которая использовала протекционистские
меры для обогащения капиталистов и помещиков за счет потребителей и их рабочих. Например, одна из самых распространенных жалоб
ранних капиталистов заключалась в том, что рабочие не могли регулярно приходить на работу. Проработав несколько дней, они исчезли,
так как заработали достаточно денег, чтобы жить. Из-за роста цен на
продукты питания, вызванного протекционистскими мерами, рабочим приходилось работать дольше и усерднее, и поэтому они привыкли к фабричному труду. Кроме того, меркантилизм позволил отечественной промышленности развиваться, исключив иностранную конкуренцию, и таким образом позволил промышленникам получать
сверхприбыли, которые они затем могли использовать для увеличения своих инвестиций. По словам марксистского историка экономики
Мориса Добба:
«Короче говоря, меркантильная система была системой регулируемой государством эксплуатации посредством торговли, которая играла очень важное правило в юности капиталистической
промышленности: по сути, это была экономическая политика эпохи первоначального накопления» [Там же, p. 209].
Как резюмирует Роккер, «когда абсолютизм победоносно преодолел все противодействие национальному объединению, продвигая
меркантилизм и экономическую монополию, он дал всей социальной
эволюции направление, которое могло привести только к капитализму» [Там же, pp. 116–7].
Меркантилистская политика принимала множество форм, включая предоставление государством капитала новым отраслям промышленности, освобождение их от правил гильдии и налогов, установление монополий на местных, иностранных и колониальных рынках и
предоставление титулов и пенсий успешным капиталистам. Что касается внешней торговли, государство помогало доморощенным капиталистам, вводя тарифы, квоты и запреты на импорт. Они также за178

претили экспорт инструментов и технологий, а также эмиграцию квалифицированных рабочих, чтобы остановить конкуренцию (это относилось к любым колониям, которые могли быть у конкретного государства). Другие стратегии применялись в соответствии с потребностями конкретных государств. Например, английское государство ввело серию законов о навигации, которые вынуждали торговцев использовать английские корабли для посещения своих портов и колоний
(это разрушило торговлю Голландии, ее главного соперника). Также
не следует сводить к минимуму влияние войны, поскольку спрос на
оружие и транспорт (включая корабли) увеличивает государственные
расходы в экономике. Неудивительно, что, учитывая это предпочтение
отечественной промышленности за счет ее соперников и подчиненного рабочего класса, период меркантилизма был периодом в целом
быстрого роста, особенно в Англии.
Как мы обсуждали в подразделе C.10, какой-то меркантилизм
всегда требовался от страны для индустриализации. В целом, как выразился экономист Пол Ормерод, «совет следовать чистой политике свободного рынка кажется ... противоречит урокам практически
всей экономической истории после промышленной революции ...
каждой страны, которая перешла к... сильному устойчивому росту... сделал это в явном нарушении чистых принципов свободного
рынка». Эти меры включают использование «тарифных барьеров» для защиты зарождающихся отраслей, «государственных субсидий» и «активного государственного вмешательства в экономику».
Он резюмирует: «Модель предпринимательской деятельности на
товарном рынке с разумной государственной поддержкой и репрессиями на рынке труда кажется хорошей моделью экономического
развития» [The Death of Economics, p. 63].
Таким образом, социальные силы, создающие капитализм, представляли собой сочетание капиталистической деятельности и действий государства. Но без поддержки государства сомнительно, что
капиталистической деятельности было бы достаточно, чтобы произвести первоначальное накопление, необходимое для запуска экономического движения. Отсюда необходимость меркантилизма в Европе и его
модифицированного родственника государственной помощи, тарифов
и «гомстед-актов» в Америке.

179

F.8.2 Каков был социальный контекст заявления о «невмешательстве» (laissez-faire)?
Медовый месяц интересов между ранними капиталистами и автократическими королями длился недолго. «Та же самая монархия,
которая по веским причинам стремилась способствовать достижению целей торгового капитала и ... сама поддерживала свое развитие за счет капитала, наконец превратилась в серьезное препятствие для любого дальнейшего развития европейской промышленности» [Rudolf Rocker, Nationalism and Culture, p. 117].
Это социальный контекст выражения «laissez-faire» – система,
которая переросла поддержку, её защитницу на ранних этапах. Как
дети в конечном итоге восстают против опеки и правил своих родителей, так и капиталисты восстали против чрезмерной поддержки абсолютистского государства. Меркантилистская политика благоприятствовала одним отраслям и наносила ущерб росту других. Правила и
постановления, налагаемые на тех, кого он одобрял, снижали гибкость
капиталистов к изменяющимся условиям. Как утверждает Роккер, «как бы абсолютистское государство в своих собственных интересах ни стремилось удовлетворить потребности торговли, оно
по-прежнему налагало на промышленность бесчисленные оковы,
которые постепенно становились все более и более гнетущими ...
[это] стало невыносимым бременем... который парализовал всю
экономическую и социальную жизнь» [Там же, p. 119]. В общем, меркантилизм стал скорее помехой, чем помощью, и поэтому его пришлось заменить. С ростом экономической и социальной власти класса
капиталистов эта замена стала проще. Как отмечает Эррико Малатеста:
«Развитие производства, обширное расширение торговли,
безмерная власть денег ... гарантировали это превосходство [экономической власти над политической властью] капиталистическому классу, который, больше не довольствуясь поддержкой правительства, требовал, чтобы правительство возникло из его собственных рядов. Правительство, обязанное своим происхождением
праву на завоевание ... хотя в силу существующих обстоятельств
подчиняющееся капиталистическому классу, продолжало сохранять гордое и презрительное отношение к своим теперь уже богатым бывшим рабам и претендовало на независимость от господства. Это правительство действительно было защитником, жандармом владельцев собственности, но из тех жандармов, которые
180

считают себя кем-то и ведут себя высокомерно по отношению к
людям, которых они должны сопровождать и защищать, когда они
не грабят и не убивают их в следующей подворотне; и класс капиталистов избавился от него ... и заменил его правительством по
своему собственному выбору, постоянно находящимся под его контролем и специально организованным для защиты этого класса от
любых возможных требований со стороны обездоленных» [Anarchy,
pp. 22–3].
Малатеста здесь указывает на истинное значение слов «оставь
нас в покое» или «laissez-faire». Абсолютистское государство (а не
«государство» как таковое) начало вмешиваться в коммерческую деятельность и власть капиталистов, поэтому они решили, что оно должно уйти – что и предпринял растущий класс капиталистов, когда они
использовали такие народные движения, как Английская, Французская и Американская революции. В таких обстоятельствах, когда государство не полностью контролируется классом капиталистов, тогда
имеет смысл выступить против государственного вмешательства, каким бы полезным оно ни было в прошлом – государство, управляемое
аристократическими и феодальными землевладельцами, не создает
классового законодательства в совершенно нужном виде. Оно меняется, когда члены капиталистического класса держат государственную
власть и когда землевладельцы начинают действовать больше как
сельские капиталисты, и, что неудивительно, принцип laissez-faire был
быстро изменен, а затем от него отказались, когда капиталисты могли
полагаться на капиталистическое государство для поддержки и
защиты своей экономической власти внутри общество.
Когда капитализм был избавлен от нежелательного вмешательства за счет враждебного использования государственной власти некапиталистическими классами, тогда laissez-faire имел свою полезность (точно так же, как он полезен сегодня, когда атакует общественное благосостояние). Как только это было достигнуто, вмешательство
государства в жизнь общества поощрялось и приветствовалось капиталистами. «Парадоксально, что главными действующими лицами
государства, в его политической и административной власти, были утилитаристы из среднего класса, по другую сторону знамени
которых были начертаны доктрины экономического Laissez
Faire» [E.P. Thompson, The Making of the English Working Class, p.
90]. Капиталисты просто хотели, чтобы капиталистические государства заменили монархические государства, чтобы главы прави181

тельств следовали государственной экономической политике, которую
капиталисты считают выгодной для их класса в целом. И как утверждает экономист по развитию Лэнс Тейлор:
«В долгосрочной перспективе переходов к современному экономическому росту на условиях невмешательства не будет. Государство всегда вмешивалось, чтобы создать класс капиталистов, а
затем оно должно регулировать класс капиталистов, а затем государство должно беспокоиться о том, чтобы его захватил класс
капиталистов, но государство всегда было в нужном месте» [цит.
по: Noam Chomsky, Year 501, p. 104].
Чтобы атаковать меркантилизм, ранние капиталисты должны
были игнорировать успешное влияние его политики на развитие промышленности и «сбережения» для будущей экономической деятельности. Как указывает Уильям Лазоник, «политической целью [Адама
Смита] “Исследование о природе и причинах богатства
народов” была атака на меркантилистские институты, которые
британская экономика создавала за предыдущие двести лет. Тем не
менее, предлагая институциональные изменения, Смиту не хватало динамического исторического анализа. Нападая на эти институты, Смит мог бы спросить, почему размер мирового рынка, доступного Великобритании в конце восемнадцатого века, находился
под таким уникальным контролем Великобритании. Если
бы Смит задал этот “важный вопрос”, он, возможно, был бы вынужден отдать должное британским размерам мирового рынка
тем самым меркантилистским учреждениям, которые он атаковал». Более того, он «мог бы признать неразрывную связь между
экономической и политической властью в подъеме Великобритании
к международному господству». В целом, «[о чем] британские защитники невмешательства забыли говорить о той роли, которую
система национальной власти сыграла в создании условий для Британии, чтобы встать на путь динамичного развития ... Они не удосужились спросить как Британия достигла положения [“мастерской мира”], в то время как они удобно игнорировали постоянно действующую систему национальной власти – Британскую империю –
которая
...
продолжала
поддерживать
позицию
Великобритании» [Business Organisation and the Myth of the
Market Economy, p. 2, p. 3 and p.5].
182

Аналогичные комментарии применимы к американским сторонникам laissez-faire, которые не замечают, что «традиционная» американская поддержка всемирной свободной торговли – явление довольно недавнее. Она началась только в конце Второй мировой войны (хотя, конечно, внутри Америки использовалась военная кейнсианская
политика). В то время как американская промышленность развивалась, у государства и класса капиталистов не было времени на невмешательство (подробности смотрите в главе F.8.5). После того, как они
окрепли, Соединенные Штаты начали проповедовать принцип невмешательства всему остальному миру – и начали шутить над своей
собственной историей, считая свои лозунги о невмешательстве секретом своего успеха. Тем не менее, как и все другие успешные промышленники, государство могло бы помогать капиталистам прямо или
косвенно (через тарифы, земельную политику, подавление рабочего
движения, субсидирование инфраструктуры и т. д.), И оно «оставило
бы их в покое», чтобы угнетать и эксплуатировать рабочих, эксплуатировать потребителей, построить свои индустриальные империи и
так далее.
Такис Фотопулос указывает, что социальные силы, работающие
над «освобождением» рынка, не представляли собой «естественную»
эволюцию к свободе:
«Вопреки тому, что утверждают либералы и марксисты,
маркетизация экономики была не просто эволюционным процессом,
следующим за расширением торговли при меркантилизме ... современном [т.е. капиталистические] рынки не возникли из местных
рынков и/или рынков иностранных товаров ... национальное государство, которое только зарождалось в конце средневековья, сыграло решающую роль в создании условий для “национализации” рынок ... и ... освободив рынок от эффективного общественного контроля» [«The Nation-state and the Market», pp. 37–80 Society and
Nature, vol. 2, No. 2, pp. 44–45].
«Освобождение» рынка означает освобождение тех, кто «владеет» большей частью рынка (то есть богатой элиты), от «эффективного
социального контроля», но остальному обществу повезло меньше.
Кропоткин делает тот же вывод: «Предоставляя капиталисту хоть
какую-то степень свободы для накопления своего богатства за
счет беспомощных рабочих, правительство нигде и никогда ... не
183

