Раздел I. Как бы выглядело анархическое общество? - Маккей И., Елкин Г., Нил Д., Бораас Э.

Автор: Маккей И. Елкин Г. Нил Д. Бораас Э.
Теги: политика социология государственное управление анархизм анархия
Похожие
Раздел J. Что предпринимают анархисты?
Раздел F. Анархо-капитализм считается разновидностью анархизма
Раздел B. Почему анархисты против существующей системы?
Бедующее общество
Текст
                    Иэн Маккей, Гари Елкин, Дэйв Нил, Эд Бораас

Раздел I.
Как бы выглядело
анархическое общество?

«Анархизм в вопросах и ответах | An Anarchist FAQ»

Авторское право ©1995-2021 The Anarchist FAQ Редакторский
коллектив: Иэн Маккей, Гари Елкин, Дэйв Нил, Эд Бораас
Разрешение на копирование, распространение и/или изменение настоящего документа предоставляется в соответствии
с условиями лицензии GNU Free Documentation License версии 1.1 или любой более поздней версии, опубликованной
Фондом свободного программного обеспечения, и/или условиями общей публичной лицензии GNU версии 2.0 или любой более поздней версии, опубликованной Фондом свободного программного обеспечения.

Автор: Редакторский коллектив The Anarchist FAQ
Перевод: Симонова Е., Бережный А., Рыбочкин А., Заржецкий А., Хромин Л.
Редактура: Симонова Е., Рыбочкин А.
Электронную версию подготовил Рыбочкин А.
Отдельная благодарность сообществам «Физика анархистского тела», «Пристанище анархиста», «Либертарное Социалистическое Движение», «Журнал Анархиста», «Epanastatis»,
«Анархо-анекдоты», «Конфедерация анархистских движений», «Альянс левых либертарианцев | Рыночный анархизм», журналу «Эгалите», а также всем читателям и подписчикам сообщества «Анархо-переводизм» (рабочее название), участвующих в продвижении наших переводов.

2

Оглавление
I.1 Разве либертарный социализм не оксюморон? ............................. 18
I.1.1 Социализм невозможен? ................................................................................. 26
I.1.2 Либертарный коммунизм невозможен? ....................................................... 46
I.1.3 Что же все-таки не так с рынками? ................................................................ 68
I.1.4 Если капитализм является эксплуататорским, то не является ли таковым
и социализм? ............................................................................................................. 77
I.1.5 Эффективно ли капитализм распределяет ресурсы?................................... 83
I.2 Наша книга является точным планом анархистского общества?106
I.2.1 Зачем вообще обсуждать, каким было бы анархистское общество? ......... 113
I.2.2 Можно ли от капитализма сразу перейти к анархическому обществу? ... 116
I.2.3 Как создается основа анархистского общества? .......................................... 121
I.3 Как могла бы выглядеть экономическая структура анархии? ..... 132
I.3.1 Что такое «синдикат»? ................................................................................. 139
I.3.2 Что значит «рабочее самоуправление»? ...................................................... 151
I.3.3 Что значит «обобществление»? .................................................................... 161
I.3.4 Какие отношения будут существовать между отдельными синдикатами?
................................................................................................................................... 171
I.3.5 Что будут делать конфедерации синдикатов? ............................................ 178
I.3.6 А как насчет конкуренции между синдикатами?....................................... 190
I.3.7 Что делать людям, которые не хотят вступать в синдикаты? ................... 199
I.3.8 Стремятся ли анархисты к «небольшим автономным сообществам,
занимающимся мелкомасштабным производством»? ................................. 200
I.4 Как может функционировать анархистская экономика?............ 208
I.4.1 В чем смысл экономической деятельности в условиях анархии? ............ 214
I.4.2 Почему анархисты хотят упразднить работу? ............................................ 219
I.4.3 Как анархисты намерены упразднить работу? ........................................... 224
I.4.4 Какие экономические критерии принятия решений можно использовать
в условиях анархии? ............................................................................................... 236
I.4.5 Как насчет «спроса и предложения»? ......................................................... 246
I.4.6 Разве анархо-коммунизм просто не приведет к тому, что спрос превысит
предложение? ......................................................................................................... 256
I.4.7 Что помешает производителям игнорировать потребителей? ................ 262
I.4.8 Как насчет инвестиционных решений? ...................................................... 267
I.4.9 Следует ли рассматривать технический прогресс как антианархический?
.................................................................................................................................. 274
3

I.4.10 В чем преимущество широкой базы распределения излишков? ........... 282
I.4.11 Если социализм устранит мотив прибыли, не пострадает ли
производительность? ............................................................................................. 295
I.4.12 Не будет ли вновь возникать тенденция к капиталистическому
предпринимательству? .......................................................................................... 301
I.4.13 Кто будет выполнять грязную или неприятную работу? ........................ 312
I.4.14 Как насчет человека, который не будет работать? ................................... 319
I.4.15 Как будет выглядеть рабочее место будущего? ........................................ 323
I.4.16 Не будет ли общество вольного коммунизма неэффективным? ............ 326
I.5 Как может выглядеть социальная структура анархии? ............... 330
I.5.1 Что такое сообщества участия? ..................................................................... 336
I.5.2 Зачем нужны конфедерации сообществ участия? ..................................... 344
I.5.3 Будут ли конфедерации производить бюрократов и политиков? ........... 349
I.5.4 Как что-то будет решаться на всех этих собраниях? .................................. 354
I.5.5 Разве сообщества участия и конфедерации не являются просто новыми
государствами? .......................................................................................................360
I.5.6. Не возникнет ли при либертарном социализме опасности «тирании
большинства»? ...................................................................................................... 365
I.5.7 Что делать, если я не хочу вступать в коммуну? ......................................... 375
I.5.8 Что насчет преступности? ............................................................................ 380
I.5.9 А как насчет свободы слова при анархизме? .............................................. 393
I.5.10 Как насчет политических партий, групп интересов и профессиональных
объединений?.......................................................................................................... 401
I.5.11 Как анархистское общество будет защищаться от жаждущих власти? .. 407
I.5.12 Будет ли анархическое общество обеспечивать здравоохранение и
другие общественные услуги?............................................................................... 412
I.6 Что насчёт «Трагедии общин»? ..................................................... 421
I.6.1 Как можно использовать собственность, «принадлежащую всем в мире»?
.................................................................................................................................. 429
I.6.2 Разве общинная собственность не влечет за собой ограничение свободы
личности? ................................................................................................................ 433
I.7 Не уничтожит ли либертарный социализм индивидуальность? 442
I.7.1 Указывают ли племенные культуры на то, что общинность защищает
индивидуальность? ................................................................................................ 449
I.7.2 Анархисты поклоняются прошлому или «благородному дикарю»? ....... 453
I.7.3 Требуется ли закон для защиты прав личности? ....................................... 457
I.7.4 Капитализм защищает индивидуальность? ............................................... 463
4

I.8 Показывает ли революционная Испания, что либертарный
социализм может работать на практике? ......................................... 467
I.8.1 Испанскую революцию нельзя использовать в качестве модели для
современных обществ? .......................................................................................... 473
I.8.2 Как анархисты смогли заручиться массовой поддержкой населения в
Испании? ................................................................................................................. 475
I.8.3 Как были организованы испанские промышленные коллективы? ........ 482
I.8.4 Как координировались испанские промышленные коллективы? ..........486
I.8.5 Как были организованы и координировались испанские
сельскохозяйственные кооперативы? ..................................................................490
I.8.6 Чего добились сельскохозяйственные коллективы?................................. 493
I.8.7 Сельские коллективы были созданы насильно? ........................................498
I.8.8 Но были ли испанские коллективы инновационными?............................ 511
I.8.9 Раз коллективы так хороши, почему тогда не выжили? ........................... 513
I.8.10 Почему НКТ сотрудничала с государством? ............................................. 515
I.8.11 Было ли решение о сотрудничестве результатом анархистской теории?
.................................................................................................................................. 521
I.8.12 Было ли решение о сотрудничестве навязано членам НКТ?.................. 537
I.8.13 Какие политические уроки можно извлечь из революции? ................... 543
I.8.14 Какие экономические уроки можно извлечь из революции? ................ 551

5

До сих пор эта работа была в основном критической, сосредоточенной на иерархии, капитализме, государстве и так далее, и проблемах, к которым они привели, а также на опровержении некоторых
фиктивных «решений», предложенных авторитаристами как справа,
так и слева. Теперь пришло время рассмотреть конструктивную сторону анархизма – либертарно-социалистическое общество, которое
представляют себе анархисты. Это важно, потому что анархизм, по сути, является конструктивной теорией, что резко противоречит картине, которую обычно рисуют об анархизме как о хаосе или бездумном
разрушении.
В этом разделе мы дадим общее представление о том, как может
выглядеть анархистское общество. Такое общество имеет основные
черты – оно не иерархично, децентрализовано и, прежде всего, спонтанно, как сама жизнь. Цитируя Глена Альбрехта, анархисты «делают
значительный акцент на свободном разворачивании спонтанного
порядка без использования внешней силы или власти» [“Ethics,
Anarchy and Sustainable Development”, pp. 95-117, Anarchist Studies,
Vol. 2, no. 2, p. 110]. Такой тип развития подразумевает, что анархическое общество будет организовано от простого к сложному, от индивидуума вверх к сообществу, био-региону и, в конечном итоге, к планете.
Такое общество, являющееся результатом свободного развития природы в сторону большего разнообразия и сложности, этически предпочтительнее любого другого порядка просто потому, что оно позволяет достичь наивысшей степени органической солидарности и свободы. Кропоткин описал это видение истинно свободного общества следующим образом:
«Мы предвидим миллионы и миллионы групп, свободно образующихся для удовлетворения всех разнообразных потребностей людей... Все они будут состоять из человеческих существ, которые будут свободно объединяться... “Возьмите камешки, – говорил Фурье,
– положите их в ящик, потрясите их, и они сами сложатся в мозаику, которую вы никогда не сможете получить, поручив кому-либо
работу по их гармоничному расположению”» [The Place of
Anarchism in Socialistic Evolution, pp. 11-2].
Анархическое неприятие иерархии является существенной частью «спонтанно упорядоченного» общества, поскольку власть останавливает свободное развитие и рост личности. От этого естественного
развития индивидов, групп и общества в целом анархисты ожидают
6

общество, которое удовлетворяет потребности всех – в индивидуальной и социальной свободе, материальных благах для удовлетворения
физических потребностей и свободных и равных социальных отношениях, которые удовлетворяют то, что можно назвать «духовными потребностями» (т.е. умственное и эмоциональное благополучие, творчество, этическое развитие и так далее). Любая попытка принудить
общество или отдельных людей к заранее определенной структуре,
которая ограничивает их свободу, приведет к беспорядку, поскольку
естественные балансы и развитие будут затруднены и искажены в антисоциальных и разрушительных направлениях. Таким образом,
анархистское общество должно быть свободным обществом свободных
индивидуумов, объединяющихся в рамках либертарных структур, а не
рядом конкурирующих иерархий (будь то политические или экономические). Только в условиях свободы общество и индивиды могут развиваться и создавать справедливый и честный мир. По словам Прудона, «свобода – мать порядка, а не его дочь».
Поскольку индивид не существует в социальном вакууме, для
развития и процветания индивидуальной свободы в соответствии с ее
полным потенциалом необходимы соответствующие социальные
условия. Теория анархизма строится вокруг центрального утверждения о том, что индивиды и их организации не могут рассматриваться
изолированно друг от друга. То есть, социальные структуры формируют нас, «что существует взаимосвязь между властными структурами институтов и психологическими качествами и установками
индивидов» и что «основная функция прямого участия – воспитательная» [Carole Pateman, Participation and Democratic Theory, p.
27]. Анархизм представляет эту позицию в ее наиболее последовательной и либертарной форме. Другими словами, свобода поддерживается и защищается только деятельностью в условиях свободы, а
именно самоуправления. Свобода является единственным условием
для обретения зрелости, необходимой для продолжения свободы: «Только в свободе человек может вырасти в полный рост. Только в свободе он научится думать и двигаться, и отдавать все лучшее, что в нем есть» [Emma Goldman, Red Emma Speaks, p. 72].
Поскольку свобода личности может быть создана, развита и защищена только путем самоуправления и свободной ассоциации, система, поощряющая индивидуальность, должна быть децентрализованной и основанной на прямом участии, чтобы люди развивали психологию, позволяющую им принимать на себя ответственность за са7

моуправление. Жизнь в условиях государства или любой другой авторитарной системы вырабатывает подневольный характер, поскольку
человек постоянно находится под иерархической властью, что притупляет его критические и самоуправленческие способности из-за их
недостаточного использования. Такая ситуация не может способствовать свободе, поэтому анархисты «понимают, что власть и авторитет развращают тех, кто ими пользуется, так же как и тех, кто
вынужден им подчиняться» [Bakunin, The Political Philosophy of
Bakunin, p. 249].
Рассматривая капитализм, мы видим, что при наемном труде
люди продают свою творческую энергию и контроль над своей деятельностью на определенный период. Начальник забирает не только
прибавочную стоимость от продаваемого работниками времени, но и
само время – их свободу, способность принимать собственные решения, выражать себя в работе и с коллегами по работе. Наемный труд
равен наемному рабству, поскольку вы продаете свое время и навыки
(т.е. свободу) каждый день на работе и никогда не сможете выкупить
это время обратно. Как только оно уходит, оно уходит навсегда. Она
также порождает, цитируя Годвина, «чувство зависимости» и «холопский и раболепный дух», обеспечивая тем самым сохранение «феодального духа, который низвел огромную массу человечества до рабства и скотства на службе у немногих» [The Anarchist
Writings of William Godwin, pp. 125-6]. Вот почему анархисты считают необходимым «создать ситуацию, при которой каждый человек мог бы жить, свободно работая, не будучи вынужденным продавать свой труд и свою свободу другим, которые накапливают богатство трудом своих крепостных» [Kropotkin, Words of a Rebel,
p. 208].
Таким образом, целью анархизма является создание общества, в
котором каждый человек «должен иметь материальные и моральные средства для развития своей человечности» и, следовательно, «организовать общество таким образом, чтобы каждый человек... находил... приблизительно равные средства
для развития [своих] различных способностей и для их использования в [своей] работе; создать общество, которое поставит каждого человека... в такое положение, что [он] не сможет
эксплуатировать труд кого-либо другого» и будет «иметь возможность участвовать в пользовании общественным богатством», если он «вносит непосредственный вклад в производство... в такое
8

положение, чтобы для него было невозможно эксплуатировать
труд кого-либо другого» и чтобы он «мог участвовать в пользовании общественным богатством», если только он «вносит непосредственный вклад в производство этого богатства» [Bakunin, там
же, p. 409]. В этом смысле анархисты согласны с Джорджем Оруэллом: «Вопрос очень прост. Должны ли люди... быть допущены к достойной, полностью человеческой жизни, которая теперь технически достижима, или нет? Должен ли простой человек быть снова
втоптан в грязь, или нет?» [Orwell on Spain, p. 361].
Анархизм, по сути, заключается в изменении общества и отмене
всех форм авторитарных социальных отношений, ставя жизнь выше
разрушающей душу «эффективности», необходимой для выживания
при капитализме; ибо анархист «отстаивает свое позитивное право
на жизнь и все ее удовольствия, как интеллектуальные, так и моральные и физические. Он любит жизнь и намерен наслаждаться ею
в полной мере» [Bakunin, Michael Bakunin: Selected Writings, p.
101]. Таким образом, цитируя Эмму Гольдман, «все люди, независимо
от расы, цвета кожи или пола, рождаются с равным правом на долю за столом жизни; чтобы обеспечить это право, среди людей
должна быть установлена экономическая, социальная и политическая свобода» [A Documentary History of the American Years, vol.
2, p. 450]. Это будет бесклассовое и не иерархическое общество, общество без хозяев и слуг, общество, основанное на свободной ассоциации
свободных людей, поощряющее и воспевающее индивидуальность и
свободу:
«Фраза “бесклассовое общество”, несомненно, вызывает ужас у
любого вдумчивого человека. Оно сразу же вызывает образ скучной
посредственности... все в однообразной системе самодостаточных
индивидуумов, живущих в типовых домах, разъезжающих в одинаковых “Фордах” по бесконечным одинаковым дорогам... Но... распределение этого богатства не приведет к единообразию жизни, просто потому, что нет единообразия желаний. Единообразие – это
немыслимый кошмар; в свободном человеческом обществе не может
быть единообразия. Единообразие может быть создано только тиранией тоталитарного режима» [Herbert Read, Anarchy and
Order, С. 87-8].
Анархисты считают, что важнейшими социальными ценностями
являются человеческие ценности, а общество – это комплекс ассоциа9

ций, выражающих волю своих членов, благополучие которых является
его целью. Мы считаем, что недостаточно, чтобы формы объединения
имели пассивное или «подразумеваемое» согласие своих членов, но
что общество и составляющие его индивиды будут здоровыми только
в том случае, если оно будет в полном смысле либертарным, т.е. самоуправляемым, саморегулируемым и эгалитарным. Это подразумевает
не только то, что все члены общества должны иметь право влиять на
его политику, если они того пожелают, но и то, что каждому человеку
должна быть предоставлена максимально возможная возможность
воспользоваться этим правом. Анархизм предполагает активную, а не
просто пассивную гражданскую позицию членов общества и считает,
что этот принцип применим не только к какой-то «особой» сфере социального действия под названием «политика», но и к любой и каждой форме социального действия, включая экономическую деятельность.
Итак, как мы увидим, ключевым понятием, лежащим в основе
как социальной/политической, так и экономической структуры либертарного социализма, является «самоуправление», термин, который подразумевает не только контроль рабочих над своими рабочими
местами, но и контроль граждан над своими сообществами (где это
становится «самоуправлением»), посредством прямой демократии и
добровольной федерации. Таким образом, самоуправление является
позитивным следствием «негативного» принципа анархизма – противостояния иерархической власти. Ибо через самоуправление иерархическая власть исчезает, поскольку самоуправляемые рабочие места и
общественные собрания/советы становятся децентрализованными,
«горизонтальными» организациями, в которых каждый участник
имеет равный голос в принятии решений, влияющих на его или ее
жизнь, а не просто выполняет приказы и управляется другими. Самоуправление, таким образом, является необходимым условием для мира, в котором люди будут свободны следовать своим собственным
мечтам, своими собственными путями, сотрудничая вместе как равные, без вмешательства любой формы авторитарной власти (такой как
правительство или начальник).
Возможно, нет необходимости говорить, что этот раздел предназначен только для эвристики, как способ помочь читателям представить, как анархистские принципы должны быть воплощены на практике. Он не является (не предназначен и не желает быть) окончательным утверждением того, как они должны быть воплощены. Идея о
10

том, что несколько человек могут точно определить, как будет выглядеть свободное общество, противоречит анархистским принципам
свободного роста и мышления, и далека от наших намерений. Здесь
мы просто пытаемся указать некоторые структуры, которые может содержать анархическое общество, основываясь на идеалах и идеях, которых придерживаются анархисты, опираясь на немногочисленные
примеры анархии в действии и нашу критическую оценку их ограничений и успехов. Как однажды сказал Герберт Рид, «всегда ошибочно
строить априорные конституции. Главное – установить свои
принципы – принципы справедливости, индивидуальной свободы, рабочего контроля. Затем сообщество стремится к установлению
этих принципов, отталкиваясь от местных потребностей и местных условий» [Там же, p. 51].
Более того, мы должны помнить, что государство менялось с течением времени и, более того, существовало не всегда. Таким образом,
можно иметь социальную организацию, которая не является государством, и путать эти два понятия – это «путаница», допущенная теми, «кто не может представить себе общество без концентрации
государства». Однако это «равносильно игнорированию того факта, что человек жил в обществах в течение тысяч лет до того, как
о государстве услышали», и что «большое количество людей [жило]
в коммунах и свободных федерациях». Это не были государства, поскольку государство «является лишь одной из форм, принятых обществом в ходе истории. Зачем же тогда не делать различия между
тем, что постоянно, и тем, что случайно?» [Kropotkin, The State:
Its Historic Role, pp. 9-10]. Точно так же, несмотря на аксиомы капиталистической экономики, капитализм – лишь последняя из ряда
экономик. Как крепостное право заменило рабство, а капитализм заменил крепостное право, так и свободный (ассоциированный) труд
может заменить наемный труд. Как отмечал Прудон, «период, через
который мы сейчас проходим... отличается особой характеристикой – ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТОЙ». Капитализм, эта система наемного
труда, существовала не всегда и не всегда должна существовать. Таким
образом, «коренной порок политической экономии», есть «утверждение в качестве окончательного состояния преходящего состояния – а именно, разделения общества на патрициев и пролетариев» [System of Economic Contradictions, p. 198 and p. 67]. Анархисты стремятся сделать это переходное состояние короче, а не длиннее.
11