предоставляло рабочим возможность “делать то, что им заблагорассудится”» [Anarchism, p. 182].
Итак, выражение «laissez-faire» восходит к периоду, когда капиталисты возражали против ограничений, которые изначально помогли создать их. Это не имеет ничего общего со свободой как таковой и
гораздо больше связано с потребностями капиталистов во власти и
прибыли. Также следует помнить, что в то время государством управляли богатые и для богатых. В выборах, где они проходили, участвовали самые состоятельные владельцы собственности мужского пола.
Это означало, что призыв к невмешательству имел два аспекта. С одной стороны, стороны элиты, направленной на устранение правил и
вмешательств, которые они считали обременительными и ненужными, поскольку их социальное положение было обеспечено их экономической мощью (меркантилизм превратился в собственно капитализм, когда рыночной власти обычно было достаточно, чтобы вызвать
зависимость и повиновение как рабочий класс были успешно лишены
земли и средств производства). С другой стороны, серьезные социальные реформаторы (такие как Адам Смит), которые признали, что издержки государственного регулирования, основанного на элите,
обычно ложатся на людей рабочего класса. Моральный авторитет последних использовался, чтобы поддержать желание первых максимизировать свое богатство, возлагая затраты на других (рабочих, клиентов, общество и экосистему планеты), а государство ждало своего часа,
чтобы поддержать их по мере необходимости.
Неудивительно, что люди из рабочего класса признали лицемерие этой договоренности (даже если большинство современных правых «либертарианцев» этого не делают и предоставляют свои услуги,
оправдывая действия и желания репрессивных и эксплуататорских
олигархов, стремящихся к монополистическим позициям). Они обратились к политическому и социальному активизму, стремясь изменить
систему, в которой экономическая и политическая власть усиливали
друг друга. Некоторые (например, чартисты и марксисты) выступали
за политические реформы, чтобы превратить демократию в подлинный принцип «один человек – один голос». Таким образом, политическая свобода будет использоваться, чтобы положить конец худшим
проявлениям так называемой «экономической свободы» (то есть капиталистическим привилегиям и власти). Другие (например, мютюэлисты) стремились к экономическим реформам, которые гарантируют, что класс капиталистов будет уничтожен посредством подлинной
184

экономической свободы. Наконец, большинство других анархистов
утверждали, что необходимы революционные изменения, поскольку
государство и капитализм настолько взаимосвязаны, что с обоими
нужно покончить одновременно. Однако борьба с государственной
властью всегда исходила от населения. Как утверждал Мюррей Букчин, было бы ошибкой изображать эту «революционную эпоху и ее
демократические устремления как “буржуазную”, образ, который
делает капитализм системой, более приверженной свободе или даже обычным гражданским свободам, чем это было исторически» [From Urbanisation to Cities, p. 180f]. Хотя капиталистический
класс, возможно, и извлек пользу из таких народных движений, как
Английская, Американская и Французская революции, но эти революции не были возглавлены буржуазией, не говоря уже о том, чтобы
начать их или бороться за них.
Мало что изменилось, поскольку капиталисты сегодня стремятся
к максимальной свободе от государства, чтобы обеспечить максимальную власть над своими наемными рабами и обществом. Одной из
важнейших форм поддержки, которую правый «либертарианец» хочет, чтобы государство (или «оборонные» фирмы) обеспечивало капитализм, является обеспечение соблюдения прав собственности – право
владельцев собственности «делать все, что они хотят» в отношении
своей собственности, что может иметь очевидные и обширные социальные последствия. «Либертарианские» капиталисты возражают
против попыток других – рабочих, общества в целом, государства и т.
д. – посягать на власть боссов. То, что это просто защита привилегий и
власти (а не свободы), обсуждалось в разделе B и в других местах в
разделе F, поэтому мы не будем здесь повторяться. Сэмюэл Джонсон
однажды заметил, что «мы слышим самые громкие вопли о свободе
среди погонщиков негров» [цит.: Noam Chomsky, Year 501, p. 141].
Наши современные «либертарианские» капиталистические погонщики наемных рабов визжат о точно такой же «свободе».
F.8.3 Какие еще формы принимало государственное вмешательство в создание капитализма?
Помимо того, что государство оплачивало новые формы производства и социальные отношения, а также защищало власть владельцев, оно вмешивалось в экономику и другими способами. Как мы отмечали в главе B.2.5, государство сыграло ключевую роль в трансформации правовых кодексов общества на капиталистический лад, игнорируя обычаи и обычное право, когда это было удобно. Аналогичным
185

образом, использование тарифов и предоставление монополий компаниям сыграли важную роль в накоплении капитала за счет трудящихся, равно как и разрушение профсоюзов и подавление забастовок.
Однако одним из самых вопиющих актов было огораживание
общинной земли. В Британии посредством Законов об огораживании
земля, которая свободно использовалась бедными крестьянами, была
объявлена крупными помещиками как частная собственность. Как писал социалистический историк Э. Томпсон в итоге: «Социальное насилие огораживания состояло ... в радикальном, тотальном наложении на деревню капиталистических определений собственности» [The Making of the English Working Class, pp. 237–8]. Права
собственности, отдававшие предпочтение богатым, заменили права
пользования и свободное соглашение, которые регулировали использование крестьянской общины. В отличие от прав пользования, которые принадлежат человеку, права собственности требуют вмешательства государства для создания и поддержания. «Парламент и закон
наложили капиталистические определения на исключительную собственность на землю», — отмечает Томпсон. Этот процесс включал
игнорирование желаний тех, кто пользовался общим достоянием, и
подавление тех, кто возражал. Парламентом, конечно же, управляли
богатые и для богатых, которые тогда просто «соблюдали правила,
которые они сами установили» [Customs in Common, p. 163].
Неудивительно, что многие лендлорды разбогатели бы благодаря огораживанию общинных земель, пустошей и низменностей, в то
время как у многих простых людей отняли вековые права. Ограждение земли было гигантской аферой со стороны крупных землевладельцев. По словам одного английского народного стихотворения,
написанного в 1764 году в знак протеста против огораживания:
Они пороли бабу и драли мужика
За то, что сперли те гуся из общака,
Но не наказан был никак,
Кто у гуся украл общак.
Следует помнить, что процесс огораживания не ограничивался
только периодом промышленной революции. Как отмечает Колин
Уорд, «во времена Тюдоров волна ограждений землевладельцами,
которые стремились извлечь выгоду из высокой цены на шерсть,
лишила простых людей средств к существованию и вынудила их искать работу в других местах или становиться бродягами или
186

сквоттерами в пустырях на окраинах деревень» [Cotters and
Squatters, p. 30]. Эта первая волна увеличила численность сельского
пролетариата, продававшего свой труд ленлордам. Мы также не
должны забывать, что это навязывание капиталистических прав собственности не означало, что оно было незаконным. Как отмечает
Майкл Перельман, «формально это лишение собственности было
совершенно законным. Ведь у крестьян не было права собственности в узком смысле слова. У них были только традиционные права.
По мере развития рынков сначала голодные к земле дворяне, а затем и буржуазия использовали государство для создания правовой
структуры с целью отмены этих традиционных прав» [The
Invention of Capitalism, pp. 13–4].
Несмотря на то, что это формально законно, поскольку домовладельцы установили закон, последствия этой кражи земли не следует
недооценивать. Без земли вы не можете жить и вынуждены продавать
свою свободу другим. Это дает тем, у кого есть капитал, преимущество,
которое будет иметь тенденцию к увеличению, а не к уменьшению неравенства в обществе (и, таким образом, с течением времени ставит
безземельных рабочих в невыгодное положение). Этот процесс можно
увидеть на ранних стадиях капитализма. С огораживанием земель появилась сельскохозяйственная рабочая сила, которой приходилось ездить от места к месту ради получения работы. Этот приток безземельных бывших крестьян в города привел к тому, что традиционная система гильдий рухнула и превратилась в капиталистическую промышленность с боссами и наемными рабами, а не с мастерамиремесленниками и их подмастерьями. Поэтому ограждение земли играло ключевую роль, ибо «очевидно, что экономическое неравенство
вряд ли приведет к разделению общества на класс хозяевработодателей и класс наемных работников, если доступ к средствам производства, включая землю, не будет тем или иным способом закрыт для значительной части общества» [Maurice
Dobb, Studies in Capitalist Development, p. 253].
Важность доступа к земле резюмируется в этом слове последователей Генри Джорджа (писателя XIX века, который выступал
за «единый налог» и национализацию земли). Основной аргумент о
важности земли джорджисты получили по этим нескольким превосходным строфам:
Экономист колледжа планировал
Как без земли бы он проживал
187

Он наверняка б преуспел
Но надобность он обнаружил
В еде, убежище и месте, где бы спал
Таким образом, анархисты обеспокоены «земельной монополией», частью которой были Законы об огораживании. Земельная монополия, говоря словами Такера, «состоит в обеспечении правительством прав на землю, которые не основываются на личном владении и обработке земли» [The Anarchist Reader, p. 150]. Поэтому
следует помнить, что общинная земля не включала в себя крупные
владения членов феодальной аристократии и других помещиков. Это
способствовало искусственному ограничению доступной земли и созданию сельского пролетариата не меньше, чем огораживание.
Важно помнить, что наемный труд впервые появился на земле, и
это была защита земельных титулов помещиков и знати в сочетании с
огораживанием, что означало, что люди не могли просто обрабатывать свою землю. Сложные экономические обстоятельства, создаваемые огораживанием земли и соблюдением прав собственности на
большие поместья, гарантировали, что капиталистам не нужно было
направлять оружие в головы людей, чтобы заставить их работать долгие часы в авторитарных, бесчеловечных условиях. В таких условиях,
когда большинство лишено собственности и сталкивается с угрозой
голода, бедности, бездомности и так далее, «применение силы» не
требуется. Но оружие требовалось, чтобы укрепить систему частной
собственности, которая в первую очередь создала рынок труда, оградить общинные земли и защитить поместья знати и богатых.
Уменьшая доступность земли для сельских жителей, ограждения
разрушили независимость рабочего класса. Благодаря этим законам
бесчисленное количество крестьян было лишено доступа к своим
прежним средствам к существованию, что вынудило их искать работу
у помещиков или мигрировать в города в поисках работы на недавно
появившихся фабриках зарождающихся промышленных капиталистов, которые таким образом получали готовый источник дешевой рабочей силы. Капиталисты, конечно, не так описывали результаты, но
пытались запутать проблему своей обычной риторикой о цивилизации и прогрессе. Так, Джон Беллерс, сторонник ограждений в XVII веке, утверждал, что общинные земли были «препятствием для промышленности и ... рассадниками праздности и дерзости». «Леса и
великие общины делают находящихся на них бедняков слишком похожими на индейцев» [цит. по: Thompson, там же, p. 165]. В другом
188