В конечном счете, свободное общество, основанное на самоуправляемых сообществах и совместном труде, во многом является
естественным развитием тенденций внутри существующего общества. Например, средства производства могут использоваться только
коллективно, что позволяет предположить, что отношения равенства
и свободы, основанные на ассоциациях работников, являются разумной альтернативой иерархии, эксплуатации и угнетению, основанным
на господах и слугах. Именно борьба против этих угнетающих социальных отношений создает те самые ассоциации (забастовочные собрания на рабочих местах), которые могут экспроприировать рабочие
места и сделать эту возможность реальностью.
Поэтому анархическое общество не будет создано в одночасье и
без связей с прошлым, и поэтому оно изначально будет основано на
структурах, созданных в социальной борьбе (т.е. созданных в рамках капитализма и государства, но против них самих), и будет отмечено идеями, которые вдохновляли и развивались в этой борьбе.
Например, анархистские коллективы в Испании были организованы
по принципу «снизу вверх», подобно тому, как до революции был организован НКТ (анархо-синдикалистский профсоюз). В этом смысле
анархия – это не какая-то далекая цель, а скорее выражение борьбы
рабочего класса. Создание альтернатив нынешнему иерархическому,
угнетающему, эксплуататорскому и отчужденному обществу является
необходимой частью борьбы и сохранения своей свободы и человечности в безумном мире иерархического общества. Как таковое, анархическое общество будет обобщением различных типов «анархии в
действии», созданных в различных видах борьбы против всех форм
угнетения и эксплуатации (смотрите главу I.2.3).
Это означает, что то, как будет выглядеть и работать анархическое общество, не зависит ни от конкретных обществ, на основе которых оно создается, ни от средств, используемых для его создания. Другими словами, анархическое общество будет отражать экономические
условия, унаследованные от капитализма, социальную борьбу, предшествовавшую ему, и идеи, существовавшие в рамках этой борьбы, с
поправкой на практические потребности любой конкретной ситуации.
Поэтому видение свободного общества, представленное в этом разделе, не является некой абстракцией, которая будет создана в одночасье.
Если бы анархисты так думали, то нас справедливо назвали бы утопистами. Нет, анархистское общество – это результат социальной борьбы, самодеятельности, которая помогает создать массовое движение,
12

содержащее людей, способных думать самостоятельно, желающих и
способных взять на себя ответственность за свою жизнь.
Поэтому, читая этот раздел, пожалуйста, помните, что это не готовая схема, а лишь возможные предположения о том, как могла бы
выглядеть анархия. Он призван спровоцировать размышления и показать, что анархическое общество возможно. Мы надеемся, что наши
аргументы и идеи, представленные в этом разделе, вдохновят на дальнейшие дебаты и обсуждения того, как могло бы работать свободное
общество, и, что не менее важно, помогут вдохновить на борьбу, которая создаст это общество. В конце концов, анархисты стремятся построить новый мир в оболочке старого. Если у нас нет представления о
том, каким будет это новое общество, трудно представить его в нашей
сегодняшней деятельности! Кропоткин утверждал, что трудно строить, «не обдумав предварительно, на основании изучения общественной жизни, что и как мы хотим строить, – мы должны отвергнуть лозунг [Прудона] о том, что “разрушая, мы будем строить”... и заявить: “строя, мы будем разрушать”» [Conquest of
Bread, p. 173]. Совсем недавно Ноам Хомский утверждал,
что «альтернативы существующим формам иерархии, господства,
частной власти и социального контроля, конечно, в принципе существуют... Но для того, чтобы сделать их реальными, потребуется
много целеустремленной работы, включая работу по их четкому
формулированию» [Noam Chomsky, Turning the Tide, p. 250]. Этот
раздел можно рассматривать как вклад в формулирование либертарных альтернатив существующему обществу, того, что мы хотим построить в будущем.
Мы не боимся, что многие будут утверждать, что многое из того,
что мы представляем в этом разделе, утопично. Возможно, они правы,
но, как однажды сказал Оскар Уайльд:
«Карта мира, на которой не найдется места для утопии не
стоит даже того, чтобы на неё смотрели. Это единственная
страна, подходящая для человечества. А когда человечество обоснуется в ней, оно будет искать лучшего и если найдет, опять отправится в путь. Прогресс – это реализация утопий» [Душа человека при социализме].
Тем не менее, мы старались быть настолько же практичными,
насколько и дальновидными, представляя реалистичные проблемы, а
также доказательства наших решений этих проблем из реальной жиз13

ни, где это возможно, вместо того, чтобы представлять ряд невозможных предположений, которые отвергают возможные проблемы по
определению. Лучше рассмотреть худшие возможные случаи, потому
что если они не появятся, то ничего не потеряно, а если появятся, то у
нас, по крайней мере, есть отправная точка для возможных решений.
Итак, в целом, мы старались быть практичными утопистами!
Мы должны подчеркнуть, однако, что анархисты не хотят «совершенного» общества (как это часто ассоциируется с термином «утопия»). Это было бы так же невозможно, как и неоклассическая экономическая концепция совершенной конкуренции. Скорее,
мы хотим свободного общества, основанного на реальных людях, которое, несомненно, будет иметь свои проблемы и трудности. Использование нами слова «утопия» не следует понимать так, что анархисты
отбрасывают все проблемы и утверждают, что анархистское общество
было бы идеальным и совершенным. Ни одно общество никогда не
было идеальным и никогда не будет. Мы утверждаем лишь то, что
анархическое общество будет иметь меньше проблем, чем прежнее, и
в нем будет лучше жить. Тот, кто ищет совершенства, должен искать
его в другом месте. Тот, кто ищет лучшего, но все еще человеческого и
несовершенного мира, может найти в анархизме потенциальное завершение своих поисков.
Поэтому анархисты реалистичны в своих надеждах и мечтах. Мы
не выдумываем несбыточные надежды, а основываем свои представления на анализе того, что не так в современном обществе, и на способах изменить мир к лучшему. И даже если некоторые люди называют
нас утопистами, мы с улыбкой отмахиваемся от этих обвинений. В
конце концов, мечты важны не только потому, что они часто являются
источником изменений в реальности, но и из-за надежды, которую
они выражают:
«Люди могут... называть нас мечтателями... Они не видят,
что мечты также являются частью реальности жизни, что жизнь
без мечты была бы невыносимой. Никакие изменения в нашем образе
жизни невозможны без мечты и мечтателей. Единственные люди,
которые никогда не разочаровываются, – это те, кто никогда не
надеется и не пытается реализовать свои надежды» [Rudolf
Rocker, The London Years, p. 95].
И последнее замечание. Необходимо подчеркнуть, что мы обсуждаем социальные и экономические структуры зон, в которых про14

живают преимущественно анархисты. Очевидно, что районы, жители
которых не являются анархистами, будут принимать различные формы в зависимости от доминирующих там идей. Следовательно, если
предположить конец нынешней государственной структуры, мы можем увидеть анархистские сообщества наряду с государственническими (капиталистическими или социалистическими), и эти сообщества
будут принимать различные формы в зависимости от того, чего хотят
их жители – коммунистические сообщества или индивидуалистические в случае анархистских общин, государственные социалистические или частные государственные сообщества в государственнических районах, сообщества, основанные на религиозных сектах и так
далее. Как утверждал Малатеста, анархисты «должны быть непримиримыми в нашей оппозиции ко всем капиталистическим насаждениям и эксплуатации, и терпимыми ко всем социальным концепциям,
которые преобладают в различных человеческих группах, если они
не угрожают равным правам и свободе других» [Errico Malatesta:
His Life and Ideas, p. 174]. Таким образом, мы уважаем желание других людей экспериментировать и жить так, как они считают нужным,
в то же время поощряя тех, кто живет в капиталистических и других
государственнических сообществах, восстать против своих хозяев и
присоединиться к свободной федерации анархистского сообщества.
Нет нужды говорить, что мы не обсуждаем здесь неанархистские сообщества, поскольку именно не-анархисты должны представить свои
аргументы в пользу своего вида этатизма.
Поэтому помните, что мы не утверждаем, что в свободном обществе все будут жить по-анархистски. Это далеко не так. Вокруг будут
очаги несвободы, просто потому, что развитие идей происходит поразному в разных областях. Анархисты, нет необходимости говорить
об этом, выступают против принуждения людей стать анархистами
(как можно заставить кого-то быть свободным?). Наша цель – побудить тех, кто находится под властью, освободиться и работать с нами
над созданием анархистского общества, но, очевидно, что успех в этом
будет разниться. Поэтому мы можем ожидать, что зоны свободы будут
сосуществовать с зонами, где доминирует, скажем, государственный
социализм, религия или капитализм, так же как мы можем ожидать
сосуществования различных видов анархизма.
Однако было бы ошибкой считать, что только потому, что существует множество вариантов общества, оно автоматически становится
анархическим. Например, в современном мире насчитывается более
15

200 различных государств. В большинстве из них люди могут покинуть одно государство и присоединиться к другому, если оно им это
позволит. Мирового правительства как такового не существует. Это не
делает набор государств анархией. Точно так же система, основанная
на различных корпорациях, не является анархией, как и система, основанная на ряде городов-компаний, как и (квазифеодальная или
неофеодальная?) система, основанная на множестве помещиков, которые сдают свои земли и рабочие места работникам в обмен на
арендную плату. Природа ассоциаций не менее важна, чем их добровольность. Как утверждал Кропоткин, «коммуны следующей революции не только разрушат государство и заменят свободную федерацию парламентским правлением; они расстанутся с парламентским правлением в самой коммуне... Они будут анархистами внутри коммуны так же, как они будут анархистами вне ее» [Selected
Writings on Anarchism and Revolution, p. 132]. Таким образом,
анархическое общество – это общество, в которое свободно вступают и
из которого свободно выходят, которое внутренне не является иерархическим, не подвергается агрессии и не эксплуатируется. Таким образом, анархистские сообщества могут сосуществовать с неанархистскими, но это не означает, что неанархистские сообщества становятся
анархистскими или либертарными.
И в заключение. Анархисты, если говорить о самом очевидном,
не стремятся к хаосу, анархии в популярном смысле этого слова
(Джордж Оруэлл однажды заметил, как один правый автор «использовал “анархизм” безразлично с “анархией”, что является едва ли более правильным использованием слов, чем сказать, что
консерватор – это тот, кто закатывает варенье в консервы» [Там
же, p. 298]). Анархисты также не отвергают любое обсуждение того,
каким было бы свободное общество (такое отвержение обычно основывается на несколько надуманных основаниях, что нельзя предписать, что будут делать свободные люди). На самом деле, анархисты
имеют довольно устойчивые взгляды на основные контуры свободного общества, всегда исходя из предположения, что это только рекомендации. Эти предложения основаны на либертарных принципах,
развитии классовой борьбы и остром понимании того, что не так с
классовыми и иерархическими системами (и чего не следует делать!).
Читая этот раздел, помните, что анархическое общество будет
создано самостоятельными действиями массы населения, а не анархистами, пишущими об этом книги. Это означает, что любое реальное
16

анархическое общество будет совершать множество ошибок и развиваться так, как мы не можем предсказать. Это означает, что данная
книга является лишь серией предложений о том, как все могло
бы работать в анархическом обществе – она не является каким-либо
планом. Все, что могут сделать анархисты, это представить то, во что
мы верим и почему мы считаем такое видение желательным и жизнеспособным. Мы надеемся, что наши аргументы и идеи,
представленные в этом разделе, вдохновят на дальнейшие дебаты и
обсуждение того, как будет работать свободное общество. Кроме того,
что не менее важно, мы надеемся, что это поможет вдохновить борьбу,
которая создаст это общество.

17

I.1 Разве либертарный социализм не оксюморон?
Одним словом, нет. Этот вопрос часто задают те, кто сталкивался
с так называемыми «либертарианскими» правыми. Как уже говорилось в главе А.1.3, слово «либертарианец» используется анархистами
гораздо дольше, чем правыми, выступающими за свободный рынок.
На самом деле, анархисты используют его как синоним анархиста уже
более 150 лет, с 1858 года. Для сравнения, широкое использование
термина так называемыми «либертарианскими» правыми датируется
1970-ми годами в Америке (с 1940-х годов иногда использовался некоторыми людьми). Действительно, за пределами Северной Америки «либертарианец» до сих пор используется в основном как эквивалент «анархиста» и как сокращенный вариант «либертарного социалиста»1. Как отмечает Ноам Хомский:
«Позвольте мне сказать о терминологии, поскольку мы находимся в Соединенных Штатах, мы должны быть довольно осторожны. Либертарианство в Соединенных Штатах имеет значение,
почти противоположное тому, которое оно традиционно имеет в
остальном мире. Здесь (в США) либертарианец это ультраправый
капиталист. В европейской традиции либертарианец означает социалист. Так, анархизм иногда называли либертарным социализмом, большим крылом анархизма, поэтому мы должны быть немного осторожны в терминологии» [Reluctant Icon].
Это само по себе не доказывает, что термин «либертарный социалист» не содержит противоречий. Однако, как мы покажем ниже,
утверждение, что этот термин самопротиворечив, основывается на
предположении, что для существования социализма необходимо государство и что социализм несовместим со свободой (и на столь же ошибочном утверждении, что капитализм либертарен и не нуждается в
государстве). Это предположение, как и многие возражения против
социализма, основано на неверном представлении о том, что такое социализм, – неверном представлении, которое помогли укоренить
многие авторитарные социалисты и государственный капитализм советской России. В действительности именно термин «государственный социализм» является настоящим оксюмороном.
В 2021 году феномен правого либертарианства вышел за пределы США, распространившись по всему миру. Т.о. существует т.н. Либертарианская Партия России
– Л.Х.
18
1

К сожалению, многие люди принимают как должное утверждение многих правых и левых, что социализм равен ленинизму или
марксизму, и игнорируют богатую и разнообразную историю социалистических идей, идей, распространившихся от коммунистического и
индивидуалистического анархизма до ленинизма. Как однажды заметил Бенджамин Такер, «тот факт, что государственный социализм... затмил другие формы социализма, не дает ему права на монополию социалистической идеи» [Instead of a Book, pp. 363-4]. К
несчастью, многие левые объединяются с правыми, чтобы сделать
именно это. Действительно, правые (и, конечно, многие левые) считают, что «социализм» по определению – это государственная собственность и контроль над средствами производства, а также централизованное планирование национальной экономики (и, соответственно, социальной жизни).
Однако даже беглый взгляд на историю социалистического движения показывает, что отождествление социализма с государственной
собственностью и контролем не является общепринятым. Например,
анархисты, многие гильдейские социалисты, рэтекоммунисты (и другие либертарные марксисты), так же, как и последователи Роберта
Оуэна, отвергали принцип государственной собственности на средства
производства. Действительно, анархисты признавали, что средства
производства не меняют своей формы как капитал, когда государство
берет их в собственность, равно как и наемный труд не меняет своей
природы, когда государство нанимает труд (например, см. главу
H.3.13). Для анархистов государственная собственность на капитал ни
в малейшей степени не является социалистической. Более того, как
хорошо знал Такер, государственная собственность превращает всех в
пролетариев (кроме государственной бюрократии) – едва ли желательная вещь для политической теории, нацеленной на конец наемного рабства!
Так что же означает социализм? Совместим ли он с либертарными идеалами? Что на самом деле означают слова «либертарианец» и «социализм»? Заманчиво использовать словарные определения в качестве отправной точки, хотя мы должны подчеркнуть, что такой метод таит в себе проблемы, поскольку разные словари имеют
разные определения, а также тот факт, что словари редко бывают политически изощренными. Используйте одно определение, и кто-то
другой предложит более подходящее определение. Например, «социализм» часто определяется как «государственная собственность на
19

богатство», а «анархия» – как «беспорядок». Ни одно из этих определений не является полезным при обсуждении политических идей, в
частности анархизма, поскольку, очевидно, что ни одна из форм анархизма не будет социалистической по такому определению, и анархисты не стремятся к беспорядку. Поэтому использование словарей не
является окончанием дискуссии и часто вводит в заблуждение, когда
применяется к политике.
Либертарианец, однако, обычно определяется как человек, отстаивающий принципы свободы, особенно индивидуальной свободы
мысли и действий. Такая ситуация не может не поощряться социализмом, свободным доступом к средствам жизни. Как утверждали
Джон Мост и Эмма Гольдман, «система коммунизма логически исключает любые отношения между хозяином и слугой и означает
настоящий анархизм» ["Talking about Anarchy", p. 28, Black Flag, no.
228, p. 28]. Другими словами, основываясь на свободной ассоциации и
самоуправлении в каждом аспекте жизни, анархическая форма социализма не может не быть либертарианской.
Другими словами, есть веская причина, по которой анархисты
используют термин «либертарианец» уже более 150 лет! Более того,
зачем считать, что недавнее присвоение этого слова правыми является
отправной точкой? Это подразумевает, что частная собственность защищает индивидуальную свободу, а не подавляет ее. Такое предположение, как утверждали анархисты с самого начала существования
анархизма как отдельной социально-политической теории, неверно.
Как мы уже говорили ранее (см., например, подраздел B.4), капитализм отрицает свободу мысли и действия на рабочем месте (если, конечно, человек не является начальником). Как легкомысленно заметил один ярый защитник капитализма (и классический либерал, которого часто называют прародителем правого «либертарианства»),
капиталист «конечно, осуществляет власть над рабочими», хотя «он
не может осуществлять ее произвольно» благодаря рынку, но в этих
пределах «предприниматель волен давать полную волю своим прихотям» и «увольнять рабочих по собственному желанию» [Ludwig
von Mises, Socialism, p. 443 and p. 444]. Правые «либертарианцы» абсолютно слепы к разрушающей свободу иерархии, связанной с частной собственностью, что, возможно, неудивительно, поскольку они по
своей сути являются сторонниками капитализма и антисоциализма
(так же неудивительно, что настоящие либертарианцы обычно назы20

вают их «пропертарианцами»2). Как правильно отмечает левый экономист Джеффри М. Ходжсон:
«По своей собственной логике, [подобные] рыночные индивидуалисты вынуждены игнорировать организационную структуру
фирмы или ложно представлять, что рынки существуют внутри
нее. Поступить иначе означало бы признать, что такая динамичная система, как капитализм, зависит от способа организации, из
которого рынки исключены... Это позволяет рыночным индивидуалистам игнорировать реальность нерыночных организаций в частном секторе... Таким образом, они могут игнорировать реальность
контроля и власти в частной капиталистической корпорации, но
при этом оставаться критиками бюрократии государственного
сектора и государственного планирования» [Economics and
Utopia, pp. 85-6].
Собственническая перспектива неизбежно порождает массу противоречий, например, признание того, что и государство, и частная
собственность обладают общей монополией на принятие решений в
определенной области, но при этом выступают только против первой
(см. подраздел F.1). Как уже давно отмечают анархисты, иерархические социальные отношения, связанные с частной собственностью, не
имеют ничего общего со свободой личности. Поэтому устранение государства с сохранением при этом частной собственности не будет шагом вперед: «Прекрасное дело мы бы сделали, если бы уничтожили
государство и заменили его массой маленьких государств! Убить
чудовище с одной головой и сохранить чудовище с тысячью
голов!» [Carlo Cafiero, "Anarchy and Communism", pp. 179-86, The Raven, No. 6, p. 181].
Именно поэтому мы утверждаем, что анархизм – это нечто
большее, чем просто общество без государства, поскольку, хотя общество без государства является необходимым условием для анархии,
оно не является достаточным – частная иерархия также ограничивает
свободу. Отсюда исходит Хомский:
«Все это в целом основано на идее, что иерархические и авторитарные структуры не являются оправданными сами по себе. Они
должны иметь оправдание... Например, ваше рабочее место – это
Пропертарианец (от англ. Property – собственность) – человек,чья политическая
позиция выражается в максимальной защите прав частной собственности. – Л.Х.
21
2

одна из точек контакта и ассоциации. Поэтому рабочие места
должны находиться под демократическим контролем участников...
существуют всевозможные способы, с помощью которых люди взаимодействуют друг с другом. Формы организации и ассоциации, которые вырастают из них, должны быть, насколько это возможно,
антиавторитарными, не иерархическими, контролируемыми и
направляемыми участниками» [Reluctant Icon].
Поэтому, утверждают анархисты, настоящие либертарианские
идеи должны основываться на самоуправлении работников, то есть
работники должны контролировать и управлять работой, которую они
выполняют, определяя, где и как они ее делают и что происходит с
плодами их труда, что, в свою очередь, означает ликвидацию наемного труда. Или, говоря словами Прудона, «упразднение пролетариата» [Selected Writings of Pierre-Joseph Proudhon, p. 179]. Если
этого не сделать, то большинство людей станет объектом авторитарных социальных отношений, которые поддерживают Мизес и другие
правые «либертарианцы». Как сказал один анархо-коммунист:
«Это происходит потому, что человек не владеет собой, и ему
не позволено быть своим истинным “я”. Он стал просто рыночным
товаром, инструментом для накопления собственности – для других... Индивидуальность растянута на прокрустовом ложе бизнеса... Если бы наша индивидуальность стала ценой дыхания, сколько
шума было бы по поводу насилия над личностью! И все же само
наше право на еду, питье и кров слишком часто обусловлено потерей индивидуальности. Эти вещи предоставляются бесхозным миллионам (и как скудно!) только в обмен на их индивидуальность – они
становятся простыми инструментами промышленности» [Max
Baginski, "Stirner: The Ego and His Own", pp. 142-151, Mother Earth,
Vol. II, No. 3, p. 150].
Социализм, заявляют анархисты, может означать только бесклассовое и антиавторитарное (т.е. либертарное) общество, в котором
люди сами заведуют своими делами, либо как отдельные личности,
либо как часть группы (в зависимости от ситуации). Другими словами,
это подразумевает самоуправление во всех аспектах жизни – включая
работу. Анархистам всегда казалось несколько странным и парадоксальным (мягко говоря), что система «естественной» свободы (термин Адама Смита, неверно присвоенный сторонниками капитализма)
22