месте Томпсон утверждает, что община «теперь рассматривалась
как опасный центр недисциплинированности ... Идеология добавилась к личным интересам. Для джентльменов стало делом государственной политики исключать батраков из общин, доводить своих
рабочих до зависимости» [The Making of the English Working
Class, pp. 242–3]. Дэвид МакНэлли подтверждает это, заявляя,
что «именно эти элементы материальной и духовной независимости стремились уничтожить многие из наиболее откровенных
сторонников огораживания». Сторонники огораживания в XVIII веке «были в этом отношении весьма откровенны. Они утверждали,
что общие права и доступ к общинным землям обеспечивают определенную социальную и экономическую независимость и тем самым
создают ленивую, распутную массу сельской бедноты, которая избегает честного труда и посещения церкви ... Отказ таким людям в
общих землях и общих правах будет заставлять их подчиняться
жесткой дисциплине, установленной рынком труда» [Against the
Market, p. 19].
Общины давали людям рабочего класса определенную степень
независимости, которая позволяла им быть «наглыми» по отношению
к своим ставленникам. Это необходимо было остановить, поскольку
это подрывало самые корни властных отношений в обществе. Община увеличивала свободу простых людей и делала их менее склонными выполнять приказы и соглашаться на наемный труд. Ссылка на
«индейцев» будет адекватна, поскольку независимость и свобода коренных американцев хорошо задокументированы. Общей чертой обеих культур была общинная собственность на средства производства и
свободный доступ к ним (узуфрукт). Это обсуждается далее в подразделе I.7 (Либертарный социализм не уничтожит личность?). Как подчеркивал Букчин, фабрика «возникла не из-за необходимости интегрировать рабочую силу с современным оборудованием», а скорее
для того, чтобы регулировать рабочую силу и сделать ее регулярной.
Ибо «“неравномерность” или “естественность” ритма и интенсивности традиционных систем труда больше способствовала увлечению буржуазии социальным контролем и ее резко антинатуралистическому мировоззрению, чем цены или заработки, требуемые ее
работниками. В большей степени, чем какой-либо отдельный технический фактор, эта нерегулярность привела к рационализации
труда в рамках единой совокупности правил, к дисциплине труда и
регулированию времени, которые привели к созданию современной
189

фабрики ... Первоначальной целью фабрики было доминирование над
трудом и низвержение независимости рабочего от капитала» [The
Ecology of Freedom, p. 406].
Отсюда насущная необходимость разорвать связи рабочих с землей, и поэтому «потеря этой независимости включала в себя потерю контакта рабочего с выращиванием продуктов питания ...
Жить в коттедже ... часто означало возделывать семейный сад,
возможно, пасти корову, приготовить себе хлеб и уметь содержать
дом в хорошем состоянии. Полностью стереть эти навыки и средства к существованию из жизни рабочего стало промышленным
императивом». Таким образом, «полная зависимость рабочего от
фабрики и промышленного рынка труда была непреодолимой предпосылкой для триумфа индустриального общества ... Необходимость уничтожить любые независимые средства жизни, которые
мог получить рабочий ... Все это включало проблему сокращения
пролетариата до состояния полного бессилия перед капиталом. А
вместе с этим бессилием пришла пассивность, потеря характера и
общности, а также упадок моральных устоев» [Bookchin, там же,
pp. 406–7]. Неудивительно, что существовала положительная связь
между изоляцией и миграцией из деревень и «определенная корреляция ... между степенью ограждения и опорой на низкие ставки ... миграцией и более высоким уровнем обнищания». Более того, «уровень
жизни, как правило, был намного выше в тех районах, где рабочему
удавалось совмещать промышленную работу с сельским хозяйством ... Доступ к общему содержанию означал, что рабочие могли
пасти животных, собирать дрова, камни и гравий, копать уголь,
охотиться и ловить рыбу. Эти права часто определяли разницу
между существованием и крайней нищетой» [David McNally, там
же, p. 14 and p. 18]. Законы об охоте также гарантировали, что крестьянство и слуги не могли законно охотиться за едой, поскольку со времен Ричарда II (1389 г.) до 1831 г. ни один человек не мог убивать
дичь, если он не имеет права собственности или социального положения.
Ограждение общественных благ (в какой бы форме оно ни принималось – смотрите главу F.8.5 для эквивалента в США) решало обе
проблемы – высокую стоимость рабочей силы, а также свободу и достоинство работника. Огораживания прекрасно иллюстрируют принцип, согласно которому капитализм требует, чтобы государство гарантировало, что большинство людей не имеет свободного доступа к ка190

ким-либо средствам к существованию и поэтому должно продавать себя капиталистам, чтобы выжить. Нет сомнений в том, что если бы государство «оставило в покое» европейское крестьянство, разрешив им
продолжать свою практику коллективного ведения сельского хозяйства («коллективное хозяйство», поскольку, как показывает Кропоткин, крестьяне разделяли не только землю, но и большую часть сельскохозяйственного труда), капитализм не мог бы закрепиться (смотрите «Взаимопомощь как фактор эволюции», чтобы узнать
больше о европейских ограждениях [C. 233–240]). Как отмечает Кропоткин, «примеры того, чтобы общинники сами разделяли между
собой общинные земли, были редки, между тем как государства везде понуждали их к подобному разделу или просто благоприятствовали захвату их земель частными лицами» дворянами и богатыми.
Таким образом, «разговоры об естественной смерти деревенских
общин в силу экономических законов представляют такую же безобразную шутку, как если бы мы говорили об естественной смерти
солдат, убитых на поле битвы» [Взаимопомощь как фактор
эволюции, стр. 239 и стр. 240].
Когда рынок труда был создан посредством огораживания и земельной монополии, государство не оставило его на самотек. Когда
рыночные условия благоприятствовали рабочему классу, государство
прислушалось к призывам помещиков и капиталистов и вмешалось,
чтобы восстановить «естественный» порядок. Государство веками активно использовало закон, чтобы снизить заработную плату и запретить профсоюзы рабочих. В Британии, например, после «Черной
смерти» не хватало «слуг». Вместо того, чтобы позволить рынку творить чудеса, землевладельцы обратились к государству, и результатом
стал «Статут рабочих» 1351 года:
«В то время как против злонамеренности слуг, которые стали дороги после чумы и не хотят служить иначе, как за чрезмерную
плату, недавно был издан [статут] нашим сеньором королем ...
обязаны служить, получая денежную плату и содержание, которые
были обычным в местах, где они должны служить в двадцатый год
царствования названного нашего сеньора короля или пятью или шестью годами раньше, и что эти слуги в случае отказа служить таким образом будут подвергаться наказанию путем заключения в
тюрьму .... и вот, насколько дано понять нашему сеньору королю в
настоящем парламенте петицией общины, оказывается, что
названные слуги, не обращая никакого внимания на названный ордо191

нанс, ... к великому урону магнатов и разорению всей общины, против чего эта же община просит какого-нибудь средства. Вследствие этого в этом парламенте, с согласия прелатов, графов, баронов и других магнатов и названной общины, здесь собравшихся,
для того, чтобы обуздать злонамеренность названных: слуг, было
повелено и постановлено нижеследующее».
Таким образом, действия государства были необходимы, потому
что у рабочих увеличилась переговорная сила и требовалась более высокая заработная плата, что, в свою очередь, привело к инфляции во
всей экономике. Другими словами, ранняя версия NAIRU (смотрите
раздел С.9). В той или иной форме этот статут оставался в силе вплоть
до XIX века (более поздние версии сделали незаконным «сговор» для
установления заработной платы, то есть организацию с требованием
повышения заработной платы). Такие меры особенно требовались, когда рынок труда иногда благоприятствовал рабочему классу. Например, «после Реставрации [английской монархии], — отмечал Добб, —
когда нехватка рабочей силы снова стала серьезной жалобой, а
имущий класс был серьезно напуган неподчинением времен Содружества, крики за законодательное вмешательство с целью удержания
заработной платы на низком уровне, привлечения бедных к трудоустройству и расширения системы работных домов и “исправительных домов”, а фермерство из бедняков снова достигло апогея».
То же самое произошло в континентальной Европе [Там же, p. 234].
Поэтому работодатели снова и снова призывали государство
предоставить силу для подавления рабочего класса, искусственно занижать заработную плату и укреплять их экономическую власть и авторитет. Хотя такому законодательству часто было трудно обеспечить
соблюдение и оно часто было неэффективным, поскольку реальная
заработная плата со временем увеличивалась, угроза и использование
государственного принуждения могли гарантировать, что она не будет
расти так быстро, как это могло бы происходить в противном случае.
Точно так же использование судов и войск для разгона профсоюзов и
забастовок очень помогло процессу накопления капитала. Затем были
различные законы, регулирующие свободное передвижение рабочих. «На протяжении веков, — отмечает Колин Уорд, — в жизни бедного большинства в сельской Англии доминировал закон о бедных и
его разветвления, такие как Закон о поселении 1697 года, запрещавший иностранцам входить в приход, если у них не было свидетельства о поселении, в котором их родной приход согласился за192

брать их обратно, если они будут нуждаться в помощи. Как и работный дом, это было ненавистное учреждение, которое просуществовало до XX века» [Там же, p. 31].
Как подчеркивал Кропоткин, «теперь государство взяло на себя улаживать … споры» между рабочими и начальством, «чтобы она
обеспечивала “благоприличное” существование» (конечно, благоприличное для хозяев). Оно также действовало «сурово запрещать
всякого рода союзы ... под угрозою самых суровых наказаний... Теперь, и в городе, и в деревне государство царствовало над мало связанными между собою аггрегатами отдельных личностей, и готово
было самыми суровыми мерами предотвращать всякую попытку
восстановления каких бы то ни было особливых союзов между ними». Рабочих, входивших в профсоюзы, «преследовали массами, и их
подводили под действие закона “О хозяевах и их слугах”, в силу которого довольно было простого заявления хозяина фабрики о якобы
дурном поведении его рабочих, чтобы массами арестовывать их и
осуждать. Стачки подавлялись самым деспотическим путем ... не
говоря уже о подавлениях военным путем малейших беспорядков во
время стачек ... Практика взаимной помощи, при подобных обстоятельствах, являлась далеко не легким делом ... после долгой борьбы,
длившейся более ста лет, не было завоевано право вступать в союзы» [Взаимопомощь как фактор эволюции, С. 266-7 и С. 268-9].
Законы, регулирующие заработную плату, были отменены только в
1813 году, в то время как законы против комбинаций оставались до
1825 года (хотя это не помешало Мученикам Толпаддла быть осужденными за «принесение незаконной присяги» и депортированными
в Тасманию в 1834 году). Пятьдесят лет спустя положения статута рабочих, который делали гражданским иском, если босс нарушил свой
контракт, и уголовным иском, если рабочий нарушал его, были отменены. Профсоюзы получили юридическое признание в 1871 году, в то
же время другой закон ограничил действия рабочих во время забастовки или локаута. Британские идеалы свободной торговли никогда
не включали свободу организации.
(К счастью, к тому времени под рукой были экономисты, чтобы
объяснить рабочим, что организация, требующая повышения заработной платы, противоречит их собственным интересам. По странному совпадению, все эти законы против профсоюзов на самом деле помогли рабочему классу, обеспечив соблюдение необходимых
условий для совершенной конкуренции на рынке труда! Какова веро193

ятность этого? Конечно, хотя профсоюзы считаются нежелательными
с точки зрения ведущих экономистов и, по странному совпадению,
боссов, в наши дни профсоюзы, как правило, не запрещены, а довольно жестко регулируются. Свободолюбивые, верные дерегуляции тэтчеристы приняли шесть законов о занятости в период с 1980 по 1993
год, ограничивая забастовки, требуя предзабастовочного голосования,
запрещая второстепенные действия, ограничивая пикетирование и
давая работодателям право добиваться судебных запретов в случае
сомнений в законности действий – в интересах рабочих, разумеется,
поскольку по какой-то причине политики, боссы и экономисты всегда
знали, что лучше для профсоюзного движения больше, чем самому
движению. А если они возражали, что ж, государство было для этого).
Поэтому для любого, кто хоть немного знаком с историей рабочего класса, идея о том, что может существовать экономическая теория, игнорирующая властные отношения между боссами и рабочими,
является особенно корыстной шуткой. В экономических отношениях
всегда присутствует элемент власти, даже если он нужен только для
защиты собственности и власти богатых – невидимая рука всегда рассчитывает на очень заметный Железный кулак, когда это необходимо.
Как незабываемо выразился Кропоткин, подъем капитализма всегда
был свидетелем того, как государство «придави[ло], принизи[ло] работника» и «выработа[ло] систему промышленного рабства».
Итак, то, что буржуазией «было уничтожено… как помеха промышленности», считалось «бесполезны[м] и даже вредны[м]», но этот
класс «тщательно сохранил, это – власть государства над промышленностью, над промышленным рабом – рабочим». Также не
следует упускать из виду роль государственного образования, в рамках
которого «в молодых умах всегда искусно развивали и до сих пор развивают дух добровольного рабства, с целью упрочить навеки подчинение подданного государства» [Государство и его роль в истории]. Такое образование также помогало детям привыкать к послушанию и скуке, необходимым для наемного рабства.
Как и в недавнем случае с фашистским Чили, капитализм «свободного рынка» был навязан большинству общества элитой, использовавшей авторитарное государство. Это было признано Адамом Смитом, когда он выступал против государственного вмешательства
в «Исследование о природе и причинах богатства народов».
Во времена Смита правительство открыто и бесстыдно было орудием
владельцев богатств. Право голоса имели менее 10 процентов британ194

ских мужчин (и ни одной женщины). Когда Смит выступал против
государственного вмешательства, он выступал против навязывания
интересов владельцев богатства всем остальным (и, конечно же,
насколько «либеральной», не говоря уже о «либертарианской», является политическая система, в которой многие следуют установленным
правилам и законам – в так называемых интересах всех меньшинства?
Как показывает история, любое меньшинство, получившее или получившее такую власть, будет злоупотреблять ею в своих интересах).
Сегодня ситуация обратная: неолибералы и правые «либертарианцы»
выступают против государственного вмешательства в экономику
(например, регулирование крупного бизнеса), чтобы помешать обществу оказывать даже незначительное влияние на власть или интересы
элиты. Тот факт, что капитализм «свободного рынка» всегда требует
введения авторитарного государства, должен заставить всех честных
«либертарианцев» задаться вопросом: насколько «свободен» «свободный рынок»?
F.8.4 Разве огораживания – это не социалистический миф?
Короткий ответ – нет, это не так. Хотя много исторических исследований было потрачено на то, чтобы отрицать масштабы и последствия огораживаний, простой факт заключается в том, что (по
словам известного историка Э. П. Томпсона) огораживание «было достаточно простым случаем классового грабежа, сыгранного в соответствии со справедливыми правилами собственности и права,
установленными парламентом собственников и юристов» [The
Making of the English Working Class, pp. 237–8].
Ограждения были одним из способов создания «земельной монополии». Земельная монополия относилась к феодальным и капиталистическим правам собственности и владению землей (среди прочих) анархо-индивидуалистами. Вместо режима «владения и пользования» (occupancy and use), поддерживаемого анархистами, земельная
монополия позволяла немногим лишать земли многих, создавая тем
самым класс людей, которым нечего продавать, кроме своего труда.
Хотя эта монополия в наши дни менее важна в развитых странах (мало кто знает, как вести хозяйство), она была необходима как средство
консолидации капитализма. Имея выбор, большинство людей предпочли стать независимыми фермерами, а не наемными рабочими
(смотрите следующую главу). Как таковая, «земельная монополия» включает в себя нечто большее, чем просто огораживание общей
земли, но также и принуждение землевладельцев к притязаниям на
195

участки земли, большие, чем они могут обрабатывать своим собственным трудом.
Излишне говорить, что титулы землевладельцев и государства,
как правило, игнорируются сторонниками капитализма, которые
склонны концентрироваться на движении за ограждение, чтобы преуменьшить его значение. Неудивительно, потому что для них довольно неловко признать, что создание капитализма было несколько менее «безупречным» – в конце концов, капитализм изображается как
почти идеальное общество свободы. Узнать, что у идола глиняные ноги и что мы все еще живем под влиянием его происхождения, это то,
что сторонники капитализма должны отрицать. Так являются
ли ограждения социалистическим мифом? Большинство утверждает,
что это вытекает из работы знаменитого эссе историка
Дж.Д. Чемберса «Огораживания и предложение рабочей силы в промышленной революции» («Enclosures and the Labour Supply in the
Industrial Revolution») [Economic History Review, 2nd series, no. 5,
August 1953]. В этом эссе Чемберс пытается опровергнуть рассказ Карла Маркса об огораживаниях и той роли, которую они сыграли в том,
что Маркс назвал «первоначальным накоплением».
Нельзя ожидать, что мы дадим исчерпывающий отчет о дискуссиях, бушевавших вокруг этого вопроса (Колин Уорд отмечает,
что «более поздняя серия ученых предоставила на местном уровне
подробные доказательства, подкрепляющие» традиционный социалистический анализ огораживания и его влияния [Cotters and
Squatters, p. 143]). Все, что мы можем сделать, – это дать краткое изложение работы Уильяма Лазоника, который дал отличный ответ тем,
кто утверждает, что ограждения были незначительным историческим
событием
(смотрите
его «Karl
Marx
and
Enclosures
in
England» [Review of Radical Political Economy, no. 6, pp. 1–32]).
Здесь мы опираемся на его последующее обобщение критики, представленной в его книгах «Конкурентное преимущество в цехе»
(Competitive Advantage on the Shop Floor) и «Организации
бизнеса и миф о рыночной экономике» (Business
Organisation and the Myth of the Market Economy).
Есть три основные претензии к социалистическому учету огораживаний. Мы охватим каждую по очереди.
Во-первых, часто утверждают, что огораживания загнали вырванных с корнем батраков и мелких крестьян в промышленность.
Однако это никогда не утверждалось. Как подчеркивает Лазоник, не196

которые историки экономики «приписывают Марксу идею о том,
что одним махом огораживающее движение вытеснило крестьян с
земли на фабрики. Маркс не выдвигал такого упрощенного взгляда
на рост наемной рабочей силы ... Несмотря на пробелы и упущения в
историческом анализе Маркса, его основные аргументы относительно создания безземельного пролетариата важны и обоснованны. Преобразования общественных производственных отношений и
появление наемной рабочей силы в сельском хозяйстве явились важнейшими предпосылками промышленной революции» [Competitive
Advantage on the Shop Floor, pp. 12–3].
Правильно, как подчеркивают критики Маркса, что сельскохозяйственная революция, связанная с огораживанием, увеличила спрос на сельскохозяйственный труд, как утверждают Чамберс и
другие. И в этом весь смысл – огораживания создали множество обездоленных рабочих, которые должны были продать свое время/свободу, чтобы выжить, и был ли это помещик или промышленник, не имеет значения (как подчеркивал сам Маркс). Таким образом,
отчет Чемберса, по иронии судьбы, «подтверждает общие контуры
аргументов Маркса», поскольку он косвенно признает, что «в долгосрочной перспективе массовое перераспределение доступа к земле,
которое повлекло за собой огораживание, привело к отделению массы сельскохозяйственных производителей от средств производства». Таким образом, «“критической трансформацией” был не уровень занятости в сельском хозяйстве до и после огораживания, а
изменения в трудовых отношениях, вызванные реорганизацией землевладений и перераспределением доступа к земле» [Там же, p. 29,
pp. 29–30 and p. 30]. Таким образом, ключевой особенностью огораживаний было то, что они создавали запас для сельскохозяйственного
труда, запас, который не имел другого выбора, кроме как работать на
другого. Освободившись от земли, эти рабочие могли впоследствии
переселиться в города в поисках лучшей работы:
«Решающее значение для марксистского тезиса о происхождении промышленной рабочей силы имеет трансформация общественных отношений в сельском хозяйстве и создание, в первую
очередь, сельскохозяйственной наемной рабочей силы, которая могла бы в конечном счете, возможно, через рыночные стимулы, быть
втянута в промышленную рабочую силу» [Business Organisation
and the Myth of the Market Economy, p. 273].
197

Суммируя, когда критики утверждают, что огораживание увеличило спрос на сельскохозяйственный труд, они не опровергают Маркса, а подтверждают его анализ. Это связано с тем, что огораживание
привело к трансформации трудовых отношений в сельском хозяйстве
с крестьянами, а крестьяне превратились в наемных рабочих для землевладельцев (то есть сельских капиталистов). Ибо если наемный труд
является определяющей характеристикой капитализма, то мало имеет
значения, является ли хозяин фермером или промышленником. Это
значит, что «критики, оказывается, не расходились существенно с
Марксом по фактам аграрного преобразования. Но, игнорируя историческое и теоретическое значение вытекающих из этого изменений в общественных отношениях сельскохозяйственного производства, критики упускают из виду главное положение Маркса» [Competitive Advantage on the Shop Floor, p. 30].
Во-вторых, утверждается, что число мелких владельцев ферм
увеличилось или, по крайней мере, не сильно уменьшилось, и поэтому
движение огораживаний было неважным. Опять же, упускается суть.
Мелкие владельцы ферм все еще могут нанимать наемных рабочих (т.
е. становиться капиталистическими фермерами в противовес «йоменам» – самостоятельным крестьянским собственникам). Как отмечает
Лазоник «верно, что после 1750 года некоторые мелкие собственники продолжали занимать и обрабатывать свою собственную землю. Но в мире капиталистического земледелия йоменство уже не
играло важной роли в определении курса капиталистического земледелия. Как социальный класс, который мог влиять на эволюцию
британского экономического общества, йомены исчезли». Более того, сам Чемберс признавал, что для бедняков, не имеющих законных
прав на землю, то огораживание нанесло им вред. Для «большинство
сельского населения ... имело только обычные права. Утверждать,
что с этими людьми не обращались несправедливо из-за того, что
они не обладали юридически закрепленными правами собственности, не имеет никакого отношения к тому факту, что они были
лишены собственности путем огораживания. Опять же, критики
Маркса не смогли рассмотреть вопрос о трансформации доступа к
средствам производства как предпосылки промышленной революции» [Там же, p. 32 and p. 31].
В-третьих, часто утверждается, что именно рост населения, а не
огораживания, вызвали предложение наемных рабочих. Так был ли
рост населения важнее, чем ограждения? Учитывая, что огораживание
198