подразумевает, что подавляющее большинство вынуждено продавать
эту свободу, чтобы выжить. Таким образом, быть последовательным
либертарианцем – значит, по логике вещей, выступать за самоуправление, а значит, за социализм (см. главу G.4.2). Это объясняет давнюю
оппозицию анархистов фальшивому «индивидуализму», связанному с
классическим либерализмом (так называемая правая «либертарианская» идеология, хотя во избежание путаницы ее лучше называть
«пропертарианской»). Так, Эмма Гольдман отвергает «этот вид индивидуализма, во имя которого... социальное угнетение защищается и выдается за добродетель» [Red Emma Speaks, p. 112].
Как мы обсудим в главе I.3.3, социализация выступает за ликвидацию наемного труда и является общей темой всех подлинных форм
социализма. По крайней мере, в теории, анархисты утверждают, что
государственный социализм не устраняет наемный труд, а скорее универсализирует его. На самом деле, государственный социализм показывает, что социализм обязательно должен быть либертарным, а не
государственным. Ведь если государство владеет рабочим местом, то
производители – нет, и поэтому они не будут иметь свободы управлять
своим трудом, а будут подчиняться государству как начальнику. Более
того, замена класса капиталистов-собственников государственными
чиновниками никак не устраняет наемный труд, а во многих случаях
только ухудшает его. Поэтому «социалисты», выступающие за национализацию средств производства, не являются социалистами (это
означает, что Советский Союз и другие так называемые «социалистические» страны не являются социалистическими, равно как и партии, выступающие за национализацию, не являются социалистическими).
Действительно, попытки ассоциировать социализм с государством основаны на неправильном понимании природы социализма.
Принцип социализма заключается в том, что (социальное) неравенство между людьми должно быть ликвидировано, чтобы обеспечить
свободу для всех (естественное неравенство не может быть ликвидировано, и анархисты не стремятся к этому). Социализм, по словам
Прудона, «прежде всего эгалитарен» [No Gods, No Masters, vol. 1,
p. 57]. Это относится и к неравенству власти, особенно политической. И любая иерархическая система (особенно государство) характеризуется неравенством власти – те, кто находится наверху (избранные или нет), имеют больше власти, чем те, кто находится внизу.
23

Отсюда следующие комментарии, вызванные изгнанием анархистов
из социал-демократического Второго Интернационала:
«Можно с гораздо большим основанием утверждать, что мы –
самые логичные и самые полные социалисты, поскольку мы требуем
для каждого человека не только всей его доли богатства общества,
но и его доли социальной власти, то есть реальной возможности
оказывать свое влияние, наряду со всеми остальными, на управление общественными делами» [Malatesta and Hamon, там же, vol. 2, p.
20].
Избрание кого-то для управления общественными делами от
вашего имени – это не обладание частью социальной власти. Это,
выражаясь словами Эмиля Пуже (одного из ведущих французских
анархо-синдикалистов), «акт отречения», передача власти в руки
немногих [Там же, p. 67]. Это означает, что «любая политическая
власть неизбежно создает привилегированное положение для тех, кто ее осуществляет. Таким образом, она с самого
начала нарушает принцип равенства» [Волин, Неизвестная революция, стр. 249].
Из этой короткой дискуссии мы видим связь между либертарианством и социализмом. Чтобы быть настоящим либертарианцем,
необходимо поддерживать рабочий контроль, иначе вы поддерживаете авторитарные общественные отношения. Поддержка рабочего контроля, по необходимости, означает, что вы должны гарантировать, что
производители владеют (и таким образом контролируют) средствами
производства и распределения товаров, которые они создают. Без
права собственности они не могут по-настоящему контролировать
свою деятельность и продукт своего труда. Ситуация, когда работники
владеют средствами производства и распределения товаров, является
социализмом. Таким образом, чтобы быть настоящим либертарианцем, необходимо быть социалистом.
Точно так же истинный социалист должен поддерживать свободу
мысли и действий личности, иначе производители «владеют» средствами производства и распределения только по названию. Если государство владеет средствами жизни, то производители ими не владеют,
и поэтому не могут управлять своей деятельностью. Как показывает
опыт России при Ленине, государственная собственность вскоре приводит к государственному контролю и созданию бюрократического
класса, который эксплуатирует и угнетает рабочих еще больше, чем их
24

прежние начальники. Поскольку основным принципом социализма
является то, что неравенство между людьми должно быть ликвидировано, чтобы обеспечить свободу, подлинному социалисту нет смысла
поддерживать любой институт, основанный на неравенстве власти (а
как мы уже говорили в подразделе B.2, государство является именно
таким институтом). Выступать против неравенства и не распространять это противопоставление на неравенство во власти, особенно политической, означает отсутствие ясного мышления. Таким образом, чтобы быть настоящим социалистом, необходимо быть либертарианцем, выступать за свободу личности и против неравенства власти, которое ограничивает эту свободу.
Поэтому, вместо того чтобы быть оксюмороном, «либертарный
социализм» указывает на то, что настоящий социализм должен быть
либертарным и что либертарианец, который не является социалистом,
– это фальшивка. Поскольку истинные социалисты выступают против
наемного труда, они также должны выступать против государства по
тем же причинам. Точно так же последовательные либертарианцы
должны выступать против наемного труда по тем же причинам, по которым они выступают против государства. Итак, либертарный социализм отвергает идею государственной собственности и контроля над
экономикой, а также государство как таковое. Через самоуправление
рабочих он предлагает положить конец власти, эксплуатации и иерархии в производстве. Это само по себе увеличит, а не уменьшит свободу.
Те, кто утверждает обратное, редко подмечают, что политическая демократия приводит к куда меньшей свободе, чем политическая диктатура.
И последнее замечание. Можно утверждать, что многие социальные анархисты незаметно для себя возвращают государство в общество через общинную собственность на средства жизни. Однако это
не так. Утверждая это, вы путаете общество с государством. Общинная
собственность, за которую выступают коллективистские и коммунистические анархисты, – это не то же самое, что государственная собственность. Это обусловлено тем, что она основана на горизонтальных
отношениях между реальными работниками и «хозяевами» социального капитала (т.е. федеративными сообществами в целом, которые
включают самих работников, что мы должны подчеркнуть), а не на
вертикальных, как при национализации (которые существуют между
государственной бюрократией и ее «гражданами»). Кроме того, такая
общинная собственность основана на том, чтобы позволить работни25

кам самим управлять своим трудом и рабочими местами. Это означает, что она основана на самоуправлении работников, а не заменяет его.
Кроме того, все члены анархистского сообщества относятся к одной из
трех категорий:
1. Производители (т.е. члены коллектива или самозанятые ремесленники);
2. Недееспособные (т.е. старые, больные и т.д., которые были производителями); или
3. Несовершеннолетние (т.е. те, кто будет производителем).
Поэтому самоуправление работников в рамках общинной собственности полностью совместимо с либертарианскими и социалистическими идеями о владении средствами производства и распределения товаров самими производителями. Между либертарианством и
социализмом нет противоречий, либертарианские идеалы подразумевают социалистические, и наоборот. Как сказал Бакунин в 1867 году:
«Мы убеждены, что свобода без социализма – это привилегия и
несправедливость, а социализм без свободы – это рабство и скотство» [Bakunin on Anarchism, p. 127].
История доказала его правоту. Оксюмороном является не либертарный социализм, а государственный социализм и либертарный капитализм. И исторически (с точки зрения того, кто первым использовал это слово), и логически (с точки зрения противостояния всем
иерархическим организациям) именно анархисты должны называться
либертарианцами, а не собственнические правые.
I.1.1 Социализм невозможен?
В 1920 году правый экономист Людвиг фон Мизес объявил социализм невозможным. Как ведущий представитель «австрийской» экономической школы, он аргументировал это тем, что без частной собственности на средства производства не может быть конкурентного
рынка произведённых товаров, а без подобного типа рынка невозможно определить их стоимость. Без знания их ценностей экономическая рациональность невозможна, и поэтому социалистическая экономика была бы просто хаосом: «Абсурдным результатом бессмысленного аппарата». Для Мизеса социализм означал централизованное планирование, при котором экономика «подчинялась контролю
высшей
власти» ["Economic
Calculation
in
the
Socialist
26

Commonwealth", pp. 87-130, Collectivist Economic Planning, F.A von
Hayek (ed.), p. 104 and p. 106]. Применяя свой «экономический калькуляционный аргумент» к марксистским идеям будущего социалистического общества, его аргумент, как утверждается, применим
ко всем школам социалистической мысли, включая либертарные.
Именно на основе его аргументов многие правые утверждают, что либертарный (или любой другой) социализм невозможен в принципе.
Тем не менее, как отмечает Дэвид Швейкарт, «уже давно признано, что аргумент Мизеса логически ущербен. Даже при отсутствии рынка произведённых товаров их денежная стоимость может быть определена» [Against Capitalism, p. 88]. Другими словами, экономический расчет, основанный на ценах, вполне возможен в
либертарной социалистической системе. В конце концов, чтобы построить рабочее место, требуется столько-то тонн стали, столько-то
кирпичей, столько-то часов работы и так далее. Если мы предположим, что это мютюэлистское общество, то цены на эти товары можно
легко найти, поскольку рассматриваемые кооперативы будут предлагать свои услуги на рынке. Эти товары были бы исходными материалами для создания производимых товаров, и поэтому можно было бы
найти денежную стоимость последних.
По иронии судьбы, Мизес действительно упомянул идею такой
мютюэлистской системы в своем первоначальном эссе. «Отношения
обмена между производственными товарами могут быть установлены только на основе частной собственности на средства производства», — утверждал он. «Когда ‟угольный синдикат” снабжает
‟железный синдикат” углем, никакая цена не может быть сформирована, за исключением случаев, когда оба синдиката являются
владельцами средств производства, используемых в их бизнесе. Это
была бы не социализация, а рабочий капитализм и синдикализм» [Там же, p. 112]. Однако его аргумент ошибочен по многим
причинам.
Во-первых, и это наиболее очевидно, социализация (как мы обсуждаем в главе I.3.3) просто означает свободный доступ к средствам
существования. До тех пор, пока те, кто присоединяется к рабочему
месту, имеют те же права и свободы, что и существующие члены, происходит социализация. Другими словами, рыночная система кооперативов не является капиталистической, поскольку в ней не задействован наемный труд, поскольку новые работники становятся полноправными членами синдиката с теми же правами и свободами, что и
27

существующие члены. Таким образом, между владельцами и наемными рабами нет иерархических отношений (даже если эти владельцы
тоже там работают). Поскольку все рабочие контролируют средства
производства, которые они используют, это не капитализм.
Во-вторых, такую систему обычно не называют, как предлагает
Мизес, «синдикализмом», а скорее мютюэлизмом, и он, очевидно,
считал социалистом ее самого известного защитника Прудона и
его «фантастические мечты» о взаимном банке [Там же, p. 88].
Примечательно, что впоследствии Мизес признал, что было «заблуждением» называть синдикализм рабочим капитализмом,
хотя «рабочие являются владельцами средств производства», это
был «не подлинный социализм, то есть централизованный социализм», поскольку он «должен вывести произведённые товары с рынка. Отдельные граждане не должны распоряжаться принадлежащими им долями в средствах производства». Синдикализм, то есть
контроль над ним со стороны тех, кто выполняет работу,
был «идеалом грабительских орд»! [Socialism, p. 274fn, p. 270, p. 273
and p. 275].
Его последователи также пришли к выводу, что «синдикализм»
– это не капитализм, а Хайек заявил, что существует «много типов
социализма», включая «коммунизм, синдикализм, гильдейский социализм». Важно отметить, что он указал, что аргумент Мизеса был
нацелен на системы, основанные на «центральном направлении всей
экономической деятельности», и поэтому «более ранние системы
более децентрализованного социализма, такие как гильдейский социализм или синдикализм, не должны нас здесь касаться, поскольку,
похоже, теперь довольно общепризнанно, что они не обеспечивают
никакого механизма для рациональное направление экономической
деятельности» ["The Nature and History of the Problem", pp. 140, Collectivist Economic Planning, F.A von Hayek (ed.),p. 17, p. 36
and p. 19]. К сожалению, он не указал, кто «в целом признал» такой
вывод. Совсем недавно Мюррей Ротбард призвал государство навязать
частные акции рабочим в бывших сталинистских режимах Восточной
Европы, поскольку собственность «не должна предоставляться коллективам или кооперативам, рабочим или крестьянам в целом, что
только вернет беды социализма в децентрализованной и хаотичной
синдикалистской форме» [The Logic of Action II, p. 210].
В-третьих, синдикализм обычно относится к стратегии (революционный юнионизм), используемой для достижения (либертарного)
28

социализма, а не к самой цели (как отметил сам Мизес в тираде против профсоюзов: «Синдикализм – это не что иное, как французское
слово для обозначения профсоюзного движения» [Socialism, p. 480]).
Можно утверждать, что такая мютюэлистская система может быть целью для некоторых синдикалистов, хотя большинство из них были и
остаются сторонниками либертарного коммунизма (простой факт,
очевидно, неизвестный Мизесу). Действительно, поражает невежество
Мизеса в отношении синдикалистской мысли, утверждающего,
что «рынок – это демократия потребителей. Синдикалисты хотят
превратить его в демократию производителей» [Human Action, p.
809]. Однако большинство синдикалистов стремятся уничтожить рынок, и все они стремятся к тому, чтобы рабочий контроль
над производством дополнял (а не заменял) потребительский выбор.
Синдикалисты, как и другие анархисты, не стремятся к тому, чтобы
рабочие контролировали потребление, как утверждает Мизес. Учитывая, что Мизес утверждает, что рынок, на котором один человек может
иметь тысячу голосов, а другой – один, является «демократией», его
незнание синдикалистских идей, возможно, является лишь одним аспектом общего незнания реальности.
Что еще более важно, вся предпосылка его критики мютюэлизма
ошибочна. «Отношения обмена произведёнными благами, — утверждал он, — могут быть установлены только на основе частной собственности на средства производства. Если Угольный синдикат
поставляет уголь Металлургическому синдикату, цена может
быть установлена только в том случае, если оба синдиката владеют средствами производства в промышленности» [Socialism, p.
132]. Это может стать сюрпризом для многих компаний, чьи разные
рабочие места продают друг другу свою продукцию! Другими словами,
сам капитализм показывает, что рабочие места, принадлежащие одному и тому же органу (в данном случае крупной компании), могут
обмениваться товарами через рынок. То, что Мизес делает такое заявление, хорошо указывает на прочную основу его аргументации в реальности. Таким образом, социалистическое общество может иметь
широкую автономию для своих кооперативов, точно так же, как крупная капиталистическая фирма может:
«предприниматель в состоянии разделить расчеты каждой
части своего общего предприятия таким образом, чтобы он мог
определить роль, которую она играет в рамках всего его предприятия. Таким образом, он может смотреть на каждый раздел так,
29

как если бы он был отдельным подразделением, и может оценить
его в соответствии с долей, которую он вносит в успех всего предприятия. В рамках этой системы расчета бизнеса каждая секция
фирмы представляет собой целостную сущность, гипотетический
независимый бизнес, так сказать. Предполагается, что эта секция
‟владеет” определенной частью всего капитала, используемого на
предприятии, что она покупает у других секций и продает им, что
у нее есть свои собственные расходы и свои собственные доходы,
что ее операции приводят либо к прибыли, либо к убытку, который
вменяется в ее собственное ведение дел в отличие от результатов
других секций. Таким образом, предприниматель может предоставить руководству каждой секции большую независимость… Каждый менеджер и подчиненный менеджер отвечает за работу своей
секции или подсекции. Это его заслуга, если счета показывают прибыль, и ему невыгодно, если они показывают убыток. Его собственные интересы побуждают его проявлять максимальную осторожность и усердие в ведении дел своего отдела» [Human Action, pp.
301-2].
Итак, вот вам и идея о том, что общая собственность делает невозможным функционирование рыночного социализма. В конце концов, либертарное сообщество может так же легко разделить расчеты
каждой части своего предприятия таким образом, чтобы определить
роль, которую каждый кооператив играет в его экономике. Он может
рассматривать каждую секцию как отдельный объект и оценивать его
в соответствии с долей, которую он вносит, поскольку предполагается,
что каждый раздел «владеет» (т.е. имеет права на пользование) своей
определенной частью. Затем он может покупать и продавать у других
кооперативов, и прибыль или убыток могут быть рассчитаны для
оценки независимых действий каждого кооператива, и поэтому их
собственные интересы побуждают работников кооператива
Итак, чтобы опровергнуть Мизеса, нам нужно только повторить
то, что он сам утверждал о крупных корпорациях! Таким образом, при
социализме рабочие места могут иметь широкую автономию, и это
никоим образом не противоречит тому факту, что «все средства производства являются собственностью общества» ["Economic Calculation
in the Socialist Commonwealth", там же, p. 89]. Обобществление, другими словами, подразумевает не централизованное планирование, а
скорее свободный доступ и свободное объединение. Итак, подводя
итог, Мизес перепутал права собственности с правами пользования,
30

владение с собственностью и не смог увидеть, что теперь мютюэлистическая система обобществленных кооперативов, обменивающихся
продуктами, может быть жизнеспособной альтернативой нынешнему
эксплуататорскому и репрессивному экономическому режиму.
Такая взаимная экономика также наносит удар по сути заявлений Мизеса о том, что социализм был «невозможен». Учитывая, что
он признал, что в социалистической экономике могут существовать
рынки и, следовательно, рыночные цены на потребительские товары,
его утверждения о невозможности социализма кажутся необоснованными. Для Мизеса проблема социализма заключалась в том, что «поскольку ни один промышленный товар никогда не станет объектом
обмена, будет невозможно определить его денежную стоимость» [Там же, p. 92]. Недостаток его аргументации очевиден. Взяв,
к примеру, уголь, мы обнаруживаем, что он является одновременно
средством производства и потребления. Если рынок потребительских
товаров возможен для социалистической системы, то конкурентоспособные цены на промышленные товары также возможны, поскольку
синдикаты, производящие промышленные товары, также будут продавать продукт своего труда другим синдикатам или коммунам. Как
признал Мизес, обсуждая одну схему гильдейского социализма, «ассоциации и субассоциации поддерживают отношения взаимного обмена; они получают и отдают, как если бы они были владельцами. Таким образом, формируется рынок и рыночные цены».
Таким образом, принимая решение о новом рабочем месте, железной
дороге или доме, соответствующие дизайнеры имеют доступ к конкурентоспособным ценам, с помощью которых они могут принимать
свои решения. Аргумент Мизеса также не работает против общинной
собственности в такой системе, поскольку коммуна покупала бы продукцию у синдикатов точно так же, как одна часть компании может
покупать продукцию у другой части той же компании при капитализме. То, что товары, производимые самоуправляемыми синдикатами,
имеют рыночные цены, не подразумевает капитализм, поскольку они
отменяют наемный труд и основаны на свободном доступе (социализации), это форма социализма (как его определяют социалисты, протесты Мизеса о том, что «это несовместимо с социализмом» несмотря ни на что!) [Socialism, p. 518].
Мюррей Ротбард предположил, что самоуправляемая система
потерпит неудачу, а система, «состоящая исключительно из самоуправляемых предприятий, невозможна и приведет... к калькуляци31

онному хаосу и полному краху». Когда «каждая фирма принадлежит
совместно всем владельцам факторов производства», тогда «вообще нет разделения между рабочими, землевладельцами, капиталистами и предпринимателями. Тогда не было бы никакого способа
отделить полученные доходы от заработной платы от процентов,
доходов от ренты или полученной прибыли. И теперь мы, наконец,
подходим к реальной причине, по которой экономика не может полностью состоять из таких фирм (называемых “производственными
кооперативами”). Поскольку без внешнего рынка ставок заработной платы, арендной платы и процентов у предпринимателей не
было бы рационального способа распределения факторов в соответствии с пожеланиями потребителей. Никто не знал бы, где он мог
бы распределить свою землю или свой труд, чтобы обеспечить максимальную денежную прибыль. Ни один предприниматель не знал
бы, как расположить факторы в их наиболее продуктивной комбинации, чтобы получить наибольшую прибыль. В производстве не
может быть эффективности, потому что не хватает необходимых знаний» [цит. по: David L. Prychitko, Markets, Planning and
Democracy, p. 135 and p. 136].
Трудно воспринимать этот аргумент всерьез. Рассмотрим,
например, докапиталистическое общество фермеров и ремесленников. Обе группы людей владеют собственными средствами производства (землей и орудиями труда, которые они используют). Фермеры
выращивают урожай для ремесленников, которые, в свою очередь,
предоставляют фермерам инструменты, которые они используют. По
словам Ротбарда, фермеры не имели бы ни малейшего представления
о том, что выращивать, а ремесленники не знали бы, какие инструменты покупать, чтобы удовлетворить спрос фермеров, и какие использовать, чтобы сократить свое рабочее время. Предположительно,
и фермеры, и ремесленники не спали бы по ночам, беспокоясь о том,
что производить, желая, чтобы у них был хозяин и босс, которые могли бы подсказать им, как лучше использовать их труд и ресурсы.
Давайте добавим к этому обществу класс землевладельцев. Теперь землевладелец может указывать фермеру, что выращивать, поскольку его доход от аренды указывает, как распределить землю для
ее наиболее продуктивного использования. За исключением, конечно,
того, что фермеры по-прежнему решают, что производить. Зная, что
им нужно будет платить арендную плату (за доступ к земле), они решат посвятить свою (арендованную) землю наиболее выгодному ис32