влияло на индивидов и социальные обычаи того времени, невозможно
отделить рост населения от социального контекста, в котором он происходил. Таким образом, аргумент о народонаселении игнорирует вопрос о том, влияют ли изменения в обществе, вызванные огораживанием и подъемом капитализма, на наблюдаемые тенденции к более
ранним бракам и более крупным семьям после 1750 года. Лазоник
утверждает, что «здесь есть основания полагать, что они
есть» [Там же, p. 33]. В целом, Лазоник отмечает, что «можно даже
утверждать, что изменившиеся социальные отношения сельского
хозяйства изменили ограничения на ранние браки и стимулы к деторождению, которые способствовали росту населения. Ключевым
моментом является то, что преобразования в общественных производственных отношениях могут влиять и оказали влияние на количество наемного труда, поставляемого как на сельскохозяйственном, так и на промышленном рынках труда. Утверждать,
что рост населения создал предложение рабочей силы в промышленности, значит игнорировать эти важные социальные преобразования»,
связанные с
подъемом
капитализма
[Business
Organisation and the Myth of the Market Economy, p. 273].
Иными словами, есть все основания полагать, что огораживания,
отнюдь не являясь каким-то социалистическим мифом, на самом деле
сыграли ключевую роль в развитии капитализма. Как отмечает Лазоник, «Чемберс неправильно понял “аргумент относительно” институционального создания пролетаризированной (то есть безземельной) рабочей силы. Действительно, собственные доказательства и логика Чемберса склонны поддерживать марксистский (и
анархистский!) аргумент, когда он правильно понят» [Там же, p.
273].
Наконец, следует подчеркнуть, что этот процесс лишения собственности происходил на протяжении сотен лет. Дело было не в том,
чтобы просто выгнать крестьян с их земли на заводы. Фактически,
первые акты экспроприации имели место в сельском хозяйстве и создали сельский пролетариат, который должен был продать свой
труд/свободу помещикам, и именно вторая волна огораживаний в
XVIII-XIX вв. была тесно связана с процессом индустриализации.
Кроме того, движение огораживания было навязано неравномерно,
затрагивая разные районы в разное время, в зависимости от силы крестьянского сопротивления и характера выращиваемых культур (и других объективных условий). Не было и мгновенной трансформации – в
199

течение длительного периода этот сельский пролетариат не был полностью зависим от заработной платы, все еще имея некоторый доступ
к земле и отходам для топлива и продовольствия. Таким образом, в то
время как сельские наемные рабочие существовали на протяжении
всего периода 1350-1600-е гг., капитализм еще не полностью утвердился в Британии, поскольку такие люди составляли лишь небольшую
часть рабочего класса. Акты огораживания были лишь частью долгого
процесса создания пролетариата.
F.8.5 А как насчет отсутствия огораживания в Америке?
Движение за огораживание было лишь частью широкого процесса государственного вмешательства в создание капитализма. Более того, это лишь один из способов создания «земельной монополии»,
обеспечившей создание рабочего класса. Обстоятельства, с которыми
столкнулся правящий класс в Америках, были совершенно иными,
чем в Старом Свете, и поэтому «земельная монополия» приняла там
иную форму. В Северной и Южной Америке огораживания не имели
значения, поскольку обычные земельные права на самом деле не существовали (по крайней мере, когда коренные американцы были
насильно уничтожены). Здесь проблема заключалась в том, что (после
того, как первоначальные пользователи земли были ликвидированы)
существовали обширные участки земли, доступные для использования людьми. Другие формы государственного вмешательства были
аналогичны тем, которые применялись при меркантилизме в Европе
(например, тарифы, государственные расходы, использование невольного труда и государственные репрессии против рабочих и их организаций и т. д.). Все они имели одну цель – обогатить и наделить
властью хозяев и лишить собственности действительных производителей средств жизни (земли и средств производства).
Неудивительно, что из-за обилия земли в первые годы существования американских колоний и последующей независимости произошло движение к самостоятельному сельскому хозяйству, и это подтолкнуло цену оставшейся рабочей силы на рынке за счет сокращения
предложения. Капиталистам было трудно найти рабочих, готовых работать на них за достаточно низкую заработную плату, чтобы обеспечить им достаточную прибыль. Именно из-за трудностей с поиском
достаточно дешевой рабочей силы капиталисты в Америке обратились
к рабству. При прочих равных условиях наемный труд более производителен, чем рабство, но в ранней Америке не все было однозначно.
Наличие доступа к дешевой (по сути, свободной) земле означало, что у
200

трудящихся был выбор, и мало кто хотел стать наемными рабами, поэтому капиталисты обратились к рабству на юге и «земельной монополии» на севере.
Это произошло потому, что, по словам Мориса Добба, «тем, кто
хотел воспроизвести капиталистические производственные отношения в новой стране, стало ясно, что краеугольным камнем их
усилий должно быть ограничение земельной собственности меньшинством и исключение большинства из любой доли в [производительной] собственности» [Studies in Capitalist Development, pp.
221–2]. Как выразился один радикальный историк «когда земля “свободна” или “дешева” как это было в различных регионах Соединенных
Штатов до 1830-х годов, не было никакого принуждения для фермеров внедрять трудосберегающие технологии. В результате “самостоятельное домашнее производство”... тормозило развитие капитализма ... [позволяя] значительной части населения избежать
наемного труда» [Charlie Post, «The ‘Agricultural Revolution’ in the
United States», pp. 216–228, Science and Society, vol. 61, no. 2, p. 221].
Именно этот вариант (т. е. самостоятельное производство) должен был быть уничтожен для развития капиталистической промышленности. Государство вынуждено было нарушать священные законы
«спроса и предложения», контролируя доступ к земле, чтобы обеспечить нормальное функционирование «спроса и предложения» на
рынке труда (т. е. чтобы переговорная позиция отдавалась в предпочтение работодателю, а не работнику).
Как только эта ситуация стала типичной (т. е. когда возможность
самозанятости была фактически устранена), можно было принять более (протекционистский) подход «laissez-faire», при котором действия
государства косвенно использовались в пользу капиталистов и землевладельцев (и легко доступны для защиты частной собственности от
действий обездоленных).
Так как же была достигнута эта трансформация земельной собственности?
Вместо того чтобы позволить поселенцам присваивать свои собственные фермы, как это часто случалось до 1830-х годов, государство
вмешалось, как только армия очистила (обычно путем геноцида) первоначальных пользователей. Его первой важной ролью было обеспечение законных прав собственности на неиспользуемые земли. Земля,
украденная у коренных американцев, продавалась на аукционе тем,
кто предлагал самую высокую цену, а именно спекулянтам, которые
201

затем продавали ее фермерам. Этот процесс начался сразу «после революции, когда огромные участки земли были скуплены богатыми
спекулянтами» и их притязания были подкреплены законом [Howard
Zinn, A People’s History of the United States, p. 125]. Таким образом, земля, которая должна была быть свободной, была продана голодным фермерам, и немногие обогатились за счет многих. Это не
только увеличивало неравенство внутри общества, но и стимулировало развитие наемного труда – необходимость платить за землю гарантировала бы, что многие иммигранты останутся на восточном побережье, пока у них не будет достаточно денег. Таким образом, благодаря
государственной защите незанятой земли возросло число людей, у которых не было иного выбора, кроме как продавать свой труд. То, что
земля обычно оказывалась в руках фермеров, не отменяло (и не могло
отменить) изменения классовых сил, которое создавала эта политика.
В этом также заключалась существенная роль различных «гомстед-актов» и, в целом, «федерального земельного закона XIX века,
предусматривавшего продажу большей части общественного достояния на публичных торгах тому, кто предложит более высокую
цену ... Фактические поселенцы были вынуждены покупать землю у
спекулянтов по ценам, значительно превышающим федеральную
минимальную цену» (что в любом случае мало кто мог себе позволить) [Charlie Post, там же, p. 222]. Это подтверждает Говард Зинн,
который отмечает, что гомстед-акт 1862 года «дал 160 акров западной
земли, незанятой и находящейся в государственной собственности,
любому, кто будет обрабатывать ее в течение пяти лет ... Немногие простые люди имели $200, необходимых для этого; спекулянты
переехали и скупили большую часть земли. Гомстеды в сумме составляли 50 млн акров. Но во время Гражданской войны более 100
млн акров были безвозмездно переданы Конгрессом и президентом
различным железным дорогам» [Там же, p. 233]. Неудивительно, что
анархо-индивидуалисты поддерживали систему «владения и пользования» (occupancy and use) землей как ключевой способ остановить
ростовщичество капиталистов и землевладельцев, а также развитие
самого капитализма.
Это изменение в присвоении земли оказало значительное влияние на сельское хозяйство и на желательность занятия сельским хозяйством для иммигрантов. Как отмечает Пост «когда социальные
условия для получения и сохранения владения землей меняются, как
это было на Среднем Западе между 1830 и 1840 годами, преследуя
202

цель сохранения [семейной собственности и контроля] ... это привело к совершенно иным результатам. Чтобы выплачивать растущие ипотечные кредиты, долги и налоги, семейные фермеры были
вынуждены специализировать производство на товарных культурах и продавать все больше и больше своей продукции» [Там же, pp.
221–2].
Поэтому, чтобы расплатиться за землю, которая раньше была
бесплатной, фермеры влезали в долги и все чаще обращались за ней
на рынок. Таким образом, «Федеральная земельная система, превращая землю в товар и стимулируя земельную спекуляцию, сделала фермеров Среднего Запада зависимыми от рынков для постоянного владения своими фермами». Оказавшись на рынке, фермеры
должны были инвестировать в новую технику, и это также привело их
к долгам. Перед лицом плохого урожая или перенасыщения рынка
они не могли погасить свои кредиты, и для этого им приходилось продавать свои фермы. К 1880 году 25% всех ферм были арендованы
арендаторами, и их число постоянно росло. Кроме того, «трансформация общественных отношений собственности в
Северном земледелии подготовила почву для “аграрной революции”
1840-1850-х годов ... Из-за долгов и налогов семейные фермерства
Среднего Запада вынуждены были конкурировать в качестве товаропроизводителей, чтобы сохранить свои земельные владения ...
Преобразование ... было главной предпосылкой развития промышленного капитализма в Соединенных Штатах» [Charlie Post, там
же, p. 223 and p. 226].
Следует отметить, что феодальное землевладение было навязано
во многих районах колоний и раннего периода независимости. Землевладельцы имели свои владения под защитой государства, и их требования об аренде имели полную поддержку государства. Это приводит
к многочисленным конфликтам против ренты [Howard Zinn, A
People’s History of the United States, стр. 84 и С. 206–11]. Такая
борьба помогла покончить с подобными соглашениями, когда землевладельцев «поощряли» позволить фермерам покупать землю, которая по праву принадлежала им. Богатство, присвоенное у фермеров в
виде ренты и цены на землю, можно было затем инвестировать в промышленность, трансформируя таким образом феодальные отношения
на земле в капиталистические отношения в промышленности (и, в конечном итоге, обратно на землю, когда фермеры поддавались давлению капиталистического рынка и долги вынуждали их к продаже).
203

Это означает, что замечание Мюррея Ротбарда о том, что «после
того как земля была приобретена поселенцем, эта несправедливость исчезала», является бессмыслицей – несправедливость была
передана другим слоям общества, и это, более широкое наследие первоначальной несправедливости, жило и помогало преобразовывать
общество в сторону капитализма. Кроме того, его комментарий
об «установлению в Северной Америке подлинно либертарианской
земельной системы» был бы одним из тех, с которыми индивидуалистические анархисты того периода были бы серьезно не согласны
[Этика свободы, pp. 118-9]! Временами Ротбард, кажется, смутно
осознает важность земли как основы свободы в ранней Америке.
Например, он мимоходом замечает что «изобилие плодородной целины на огромной территории позволило индивидуализму расцвести
во многих областях» [Conceived in Liberty, vol. 2, p. 186]. И все же
он не задумывался о трансформации социальных отношений, которая
произойдет, когда эта земля исчезнет. На самом деле, он был пресыщен этим. «Те, кто опоздал это сделать, пострадают от этого, —
высказал он свое мнение, — но это их собственный риск в нашем свободном и неопределенном мире. В США больше не осталось большого
количества пограничных целинных земель, и этот факт не следует
оплакивать» [Этика свободы, p. 301]. Неудивительно, что Мюррей
Ротбард комментирует, что коренные американцы «жили при коллективистском режиме, который для распределения земли был едва
ли более справедливым, чем захват земли английским правительством» [Conceived in Liberty, vol. 1, p. 187]. То, что такой режим
способствовал росту личной свободы и что именно независимость от
землевладельцев и хозяев сделала огораживание и захват государственной земли такими привлекательными перспективами для правящего класса, было для него потеряно.
В отличие от капиталистических экономистов, политиков и боссов того времени, Ротбард, казалось, не знал, что эти «пограничные
целинные земли» (как и община) рассматривалась как главная проблема для поддержания трудовой дисциплины, и соответствующие
государственные меры были приняты, чтобы уменьшить ее, ограничив свободный доступ к земле, чтобы гарантировать, что рабочие зависят от наемного труда. Многие ранние экономисты признавали это
и выступали за такие действия. Эдвард Уэйкфилд был таковым примером, когда он жаловался, что там, «где земля очень дешева и все
люди свободны, где каждый может по своему желанию получить
204