пользованию, чтобы и платить арендную плату, и иметь достаточно
средств для жизни. Почему они не ищут наиболее выгодного использования без необходимости в аренде, Ротбард не исследовал. Во многом то же самое можно сказать и о ремесленниках, подчиняющихся
начальнику, поскольку работник может оценить, приведут ли инвестиции в конкретный новый инструмент к увеличению дохода или сокращению рабочего времени, или же новый продукт, скорее всего,
удовлетворит потребности потребителей. Переходя от докапиталистического общества к посткапиталистическому, становится ясно, что система самоуправляемых кооперативов может принимать одни и те же
решения, не требуя экономических хозяев. Это неудивительно, учитывая, что Мизес утверждал, что босс «конечно, осуществляет власть
над рабочими», но что «хозяином производства является потребитель» [Socialism, p. 443]. В этом случае босс не должен быть посредником между настоящим «господином» и теми, кто занимается производством!
В целом, Ротбард подтверждает комментарии Кропоткина о том,
что экономика («эта псевдонаука буржуазии») «не перестает всячески восхвалять преимущества индивидуальной собственности»,
но «экономисты не приходят к выводу: “Земля принадлежит тому,
кто ее обрабатывает”. Наоборот, они спешат сделать вывод из
ситуации: “Земля принадлежит господу, который заставит ее обрабатываться наемными работниками!”» [Words of a Rebel, pp.
209-10]. Кроме того, Ротбард неявно ставит «эффективность» выше
свободы, предпочитая сомнительные выгоды от «эффективности»
фактическим достижениям в свободе, которые создаст отмена автократии на рабочем месте. Если бы у настоящего анархиста был выбор
между свободой и «эффективностью», он предпочел бы свободу. Однако, к счастью, свобода на рабочем месте повышает эффективность,
так что решение Ротбарда неверно. Следует также отметить, что позиция Ротбарда (как это обычно бывает) прямо противоположна позиции Прудона, который считал «неизбежным», что в свободном обществе «две функции наемного рабочего, с одной стороны, и собственника-капиталиста-подрядчика, с другой, становятся
равными и неотделимы в лице каждого рабочего». Это был «первый
принцип новой экономики, принцип, полный надежды и утешения
для рабочего без капитала, но принцип, полный ужаса для паразита
и для орудий паразитизма, которые видят, как сводится на нет их
33

знаменитая формула: Капитал, труд, талант!» [Proudhon's
Solution of the Social Problem, p. 165 and p. 85].
И действительно кажется странным совпадение, что кто-то, родившийся в капиталистической экономике, идеологически страстно
поддерживающий ее и стремящийся оправдать ее классовую систему,
просто случайно выводит из заданного набора аксиом, что землевладельцы и капиталисты играют жизненно важную роль в экономике!
Не потребуется слишком много времени, чтобы определить, будет ли
кто-то в обществе без землевладельцев или капиталистов также логически выводить из тех же аксиом насущную экономическую необходимость в таких классах. Не займет много времени и размышление о
том, почему греческие философы, такие как Аристотель, пришли к
выводу, что рабство было естественным. И действительно кажется
странным, что столетия принуждения, власти, государственности,
классов и иерархий абсолютно не повлияли на то, как развивалось
общество, поскольку конечный продукт реальной истории (капиталистическая экономика) просто оказался таким же, как предсказывают
выводы Ротбарда из нескольких предположений. Поэтому неудивительно, что «австрийская» экономика больше похожа на рационализацию какого-то идеологически желаемого результата, чем на серьезный экономический анализ.
Даже некоторые диссидентствующие «австрийские» экономисты
признают слабость позиции Ротбарда. Таким образом, «Ротбард явно
неправильно понимает общий принцип, лежащий в основе производственных кооперативов и самоуправления в целом». В действительности, «являясь демократическим методом организации предприятий, самоуправление работников, в принципе, полностью совместимо с рыночной системой», и поэтому «рыночная экономика, состоящая из самоуправляемых предприятий, согласуется с теорией
Австрийской школы… Это в основном рыночная в основе системы... которая, похоже, не сталкивается с эпистемологическими препятствиями... которые запрещают рациональный экономический расчет» при государственном социализме. К сожалению,
социализм по-прежнему приравнивается к централизованному планированию, поскольку такая система «определенно не является социализмом. Однако это и не капитализм в общепринятом смысле
этого слова». На самом деле, это вовсе не капитализм, и если мы
предположим, что свободный доступ к ресурсам, таким как рабочие
места и кредиты, то это, безусловно, социализм («Законная соб34

ственность не является главной проблемой в определении самоуправления работников – управление. Работники-менеджеры, хотя
и не обязательно являются законными владельцами всех факторов
производства, собранных внутри фирмы, свободны экспериментировать и устанавливать политику предприятия по своему усмотрению») [David L. Prychitko, Op. Cit., p. 136, p. 135, pp. 4-5, p. 4 and p.
135]. Это предполагает, что нетрудовые факторы могут быть приобретены у других кооперативов, кредит, предоставляемый банками взаимного кредитования (кредитные кооперативы) по себестоимости и
так далее. Таким образом, мютюэлистская система вполне осуществима.
Таким образом, экономический расчет, основанный на конкурентных рыночных ценах, возможен при социалистической системе.
Действительно, мы видим примеры этого даже при капитализме.
Например, кооперативный комплекс Мондрагон в Стране Басков показывает, что либертарная социалистическая экономика может существовать и процветать. Возможно, будет высказано предположение,
что экономика нуждается в фондовых рынках для определения цен на
компании, как это сделал Мизес. Таким образом, инвестиции –
это «не дело менеджеров акционерных компаний, это, по сути, дело
капиталистов» на «фондовых биржах». Инвестиции, утверждал он,
– это «вопрос не заработной платы» менеджеров, а «капиталиста,
который покупает и продает ценные бумаги и акции, который выдает кредиты и возвращает их, который делает депозиты в банках» [Socialism, p. 139].
Было бы грубостью отметить, что члены кооперативов при капитализме, как и большинство представителей рабочего класса, более
чем способны делать депозиты в банках и оформлять кредиты. В условиях мютюэлистской экономики работники не потеряют эту способность только потому, что банки сами являются кооперативами. Аналогичным образом, было бы столь же грубо, но важно отметить, что
фондовый рынок вряд ли является средством, с помощью которого
капитал действительно привлекается в рамках капитализма. Как отмечает Дэвид Энглер, «сторонники системы... утверждают, что
фондовые биржи мобилизуют средства для бизнеса. Так ли это? Когда люди покупают и продают акции, “никакие инвестиции не идут
в казначейские облигации компании... Акции просто переходят из
рук в руки за наличные в бесконечном повторении”. Казначейские
облигации компании получают средства только от новых выпусков
35

акций. На их долю приходилось в среднем всего 0,5% акций, торгуемых в США в 1980-х годах» [Apostles of Greed, pp. 157-158]. Этому
вторит Дэвид Эллерман:
«Несмотря на большую символическую ценность фондового
рынка, печально известно, что он имеет относительно мало общего с производством товаров и услуг в экономике (если не считать
индустрии азартных игр). Подавляющая часть сделок с акциями
приходится на подержанные акции, так что капитал, уплаченный
за акции, обычно идет другим биржевым трейдерам, а не производственным предприятиям, выпускающим новые акции» [The
Democratic Worker-Owned Firm, p. 199].
Это говорит о том, что «эффективное распределение капитала в
производстве не требует фондового рынка (посмотрите на сектор малого бизнеса [при капитализме])». «Социалистические фирмы, — отмечает он, — регулярно подвергаются нападкам как изначально неэффективные, потому что у них нет акций, подверженных рыночной оценке. Если бы этот аргумент имел какое-либо значение, он
подразумевал бы, что весь сектор некотируемых мелких и средних
фирм на Западе был “изначально неэффективен” – вывод, к которому следует относиться с некоторым скептицизмом. Действительно, по сравнению с крупными корпорациями с публично торгуемыми
акциями, фирмы закрытые, вероятно, являются более эффективными пользователями капитала» [Там же, p. 200 and p. 199].
Что касается влияния фондового рынка на экономику, есть веские основания полагать, что это препятствует экономической эффективности, порождая порочный набор стимулов и вводящие в заблуждение информационные потоки, и поэтому их отмена фактически помогла бы производству и его эффективности).
Что касается первого вопроса, то существование фондового рынка оказывает серьезное (негативное) влияние на инвестиции. Как отмечает Даг Хенвуд, существуют «серьезные проблемы в общении между менеджерами и акционерами». Это связано с тем, что «даже если
участники осознают повышательный уклон в оценках прибыли
[компаний], и даже если они исправят его, у менеджеров все равно
будет стимул пытаться обмануть рынок. Если вы скажете правду,
ваша точная оценка будет снижена скептически настроенным
рынком. Таким образом, для менеджеров вполне рационально увеличивать прибыль в краткосрочной перспективе, либо с помощью бух36

галтерских уловок, либо делая только инвестиции с быстрой окупаемостью». Таким образом, менеджеры, «столкнувшиеся с рынком
[фондовым рынком], который известен своим предпочтением
быстрой прибыли сегодня, а не терпеливого долгосрочного роста,
имеют мало выбора, кроме как выполнять его требования. В противном случае их акции будут снижены, и фирма созреет для поглощения». В то время как «фирмы и экономики не могут стать богаче, моря себя голодом», инвесторы фондового рынка «могут
стать богаче, когда компании, которыми они владеют, голодают –
по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Что касается долгосрочной перспективы, что ж, это проблема кого-то другого на
следующей неделе» [Wall Street, p. 171].
По иронии судьбы, эта ситуация имеет параллель со сталинистским централизованным планированием. В рамках этой системы у руководителей государственных рабочих мест был стимул лгать о своих
способностях планирующей бюрократии. Планировщик, в свою очередь, взял бы на себя более высокие полномочия, тем самым нанося
вред честным менеджерам и поощряя их лгать. Это, конечно, оказало
серьезное негативное влияние на экономику. Неудивительно, что аналогичные последствия, вызываемые рынками капитала для экономики, подверженной их влиянию, столь же серьезны, как и преуменьшение долгосрочных проблем и инвестиций. Кроме того, следует отметить, что на фондовых рынках регулярно возникают пузыри и последующие всплески. Фондовые рынки могут отражать коллективные
суждения инвесторов, но это мало что говорит о качестве этих суждений. Какая польза от цен на акции, если они просто отражают стадный
менталитет, заблуждения людей, ничего не знающих о реальной экономике или не видящих пузыря? Особенно когда реальные последствия, когда такие пузыри лопаются, могут быть разрушительными
для тех, кто не связан с фондовым рынком?
Таким образом, подводя итог, можно сказать, что фирмы «чрезмерно самофинансируются, то есть большая часть их инвестиционных расходов финансируется за счет прибыли (около
90%, в среднем за более длительный период)». Фондовые рынки
предоставляют «лишь небольшую часть инвестиционных средств».
Конечно, бывают «периоды, подобные 1990-м годам, в течение которых фондовый рынок служит каналом для вброса огромных сумм
наличных в спекулятивные площадки, большая часть которых испарилась... Многое, а может быть, и большинство из того, что фи37

нансировалось в 1990-е годы, не заслуживало этих денег». Такие бумы не длятся вечно и «не являются рекламой эффективности наших
рынков капитала» [Henwood, After the New Economy, p. 187 and p.
188].
Таким образом, есть веские основания подвергать сомнению
предположение о том, что фондовый рынок необходим для эффективного распределения капитала. В системе, основанной на взаимных
банках и сетях кооперативов, нет необходимости в рынках капитала.
Как заключает Хенвуд, «сигналы, излучаемые фондовым рынком, либо неуместны, либо вредны для реальной экономической деятельности, и сам фондовый рынок мало или вообще ничего не значит в качестве источника финансирования. Акционеры... не играют никакой
полезной роли» [Wall Street, p. 292].
Кроме того, существует ироничный характер утверждения Ротбарда о том, что самоуправление обеспечит «невозможность повышения эффективности производства из-за отсутствия необходимых знаний». Это связано с тем, что капиталистические фирмы представляют собой иерархию, основанную на централизованном планировании сверху вниз, и это препятствует свободному потоку знаний и
информации. Как и в случае со сталинизмом, внутри капиталистической фирмы информация проходит вверх по организационной иерархии и становится все более упрощенной, а важные местные знания и
детали теряются (если они не фальсифицируются намеренно, чтобы
обеспечить постоянную занятость, скрывая плохие новости). Высшее
руководство принимает решения на основе сильно агрегированных
данных, качество которых трудно оценить. Таким образом, руководство страдает от недостатка информации и знаний, в то время как нижестоящим работникам не хватает достаточной самостоятельности
для устранения недостатков, а также стимула сообщать точную информацию и действовать для улучшения производственного процесса.
Как правильно заметил Корнелиус Касториадис:
«Бюрократическое планирование – это не что иное, как распространение на экономику в целом методов, созданных и применяемых капитализмом в “рациональном” направлении крупных производственных единиц. Если мы рассмотрим наиболее глубокую особенность экономики, конкретную ситуацию, в которой находятся
люди, мы увидим, что бюрократическое планирование является
наиболее совершенной реализацией духа капитализма; оно доводит
до предела его наиболее значительные тенденции. Так же, как и в
38

управлении крупной капиталистической производственной единицей, этот тип планирования осуществляется отдельным слоем
менеджеров... Его суть, как и суть капиталистического производства, заключается в стремлении свести непосредственных производителей к роли чистых и простых исполнителей полученных приказов, которые сформулированы определенным слоем, преследующим свои собственные интересы. Этот слой не может хорошо
управлять делами, точно так же, как аппарат управления... [на
капиталистических] фабриках не может хорошо управлять делами. Миф о производственной эффективности капитализма на
уровне отдельной фабрики, миф, разделяемый как буржуазными,
так и сталинистскими идеологами, не выдерживает самого элементарного анализа фактов, и любой промышленный рабочий может составить сокрушительное обвинение против капиталистической “рационализации”, если судить по ее собственным понятиям.
Во-первых, управленческая бюрократия не знает, чем она
должна управлять. Реальность производства ускользает от него,
поскольку эта реальность – не что иное, как деятельность производителей, а производители не информируют менеджеров... о том,
что происходит на самом деле. Довольно часто они организуют себя таким образом, что менеджеры не будут проинформированы
(чтобы избежать усиления эксплуатации, потому что они чувствуют антагонизм или просто потому, что у них нет интереса:
это не их дело).
Во-вторых, способ организации производства полностью
направлен против рабочих. Их всегда просят, так или иначе, выполнять больше работы, не получая за это денег. Поэтому приказы
руководства неизбежно встречают ожесточенное сопротивление
со стороны тех, кто должен их выполнять» [Political and Social
Writings, vol. 2, pp. 62-3].
Это «то же самое возражение, которое Хайек выдвигает против возможности плановой экономики. Действительно, эпистемологические проблемы, которые Хайек выдвигал против централизованной плановой экономики, нашли отражение в социалистической
традиции как проблема внутри капиталистической фирмы». Существует «реальный конфликт внутри фирмы, который параллелен
тому, что Хайек говорит о любой централизованной экономике» [John O'Neill, The Market, p. 142]. Это происходит потому, что у
39

работников есть знания о своей работе и рабочем месте, которых не
хватает их начальству, и самоуправляемое кооперативное рабочее место мотивировало бы работников использовать такую информацию
для улучшения работы фирмы. На капиталистическом рабочем месте,
как и в сталинисткой экономике, у рабочих нет стимула сообщать эту
информацию, поскольку «улучшения в организации и методах производства, инициированные рабочими, по сути, приносят прибыль
капиталу, который часто затем захватывает их и обращает
против рабочих. Рабочие знают это и, следовательно, они ограничивают свое участие в производстве... Они ограничивают свой выпуск; они держат свои идеи при себе... Они объединяются между собой для выполнения своей работы, сохраняя при этом видимость
уважения к официальному способу, которым они должны организовывать свою работу» [Castoriadis, там же, pp. 181-2]. Очевидным
примером могут быть опасения, что руководство будет стремиться монополизировать знания работников, чтобы накопить больше прибыли, лучше контролировать рабочую силу или заменить ее (используя
более высокую производительность в качестве оправдания). Таким
образом, самоуправление, а не иерархия, улучшает поток и использование информации в сложных организациях и, следовательно, повышает эффективность.
Следует подчеркнуть, что этот вывод не является праздным
предположением и что Мизес был совершенно неправ в своих утверждениях, касающихся самоуправления. Люди, по его словам, «ошибаются», думая, что разделение прибыли «подтолкнет
рабочего к более ревностному выполнению своих обязанностей» (на
самом деле, это «должно привести прямо к синдикализму»), и «бессмысленно давать “трудящимся”... долю в управлении. Реализация
такого постулата привела бы к синдикализму» [Socialism, p. 268,
p. 269 and p. 305]. Тем не менее, как мы отмечаем в главе I.3.2, эмпирические данные в подавляющем большинстве против Мизеса (что
объясняет, почему «австрийцы» так пренебрежительно относятся к
эмпирическим данным, поскольку они обнажают недостатки в великих цепочках дедуктивных рассуждений, которые они так любят). На
самом деле, участие работников в управлении и распределение прибыли повышают производительность. В каком-то смысле, однако, Мизес прав в том, что капиталистические фирмы, как правило, не поощряют участие или даже разделение прибыли, поскольку это показывает работникам неудобный факт, что, хотя боссы могут нуждаться в
40

них, они не нуждаются в боссах. Как обсуждалось в главе J.5.12, боссы
боятся, что такие схемы приведут к «синдикализму», и поэтому
быстро прекращают их, чтобы остаться у власти – несмотря (или, точнее, благодаря) повышению эффективности и производительности, к
которому они приводят.
«И капитализм, и государственный социализм, — резюмирует
Эллерман, — страдают от мотивационной неэффективности трудовых отношений» [Op. Cit., pp. 210-1]. Мютюэлизм был бы более эффективным, а также более свободным, поскольку, как только
фондовый рынок и иерархии на рабочем месте будут устранены, серьезные блоки и искажения в потоке информации будут устранены.
К сожалению, государственные социалисты, которые отвечали
Мизесу в 1920-х и 1930-х годах, не имели в виду такую либертарную
экономику. В ответ на первоначальный вызов Мизеса ряд экономистов указали, что ученик Парето, Энрико Бароне, уже 13 лет назад
продемонстрировал теоретическую возможность «социализма, моделируемого рынком». Однако основная атака на аргументы Мизеса была предпринята Фредом Тейлором и Оскаром Ланге (сборник их основных работ см. «On the Economic Theory of Socialism»). В свете
их работы Хайек перенес вопрос с теоретической невозможности на
вопрос о том, можно ли приблизить теоретическое решение на практике. Что поднимает интересный вопрос, ибо если (государственный)
социализм «невозможен» (как уверял нас Мизес), то что же тогда рухнуло в Восточной Европе? Если «австрийцы» утверждают, что
это был «социализм», то они находятся в несколько неловком положении, поскольку то, что, как они уверяют нас, «невозможно», существовало десятилетиями. Более того, следует отметить, что обе стороны спора приняли идею централизованного планирования того или
иного рода. Это означает, что большинство аргументов Мизеса и Хайека неприменимы к либертарному социализму, который отвергает
централизованное планирование наряду с любой другой формой централизации.
Во-первых, ответ Тейлора и Ланге не был особенно убедительным. Это произошло потому, что она была основана гораздо больше
на неоклассической капиталистической экономической теории, чем
на оценке реальности. Вместо вальрасовского «Аукциониста» («бога
из машины» теории общего равновесия, который гарантирует, что все
рынки свободны) Тейлор и Ланге представляли «Центральный совет
планирования», задачей которого было регулировать цены таким об41

разом, чтобы все рынки очистились. Экономисты-неоклассики, которые склонны принимать теорию Вальраса как адекватное объяснение
работающей капиталистической экономики, будут вынуждены признать обоснованность их модели «социализма». Неудивительно, что
Тейлор и Ланге считались в то время победителями в дебатах о «социалистической калькуляции» большинством экономистов (с распадом
Советского Союза это решение было несколько пересмотрено – хотя
мы должны отметить, что модель Тейлора и Ланге отличалась от модели Советской системы, факт, который удобно игнорируется комментаторами).
К сожалению, учитывая, что теория Вальраса имеет мало отношения к реальности, мы также должны прийти к выводу, что «решение» Тейлора-Ланге имеет примерно такое же значение (даже игнорируя его нелибертарные аспекты, такие как его основа в государственной собственности, его централизация, отсутствие рабочего самоуправления и т.д.). Многие считают Тейлора и Ланге предшественниками «рыночного социализма». Это неверно – вместо того, чтобы
быть рыночными социалистами, они на самом деле являются
«неоклассическими» социалистами, строящими «социалистическую»
систему, которая имитирует капиталистическую экономическую теорию, а не ее реальность. Замена мифического творения Вальраса
«Аукциониста» плановой доской на самом деле не проникает в суть
проблемы! Не слишком привлекательно и их видение «социализма» –
воссоздания капитализма с плановым советом и более равным распределением денежных доходов. Анархисты отвергают такой «социализм» как нечто большее, чем более приятную версию капитализма,
если это так.
С распадом Советского Союза стало модным утверждать, что
«Мизес был прав» и что социализм невозможен (конечно, во время
холодной войны такие заявления игнорировались, поскольку советская угроза должна была усиливаться и использоваться как средство
социального контроля и оправдания государственной помощи капиталистической промышленности). Ничто не могло быть дальше от истины, поскольку эти страны вовсе не были социалистическими и даже
не приближались к (либертарной) социалистической идее (единственной истинной форме социализма). В сталинских странах была
авторитарная «командная экономика» с бюрократическим централизованным планированием, и поэтому их неудачу нельзя рассматривать как доказательство того, что децентрализованный, либертарный
42

социализм не может работать. Аргументы Мизеса и Хайека против
Тейлора и Ланге также не могут быть использованы против либертарной, мютюэлистской или коллективистской системы, поскольку такая
система децентрализована и динамична (в отличие от «неоклассической» социалистической модели). Либертарный социализм такого рода, на самом деле, работал замечательно хорошо во время Испанской
революции перед лицом удивительных трудностей, с повышением
производительности и производительности на многих рабочих местах,
а также с усилением равенства и свободы (см. подраздел I.8).
Таким образом, «калькуляционный аргумент» не доказывает,
что социализм невозможен. Мизес был неправ, утверждая, что «социалистическая система с рынком и рыночными ценами так же противоречива, как и понятие треугольного квадрата» [Human Action, p.
706]. Это происходит потому, что капитализм определяется не рынками как таковыми, а скорее наемным трудом, ситуацией, когда люди
рабочего класса не имеют свободного доступа к средствам производства и поэтому вынуждены продавать свой труд (и, следовательно,
свободу) тем, кто это делает. Если цитирование Энгельса не слишком неуместно, «стоящая перед производством цель – производить
товары – не придает орудию производства характера капитала», поскольку «производство является одним из предварительных
условий существования капитала; но пока производитель продает
только свое собственное изделие, он не является капиталистом; он становится им только в тот момент, когда использует
свое орудие для эксплуатации наемного труда других людей» [ПСС, Т. 36, стр. 167]. В этом, как отмечалось в главе C.2.1, Энгельс просто вторил Марксу (который, в свою очередь, просто повторял различие Прудона между собственностью и владением). Поскольку мютюэлизм устраняет наемный труд путем самоуправления и свободного доступа к средствам производства, его использование рынков
и цен (оба из которых предшествовали капитализму) не означает, что
он не является социалистическим (и, как мы отмечаем в главе G.1.1
Маркс, Энгельс, Бакунин и Кропоткин, как Мизес, признал Прудона
социалистом). Такое внимание к рынку, как предполагает Дэвид
Швейкарт, не случайно:
«Отождествление капитализма с рынком является пагубной
ошибкой как консервативных защитников невмешательства [в
капитализме], так и большинства левых противников... Если посмотреть на работы основных апологетов капитализма... то
43

можно обнаружить, что апология всегда фокусируется на достоинствах рынка и о пороках централизованного планирования. Риторически это эффективная стратегия, поскольку гораздо легче
защищать рынок, чем защищать два других определяющих института капитализма. Сторонники капитализма хорошо знают, что
лучше обратить внимание на рынок и держаться подальше от
наемного труда или частной собственности на средства производства» ["Market Socialism: A Defense", pp. 7-22, Market Socialism: the
debate among socialists, Bertell Ollman (ed.), p. 11].
Теоретические работы таких социалистов, как Дэвид Швейкарт
(см. его книги «Against Capitalism» и «After Capitalism»), представляют собой обширное обсуждение динамичной децентрализованной рыночной социалистической системы, которая имеет очевидное
сходство с мютюэлизмом – связь, которую некоторые ленинисты признают и подчеркивают, чтобы дискредитировать рыночный социализм через ассоциацию вины (Прудон «анархист и закоренелый враг
Карла Маркса... выдвинул концепцию общества, которая, вероятно,
является первым подробным изложением “социалистического рынка”» [Hillel Ticktin, "The Problem is Market Socialism", pp. 55-80, Op.
Cit., p. 56]). До сих пор большинство моделей рыночного социализма
не были полностью либертарными, а вместо этого предполагали идею
контроля трудящихся в рамках государственной собственности на капитал (Энглер в «Apostles of Greed» является исключением из этого
правила, поддерживая общинную собственность). По иронии судьбы,
хотя эти ленинисты отвергают идею рыночного социализма как противоречивую и, по сути, не социалистическую, они обычно признают,
что при переходе к марксистскому коммунизму их рабочее государство будет использовать рынок.
Итак, как указывает анархист Роберт Грэхэм, «Рыночный социализм – это всего лишь одна из идей, защищаемых Прудоном, которая одновременно своевременна и противоречива... Рыночный социализм Прудона неразрывно связан с его представлениями о промышленной демократии и самоуправлении рабочих» ["Introduction", P-J
Proudhon, General Idea of the Revolution, p. xxxii]. Как мы обсуждаем в главе I.3.5 систему агропромышленных федераций Прудона
можно рассматривать как не-государственнический способ защиты
самоуправления, свободы и равенства перед лицом рыночных сил
(Прудон, в отличие от индивидуалистических анархистов, был хорошо
осведомлен о негативных аспектах рынков и то, как рыночные силы
44

могут разрушить общество). Экономист-диссидент Джеффри М. Ходжсон прав, предполагая, что система Прудона, в которой «каждая кооперативная ассоциация могла бы вступать в договорные отношения с другими», может быть «описана как ранняя форма “рыночного
социализма”». На самом деле, «вместо моделей типа Ланге термин
“рыночный социализм” более подходит для таких систем. Рыночный
социализм, в этом более подходящем и значимом смысле, предполагает производственные кооперативы, которые принадлежат работающим в них работникам. Такие кооперативы продают свою
продукцию на рынках с подлинным обменом правами собственности» (несколько досадно, что Ходжсон неверно утверждает, что «Прудон описывал себя как анархиста, а не социалиста», когда на самом
деле французский анархист неоднократно называл себя социалистом
и свою мютюэлистическую систему социалистической) [Economics
and Utopia, p. 20, p. 37 and p. 20].
Таким образом, социалистическая экономика может распределять ресурсы с использованием рынков. Подавляя рынки капитала и
иерархию на рабочем месте, взаимная система улучшит капитализм,
устранив важный источник порочных стимулов, которые препятствуют эффективному использованию ресурсов, а также долгосрочным
инвестициям и социальной ответственности в дополнение к сокращению неравенства и расширению свободы. Как однажды заметил Дэвид
Эллерман, многие «все еще смотрят на мир в двухполярных терминах: капитализм или (государственный) социализм». Тем не менее, «существуют две широкие традиции социализма: государственный социализм и социализм самоуправления. Государственный социализм основан на государственной собственности на
основные отрасли промышленности, в то время как социализм самоуправления предполагает, что фирмы являются самоуправляемыми работниками, а не принадлежат или управляются правительством» [Там же, p. 147]. Мютюэлизм – это версия второго видения, и анархисты отвергают уютное соглашение между мейнстримными марксистами и их идеологическими оппонентами по праву собственности о том, что только государственный социализм является
«настоящим» социализмом.
Наконец, следует отметить, что большинство анархистов не являются мютюэлистами, а скорее стремятся к (либертарному) коммунизму, отмене денег. Многие действительно рассматривают систему,
подобную мютюэлизму, как неизбежный этап социальной революции,
45

переходную форму, навязанную объективными условиями трансформации общества, отмеченного тысячелетиями угнетения и эксплуатации (коллективистский анархизм содержит элементы как мютюэлизма, так и коммунизма, и большинство его сторонников рассматривают
его как переходная система). Это обсуждается в главе I.2.2, в то время
как в главе I.1.3 указывается, почему большинство анархистов отвергают даже некапиталистические рынки. Так означает ли аргумент Мизеса, что социализм, который уничтожает рынок (такой как либертарный коммунизм), невозможен? Учитывая, что подавляющее большинство анархистов стремятся к либертарному коммунистическому обществу, это важный вопрос. Мы рассмотрим его в следующей главе.
I.1.2 Либертарный коммунизм невозможен?
Одним словом, нет. В то время как «калькуляционный аргумент» (см. предыдущую главу) часто используется пропертарианцами (т.н. правыми «либертарианцами») в качестве основы для аргумента о том, что коммунизм (безденежное общество) невозможен, он
основан на определенных ложных представлениях о том, что делает
цены, природе рынка и как будет функционировать анархокоммунистическое общество. Это неудивительно, поскольку Мизес основывал свою теорию на вариации неоклассической экономики и
марксистских социал-демократических (и, следовательно, ленинистских) идеях о том, как должна выглядеть «социалистическая» экономика. Таким образом, было мало дискуссий о том, каким было бы
настоящее (то есть либертарианское) коммунистическое общество, которое полностью изменило бы существующие условия производства
путем самоуправления рабочих и отмены как наемного труда, так
и денег. Однако здесь полезно указать, почему именно коммунизм будет работать и почему «калькуляционный аргумент» является ошибочным в качестве возражения против него.
Мизес утверждал, что без денег социалистическая экономика не
сможет принимать «рациональные» производственные решения. Однако даже Мизес не отрицал, что безденежное общество может оценить, что, вероятно, потребуется в течение определенного периода
времени (выраженного в физических количествах определенных типов и видов объектов). Как он утверждал, «расчеты in natura в экономике без обмена могут охватывать только потребительские товары».
Его аргумент состоял в том, что следующий шаг, определение того, какие производственные методы использовать, будет невозможен или,
по крайней мере, не сможет быть выполнен «рационально», т.е. избе46

гая расточительства и неэффективности. Оценка товаров производителя «может быть произведена только с помощью какого-то экономического расчета. Человеческий разум не может должным образом
сориентироваться в ошеломляющей массе промежуточных продуктов
и возможностей без такой помощи. Это просто поставило бы его в тупик перед проблемами управления и местоположения». Таким образом, мы быстро увидели бы «зрелище социалистического экономического порядка, барахтающегося в океане возможных и мыслимых экономических комбинаций без компаса экономического расчета»
["Economic Calculation in the Socialist Commonwealth", pp. 87130, Collectivist Economic Planning, F.A. von Hayek (ed.), p. 104, p.
103 and p. 110]. Отсюда утверждение, что денежный расчет, основанный на рыночных ценах, является единственным решением.
Этот аргумент не лишен силы. Как можно ожидать, что производитель узнает, является ли олово лучшим использованием ресурсов,
чем железо, при создании продукта, если все, что он знает, – это то,
что железо и олово доступны и подходят для их целей? Или, если у нас
есть потребительский товар, который может быть изготовлен с использованием A + 2B или 2A + B (где A и B являются входными факторами, такими как сталь, нефть, электричество и т.д.), Как мы можем
определить, какой метод более эффективен (т.е. какой из них использовал наименьшее количество ресурсов и поэтому оставил больше всего для других целей)? С рыночными ценами, утверждал Мизес, все
просто. Если A стоит $10, а B – $5, то, очевидно, первый способ будет
наиболее эффективным ($20 против $25). Без рынка, утверждал Мизес, такое решение было бы невозможно, и поэтому каждое решение
было бы «блужданием в темноте» [Там же, p. 110].
Аргумент Мизеса основывается на трех ошибочных предположениях: два против коммунизма и одно за капитализм. Первые два негативных предположения заключаются в том, что коммунизм предполагает централизованное планирование и что невозможно принимать
инвестиционные решения без учета денежных ценностей. В этой главе
мы обсудим, почему каждый из них ошибочен. Позитивное предположение Мизеса о капитализме, а именно о том, что рынки позволяют
точно и эффективно распределять ресурсы, обсуждается в главе I.1.5.
Во-первых, Мизес предполагает централизованную плановую
экономику. Как резюмировал Хайек, суть вопроса заключалась
в «невозможности рационального расчета в централизованно
управляемой экономике, в которой цены обязательно отсутству47

ют», которая «предполагает планирование в самых широких масштабах – мелкое руководство практически всей производственной
деятельностью одним центральным органом власти». Таким образом, «одна центральная власть должна решить экономическую
проблему распределения ограниченного количества ресурсов между
практически бесконечным числом конкурирующих целей» с «разумной степенью точности, со степенью успеха, равной или приближающейся к результатам конкурентного капитализма», – это то,
что «составляет проблему социализма как метода» ["The Nature
and History of the Problem", pp. 1-40, Op. Cit., p. 35, p. 19 and pp. 16-7].
Хотя это была общая идея в марксистской социал-демократии (и
вытекающем из нее ленинизме), анархизм отвергает централизованные организации. Как утверждал Бакунин, «где интеллект, достаточно мощный, чтобы охватить бесконечное множество и разнообразие реальных интересов, стремлений, желаний и потребностей,
которые суммируют коллективную волю людей? И изобрести социальную организацию, которая не будет прокрустовым ложем, на
котором насилие государства более или менее открыто заставит
несчастное общество растянуться?» Более того, социалистическое
правительство, «если бы оно не было наделено всеведением, вездесущностью и всемогуществом, которые теологи приписывают Богу, не
могло бы знать и предвидеть потребности своего народа или удовлетворять с равной справедливостью те интересы, которые являются наиболее законными и насущными» [Bakunin on
Anarchism, pp. 268-9 and p. 318]. По мнению Малатесты, такая система потребовала бы «огромной централизации» и была бы либо «недостижимой вещью, либо, если это возможно, превратилась
бы в колоссальную и очень сложную тиранию» [At the Café, p. 65].
Кропоткин также отверг идею централизованного планирования, поскольку «экономические изменения, которые произойдут в
результате социальной революции, будут настолько огромными и
глубокими... что одному или даже нескольким людям будет невозможно разработать социальные формы, которые должно породить
новое общество. Выработка новых социальных форм может быть
только коллективной работой масс» [Words of a Rebel, p. 175].
Представление о том, что «сильно централизованное правительство» может «приказать, чтобы определенное количество» товара «было отправлено в такое-то место в такой-то день» и было «получено в определенный день определенным должностным ли48

цом и хранилось на определенных складах», было не только «нежелательным», но и «дико утопично». Во время обсуждения
преимуществ свободного соглашения против государственной опеки
Кропоткин отметил, что только первое позволяет использовать «сотрудничество, энтузиазм, местные знания» людей [The
Conquest of Bread, pp. 82-3 and p. 137].
Собственный опыт Кропоткина показал, как «высшие чиновники» царской бюрократии «были просто очаровательны в своем невинном невежестве» в тех областях, которыми они должны были
управлять, и как благодаря марксизму социалистический идеал «потерял характер того, что должно быть выработано самими
рабочими организациями, и стал государственным управлением
промышленностью – фактически государственным социализмом,
то есть государственным капитализмом». Как анархист, он знал,
что правительства становятся «изолированными от масс», поэтому «для успеха социализма» необходимо, чтобы «идеи отсутствия
правительства, опоры на собственные силы, свободной инициативы
индивида» «проповедовались бок о бок с идеями социализации собственности и производства». Поэтому было необходимо, чтобы социализм был децентрализованным, федеральным и основанным на
прямом участии, чтобы «структура общества, к которому мы
стремимся», была «разработана, в теории и на практике, снизу» во «всех рабочих союзах» с «полным знанием местных потребностей каждой профессии и каждой местности» [Memoirs of a
Revolutionist, p. 184, p. 360, pp. 374-5 and p. 376].
Поэтому анархисты могут согласиться с Мизесом в том, что централизованное планирование не может работать на практике так, как
надеются его сторонники. Или, правильнее сказать, Мизес согласился
с анархистами, поскольку мы первыми выступили против централизованного планирования. Мы давно признали, что нельзя ожидать, что
небольшая группа людей будет знать, что происходит в обществе, и
планировать соответствующим образом («Ни один мозг, ни одно бюро
мозгов не может обеспечить такую организацию» [Issac
Puente, Libertarian Communism, p. 29]). Кроме того, остро стоит вопрос свободы, поскольку «деспотизм [“социалистического”] государства будет равен деспотизму нынешнего государства, увеличен
экономическим деспотизмом всего капитала, который перейдет в
руки государства, и все это будет умножено всей централизацией,
необходимой для этого нового государства. И именно по этой при49

чине мы, анархисты, друзья свободы, намерены бороться с ними до
конца» [Carlo Cafiero, "Anarchy and Communism", pp. 179-86, The
Raven, No. 6, p. 179].
Как резюмирует Джон О'Нил, «аргумент против централизованного планирования – это аргумент, который был сформулирован в истории социалистического планирования как аргумент в
пользу демократического и децентрализованного принятия решений» [The Market, p. 132]. Таким образом, по веским экономическим
и политическим причинам анархисты отвергают централизованное
планирование. Эта центральная либертарно-социалистическая позиция напрямую опровергает аргумент Мизеса, поскольку в то время
как централизованная система должна сравнивать большое («бесконечное») количество возможных альтернатив с большим количеством возможных потребностей, в децентрализованной системе
дело обстоит иначе. Вместо огромного множества альтернатив, которые захлестнули бы централизованное агентство по планированию,
одно рабочее место, сравнивающее различные альтернативы для удовлетворения конкретной потребности, сталкивается с гораздо меньшим числом возможностей, поскольку объективные технические требования (потребительские ценности) проекта известны, и поэтому
местные знания отсеют большинство доступных вариантов до небольшого числа, которые можно непосредственно сравнить.
Как таковое, устранение предположения о центральном планирующем органе автоматически лишает критику Мизеса большей части
ее силы – вместо «океана возможных и мыслимых экономических
комбинаций», с которыми сталкивается центральный орган, конкретное рабочее место или сообщество имеет более ограниченное число
возможных решений для ограниченного числа требований. Более того, любая сложная машина является продуктом менее сложных товаров, что означает, что рабочее место является потребителем товаров
других рабочих мест. Если, как признавал Мизес, покупатель может
принимать решение между товарами потребления без необходимости
в деньгах, то пользователь и производитель товара «более высокого
порядка» может принимать решение между товарами потребления,
необходимыми для удовлетворения своих потребностей.
С точки зрения принятия решений, верно, что централизованный орган планирования будет завален множеством доступных ему
вариантов. Однако в децентрализованной социалистической системе
отдельные рабочие места и коммуны будут принимать решение между
50

гораздо меньшим количеством альтернатив. Более того, в отличие от
централизованной системы, отдельная фирма или коммуна точно
знает, что требуется для удовлетворения ее потребностей, поэтому количество возможных альтернатив также сокращается (например, некоторые материалы просто технически непригодны для выполнения
определенных задач).
Другое предположение Мизеса столь же ошибочно. Оно заключается в том, что без рынка между производителями не передается
никакой информации, кроме конечного результата производства.
Другими словами, он предположил, что конечный продукт – это все,
что имеет значение при оценке его использования. Нет необходимости говорить о том, что без большей информации, чем название продукта, невозможно определить, будет ли его использование эффективным распоряжением ресурсами. Тем не менее, можно предоставить
больше информации, которая может быть использована для принятия
решений. Как отмечают социалисты Адам Бьюик и Джон Крамп, «на
уровне отдельной производственной единицы или отрасли единственными расчетами, которые были бы необходимы при социализме, были бы расчеты в натуральной форме. С одной стороны,
будут записаны ресурсы (материалы, энергия, оборудование, труд),
использованные в производстве, а с другой – количество произведенной продукции, вместе с любыми побочными продуктами... Социалистическое производство – это просто производство потребительных стоимостей из потребительных стоимостей, и ничего
более» [State Capitalism: The Wages System Under New
Management, p. 137]. Таким образом, любой товар, используемый в
качестве исходного материала в производственном процессе, требует
передачи такого рода информации.
Создание и передача такой информации подразумевает децентрализованную горизонтальную сеть между производителями и потребителями. Это происходит потому, что значение потребительской
ценности может быть определено только теми, кто непосредственно ее
использует. Таким образом, производство потребительских стоимостей из потребительских стоимостей не может быть достигнуто посредством централизованного планирования, поскольку центральные
планировщики не имеют представления о потребительской стоимости
потребляемых или производимых товаров. Такие знания находятся во
многих руках, рассеяны по всему обществу, поэтому социалистическое
производство подразумевает децентрализацию. Идеологи капитализ51

ма утверждают, что рынок позволяет использовать такие рассеянные
знания, но, как отмечает Джон О'Нил, «рынок может быть одним из
способов, с помощью которого рассеянные знания могут быть использованы с пользой. Но это не... единственный способ». «Сила эпистемологического аргумента в пользу рынка частично зависит от
неправдоподобности предположения о том, что все знания могут
быть централизованы в каком-то конкретном планирующем
агентстве», — подчеркивает он, но «аргумент Мизеса игнорирует,
однако, существование децентрализованных, но преимущественно
нерыночных институтов распределения знаний... Предположение,
что только рынок может координировать рассеянное невокализируемое знание, ложно» [Там же, p. 118 and p. 132].
Итак, чтобы определить, полезен ли конкретный товар для человека, ему нужно знать его «стоимость». При капитализме понятие
стоимости настолько ассоциируется с ценой, что мы вынуждены
брать слово «стоимость» в кавычки. Однако реальная стоимость, скажем, написания книги – это не сумма денег, а столько-то бумаги,
столько-то энергии, столько-то чернил, столько-то человеческого труда. Для того чтобы принять рациональное решение о том, является ли
данный товар лучшим для удовлетворения данной потребности, чем
другой, потенциальному потребителю необходима эта информация.
Однако при капитализме эта информация скрыта ценой.
Как ни парадоксально, учитывая, что «австрийская» экономическая школа склонна подчеркивать, что информационные ограничения
лежат в основе «невозможности» социализма. Факт заключается в
том, что рынок скрывает значительное количество существенной информации, необходимой для принятия разумного инвестиционного
решения. Это видно из анализа рассуждений Мизеса о том, почему рабочее время не может заменить деньги в качестве инструмента принятия решений. Использование труда, по его мнению, «оставляет без
внимания занятость материальных факторов производства» и приводит пример двух товаров, P и Q, на производство которых уходит 10
часов. Для производства P требуется 8 часов труда плюс 2 единицы
сырья A (которое производится часовым общественно необходимым
трудом). Q требует 9 часов труда и одну единицу А. Он утверждает, что
с точки зрения труда P и Q «эквивалентны, но с точки зрения стоимости P более ценен, чем Q. Первое неверно, и только второе соответствует природе и цели расчета» ["Economic Calculation in the Socialist
Commonwealth", там же, p. 113].
52