участок земли для самого себя, там труд не только очень дорог, если принять во внимание долю, получаемую рабочим из его продукта, но там и вообще трудно получить комбинированный труд за
какую бы то ни было цену». Это привело к ситуации, когда немногие «могут накопить крупные массы богатства», поскольку рабочие «перестают быть [наемными работниками]... они ... превращаются в независимых крестьян или даже в конкурентов своих
прежних хозяев на самом рынке наёмного труда». Неудивительно,
что Уэйкфилд призвал государство сократить этот вариант и обеспечить, чтобы рабочая сила стала дешевой, поскольку у рабочих не было
другого выбора, кроме как искать хозяина. Один из ключевых способов состоял в том, чтобы государство конфисковало землю и затем
продало ее населению. Это гарантировало бы, что «ни один из них
[рабочих] не в состоянии купить себе земли, пока он не поработает
известное время за деньги», и это «производили бы своему хозяину
капитал для применения ещё большего количества труда» [цит. по:
Маркс, там же, стр. 778, стр. 779 и стр. 782]. Именно это и произошло.
Одновременно с исключением рабочего класса из целины государство предоставляло большие участки земли привилегированным
классам: земельным спекулянтам, лесозаготовительным и горнодобывающим компаниям, плантаторам, железным дорогам и т. д. Помимо
захвата земли и распределения ее в пользу капиталистической промышленности, «правительство играло свою роль, помогая банкирам
и причиняя вред фермерам; оно поддерживало стабильное количество денег, основанное на предложении золота, в то время как
население росло, поэтому в обращении оставалось все меньше и
меньше денег. Фермер должен был расплатиться с долгами в долларах, которые было труднее достать. Банкиры, возвращая ссуды,
получали доллары на большую сумму, чем когда они их ссужали, –
своего рода проценты сверх процентов. Вот почему так много разговоров о фермерских движениях в те дни было связано с введением в
обращение большего количества денег» [Zinn, там же, p. 278]. Мы
должны добавить, что в то же время возникли и индивидуалистические анархисты.
Таким образом, в целом действия государства обеспечили превращение Америки из общества независимых рабочих в капиталистическое. Создавая и насаждая «земельную монополию» (важнейшими
из которых были государственная собственность на незанятую землю
и обеспечение ею прав землевладельцев), государство обеспечивало
205

равновесие классовых сил в пользу класса капиталистов. Убрав возможность возделывать собственную землю, правительство США создало свою собственную форму огораживания и создания безземельной рабочей силы с небольшим выбором, кроме как продать свою свободу на «свободном рынке». В них не было ничего «естественного».
Неудивительно, что анархо-индтивидуалист Дж. К. Инголлс атаковал
«земельную монополию» следующими словами:
«Земля, с ее огромными запасами полезных ископаемых, ее
стихийными производствами и плодородной почвой, даром Божьим
и общим достоянием человечества, в течение долгих веков находилась в руках одной группы угнетателей по праву завоевания или по
праву открытия; и теперь она находится в руках другой группы, по
праву покупки у них. Все естественное достояние человека ... было
заявлено как собственность; неимущий человек сам не избежал
ненасытной челюсти жадности. Вторжение в его права и владения
привело ... к тому, что одежда стала собственностью, способной
накапливать доход» [цит. по: James Martin, Men Against the State,
p. 142] .
Маркс справедливо утверждал что «капиталистический способ
производства и накопления, а следовательно, и капиталистическая
частная собственность предполагают уничтожение частной собственности, покоящейся на собственном труде, т. е. предполагают
экспроприацию работника» [Капитал, Т. 1, стр. 784]. Он отметил,
что для достижения этой цели используется государство:
«Каким же образом излечить колонии от антикапиталистической язвы? ... Необходимо, чтобы правительство дало девственной земле искусственную цену, независимую от закона спроса и
предложения: она заставит поселенца сравнительно долгое время
работать в качестве наёмного рабочего, пока он не заработает
такого количества денег, которое позволит ему купить участок
земли и превратиться в независимого крестьянина» [Там же, С.
781-2].
Более того, тарифы вводились с целью «фабрикации капиталистов», ибо «система протекционизма была искусственным средством фабриковать фабрикантов, экспроприировать независимых
работников, капитализировать национальные средства производства и жизненные средства, насильственно ускорять переход от
206

старого способа производства к современному», к капитализму
[Там же, стр. 775 и стр. 767].
Таким образом, меркантилизм, государственная помощь капиталистическому развитию, наблюдался и в Соединенных Штатах Америки. Как отмечает Эдвард Герман «уровень участия правительства
в бизнесе в Соединенных Штатах с конца XVIII века до настоящего
времени следовал U-образной схеме: в период до Гражданской войны
было широкое вмешательство правительства (крупные субсидии,
совместные предприятия с активным участием правительства и
прямое государственное производство), затем период квазиневмешательства между Гражданской войной и концом XIX века
[период, отмеченный “агрессивным использованием тарифной защиты” и поддерживаемым государством железнодорожным строительством, ключевой фактор капиталистической экспансии в
США], за которым последовал постепенный подъем государственного вмешательства в XX веке, ускорившийся после 1930 года» [Corporate Control, Corporate Power, p. 162].
Такое вмешательство обеспечивало передачу доходов от рабочих
к капиталистам. Под защитой государства Америка индустриализировалась, заставляя потребителя обогащать капиталистов и увеличивать
их капитал. «Согласно одному исследованию, если бы тариф был отменен в 1830-х годах, “около половины промышленного сектора Новой Англии обанкротилось бы”... тариф стал почти постоянным
политическим институтом, представляющим государственную
помощь промышленному производству. Она не давала иностранной
конкуренции сбить уровень цен и тем самым смещала распределение доходов в пользу владельцев промышленной собственности в
ущерб рабочим и потребителям». Эта защита была необходима
для «окончания европейских войн в 1814 году ... Вновь открылась Соединенные Штаты для потока британского импорта, который
вытеснил многих американских конкурентов из бизнеса. Большая
часть вновь расширенной производственной базы была уничтожена, что привело к почти десятилетию стагнации». Неудивительно,
что «эпоха протекционизма началась в 1816 году с Северной агитации за повышение тарифов» [Richard B. Du Boff, Accumulation and
Power, p. 56, p. 14 and p. 55]. В сочетании с готовыми репрессиями
против рабочего движения и правительственными актами о «гомстединге» тарифы были американским эквивалентом меркантилизма
(который, в конце концов, был прежде всего политикой протекцио207

низма, т. е. использованием государства для стимулирования роста
отечественной промышленности). Только когда Америка оказалась на
вершине экономической пирамиды, она отказалась от государственного вмешательства (как и Британия, заметим).
Это не означает, что государственная помощь ограничивалась
тарифами. Государство играло ключевую роль в развитии промышленности и обрабатывающей промышленности. Как отмечает Джон
Зерзан «роль государства красноречиво отражается в том факте,
что “оружейничья система” теперь соперничает со старым термином “американская система мануфактур” как более точным для
описания новой системы методов производства», разработанной в
начале 1800-х годов [Elements of Refusal, p. 100]. К середине XIX
века «возникла своеобразная “американская система мануфактур”...
Лидерство в технологических инновациях [во время промышленной
революции в США] пришло в области вооружений, где гарантированные государственные заказы оправдывали высокие постоянные
инвестиции в специальную технику и управленческий персонал. Действительно, некоторые из новаторских эффектов произошли в государственных оружейных мастерских». Использовались и другие
формы государственной помощи, например, текстильная промышленность «все еще нуждалась в тарифах для защиты [от]... британской конкуренции» [William Lazonick, Competitive Advantage on the
Shop Floor, p. 218 and p. 219]. Правительство также «активно содействовало этому процессу [“коммерческой революции”] с помощью
общественных работ в области транспорта и связи». В дополнение
к этой «физической» помощи «правительство штата оказывало
критическую помощь с помощью таких устройств, как хартийная
корпорация [компания, получившая привилегию от монарха или парламента, обычно создавались для эксплуатации колониальных владений - прим. пер.]» [Richard B. Du Boff, там же, p. 15]. Как мы отмечали
в главе В.2.5, в правовой системе произошли изменения, которые отдавали предпочтение капиталистическим интересам перед интересами остального общества.
Америка девятнадцатого века также активно занималась промышленным планированием – иногда под этим названием, но чаще
во имя национальной обороны. Военные служили оправданием для
того, что сегодня называется восстановлением инфраструктуры, отбором победителей, продвижением исследований и координацией промышленного роста (как это все еще происходит, мы должны доба208

вить). Как указывает Ричард Б. Дю Бофф, «антигосударственная» реакция 1840-х годов в Америке была весьма избирательна, поскольку
общее мнение состояло в том, что «отныне, если правительства захотят субсидировать частные деловые операции, возражений не
будет. Но если бы государственная власть использовалась для контроля за действиями бизнеса или если бы государственный сектор
предпринимал экономические инициативы самостоятельно, он
столкнулся бы с решительным сопротивлением частного капитала» [Там же, p. 26].
Вмешательство государства не ограничивалось простым сокращением количества свободных земель или введением высоких тарифов. «Учитывая независимый дух рабочих в колониях, капитал понимал, что большие прибыли требуют использования несвободного
труда» [Michael Perelman, The Invention of Capitalism, p. 246]. Он
также применялся и на рынке труда. Наиболее очевидно, что он обеспечивал права собственности рабовладельцев (вплоть до Гражданской
войны, когда политика свободной торговли Юга столкнулась с протарифными желаниями капиталистического Севера). Зло и ужасы рабства хорошо документированы, как и его ключевая роль в построении
капитализма в Америке и других странах, поэтому мы сосредоточимся
на других формах явно несвободного труда. Каторжный труд в Австралии, например, играл важную роль в первые дни колонизации, в
то время как в Америке наемные слуги или договорные рабы
(indentured servants) играли аналогичную роль.
Служба по договору была системой, при которой рабочие должны были работать в течение определенного количества лет, как правило, в обмен на проезд в Америку с законом, требующим возвращения беглых рабов. Теоретически, конечно, человек просто продавал
свой труд. На практике наемные слуги были в основном рабами, и суды применяли законы, которые это делали. Обращение со слугами
было суровым и часто столь же жестоким, как и с обычными рабами.
Половина слуг умерла в первые два года, и неудивительно, что побеги
были часты. Суды поняли, что это проблема, и начали требовать, чтобы у всех были удостоверения личности и проездные документы.
Следует также отметить, что практика договорных рабов также
показывает, как вмешательство государства в одной стране может повлиять на другие. Это потому, что люди были готовы терпеть службу
по договору в колониях из-за того, насколько плохо их положение было дома. Таким образом, влияние первоначального накопления в Бри209