Изъян в его аргументации очевиден. Если предположить, что час
общественно необходимого труда стоит £10, то в ценовом выражении
P будет иметь £80 прямых затрат труда и £20 сырья A, в то время как
Q будет иметь £90 прямого труда и £10 A. Оба стоят £100, поэтому
трудно понять, как это «соответствует природе и цели расчета»!
Использование меньшего количества сырья А – это суждение, сделанное в дополнение к «расчету» в данном примере. Вопрос о том,
стоит ли экономить на использовании А, просто не может быть решен
с помощью цен. Если, например, P может быть произведено только с
помощью более экологически разрушительного процесса, чем Q, или
если рабочий процесс, с помощью которого создается P, характеризуется скучной, бездумной работой, а Q приносит больше удовлетворения людям, вовлеченным в процесс, то Q может считаться лучшим
решением. К сожалению, такая информация не передается ценовым
механизмом.
Как отмечает Джон О'Нил, «ранние аргументы Мизеса против
социалистического планирования основывались на предположении о
соизмеримости. Его центральным аргументом было то, что рациональное принятие экономических решений требует единой меры,
на основе которой можно рассчитать и сравнить стоимость альтернативных состояний дел» [Ecology, Policy and Politics, p. 115].
Это центральное предположение было неоспоримо Тейлором и Ланге
в их защите «социализма», что означает, что с самого начала дебаты
против Мизеса были оборонительными и основывались на аргументе,
что социалистическое планирование может имитировать рынок и давать результаты, эффективные с капиталистической точки зрения.
Анархисты задаются вопросом, является ли рациональным использование цен, когда все решения принимаются на основе одного
критерия и игнорируются все остальные. Как предполагает
О'Нил, «относительная нехватка товаров... вряд ли исчерпывает
весь спектр информации, распространяемой в обществе, которая
может иметь значение для координации экономической деятельности и планов» [The Market, p. 196]. Говоря, что товар стоит £10, вы
ничего не узнаете о том, сколько загрязнений производит его производство или использование, в каких условиях труда он был произведен, влияет ли на его цену рыночная власть фирмы-производителя,
производится ли он экологически устойчивым способом и так далее.
Точно так же, если сказать, что другой, аналогичный товар стоит £9,
53

это не скажет вам, обусловлена ли разница в £1 более эффективным
использованием ресурсов или она вызвана загрязнением планеты.
А действительно ли цены отражают стоимость? Вопрос прибыли, вознаграждения за владение капиталом и разрешение другим
использовать его, вряд ли является стоимостью в той же мере, что и
труд, ресурсы и так далее (попытки объяснить прибыль как эквивалентную жертву, как труд, всегда были смешны и быстро прекращались). Когда вы смотрите на цены, чтобы оценить эффективность использования товаров, вы не можете определить по цене, так ли это на
самом деле. Два товара могут иметь одинаковую цену, но уровень прибыли (возможно, под влиянием рыночной власти) может быть таким,
что один из них имеет более высокую себестоимость, чем другой. Ценовой механизм не может указать, какой из них использует меньше
ресурсов, поскольку на него влияет рыночная власть. Действительно,
как отмечает Такис Фотопулос, «если... и централизованное планирование, и рыночная экономика неизбежно ведут к концентрации власти, то ни первое, ни второе не могут создать такие потоки информации и стимулы, которые необходимы для наилучшего функционирования любой экономической системы» [Towards an
Inclusive Democracy, p. 252]. Более того, товар, произведенный в авторитарном государстве, которое подавляет свою рабочую силу, может
иметь более низкую цену, чем товар, произведенный в стране, где разрешена организация профсоюзов и соблюдаются основные права человека. Репрессии заставляют снижать стоимость рабочей силы, в результате чего данный товар выглядит как более «эффективное» использование ресурсов. Другими словами, рынок может маскировать
бесчеловечность под «эффективность» и фактически вознаграждать
такое поведение долей рынка.
Другими словами, рыночные цены могут быть ужасно искажены,
поскольку они игнорируют вопросы качества. Поэтому обмен происходит в свете ложной информации и, более того, с антисоциальными
мотивами – максимизировать краткосрочный излишек для капиталистов, невзирая на потери для других. Таким образом, они искажают
оценки и навязывают грубый, узкий и в конечном итоге саморазрушительный индивидуализм. Цены формируются не только под влиянием
стоимости, например, рыночная власть повышает рыночные цены
намного выше, чем фактическая стоимость. Рыночные цены также не
учитывают общественные блага и, таким образом, смещают выбор
распределения в их пользу, не говоря уже об игнорировании влияния
54

на общество в целом, т.е. за пределами непосредственных покупателей
и продавцов. Аналогичным образом, для принятия рациональных решений, связанных с использованием блага, необходимо знать, почему изменилась цена, поскольку постоянное или временное изменение
предполагает различную реакцию. Таким образом, текущая цена сама
по себе недостаточна. Стал ли товар дороже временно, скажем, из-за
забастовки? Или это произошло потому, что предложение ресурса исчерпано? Действия, разумные в первой ситуации, будут неправильными в другой. Как предполагает О'Нил, «информация [на рынке] передается обратно без диалога. Рынок информирует путем “выхода”
– одни продукты находят рынок, другие нет. “Голос” не реализуется. Эта неспособность к диалогу... представляет собой информационный провал рынка, а не его достоинство... Рынок... действительно
распространяет информацию... он также блокирует очень многое» [Там же, p. 99].
Таким образом, чисто рыночная система упускает информацию,
на которой можно основывать рациональное распределение ресурсов
(или, по крайней мере, скрывает ее). Причина этого заключается в
том, что рыночная система измеряет, в лучшем случае, предпочтения отдельных покупателей среди имеющихся вариантов. Это
предполагает, что все соответствующие потребительские ценности, которые должны быть получены в результате производства, являются
вещами, которые должны потребляться отдельными людьми, а не потребительскими ценностями, которыми пользуются все вместе (например, чистый воздух). Цены на рынке не измеряют социальные издержки или внешние эффекты, что означает, что такие издержки не
отражаются в цене, и поэтому вы не можете иметь рациональную систему цен. Аналогично, если рынок измеряет только предпочтения
среди вещей, которые могут быть монополизированы и проданы отдельным лицам, в отличие от ценностей, которыми пользуются коллективно, то из этого следует, что информация, необходимая для принятия рациональных решений в производстве, не предоставляется
рынком. Другими словами, капиталистический «расчет» терпит неудачу, потому что частные фирмы не обращают внимания на общественную стоимость затрачиваемого ими труда и сырья.
Действительно, цены часто дают неверную оценку товарам, поскольку компании могут получить конкурентное преимущество, перекладывая затраты на общество (в виде загрязнения окружающей среды, например, или снижения квалификации работников, увеличения
55

незащищенности рабочих мест и так далее). Такая экстернализация
затрат фактически вознаграждается на рынке, поскольку потребители
ищут самые низкие цены, не зная причин, по которым они ниже
(такую информацию нельзя получить, глядя на цену). Даже если
предположить, что такая деятельность впоследствии будет наказываться штрафами, ущерб все равно будет нанесен и его невозможно
будет устранить. Более того, компания может пережить штрафы благодаря прибыли, которую она изначально получила за счет экстернализации затрат (см. подраздел E.3). Таким образом, рынок создает порочный стимул для субсидирования своих производственных затрат
за счет внешних социальных и экологических эффектов. Как говорит
Хомский:
«Сегодня уже широко осознается, что “внешние эффекты”
экономиста больше не могут быть отнесены к сноскам. Ни один человек, хоть на минуту задумавшийся над проблемами современного
общества, не может не знать о социальных издержках потребления
и производства, о прогрессирующем разрушении окружающей среды, о полной нерациональности использования современных технологий, о неспособности системы, основанной на прибыли или максимизации роста, справиться с потребностями, которые могут
быть выражены только коллективно, и об огромном перекосе, который эта система накладывает на максимизацию товаров для
личного пользования вместо общего улучшения качества жизни» [Radical Priorities, pp. 190-1].
Цены скрывают фактические затраты, которые несет производство для человека, общества и окружающей среды, и вместо этого сводят все к одному фактору – цене. Отсутствует диалог и информация
между производителем и потребителем.
Более того, не используя вместо цен другое средство учета стоимости, как сторонники капитализма могут знать, что существует корреляция между фактическими и ценовыми затратами? Определить,
существует ли такая корреляция, можно, измерив одно относительно
другого. Если это невозможно сделать, то утверждение, что цены измеряют стоимость, является тавтологией (в том смысле, что цена
представляет собой стоимость, и мы знаем, что это стоимость, потому
что у нее есть цена). Если это можно сделать, значит, мы можем подсчитать стоимость не в рыночных ценах, а в каком-то другом смысле, и
тогда аргумент о том, что только рыночные цены представляют стои56

мость, отпадает. В равной степени могут существовать стоимость (с
точки зрения качества жизни), которая не может быть отражена в
ценовом выражении.
Проще говоря, рынок не способен распространить всю необходимую информацию и, особенно когда цены находятся в состоянии
неравновесия, может передавать явно недостоверную информацию.
По словам двух южноафриканских анархистов, «цены при капитализме предоставляют в лучшем случае неполную и частичную информацию, которая затемняет работу капитализма и порождает
и воспроизводит экономическое и социальное неравенство. Игнорируя социальный характер экономики с их методологическим индивидуализмом, экономические либералы также игнорировали социальные издержки конкретного выбора и вопрос о внешних эффектах» [Michael Schmidt and Lucien van der Walt, Black Flame, p. 92].
Это говорит о том, что цены не могут быть приняты за отражение реальных стоимостей в той же мере, в какой они могут отражать социальное выражение оценки товаров. Они являются результатом конфликта, разгоревшегося вокруг этих товаров и тех, кто выступал в качестве их сырья (включая, конечно, труд). Рыночная и социальная
власть в гораздо большей степени, чем потребности или использование ресурсов, решает этот вопрос. Неравенство в средствах покупателей, в рыночной власти фирм и в переговорной позиции труда и капитала – все это играет свою роль, искажая любое отношение цены к ее
издержкам с точки зрения использования ресурсов. Цены имеют неправильную форму.
Недаром Кропоткин спрашивал, «не обязаны ли мы еще анализировать тот составной результат, который мы называем ценой,
а не принимать его как верховного и слепого правителя наших действий?» [Fields, Factories and Workshops Tomorrow, p. 71]
Именно эти реальные издержки, скрытые ценой, должны быть доведены до сведения производителей и потребителей, чтобы они могли
принимать обоснованные и рациональные решения относительно своей экономической деятельности.
Полезно помнить, что Мизес утверждал, что именно сложность современной экономики обеспечивает необходимость
денег: «В узких рамках домашнего хозяйства, например, где отец
может контролировать все управление экономикой, можно определить значение изменений в процессах производства без таких вспомогательных средств для ума [как денежные расчеты], и все же с
57

большей или меньшей точностью». Однако «ум одного человека, каким бы хитрым он ни был, слишком слаб, чтобы понять важность
любого отдельного товара из бесчисленного множества товаров
высшего порядка. Ни один человек никогда не сможет овладеть всеми возможностями производства, какими бы бесчисленными они ни
были, чтобы быть в состоянии сразу же сделать очевидные суждения о ценности без помощи какой-либо системы вычислений» [Там
же, p. 102].
Следует подчеркнуть, что либертарно-коммунистическое общество будет использовать различные «вспомогательные средства для
ума», чтобы помочь отдельным людям и группам принимать экономические решения. Это уменьшит сложность принятия экономических решений, позволяя сравнивать между собой различные варианты
и ресурсы. Следовательно, сложность принятия экономических решений в экономике с множеством товаров может быть уменьшена за счет
использования рациональных алгоритмических процедур и методов,
помогающих этому процессу. Такие инструменты будут способствовать
принятию решений, а не доминировать над ними, поскольку эти решения влияют на людей и планету и никогда не должны приниматься
автоматически.
В этом случае либертарно-коммунистическое общество быстро
разработает средства сравнения реального воздействия конкретных
товаров «высшего порядка» с точки зрения их реальной стоимости
(т.е. количества затраченного труда, энергии и сырья плюс любые социальные и экологические издержки). Кроме того, следует помнить,
что производственные товары состоят из других товаров, то есть товары более высокого порядка состоят из потребительских товаров более
низкого порядка. Если, как признает Мизес, расчет без денег возможен для потребительских товаров, то создание товаров «высшего порядка» также может быть достигнуто, а учет их стоимости произведен
и доведен до сведения тех, кто стремится их использовать.
Хотя конкретные «вспомогательные средства для ума», а также «стоимость» и их относительный вес будут определяться людьми
свободного общества, мы можем предположить, что они будут включать прямой и косвенный труд, внешние эффекты (такие как загрязнение окружающей среды), использование энергии и материалов, и
так далее. Таким образом, необходимо подчеркнуть, что либертарнокоммунистическое общество будет стремиться сообщать о «стоимости», связанной с любым конкретным продуктом, а также о его отно58

сительной нехватке. Другими словами, ему нужны средства определения объективных или абсолютных затрат, связанных с различными
альтернативами, а также указания на то, сколько данного товара доступно в данный момент (т.е. его дефицит). Оба этих параметра могут
быть определены без использования денег и рынков.
В подразделе I.4 обсуждаются возможные рамки анархистской
экономики, включая предложения по либертарно-коммунистическим
процессам принятия экономических решений. Что касается «вспомогательных средств для ума», то они включают методы
сравнения товаров для распределения ресурсов путем указания абсолютных затрат на производство товара и относительной нехватки конкретного товара, среди прочего. Такая структура необходима, поскольку «апелляция к необходимой роли практических суждений в
принятии решений не означает отрицания какой-либо роли общих
принципов. Он также не отрицает места для использования технических правил и алгоритмических процедур... Более того, существует необходимая роль для “правил большого пальца”, стандартных процедур, процедур по умолчанию и институциональных механизмов, которым можно следовать нерефлексивно и которые уменьшают возможности для явных суждений при сравнении различных состояний дел. Существуют ограничения по времени, эффективному использованию ресурсов и распространению знаний, которые требуют правил и институтов. Такие правила и институты могут освободить нам пространство и время для рефлексивных суждений там, где они имеют наибольшее значение» [John O'Neill, Ecology, Policy and Politics, pp. 117-8]. Именно
эти «правила и институты должны быть открыты для критической и рефлексивной оценки» [O'Neill, The Market, p. 118].
Экономические решения, другими словами, не могут быть сведены к одному фактору, однако Мизес утверждал, что любой, «кто захочет произвести расчеты в отношении сложного процесса производства, сразу заметит, работал ли он более экономично, чем другие, или нет; если он обнаружит, исходя из обменных ценностей, получаемых на рынке, что он не сможет производить прибыльно, это
показывает, что другие понимают, как лучше использовать данные
товары высшего порядка» [Там же, pp. 97-8]. Однако это лишь показывает, работает ли кто-то более прибыльно, чем другие, а не то, является ли он более экономичным. Рыночная власть автоматически затуманивает этот вопрос, как и возможность снижения денежной стои59

мости производства за счет безрассудной эксплуатации природных ресурсов и рабочей силы, загрязнения окружающей среды или иного перекладывания затрат на других. Аналогичным образом, важен вопрос
неравенства богатства, ведь если производство предметов роскоши
оказывается более выгодным, чем предметов первой необходимости
для бедных, свидетельствует ли это о том, что производство первых
является лучшим использованием ресурсов? И, конечно, ключевой
вопрос относительной силы рыночной власти между рабочими и капиталистами играет ключевую роль в определении «выгодно».
Принятие экономических решений на основе одного критерия, а
именно прибыльности, может привести и приводит к порочным результатам. Наиболее очевидна тенденция капиталистов экономить
деньги, не внедряя средства безопасности («Чтобы сэкономить доллар, капиталист плохо строит свои железные дороги, и вот приходит поезд, и множество людей погибает. Что для него их жизни, если их жертвами он сэкономил деньги?» [Emma Goldman, A Documentary History of the American Years, vol. 1, p. 157]). Точно так же
считается более «эффективным» использованием ресурсов обречь рабочих на изнурительный и унизительный труд, чем «тратить» ресурсы
на разработку машин для его устранения или сокращения («Сколько
машин остается неиспользованными только потому, что они не
приносят капиталисту немедленной прибыли!.. Сколько открытий,
сколько применений науки остаются мертвой буквой только потому, что они не приносят капиталисту достаточной прибыли!»
[Carlo Cafiero, "Anarchy and Communism", pp. 179-86, The Raven, No.
6, p. 182]). Аналогичным образом, в системе, ориентированной на
прибыль, не будут выбираться те инвестиции, которые имеют более
высокую начальную стоимость, но в долгосрочной перспективе окажут, скажем, меньшее воздействие на окружающую среду.
Это имеет серьезные иррациональные последствия, поскольку
менеджеры капиталистических предприятий обязаны выбирать такие
технические средства производства, которые дают самые дешевые результаты. Все остальные соображения являются второстепенными, в
частности, здоровье и благосостояние производителей и воздействие
на окружающую среду. На вредные последствия, возникающие в результате «рациональных» капиталистических методов производства,
было указано уже давно. Например, превышение скорости, боль,
стресс, несчастные случаи, скука, переутомление, долгие часы работы
и так далее – все это вредит физическому и психическому здоровью
60

людей, а загрязнение, разрушение окружающей среды, истощение невозобновляемых ресурсов – все это имеет серьезные последствия как
для планеты, так и для тех, кто на ней живет. Как утверждал «зеленый» экономист Е. Ф. Шумахер:
«Но что означает, когда мы говорим, что что-то является
неэкономичным?.. Что-то является неэкономичным, когда оно не
приносит адекватной прибыли в денежном выражении. Метод экономики не имеет и не может иметь никакого другого значения...
Суждение экономики... является чрезвычайно фрагментарным суждением; из большого количества аспектов, которые в реальной жизни должны быть рассмотрены и оценены вместе, прежде
чем может быть принято решение, экономика предоставляет
только один – получает ли денежную прибыль тот, кто предпринимает это или нет» [Small is Beautiful, pp. 27-8].
Шумахер подчеркнул, что «фрагментарный характер суждений экономики не вызывает никаких сомнений. Даже при узком
компасе экономического расчета эти суждения неизбежно
и методически узки. Во-первых, они придают гораздо больший вес
краткосрочной, чем долгосрочной перспективе... Во-вторых, они основаны на определении стоимости, которое исключает все “бесплатные товары”... [такие как] окружающая среда, за исключением
тех частей, которые были присвоены частным образом. Это означает, что деятельность может быть экономической, хотя она играет с окружающей средой, и что конкурирующая деятельность,
если при определенных затратах она защищает и сохраняет окружающую среду, будет неэкономичной». Более того, «не следует
упускать из виду слова “тот, кто предпринимает это”. Большой
ошибкой будет, например, считать, что методология экономики
обычно применяется для определения того, приносит ли деятельность, осуществляемая группой внутри общества, прибыль обществу в целом» [Там же, p. 29].
Утверждать, что цены включают в себя все эти «внешние эффекты» – это нонсенс. Если бы это было так, мы бы не наблюдали перемещения капитала в страны третьего мира, где практически нет или
почти нет экологического или трудового законодательства. В лучшем
случае, «стоимость» загрязнения будет включена в цену только в том
случае, если компании будет предъявлен успешный иск в суде о возмещении ущерба – другими словами, когда ущерб уже нанесен. В ко61

нечном счете, компании заинтересованы в покупке ресурсов по самым
низким ценам, независимо от того, как они произведены. На самом
деле, рынок поощряет такое поведение, поскольку компания, которая
была социально ответственной, была бы наказана более высокими затратами, а значит, и рыночными ценами. Именно редукционистский
учет и сопутствующая ему «этика математики» порождают «иррациональность рациональности», которая порождает исключительную зависимость капитализма от цен (т.е. прибыли) для измерения «эффективности».
Как ни странно, Мизес также указывал на иррациональную природу ценового механизма. Он (правильно) заявил, что существуют «внеэкономические» элементы, которые «денежный расчет не
может охватить» в силу «самой своей природы». Он признал, что
эти «соображения сами по себе вряд ли можно назвать иррациональными», и в качестве примера привел «[любое] место, где люди
считают значимыми красоту района или здания, здоровье, счастье
и довольство человечества, честь отдельных людей или наций». Он
также отметил, что «они являются такими же движущими силами
рационального поведения, как и экономические факторы», но
они «не вступают в отношения обмена». Насколько рациональна
экономическая система, которая игнорирует «здоровье, счастье и довольство» людей? Или красоту окружающей их среды? И, более того,
наказывает тех, кто принимает эти факторы во внимание? Для анархистов комментарии Мизеса хорошо показывают перевернутую логику капитализма. То, что Мизес может поддерживать систему, которая «по своей природе» игнорирует потребности людей, их счастье,
здоровье, окружение, экологию и так далее, говорит о многом. Его
предложение о том, чтобы придать денежную ценность таким измерениям, напрашивается само собой и имеет правдоподобность только в
том случае, если оно предполагает то, что должно доказать [Там же,
p. 99-100]. Действительно, у человека, который назначил бы цену
дружбе, просто не было бы друзей, поскольку он просто не понимает,
что такое дружба, и тем самым лишен многого, что есть лучшего в человеческой жизни. То же самое касается и других «внеэкономических» благ, которые ценятся человеком, таких как красивые места,
счастье, окружающая среда и так далее.
Таким образом, основная информация, необходимая для принятия разумных решений, должна быть записана и передана в коммунистическом обществе и использована для оценки различных вариантов
62

с помощью согласованных методов сравнения. Это кардинально отличается от ценового механизма, поскольку признает, что бездумный,
автоматический расчет невозможен в социальном выборе. Такой выбор имеет неизбежное этическое и социальное измерение просто потому, что он затрагивает других людей и окружающую среду. Как признавал сам Мизес, денежные расчеты не отражают таких измерений.
Поэтому мы должны использовать практические суждения при
выборе, опираясь на полное понимание реальных социальных и
экологических затрат, используя, конечно, соответствующие «вспомогательные средства для ума». Учитывая, что анархическое общество
будет сложным и интегрированным, такие вспомогательные средства
будут очень важны, но, в силу своей децентрализованной природы,
ему не обязательно использовать механизм цен. Оно может оценивать
эффективность своих решений, глядя на реальные затраты, которые
несет общество, а не принимать искаженную систему калькуляции,
явно выраженную в механизме цен (как однажды выразился Кропоткин, «если мы анализируем цену», мы должны «делать различие
между ее различными элементами» [Там же, p. 72]).
Таким образом, Мизес считал подлинным социализмом только
централизованное планирование, что означает, что вопрос о децентрализованном коммунизме не рассматривался. Взвесить все за и против того, как использовать миллионы различных товаров в миллионах
потенциальных ситуаций, в которых они могут быть использованы,
было бы невозможно в централизованной системе, в то время как при
децентрализованном коммунизме это не является проблемой. Каждая
отдельная коммуна и синдикат будут выбирать из нескольких альтернатив, необходимых для удовлетворения их потребностей. Зная потребности, можно сравнивать альтернативы – особенно если используются согласованные критерии («вспомогательные средства для
ума») и передается соответствующая согласованная информация.
Эффективное принятие экономических решений в безденежной
«экономике» возможно при условии, что между синдикатами и коммунами передается достаточно информации для оценки относительной и абсолютной стоимости товара. Таким образом, могут быть приняты решения, направленные на сокращение использования товаров,
которые находятся в дефиците или на производство которых уходит
большое количество ресурсов (или создание которых приводит к
большим внешним эффектам). В то время как централизованная система была бы поглощена большим количеством различных
63

видов использования и комбинаций товаров, децентрализованная коммунистическая система не была бы такой.
Таким образом, анархисты утверждают, что Мизес был неправ.
Коммунизм жизнеспособен, но только если это либертарный коммунизм. В конце концов, однако, реальное обвинение заключается не
в том, что социализм «невозможен», а скорее в том, что он будет неэффективным, т.е. он будет распределять ресурсы таким образом, что
для достижения определенных целей будет использоваться слишком
много ресурсов, и не будет никакого способа проверить, что выделенные ресурсы были оценены достаточно высоко, чтобы оправдать их
использование в первую очередь. Хотя некоторые могут представить
это как случай планирования против рынков (no-planning), это неверно. Планирование имеет место при капитализме (это видно на примере любого бизнеса), вопрос в том, обеспечивает ли капитализм координацию планов и удовлетворение потребностей с помощью относительных цен и учета прибылей и убытков, чем коммунизм (свободный
доступ и распределение по потребностям). По существу, вопрос заключается в том, добавляет ли капиталистическая система дополнительные проблемы для эффективной координации планов? Либертарные коммунисты утверждают, что да, добавляет (как мы подробно
обсуждаем в главе I.1.5).
Любой выбор подразумевает потерю возможностей, поэтому для
увеличения возможностей создания других товаров требуется эффективное использование ресурсов. В лучшем случае, все, что можно сказать, это то, что, выбирая варианты, которые стоят меньше всего, рыночная экономика сделает больше ресурсов доступными для других
видов деятельности. Однако это предположение в значительной степени зависит от приравнивания «эффективного» к прибыльному, что
невозможно предсказать заранее и что легко приводит к неэффективному распределению ресурсов (особенно если речь идет об удовлетворении человеческих потребностей). Если мы говорим об альтернативных издержках, о высвобождении ресурсов для других целей, то сюда
следует отнести труд и другие ресурсы, используемые для осуществления деятельности, связанной с деньгами. Хотя эта деятельность (банковское дело, реклама, защита собственности и так далее) необходима
для капиталистической экономики, она не нужна и непродуктивна с
точки зрения производства потребительных стоимостей или удовлетворения человеческих потребностей. Из этого следует, что либертарно-коммунистическая экономика будет иметь производственное пре64

имущество перед капиталистической, поскольку устранение этих
структурных отходов, присущих капитализму, высвободит огромное
количество труда и материалов для общественно полезного производства. Это не говоря уже о так называемых «издержках», которые таковыми не являются, а относятся к капиталистическим правам собственности. Так, «рента» может считаться издержками при капитализме, но она исчезнет, если те, кто использует ресурс, будут контролировать его, а не платить дань за доступ к нему. Как утверждал Кропоткин, «капиталистическая система заставляет нас платить за
все в три или четыре раза больше стоимости труда» благодаря
ренте, прибыли, процентам и действиям посредников. Такие специфические для системы «издержки» скрывают реальные затраты (с
точки зрения труда и использования ресурсов), увеличивая цену по
сравнению с тем, если бы мы «считали наши затраты по труду» [Там же, p. 68].
Более того, как это ни парадоксально, «экономия» ресурсов, на
которую претендует рынок, не направлена на сохранение ресурсов для
будущих поколений или обеспечение экологической стабильности.
Скорее, это позволяет производить больше товаров, чтобы накопить
больше капитала. Можно утверждать, что рынок заставляет производителей минимизировать затраты, исходя из того, что более низкие
затраты с большей вероятностью приведут к более высокой прибыли.
Однако при этом не учитываются социальные последствия такого сокращения затрат. Например, наложение внешних эффектов на других
снижает цены фирмы и, как следствие, вознаграждается рынком, однако отчуждающая и изнурительная работа или повышение уровня
загрязнения окружающей среды не кажется разумным поступком.
Итак, да, это правда, что капиталистическая фирма будет стремиться
минимизировать затраты, чтобы максимизировать прибыль. На первый взгляд, это можно рассматривать как эффективное использование
ресурсов до тех пор, пока результаты этого не станут очевидными. Таким образом, могут быть созданы товары, которые не прослужат так
долго, как могли бы, которые нуждаются в постоянном ремонте, и т.д.
Так, дом, произведенный «эффективно» при капитализме, может оказаться худшим местом для жизни только потому, что затраты были
снижены за счет сокращения углов (меньше изоляции, более тонкие
стены, менее прочные материалы и т.д.). Кроме того, коллективный
результат всех этих «эффективных» решений может быть социально
неэффективным, поскольку они снижают качество жизни тех, кто им
65

подвержен, а также приводят к переинвестированию, перепроизводству, падению прибыли и экономическому кризису. Таким образом,
можно утверждать, что аргумент Мизеса создает больше трудностей
для капитализма, чем для анархизма.
Наконец, следует отметить, что большинство анархистов поставили бы под сомнение критерии, которые Хайек и Мизес использовали для оценки относительных достоинств коммунизма и капитализма.
Как выразился первый, речь идет о «распределении доходов, не зависящем от частной собственности на средства производства, и объеме производства, который, по крайней мере, примерно такой же
или даже больший, чем тот, который достигается в условиях свободной конкуренции» ["The Nature and History of the Problem", там
же, p. 37]. Таким образом, вопрос сводится к вопросу об объеме производства (количество), а не к вопросу о свободе (качество). Если бы
рабство или сталинизм производили больше продукции, чем капитализм свободного рынка, это не сделало бы ни одну из систем желательной. На самом деле, это был распространенный аргумент против
сталинизма в 1950-х и 1960-х годах, когда казалось, что центральное
планирование производит больше товаров (и, по иронии судьбы,
пропертарианские правые против государства всеобщего благосостояния, поскольку, следует помнить, что объем продукции, как и прибыльность, а значит и «эффективность», на рынке зависит от распределения доходов, и перераспределение от богатых к бедным может
легко привести к тому, что больше продукции станет прибыльной).
Аналогично, то, что капитализм производит больше алкоголя и «Прозака» для удовлетворения повышенного спроса на отупление разума
тех, кто пытается выжить при нем, не является аргументом против
либертарного коммунизма! Как мы обсуждали в подразделе I.4, хотя
анархисты стремятся удовлетворить материальные потребности человека, мы не стремимся, как при капитализме, принести в жертву этой
цели все остальные цели, как это делает капитализм. Таким образом,
если говорить об очевидном, стремление к максимальному объему
производства имеет смысл только при капитализме, поскольку в свободном обществе максимум человеческого счастья и свободы может
быть достигнут при меньшем объеме производства. Люди в обществе
без угнетения, эксплуатации и отчуждения вряд ли будут действовать
идентично и стремиться к такому же объему производства, как люди в
таком обществе, как капитализм, отмеченном этими чертами!
66

Более того, объем выпускаемой продукции – это несколько неверный критерий, поскольку он полностью игнорирует ее распределение. Если большая часть этого объема достается немногим, то это вряд
ли можно считать хорошим использованием ресурсов. Вряд ли это
академическая проблема, как видно из неолиберализма 1980-х годов,
возникшего под влиянием Хайека. Как отмечает экономист Пол Кругман, стоимость продукции среднего работника «выросла почти на
50% с 1973 года. Однако растущая концентрация доходов в руках небольшого меньшинства происходила так быстро, что мы не уверены, выиграл ли типичный американец что-нибудь от роста производительности». Это означает, что богатство хлынуло вверх,
и «львиная доля экономического роста в Америке за последние
тридцать лет досталась небольшому, богатому меньшинству» [The Conscience of a Liberal, p. 124 and p. 244].
В заключение. Капиталистическая «эффективность» вряд ли рациональна, и для полной человеческой и экологической эффективности необходим либертарный коммунизм. Как отмечают Бьюик и
Крамп, «социалистическое общество по-прежнему должно быть
озабочено эффективным и рациональным использованием ресурсов,
но критерии “эффективности” и “рациональности” не такие, как
при капитализме» [Там же, p. 137]. При коммунистическом анархизме система принятия решений, используемая для определения
наилучшего использования ресурсов, не является более или менее
«эффективной», чем рыночное распределение, потому что она выходит за рамки рыночной концепции «эффективности». Она не стремится подражать рынку, а делает то, что рынок не может сделать. Это
важно, поскольку рынок не является рациональной системой, как часто утверждают его защитники. Хотя сведение всех решений к одному
общему фактору, несомненно, является простым методом принятия
решений, он также имеет серьезные побочные эффекты из-за своей
редукционистской основы. Рынок упрощает процесс принятия решений и в результате порождает множество иррациональностей и дегуманизирующих эффектов. Поэтому, утверждая, что коммунизм будет
«более» эффективным, чем капитализм, или наоборот, вы упускаете
суть. Либертарный коммунизм будет «эффективен» совершенно подругому, и люди будут действовать так, как считается «иррациональным» только в узкой логике капитализма.

67

Другую критику Мизеса см. в статье Робина Кокса «The 'Economic
Calculation' controversy: unravelling of a myth» [Common Voice, Issue
3].
I.1.3 Что же все-таки не так с рынками?
Многое. Рынки существуют благодаря «рыночным силам», безличных сил, которые обеспечивают, чтобы люди в экономике делали
то, что от них требуется для функционирования экономики. Рыночная
система в апологетике капитализма представляется как режим свободы, где никто никого не заставляет что-либо делать, где мы «свободно» обмениваемся с другими так, как считаем нужным. Однако на деле все обстоит несколько иначе, поскольку рынок часто заставляет
людей действовать противоположно тому, чего они желают, или
вынуждает их принимать «свободные соглашения», которых они на
самом деле могут и не желать. Наемный труд является наиболее очевидным примером этого, поскольку, как мы указывали в подразделе
B.4, у большинства людей нет иного выбора, кроме как согласиться
работать на других.
Здесь мы должны подчеркнуть, что не все анархисты выступают
против рынка. Анархо-индивидуалисты выступают за него, в то время
как Прудон хотел изменить его, сохранив конкуренцию. Для многих
рынок равнозначен капитализму, но это не так, поскольку игнорируется фундаментальный вопрос (экономического) класса, а именно, кто
владеет средствами производства. Капитализм уникален тем, что он
основан на наемном труде, то есть на рынке труда, поскольку рабочие
не владеют собственными средствами производства и вынуждены
продавать себя тем, кто владеет. Таким образом, вполне возможно, что
в обществе может существовать рынок, но это общество не является капиталистическим. Например, общество независимых ремесленников и крестьян, продающих свою продукцию на рынке, не будет капиталистическим, поскольку рабочие владеют и контролируют свои
средства производства. Аналогично, конкурентная система самоуправляемых кооперативов и взаимных банков Прудона была бы некапиталистической (и социалистической) по той же причине. Анархисты возражают против капитализма из-за качества социальных отношений, которые он порождает между людьми (т.е. он порождает авторитарные отношения). Если эти отношения устраняются, то виды собственности, которые это делают, являются анархическими. Таким образом, вопрос собственности имеет значение лишь постольку, поскольку она порождает отношения желаемого типа (т.е. основанные
68

на свободе, равенстве и солидарности). Концентрироваться исключительно на «рынках» или «собственности» означает игнорировать социальные отношения и ключевой аспект капитализма, а именно
наемный труд. То, что правые делают это, вполне понятно (чтобы
скрыть авторитарное ядро капитализма), но почему (либертарианцы
или другие) социалисты должны делать это, менее ясно.
В этой главе мы обсуждаем анархистские возражения против
рынка как такового, а не только капиталистического. В работе рынка действительно есть проблемы, которые не зависят от существования наемного труда. Именно эти проблемы заставляют большинство
анархистов враждебно относиться к рынку и желать (либертарного)
коммунистического общества. Итак, даже если мы предположим взаимную (либертарно-рыночно-социалистическую) систему конкурирующих самоуправляемых рабочих мест, то коммунистические анархисты будут утверждать, что рыночные силы вскоре приведут к возникновению проблем.
Наиболее очевидное – работа на рынке подчиняется критерию
прибыли. Это означает, что как бы работники ни хотели использовать
социальные критерии при принятии решений, они не могут этого сделать. Игнорирование прибыльности привело бы их фирму к банкротству. Поэтому рынки создают условия, которые вынуждают производителей принимать решения, не отвечающие их интересам, например,
внедрять технологии, снижающие производительность труда или загрязняющие окружающую среду, работать дольше и так далее, чтобы
выжить на рынке. Например, самоуправляемое рабочее место с большей вероятностью будет инвестировать в безопасное оборудование и
методы работы, но это все равно будет зависеть от того, найдутся ли на
это деньги, и может привести к повышению цены на готовую продукцию. Таким образом, мы можем указать на многочисленные случаи
смерти и несчастные случаи на производстве, которые происходят изза того, что рыночные силы делают невыгодным внедрение адекватного оборудования или условий труда (по консервативным оценкам,
число смертей на производстве в США составляет от 14.000 до 25.000
в год и более 2.000.000 инвалидов), или на повышенный уровень загрязнения и стресса, которые сокращают продолжительность жизни.
Эта тенденция самоуправляемых фирм приспосабливаться к рыночным силам путем увеличения часов, более интенсивной работы,
выделения ресурсов на накопление оборудования, а не на отдых или
потребление, наблюдается в кооперативах при капитализме. Хотя от69

сутствие начальников может уменьшить эту тенденцию в посткапиталистической экономике, оно не устранит ее. Вот почему многие социалисты, включая анархистов, называют то, как рынки заставляют невольных членов кооперативов принимать такие неприятные решения,
формой «самоэксплуатации» (хотя это несколько неверно, поскольку
здесь нет эксплуатации в капиталистическом смысле, когда собственники присваивают неоплаченный труд). Для анархо-коммунистов рыночная система кооперативов «имеет серьезные ограничения», поскольку «коллективное предприятие не обязательно является коммуной«. Это происходит потому, что оно может «конкурировать с подобными предприятиями за ресурсы, клиентов, привилегии и даже
прибыль» и «подвергаться такому же социальному давлению со
стороны рынка, в котором они должны функционировать». Это
«имеет тенденцию забывать об этическом аспекте – как правило,
во имя “эффективности”, необходимости “расти”, если они хотят
выжить, и непреодолимого соблазна получить больший доход»
[Murray Bookchin, Remaking Society, pp. 193-4].
Аналогичным образом, рынок самоуправляемых фирм все равно
будет страдать от бумов и спадов, поскольку реакция кооперативов на
изменение цен все равно приведет к перепроизводству (см. главу
C.7.2) и переинвестированию (см. главу C.7.3). Хотя отсутствие нетрудовых доходов поможет снизить остроту экономического цикла, представляется маловероятным полностью устранить его. В равной степени многие из проблем неопределенности, усиливающейся на рынке, и
дестабилизирующих аспектов ценовых сигналов, рассматриваемые в
главе I.1.5, в равной степени применимы ко всем рынкам, включая
посткапиталистические.
Это связано с проблемой «тирании малых решений», которую
мы осветили в подразделе B.6. Это предполагает, что совокупный эффект индивидуальных решений порождает социальные обстоятельства, которые являются иррациональными и противоречат интересам
тех, кто вынужден им подчиняться. Так обстоит дело с рынками, где
конкуренция приводит к экономическому давлению, которое заставляет участников действовать определенным образом, так, как они
предпочли бы не делать, но, будучи изолированными индивидами
или рабочими местами, в конечном итоге делают это из-за рыночных
сил. На рынках люди стараются покупать дешево и продавать дорого.
Каждый пытается максимизировать свой доход, либо минимизируя
свои затраты, либо выкручивая цены, не потому, что он этого особен70

но хочет, а потому, что должен действовать в соответствии с рыночной
логикой.
Как мы отмечали в подразделе E.3, рынки склонны вознаграждать тех, кто действует антисоциальными методами и перекладывает
издержки на других (в плане загрязнения окружающей среды и т.д.). В
рыночной экономике невозможно определить, отражает ли низкая
стоимость реальную эффективность или готовность бизнесмена хитрить и изворачиваться. Два экономических агента, которые заключают между собой рыночно-рациональную сделку, не должны задумываться о последствиях своей сделки для других людей, не участвующих
в сделке, а также о последствиях для окружающей среды. Таким образом, в действительности рыночные обмены никогда не являются двусторонними соглашениями, поскольку их последствия влияют на общество в целом (скажем, в плане загрязнения окружающей среды, неравенства и так далее). Этот неудобный факт игнорируется на рынке.
Как выразилась левая экономистка Джоан Робинсон: «В какой отрасли, в какой сфере бизнеса истинные социальные издержки деятельности регистрируются в отчетах? Где система ценообразования,
которая предлагает потребителю справедливый выбор между воздухом, которым можно дышать, и автомобилями, на которых
можно ездить?» [Contribution to Modern Economics, p. 10].
Хотя, честно говоря, в свободном обществе вероятность того, что
предприятия работников-кооператоров будут загрязнять свои районы,
куда меньше, конкурентное давление и вознаграждение все равно будут присутствовать, и маловероятно, что они будут игнорироваться,
особенно если на карту поставлено выживание фирмы, поэтому анархо-коммунисты опасаются, что хотя отсутствие боссов, капиталистов и
домовладельцев смягчит некоторые иррациональности, связанные с
рынками при капитализме, оно не устранит их полностью. В то время
как рынок может быть свободным, люди не будут свободными.
Даже если предположить, что самоуправляемые фирмы смогут
противостоять соблазнам и давлению рынка, любая рыночная система
также характеризуется постоянной потребностью в расширении производства и потребления. С точки зрения воздействия на окружающую среду, самоуправляемая фирма все равно должна получать прибыль, чтобы выжить, а значит, экономика должна расти. Таким образом, любая рыночная система будет иметь тенденцию к расширению в
среде, которая имеет фиксированный размер. Помимо давления на
экологию планеты, необходимость роста влияет на деятельность чело71

века, поскольку рыночные силы обеспечивают постоянное расширение производства. Конкуренция означает, что мы никогда не можем
расслабиться, поскольку, как утверждал Макс Штирнер, «бесконечное
приобретение не позволяет нам перевести дух, спокойно насладиться. Мы не получаем комфорта от нашего имущества... Следовательно, во всяком случае, полезно, чтобы мы пришли к соглашению относительно работы, чтобы она не требовала, как в условиях
конкуренции, всего нашего времени и труда» [Единственный и его
собственность]. Ценность должна быть создана, а это может быть
сделано только трудом, и поэтому даже в некапиталистической рыночной системе работа будет доминировать в жизни людей. Таким образом, необходимость выживать на рынке может повлиять на более
широкие (немонетарные) показатели благосостояния, при этом качество жизни будет падать по мере того, как создается более высокий
ВВП в результате более продолжительного рабочего дня с меньшим
количеством отпусков. Такой режим, возможно, и хорош для экономических отчетов, но он не очень хорош для людей.
Рынок также может блокировать эффективное использование
ресурсов. Например, долгое время энергоэффективные лампочки стоили намного дороже обычных. Однако в течение длительного периода
времени они потребляли гораздо меньше энергии, чем обычные, что
означало меньшую необходимость производить больше энергии
(например, сжигать уголь и нефть). Однако высокая начальная цена
привела к тому, что большинство людей продолжали пользоваться
менее эффективными лампами и тем самым тратили ресурсы впустую.
То же самое можно сказать и об альтернативных источниках энергии:
инвестиции в (скажем) ветроэнергетику игнорируются в пользу одноразовых и загрязняющих окружающую среду источников энергии.
Чисто рыночная система не позволяет принимать решения, которые
отвечают долгосрочным интересам людей (например, распространять
энергосберегающие лампочки бесплатно или по сниженной цене), поскольку это нанесет ущерб прибыли тех кооперативов, которые пытаются это сделать.
Кроме того, рынки не отражают ценности вещей, на которые мы
не назначаем цену (как мы утверждали в подразделе B.5). Например,
он не может защитить дикую природу только потому, что требует от
людей превратить ее в собственность и продавать как товар. Если вы
не можете позволить себе посетить этот отоваренный продукт, рынок
превращает его в нечто другое, независимо от того, насколько вы это
72