тании повлияло на развитие Америки, поскольку большинство договорных рабов набиралось из растущего числа безработных в городских районах. Лишившись земли и не имея возможности найти работу
в городах, многие стали наемными слугами, чтобы отправиться в Америку. На самом деле от половины до двух третей всех иммигрантов в
колониальную Америку прибывали в качестве наемных рабов, а иногда три четверти населения некоторых колоний были заключены по
контракту. То, что это позволило классу работодателей преодолеть
свои проблемы с наймом «прислуги», само собой разумеется, как и то,
что это повлияло на американское неравенство и способность капиталистов и землевладельцев обогащаться за счет труда своих слуг и выгодно вкладывать его.
Помимо разрешения несвободного труда, американское государство вмешалось для того, чтобы свобода наемных рабочих была ограничена аналогично тому, как мы указывали в главе F.8.3. «изменения
в общественных производственных отношениях в ремесленном производстве, произошедшие в течение тридцати лет после 1790 года,
— отмечает один историк, — и профсоюзное движение, которое ... она
породила и повторила в важных отношениях опыт рабочих ремесленных профессий в Британии в течение довольно длительного периода ... Юридические реакции, которые они вызывали, также воспроизводили английскую практику. Начиная с 1806 года американские суды сознательно воспользовались английским прецедентом
общего права для борьбы с ассоциациями подмастерьев». Капиталисты в эту эпоху пытались «обеспечить себе прибыль ... посредством
осуществления дисциплинарной власти над своими сотрудниками».
Для этого «работодатели сделали ставку на юридическую помощь»,
и именно здесь «лежит ключ к роли права в процессе создания индустриальной экономики в Америке». Как и в Великобритании, государство изобрело законы и издает прокламации против рабочих объединений, называя их заговорами и преследуя их как таковые. Профсоюзные деятели утверждали, что законы, объявляющие профсоюзы незаконными объединениями, должны быть отменены как нарушение
Конституции США, в то время как «специфической причиной протестов профсоюзников против их права на организацию была, что неудивительно, готовность местных властей возобновить использование обвинений в заговоре, чтобы противостоять растущей силе
профсоюзного движения. Использование преступного сговора для
противодействия объединениям между работниками было обычным
210

делом, поскольку закон рассматривал “коллективный уход с работы
[как] преступное вмешательство”, а объединения для повышения
уровня труда “подлежали обвинению по общему праву”».
[Christopher L. Tomlins, Law, Labor, and Ideology in the Early
American Republic, p. 113, p. 295, p. 159 and p. 213] К концу XIX в.
государственные репрессии за заговор были заменены государственными репрессиями за то, что они действовали как трест, в то время
как фактические тресты игнорировались, и поэтому законы, якобы
принятые (с помощью самих профсоюзов) для ограничения власти
капитала, были обращены против труда (это неудивительно, поскольку их приняло капиталистическое государство) [Howard Zinn, A
People’s History of the United States, p. 254].
Другим ключевым средством ограничения свободы рабочих было лишение увольняющихся работников их заработной платы за ту
часть контракта, которую они выполнили. Это «подчеркивало тенденцию судебной власти выражать свое одобрение» иерархических
отношений между хозяином и слугой с точки зрения их «социальной
полезности: это была необходимая и желательная черта социальной организации труда ... чтобы таким образом был укреплен авторитет работодателя». Апелляционные суды постановили, что
«трудовой договор является целым контрактом, и, следовательно,
что никаких обязательств по выплате заработной платы не существовало до тех пор, пока работник не отработал согласованный
срок». Судебные иски «работодателей, требующие возмещения
убытков за увольнение работника до истечения согласованного
срока или за другие формы нарушения контракта, представляли
собой одну из форм юридически санкционированной экономической
дисциплины, имевшей определенное значение в формировании трудовых отношений XIX века». Таким образом, босс мог уволить работника, не заплатив ему зарплату, при этом если бы работник ушел от
босса, он ожидал бы аналогичного результата. Это было связано с тем,
что суды постановили, что «работодатель имеет право не только на
получение услуг по контракту в полном объеме до их оплаты, но и
на послушание работника в процессе их оказания» [Tomlins, там же,
pp. 278–9, p. 274, p. 272 and pp. 279–80]. Возможность работников искать самостоятельную работу на ферме или на рабочем месте или даже
лучшие условия и заработную плату была просто отменена работодателями, обратившимися к государству.
211

В заключение, государство могло восполнить нехватку дешевой
наемной рабочей силы, контролируя доступ к земле, подавляя профсоюзы как заговорщиков или организаторов треста и гарантируя, что
рабочие должны подчиняться своим боссам в течение всего срока их
контракта (в то время как боссы могли увольнять их по желанию). Соедините это с широким использованием тарифов, государственным
финансированием промышленности и инфраструктуры среди многих
других форм государственной помощи капиталистам, и мы имеем ситуацию, когда капитализм был навязан докапиталистической нации
по воле богатой элиты государством, как это было во всех других странах.
F.8.6 Как рабочий народ относился к возвышению капитализма?
Лучший пример того, как ненавидели капитализм, можно увидеть в подъеме и распространении рабочих и социалистических движений во всех их многочисленных формах по всему миру. Неслучайно
развитие капитализма сопровождалось также подъемом социалистических теорий. Не случайно и то, что поднимающееся рабочее движение подвергалось обширным государственным репрессиям, а профсоюзы, забастовки и другие протесты систематически подавлялись.
Только после того, как капитал прочно закрепился в своем рыночном
положении, экономическая власть могла прийти на смену политической силе (хотя, конечно, она всегда оставалась готовой на заднем
плане защищать капиталистическую собственность и власть).
Подъем профсоюзов, социализма и других реформаторских
движений и их подавление были характерной чертой всех капиталистических стран. Хотя Америка иногда изображается как исключение из этого правила, на самом деле эта страна также была отмечена
многочисленными народными движениями, которые бросили вызов
подъему капитализма и трансформации социальных отношений в
экономике от кустарного самоуправления к капиталистическому
наемному рабству. Как и в других странах, государство всегда быстро
поддерживало класс капиталистов против их бунтующих наемных рабов, используя сначала заговоры, а затем антитрестовские законы
против рабочего класса и его организаций. Итак, чтобы полностью
понять, насколько капитализм отличался от предыдущих экономических систем, мы рассмотрим ранний капитализм в США, который для
многих правых «либертарианцев» является примером аргумента
«капитализм равен свободе».
212

Ранняя Америка была пронизана ремесленным производством –
индивидуальной собственностью на средства производства. В отличие
от капитализма, эта система не отмечена отрывом рабочего от средств
существования. Большинству людей не приходилось работать на другого, и поэтому они этого не делали. Как отмечает Джереми Брехер, в
1831 году «подавляющее большинство американцев были фермерами,
работавшими на собственной земле, главным образом для собственных нужд. Большинство остальных были самозанятыми ремесленниками, купцами, торговцами и профессионалами. Другие
классы – наемные слуги и промышленники на севере, рабы и плантаторы на юге – были относительно малочисленны. Подавляющее
большинство американцев были независимы и свободны от чьего бы
то ни было командования» [Strike!, p. xxi]. Таким образом, наличие
земли гарантировало, что в Америке рабство и служба по договору
были единственным средством, с помощью которого капиталисты
могли заставить людей работать на них. Это было связано с тем, что
рабы и слуги не могли оставить своих хозяев и стать самозанятыми
фермерами или ремесленниками. Как отмечалось в предыдущей главе, эта материальная база была, по иронии судьбы, признана Ротбардом, но последствий для свободы, когда она исчезла, не было. Хотя он
не задумывался о том, что произойдет, когда закончится этот запас
земли, и выживут ли либертарианские аспекты раннего американского общества, современные политики, боссы и экономисты сделали это.
Неудивительно, что они обратились к государству за тем, чтобы капитализм вырос на могиле ремесленной и фермерской собственности.
К сер. XIX в. экономика начала меняться. Капитализм начал
привноситься в американское общество по мере того, как улучшалась
инфраструктура за счет государственной помощи и строились тарифные барьеры, которые позволяли развиваться отечественным производственным компаниям. Вскоре, благодаря (поддерживаемой государством) капиталистической конкуренции, ремесленное производство было заменено наемным трудом. Так «эволюционировал» современный капитализм. Многие рабочие понимали, возмущались и выступали против их растущего подчинения своим работодателям, которое не могло быть согласовано с принципами свободы и экономической независимости, которые характеризовали американскую жизнь и
глубоко проникли в массовое сознание в дни ранней экономической
системы. В 1854 году, например, группа квалифицированных производителей фортепиано надеялась, что «настанет день, когда они
213

[наемные работники] забудут о том, что такое мужественность,
как слава в системе, навязанной им необходимостью и противоречащей их чувствам независимости и самоуважения. Пусть торговля пианино будет избавлена от таких проявлений унижающей силы
системы поденной [заработной платы]» [цит. по: Brecher and
Costello, Common Sense for Hard Times, p. 26].
Ясно, что рабочий класс не рассматривал работу за поденную
плату, в отличие от работы на себя и продажи собственного продукта,
как шаг вперед к свободе или индивидуальному достоинству. Разница
между продажей продукта своего труда и продажей своего труда (то
есть самого себя) была замечена и осуждена («с производителем ...
продав свой товар, он сохранил себя. Но когда он пришел продавать
свой труд, он продал себя ... распространение [наемного труда] на
квалифицированного рабочего рассматривалось им как символ более
глубокого изменения» [Norman Ware, The Industrial Worker,
1840–1860, p. xiv]). Действительно, одна группа рабочих утверждала,
что они были «рабами в самом строгом смысле этого слова», поскольку они должны были «трудиться от восхода солнца до заката
для наших хозяев – да, хозяев, и для нашего хлеба насущного» [цит.
по: Ware, там же, p. 42]. Другая группа утверждала, что «фабричная
система содержит в себе элементы рабства, мы думаем, что никакие здравые рассуждения не могут отрицать, и каждый день продолжает добавлять силу к своему внутреннему суверенитету, в то
время как суверенитет трудящихся уменьшается в той же степени» [цит. по: Brecher и Costello, там же, p. 29]. Для рабочего класса
свободный труд означал нечто радикально отличное от того, на что
подписывались работодатели и экономисты. Для рабочих свободный
труд означал экономическую независимость через владение производственным оборудованием или землей. Для боссов это означало, что
рабочие были свободны от какой-либо альтернативы согласию на авторитарные организации на своих рабочих местах – если это требовало вмешательства государства (а оно требовало), то так тому и быть.
Суды, конечно, внесли свой вклад в обеспечение того, чтобы закон отражал и укреплял власть босса, а не рабочего. «Действуя по частям, — резюмирует Томлинс, — суды и законодатели ранней независимости строили свой подход к трудовым отношениям на основе
английского закона о“хозяине и слуге”. В ходе этого процесса они
наделили большинство работодателей девятнадцатого века подконтрольной властью над работниками, основанной на притязани214

ях доиндустриального хозяина на собственность в личных услугах
его слуги». Суды «прибегали к языку власти и контроля хозяина/слуги» в качестве «предпочтительной стратегии для решения
трудовых отношений» и таким образом пропагандировали свой вывод о том, что «трудовые отношения следует рассматривать как в
целом иерархические». [Там же, p. 231 and p. 225]. Как мы отмечали в
предыдущей главе, суды, судьи и юристы действовали, чтобы объявить профсоюзы вне закона как заговоры и заставить рабочих работать на полную длину их контрактов. Кроме того, они также снизили
ответственность работодателей в случае несчастных случаев на производстве (что, конечно, помогло снизить затраты на инвестиции, а также эксплуатационные расходы).
Ремесленники и фермеры правильно видели в этом процесс нисходящей мобильности к наемному труду, и почти сразу же, как появились наемные рабочие, начались забастовки, поломки машин, бунты,
профсоюзы и многие другие формы сопротивления. Довод Джона
Зерзана о том, что «в основе возникновения фабричной системы лежало безжалостное посягательство на исторические права рабочего на свободное время, самообразование, ремесло и игру», чрезвычайно точен [Elements of Refusal, p. 105]. И это было посягательство, которому рабочие сопротивлялись изо всех сил. В ответ на подчинение наемному труду рабочие взбунтовались и попытались организовать себя для борьбы с властью и замены системы кооперативной.
Как утверждал профсоюз печатников, его члены «рассматривают
такую организацию [профсоюз] не только как средство немедленной помощи, но и как необходимое условие окончательного разрушения тех противоестественных отношений, которые в настоящее
время существуют между интересами нанимающих и занятых
классов ... когда труд решит больше не продавать себя спекулянтам, а стать своим собственным работодателем, владеть и
наслаждаться собой и своими плодами, необходимость в шкале цен
исчезнет, и труд навсегда будет освобожден от контроля капиталиста» [цит. по: Brecher and Costello, там же, pp. 27–28].
Поэтому неудивительно, почему наемные рабочие рассматривали капитализм как видоизмененную форму рабства и почему термин «наемное рабство» стал так популярен в рабочих и анархистских
движениях. Она просто отражала чувства тех, кто испытал систему заработной платы на собственном опыте и кто в ответ создал рабочее и
социалистическое движения. Как отмечает историк труда Норман
215

Уэр, «термин “наемный раб” имел гораздо лучшее положение в сороковых годах [XIX века], чем сегодня. Тогда это не считалось пустой
болтовней оратора из мыльницы. Это говорит о том, что она пережила лишь нормальную деградацию языка, стала клише, а не о
том, что она является грубо вводящей в заблуждение характеристикой» [Там же, p. xvf]. Не случайно, что в Америке первый производственный комплекс в Лоуэлле был спроектирован так, чтобы символизировать его цели и его иерархическую структуру, и что его дизайн был подражаем многим тюрьмам, сумасшедшим домам, сиротским приютам и исправительным учреждениям того периода
[Bookchin, The Ecology of Freedom, p. 392].
Эти реакции рабочих на опыт наемного труда важны, так как они
показывают, что капитализм отнюдь не является «естественным». Дело в том, что первое поколение рабочих старалось вообще избегать
наемного труда – они ненавидели ограничения свободы, которые он
на них накладывал. В отличие от буржуазии, которая положительно
восхваляла дисциплину, которую они навязывали другим. Как сказал
один человек по отношению к одной корпорации в Лоуэлле, Новая
Англия, фабрики в этом городе были «новым миром, в его полиции
это imperium in imperio. Было сказано, что абсолютный деспотизм, справедливо управляемый ... это было бы идеальное правительство ... Ибо в то же время это абсолютный деспотизм, это
самая совершенная демократия. Любой из его подданных может
отойти от него по своему желанию ... Таким образом, вся философия ума, которая жизненно входит в управление народом ... сочетается с набором правил, в формировании и осуществлении которых оперативники не имеют права голоса, но природа которых не
просто совершенно справедлива, но в высшей степени человечна,
благожелательна и патриархальна». Те, кто на самом деле подвергся этой «благожелательной» диктатуре, имели несколько иную перспективу. Рабочие, напротив, прекрасно сознавали, что наемный труд
есть наемное рабство, что они решительно несвободны в рабочее
время и подчинены воле другого. Поэтому рабочие нападали на капитализм именно потому, что это был деспотизм («монархические
принципы на демократической почве»), и считали, что те, «кто работает на фабриках, должны владеть ими». Неудивительно, что, когда рабочие восстали против доброжелательных деспотов, рабочие
заметили, как начальство отреагировало, отметив «каждого человека
с умом и независимостью ... Он подозреваемый, и от него нужно ли216

бо избавиться, либо проникнуть внутрь. Сотни честных рабочих
были уволены с работы ... потому что их подозревают в том, что
они знают свои права и осмеливаются их отстаивать» [цит. по:
Ware, там же, p. 78, p. 79 and p. 110].
А сейчас большинство представителей рабочего класса привыкли
к наемному труду (хотя часто ненавидя свою работу) сам процесс сопротивления для развития капитализма показывает, что ж его по сути
своей авторитарной природы и что люди не склонны признавать его в
качестве «экономической свободы». Только когда другие варианты
были закрыты, и капиталисты, учитывая преимущество в «свободный
рынок» от действий государства, люди принимают и привыкают к
наемному труду. Как отмечает Э. П. Томпсон, для британских рабочих
рубежа XVIII–XIX веков «разрыв в статусе между “слугой”, наемным рабочим, подчиняющимся приказам и дисциплине хозяина, и ремесленником, который мог “приходить и уходить”, как ему заблагорассудится, был достаточно велик, чтобы люди скорее проливали
кровь, чем позволяли толкать себя с одной стороны на другую. И в
системе ценностей общества те, кто сопротивлялся деградации,
были правы» [The Making of the English Working Class, p. 599].
Оппозиция наемному труду и фабричному фашизму была/остается широко распространена и, похоже, возникает везде, где с
ней сталкиваются. «Исследования показали, — резюмирует Уильям
Лазоник, — что “свободнорожденные англичане” XVIII века – даже
те, кто в силу обстоятельств вынужден был подчиняться сельскохозяйственному наемному труду, – упорно сопротивлялись вступлению в капиталистическую мастерскую» [Competitive Advantage on the Shop Floor, p. 37]. Британские рабочие разделяли неприязнь к наемному труду своих американских собратьев. Член «Союза строителей» в 1830-е годы утверждал, что профсоюзы «не только
будут бастовать за меньшую работу и большую заработную плату, но в конечном счете отменят заработную плату, станут
сами себе хозяевами и будут работать друг на друга; труд и капитал больше не будут разделены, а будут неразрывно соединены в
руках рабочих и работниц» [цит. по: E. P. Thompson, там же, p. 912].
Эта перспектива вдохновила Великий объединенный национальный союз профессий 1834 года, который имел «двойную цель
синдикалистских союзов – защиту рабочих при существующей системе и формирование ядер будущего общества», когда профсоюзы «захватят всю промышленность страны» [Geoffrey Osterga217

ard, The Tradition of Workers’ Control, p. 133]. Как отмечал Томпсон, «промышленный синдикализм» был главной темой этого времени в рабочем движении. «Когда Маркс был еще подростком, — отмечал он, — британское профсоюзное движение «разработало, шаг за
шагом, теорию синдикализма», в которой «профсоюзы сами могли
решить проблему политической власти» наряду с наемным рабством. Это видение было утрачено «в страшных поражениях 1834 и
1835 годов» [Там же, p. 912 and p. 913]. Во Франции лионские мютюэлисты пришли к тем же выводам, добиваясь «образования ряда кооперативных объединений», которые «возвратили бы рабочим контроль над их промышленностью». Прудон поднимет эту тему, как и
анархистское движение, которое он помог создать [K. Steven
Vincent, Pierre-Jospeh Proudhon and the Rise of French
Republican Socialism, pp. 162–3]. Подобные движения и идеи развивались и в других местах по мере навязывания капитализма (последующие события, очевидно, находились под влиянием социалистических идей, возникших ранее, и поэтому более явно формировались
анархистскими и марксистскими идеями).
Неудивительно, что рабочие, которые не были полностью поглощены промышленной революцией, могли критически сравнивать
фабричную систему с тем, что ей предшествовало. «Сегодня мы
настолько привыкли к этому способу производства [капитализму]
и сопутствующей ему системе заработной платы, что требуется
немалое усилие воображения, чтобы оценить значение этого изменения с точки зрения жизни простых рабочих ... рабочий отчуждается ... от средств производства и продуктов своего
труда ... В этих условиях неудивительно, что новые социалистические теории предложили альтернативу капиталистической системе, которая позволила бы избежать этого отчуждения». Хотя
сегодня наемное рабство может показаться «естественным», первое
поколение наемных рабочих видело трансформацию социальных отношений, которые они испытывали на работе, из ситуации, в которой
они контролировали свой собственный труд (и, следовательно, себя), в
ситуацию, в которой другие контролировали их, и им это не нравилось. Однако, в то время как многие современные рабочие инстинктивно ненавидят наемный труд и наличие начальства, не осознавая
какого-то другого способа работы, многие мирятся с этим как с «неизбежным». Первое поколение наемных рабочих осознавало нечто иное
(хотя и ущербное и ограниченное в иерархической и классовой систе218

ме), и это дало тогда глубокое понимание природы капитализма и породило глубоко радикальную реакцию на него и его авторитарные
структуры. Анархизм (как и другие формы социализма) родился из
требования свободы и сопротивления власти, которое капитализм вызвал у своих наемных рабов. С нашей поддержкой рабочего самоуправления производства, «как и во многих других, анархисты
остаются хранителями либертарных устремлений, которые двигали первыми бунтарями против рабства, присущего капиталистическому способу производства» [Ostergaard, там же, p. 27 and p.
90] .
Действия государства должны были произвести и защитить важнейшие изменения в общественных отношениях, которые являются
центральными для капиталистической системы. Однако раз капитал
отделил рабочий класс от средств к жизни, то ему уже не приходилось
так полагаться на государственное принуждение. Теперь, когда есть выбор между наемным рабством или голодом, видимость
добровольного выбора может сохраняться, поскольку экономическая
власть обычно достаточно эффективна, чтобы гарантировать, что государственное насилие может быть использовано в качестве последнего средства. Конечно, принудительные методы все еще возможны, но
рыночные силы обычно достаточны, поскольку рынок обычно смещен
против рабочего класса. Однако роль государства остается ключом к
пониманию капитализма как системы, а не только отдельных ее периодов. Это объясняется тем, что, как мы подчеркивали в подразделе
D.1, действия государства связаны не только с прошлым, с переходом
от феодализма к капитализму. Это происходит сегодня и будет происходить до тех пор, пока существует капитализм.
Таким образом, капитализм не был «естественным» развитием,
он был навязан обществу действиями государства, правящими элитами и от их имени. Люди рабочего класса, жившие в то время, рассматривали его как «противоестественные отношения» и организовывались, чтобы преодолеть его. Именно от таких движений произошли
все многочисленные формы социализма, включая анархизм. Так обстоит дело с европейским анархизмом, связанным с Прудоном, Бакуниным и Кропоткиным, а также с американским индивидуалистическим анархизмом Уоррена и Такера. Связь между анархизмом и восстанием рабочего класса против деспотизма капитала и государства
отражена не только в нашей теории и истории, но и в наших анархистских символах. Черный флаг, например, был впервые поднят вос219

ставшими ремесленниками во Франции, и его связь с рабочим восстанием была причиной того, что анархисты приняли его как наш символ
(смотрите приложение «Символы анархии»). Таким образом, учитывая как историю капитализма, так и историю анархизма, становится
очевидным, что последний всегда противостоял первому. Именно поэтому анархисты сегодня все еще стремятся поощрять стремление и
надежду на политическую и экономическую свободу, а не на смену хозяев, которых мы имеем при капитализме. Анархизм будет продолжаться до тех пор, пока эти чувства и надежды еще существуют, и они
останутся до тех пор, пока мы не организуем и не уничтожим капитализм и государство.

220