цените. Рынок также игнорирует потребности наших потомков, поскольку он всегда умаляет ценность долгосрочного будущего. Платеж,
который будет произведен через 1 000 лет (всего лишь пятнышко в
геологическом времени), имеет рыночную стоимость практически
равную нулю в соответствии с любой общепринятой ставкой. Даже 50
лет в будущем не могут быть адекватно рассмотрены, поскольку конкурентное давление заставляет людей ориентироваться на краткосрочную перспективу, нанося вред нынешнему и будущим поколениям, а также экологии планеты.
Кроме того, рынок оказывает разрушающее воздействие на человеческую личность. Как мы уже говорили (см. главу B.1.3), конкуренция на свободном рынке порождает множество проблем – например, создание «этики математики» и странную инверсию ценностей,
при которой вещи (имущество/деньги) становятся важнее людей. Это
может иметь эффект дегуманизации, когда люди становятся бессердечными калькуляторами, ставящими прибыль выше людей. Это
можно увидеть в капитализме, где экономические решения гораздо
важнее этических – особенно потому, что такой бесчеловечный менталитет может быть вознагражден на рынке. Заслуги не обязательно
порождают успех, а успешные не обязательно имеют заслуги. Правда в
том, что, по словам Ноама Хомского, «богатство и власть, как правило, достаются тем, кто безжалостен, хитер, скуп, корыстолюбив, лишен сочувствия и сострадания, подчинен авторитету и готов отказаться от принципов ради материальной выгоды, и так
далее... Такие качества могут быть как раз ценными для войны всех
против всех» [For Reasons of State, pp. 139-40].
Нет нужды говорить, что если рынок и вознаграждает таких людей успехом, то вряд ли это можно считать благом. Система, которая
возводит зарабатывание денег в абсолют, очевидно, приведет к деградации человеческих ценностей и росту невротического и психотического поведения. Неудивительно, что, как утверждает Альфред Кон,
конкуренция может оказывать серьезное негативное влияние на нас и
вне работы, нанося ущерб как нашей личной психологии, так и нашим
межличностным отношениям. Таким образом, конкуренция «сама по
себе несет ответственность за развитие более низких моральных
стандартов», которые ставят победу любой ценой выше честности и
справедливости. Кон цитирует Натана Акермана, отца семейной терапии, который отметил, что «соперничество подавляет эмпатию, искажает общение, ухудшает взаимную поддержку и обмен, а также
73

снижает удовлетворение личных потребностей» [No Contest, p.
163 and pp. 142-3]. Таким образом, рынок может обеднять нас как личностей, понижая самооценку, поощряя конформизм, разрушая отношения и делая нас меньше, чем мы могли бы быть. Это проблема
рынков как таковых, а не только капиталистических, и поэтому некапиталистические рынки также могут сделать нас менее человечными
и более «механическими».
Все рыночные решения в решающей степени обусловлены покупательной способностью тех групп населения, которые могут подкрепить свои требования деньгами. Не все могут работать (больные,
очень старые, дети и т.д.), а для тех, кто может, личные обстоятельства
могут повлиять на их доход. Более того, производство настолько переплелось, что «совершенно невозможно провести различие между работой каждого», и поэтому мы должны «поставить потребности выше работы, и в первую очередь признать право на жизнь, а затем
и право на благосостояние всех тех, кто принял участие в производстве». Это особенно актуально, поскольку «потребности человека
не всегда соответствуют его труду» – например – «мужчина сорока лет, отец троих детей, имеет другие потребности, чем молодой человек двадцати лет», а «женщина, которая кормит своего
младенца и проводит бессонные ночи у его постели, не может сделать столько работы, сколько мужчина, который мирно
спит» [Kropotkin, Conquest of Bread, p. 170 and p. 171]. Именно поэтому анархо-коммунисты, подобные Кропоткину, подчеркивали
необходимость отмены не только наемного труда, но и денег, системы
заработной платы.
Само собой разумеется, что покупательная способность (спрос) и
потребности не связаны между собой, и люди часто страдают просто
потому, что у них нет денег, необходимых для приобретения, скажем,
медицинского обслуживания, жилья или еды для себя или своей семьи. Хотя в некапиталистической рыночной системе экономических
трудностей может быть меньше, они все равно будут существовать, как
и страх перед ними. Рынок – это непрерывные торги за товары, ресурсы и услуги, в которых выигрывают те, кто обладает наибольшей покупательной способностью. Это означает, что рыночная система хуже
всего подходит для распределения ресурсов, когда покупательная способность распределена неравномерно (именно поэтому ортодоксальные экономисты делают удобное допущение о «заданном распределении доходов», когда пытаются показать, что капиталистическое рас74

пределение ресурсов является наилучшим с точки зрения «оптимальности по Парето»). Хотя мютюэлистская система должна резко
сократить неравенство, нельзя предполагать, что оно не увеличиться
со временем. Это возможно потому, что неравенство в ресурсах ведет к
неравенству власти на рынке, и, если исходить из корыстных интересов, любая сделка или контракт принесет больше выгоды сильным,
нежели слабым, таким образом, усиливая и потенциально увеличивая
неравенство и власть между сторонами. Аналогично, хотя анархистское общество было бы создано людьми, движимыми чувством солидарности и стремлением к равенству, рынки имеют тенденцию разрушать эти чувства, и синдикаты или коммуны, которые благодаря контролируемым ими ресурсам (например, редким сырьевым материалам
или просто размеру инвестиций, снижающих конкурентное давление)
имеют преимущество на рынке, могут поддаться искушению использовать свою власть монополиста по отношению к другим группам общества для получения большего дохода для себя за счет менее удачливых синдикатов и коммун. Это может привести к возврату к капитализму, поскольку любое неравенство, существующее между кооперативами, будет усилено конкуренцией, вынуждая более слабые кооперативы терпеть крах, создавая таким образом множество работников,
которым нечего продать, кроме своего труда. Успешные кооперативы
могли бы нанять этих работников и таким образом снова ввести наемный труд. Таким образом, эти возможности со временем могут привести к возвращению посткапиталистической рыночной системы к капитализму, если неравенство станет настолько большим, что новые
богатые настолько изолируются от остального общества, что воссоздадут наемный труд и, в силу необходимости, государство, чтобы навязать необходимость собственности на землю и средства производства
вопреки общественному мнению.
Все это приводит к тому, что рынок не может предоставить информацию, необходимую для принятия рациональных решений с точки зрения воздействия на окружающую среду, а также человеческой
деятельности, и поэтому ресурсы распределяются неэффективно. Мы
все страдаем от последствий этого, поскольку рыночные силы ухудшают нашу окружающую среду и качество жизни. Таким образом, есть
много причин для вывода о том, что эффективность и рынок не только
не обязательно совпадают, но, более того, обязательно не совпадают.
Действительно, вместо того чтобы реагировать на индивидуальные
потребности, рынок реагирует на деньги (вернее, на прибыль), кото75

рые по своей природе дают искаженное представление об индивидуальных предпочтениях (и не учитывают ценности, которыми пользуются коллективно, например, чистый воздух, или потенциально,
например, дикую природу, которую человек может никогда не посетить, но желает, чтобы она существовала и охранялась).
Это не означает, что социальные анархисты предлагают «запретить» рынок – это далеко не так. Это было бы невозможно. Мы предлагаем убедить людей в том, что рыночная система, основанная на
прибыли, имеет явно плохие последствия для человека, общества и
экологии планеты, и что мы можем организовать нашу общую деятельность, чтобы заменить ее либертарным коммунизмом. Как утверждал Макс Штирнер, конкуренция «только сохраняется», потому
что «люди не берутся за нужное всем дело и не приходят между собой к соглашению относительно него... Уничтожить конкуренцию
не значит восстановить цеховой строй. Разница следующая: в цехах печение хлеба и т. д. – дело членов цеха; в конкуренции же – это
дело какого угодно количества конкурентов-соперников; а в союзе
это дело тех, кому нужен печеный хлеб, следовательно, это мое,
твое дело и не дело цехового пекаря или пекаря концессионера, а дело
всех соединившихся в ассоциацию» [Там же].
Поэтому социальные анархисты в своей борьбе против дегуманизирующих эффектов рынка апеллируют не только к альтруизму, но и к
эгоизму: простому факту, что сотрудничество и взаимопомощь отвечают нашим лучшим интересам как личностей. Сотрудничая и контролируя «дела всех соединившихся», мы можем поддерживать свободное общество, в котором стоит жить, в котором человек не подавлен рыночными силами и имеет время для полного развития своей
индивидуальности и уникальности:
«Солидарность – это состояние бытия, в котором человек достигает наибольшей степени безопасности и благополучия; и поэтому сам эгоизм, то есть исключительный учет собственных интересов, побуждает человека и человеческое общество к солидарности» [Errico Malatesta, Anarchy, p. 30].
В заключение, анархо-коммунисты утверждают, что даже некапиталистические рынки приведут к тому, что все будут настолько заняты конкуренцией за свои «собственные интересы», что потеряют из
виду то, что делает жизнь достойной жизни, и тем самым нанесут
ущерб интересам реальным. В конечном счете, то, что считается коры76

стью, определяется окружающей социальной системой. То есть даже
некапиталистические рынки привели бы к тому, что люди просто долго и упорно работали бы, чтобы выживать, а не жить. Если один из парадоксов авторитарного социализма заключается в том, что он делает
всех несчастными, заставляя их альтруистически заботиться о счастье
других, то рыночный либертарный социализм (мютюэлизм, к примеру) может привести к потенциальному парадоксу – сделать всех
несчастными, поскольку рынок заставляет их следовать ограниченному понятию собственного интереса, что гарантирует, что у них не будет ни времени, ни возможности быть действительно счастливыми и в
согласии с собой и другими.
Другими словами, начальники действуют так, как они действуют
при капитализме, отчасти потому, что их заставляют рынки. Избавление от боссов не обязательно устраняет все экономическое давление,
которое влияет на решения боссов и, в свою очередь, может заставить
группы работников действовать аналогичным образом. Таким образом, конкурентная система подорвет многие преимущества, которые
люди искали, когда покончили с капитализмом. Вот почему некоторые социалисты неточно называют социалистические схемы конкурирующих кооперативов «самоуправляемым капитализмом» или «самоэксплуатацией» – они просто привлекают внимание к негативным аспектам рынков, которые не может решить избавление от босса. Важно
отметить, что Прудон хорошо понимал негативные аспекты рыночных
сил и предлагал различные институциональные структуры, такие как
агропромышленная федерация, для борьбы с ними (поэтому, выступая за конкуренцию, он, в отличие от анархо-индивидуалистов, был
против свободного рынка). Анархо-коммунисты, что неудивительно,
утверждают, что анархо-индивидуалисты склонны подчеркивать положительные стороны конкуренции, игнорируя или преуменьшая ее
отрицательные стороны. Хотя, несомненно, капитализм делает негативный эффект конкуренции хуже, чем он мог быть, из этого не следует автоматически, что некапиталистический рынок не имел бы подобных, пусть и меньших, плохих черт.
I.1.4 Если капитализм является эксплуататорским, то не является ли таковым и социализм?
Некоторые либертарные марксисты (а также ленинисты) утверждают, что некоммунистические формы социализма – это просто
«самоуправляемый» капитализм. Странно, но пропертарианцы (т.н.
«либертарианские» правые) также отвечают на этот вопрос утверди77

тельно, утверждая, что социалистическая оппозиция эксплуатации
подразумевает не социализм, а то, что они также называют «самоуправляемым» капитализмом. Таким образом, некоторые левые заявляют, что все, что не коммунизм, является формой капитализма, а
правые заявляют, что коммунизм является эксплуататорским, и только рыночная система (которую они ошибочно приравнивают к капитализму) является неэксплуататорской.
И то, и другое неверно. Во-первых, и это наиболее очевидно, социализм не равен коммунизму (и наоборот). Хотя и справа, и слева
существует тенденция приравнивать социализм к коммунизму, в действительности, как однажды заметил Прудон, социализм «не был основан как секта или церковь; он включает множество различных
школ» [Selected Writings of Pierre-Joseph Proudhon, p. 177].
Лишь некоторые из этих школ являются коммунистическими, так же
как лишь некоторые из них являются либертарными. Во-вторых, не
все социалистические школы ставят своей целью упразднить рынок и
систему наемного труда. Прудон, например, выступал против коммунизма и государственного социализма так же, как и против капитализма. В-третьих, капитализм не равен рынку. Рынок предшествовал
капитализму и, по мнению некоторых либертарных социалистов, переживет его. Даже с марксистской позиции, как отмечалось в главе
I.1.1, определяющей чертой капитализма является наемный труд, а
не рынок.
Попытки некоторых социалистов свести выбор, стоящий перед
человечеством, либо к коммунизму, либо к какой-либо форме капитализма, несколько неадекватны, но объясняются страхом перед нынешней экономической системой. Правые же стремятся это сделать,
потому что они хотят дискредитировать все формы социализма, приравняв их к коммунизму (который, в свою очередь, они отождествляют с централизованным планированием и сталинизмом).
Однако такой вывод неправомерен. Оппозиция капитализму
может подразумевать как социализм (распределение по делам, или
продажа продукта своего труда), так и коммунизм (распределение по
потребностям, или безденежная экономика). Теория представляет собой критику капитализма, основанную на анализе этой системы как
основанной на эксплуатации труда (о чем мы говорили в подразделе
С.2), т.е. на том, что рабочим не платят полную стоимость созданных
ими товаров. Этот анализ, однако, не обязательно является основой
социалистической экономики, хотя его можно считать таковым. Как
78

уже отмечалось, Прудон использовал свою критику капитализма как
эксплуататорской системы в качестве основы для своих предложений
о взаимных банках и кооперативах. Маркс, с другой стороны, использовал схожий с Прудоном анализ исключительно в качестве критики
капитализма, уповая при этом на коммунизм. Роберт Оуэн использовал его как основу своей системы трудовых банкнот, а Кропоткин
утверждал, что такая система – это просто система заработной платы в
другой форме, и свободное общество, «завладев всем общественным
богатством, смело провозгласив право всех на это богатство... будет вынуждено отказаться от всякой системы заработной платы:
какой-либо валюты или трудовых банкнот» [Хлеб и Воля].
Другими словами, хотя система совместной продажи на рынке
(то, что некоторые ошибочно называют «самоуправляемым» капитализмом) или обмена ценностями рабочего времени не была бы коммунизмом, она не является капитализмом. Это происходит потому,
что рабочие не отделены от средств производства. Поэтому попытки
либертарианцев утверждать, что это капитализм, являются ложными
– пример неверного утверждения, что практически любая экономическая система, за исключением государственного социализма и
феодализма, является капиталистической. Однако можно утверждать,
что коммунизм (основанный на свободном доступе и общинной собственности на все ресурсы, включая продукт труда) означает, что рабочие эксплуатируются нерабочими (молодыми, больными, пожилыми и так далее). Поскольку коммунизм отменяет связь между производительностью и оплатой, можно утверждать, что рабочие при коммунизме будут так же эксплуатироваться, как и при капитализме, хотя
(конечно) не классом капиталистов и помещиков, а обществом. По
словам Прудона, хотя «члены общины, правда, не имеют частной
собственности», сама община «является собственником», и поэтому коммунизм «есть неравенство, но не такое, каким является собственность. Собственность – это эксплуатация слабых сильными.
Коммунизм – это эксплуатация сильного слабым» [Что такое собственность?].
Нет необходимости говорить о том, что другие анархисты отвергли абсолютную оппозицию Прудона всем формам коммунизма,
считая такую точку зрения применимой только к авторитарному, а не
либертарному коммунизму. Который, следует помнить, был единственным видом коммунизма, существовавшим на момент написания
этой книги в 1840 году (как мы отметили в подразделе H.1, то, что во
79

времена Прудона называлось коммунизмом, было необходимым образом связано с государством). Достаточно сказать, что прудоновская
критика коммунизма имеет мало общего с позицией либертарианцев.
Однако представление о том, что коммунизм (распределение по потребностям), а не социализм (распределение по делам) является эксплуататорским, не соответствует действительности по двум причинам.
Во-первых, «Анархический коммунизм... означает добровольный коммунизм, коммунизм свободного выбора» [Александр Беркман, Азбука анархизма]. Это означает, что он никому не навязывается, а создается и практикуется только теми, кто в него верит.
Поэтому сообщества и синдикаты должны решать, как они хотят распределять продукты своего труда, а отдельные люди – присоединяться или создавать те, которые отвечают их представлениям о
правильном и неправильном. Кто-то может принять решение о равной
оплате, кто-то – об оплате по трудовому времени, кто-то – о коммунистических ассоциациях. Важно понимать, что люди и кооперативы, к
которым они присоединяются, сами решают, что делать со своей продукцией, обменивать ее или свободно распределять. Следовательно,
поскольку он основан на свободном соглашении, анархо-коммунизм
не может быть эксплуататорским. В конце концов, члены коммуны
или кооператива, которые являются коммунистическими, могут свободно выйти из них. Само собой разумеется, что кооперативы обычно
распределяют свой продукт среди других внутри своей конфедерации
и обмениваются с некоммунистическими кооперативами по-другому.
Мы говорим «обычно», потому что в случае чрезвычайных ситуаций,
таких как землетрясения и т.д., ситуация потребует оказать помощь
пострадавшим, как это делают сегодня.
Причина, по которой капитализм является эксплуататорским,
заключается в том, что работники должны согласиться отдать продукт
своего труда другому (боссу, хозяину), чтобы быть нанятыми в первую
очередь (см. подраздел B.4). Хотя они могут выбирать, кто будет их
эксплуатировать (и, в разной степени, выбирать лучшее из ограниченных вариантов, доступных им), они не могут избежать продажи
своей свободы владельцам собственности (немногие становятся самозанятыми, а некоторым удается присоединиться к эксплуатирующему
классу, но не настолько, чтобы сделать любой из этих вариантов значимым для основной массы рабочего класса). В либертарном коммунизме, напротив, сами рабочие соглашаются распределять часть своего продукта среди других (т.е. общества в целом, соседей, друзей и
80

т.д.). Он основан на свободном соглашении, в то время как капитализм характеризуется властью, авторитетом и твердой (невидимой)
рукой рыночных сил (дополняемой, при необходимости, видимым кулаком государства). Поскольку при анархизме ресурсы являются общими, у людей всегда есть возможность работать в одиночку, если они
того пожелают (см. главу I.3.7).
Во-вторых, в отличие от капитализма, не существует отдельного
класса, присваивающего произведенные товары. Так называемые
«неработающие» в анархо-коммунистическом обществе были или будут рабочими. Как отмечал известный испанский анархист Де Сантильян, «в природе дети, старики и больные не считаются паразитами. Дети будут продуктивными, когда вырастут. Старики уже
внесли свой вклад в общественное богатство, а больные лишь временно непродуктивны» [After revolution, p. 70]. Другими словами, в
течение жизни каждый человек вносит свой вклад в общество, и поэтому использование капиталистического менталитета «бухгалтерской книги» не имеет смысла. Как пишет Кропоткин:
«Услуги, оказанные обществу, будь то труд на фабрике или в
поле, или умственные услуги, не могут быть оценены в деньгах. Не может быть точного измерения стоимости (того, что
ошибочно называют меновой стоимостью), равно как и потребительной стоимости, в отношении производства. Если два человека
работают на общество по пять часов в день, из года в год, на разных работах, которые одинаково приятны для них, мы можем сказать, что в целом их труд эквивалентен. Но мы не можем разделить их труд и сказать, что результат любого конкретного дня,
часа или минуты работы одного из них стоит результата минуты
или часа работы другого» [Хлеб и Воля].
Само собой разумеется, это не означает, что свободные люди будут терпеть нахлебников, которые только берут, но ничего не производят. Как мы обсуждаем в главу I.4.14, таких людей попросят покинуть общество, и они окажутся в той же ситуации, что и те, кто не желает быть коммунарами.
В конечном итоге, сосредоточенность на подсчете точных сумм и
на оценке вкладов до последней копейки – это именно тот тип менталитета узколобого бухгалтера, который делает большинство людей социалистами в первую очередь. Будет иронично, если во имя отказа от
эксплуатации в свободном обществе сохранится менталитет, схожий с
81

тем, который фиксирует, сколько прибавочной стоимости извлекается
из работников при капитализме. Жизнь становится легче, когда не
нужно беспокоиться о том, можешь ли ты позволить себе посетить
врача, не нужно платить за пользование дорогами и мостами и так далее. Для тех, кто хочет тратить свое время на подсчет стоимости этих
благ и стремится платить за них просто потому, что им ненавистна
мысль об «эксплуатации» со стороны «менее» продуктивных, больных, молодых или старых, анархо-коммунистистическое общество
позволит это сделать (хотя мы уверены, что чрезвычайные ситуации
будут исключением, и им будет предоставлен бесплатный доступ к
коммунальным больницам, пожарным службам и т.д.).
Таким образом, представление о том, что коммунизм будет эксплуататорским, как капитализм, не соответствует действительности.
Хотя все социалисты обвиняют капитализм в том, что он не соответствует своим собственным стандартам, не выплачивает работникам
полный продукт их труда, большинство не считает, что социалистическое общество должно стремиться сделать эту полную оплату реальностью. Жизнь, по мнению либертарных коммунистов, слишком сложна
и быстротечна, чтобы тратить время и энергию на точный подсчет
вклада каждого в общество. Как сказал Малатеста:
«Я говорю, что рабочий имеет право на весь продукт
своего труда: но я признаю, что это право – лишь формула абстрактной справедливости; на практике оно означает, что не
должно быть никакой эксплуатации, что каждый должен работать и пользоваться плодами своего труда в соответствии с принятым между ними обычаем.
Рабочие – это не изолированные существа, живущие для себя и
ради себя, а социальные существа... Более того, невозможно, тем
более при современных методах производства, точно определить
труд, который вложил каждый рабочий, так же как невозможно
определить различия в производительности каждого рабочего или
каждой группы рабочих, насколько это связано с плодородием почвы, качеством используемых орудий труда, преимуществами или
трудностями, вытекающими из географического положения или
социальной среды. Следовательно, решение не может быть найдено
в строгом соблюдении прав каждого человека, но должно быть
найдено в братском согласии, в солидарности» [Краткая система
анархизма в десяти беседах].
82

В целом, большинство анархистов отвергают идею о том, что
равное разделение благ между людьми (что на самом деле означает
коммунизм) равносильно тому, что их будут эксплуатировать другие.
Вместо того чтобы тратить время на то, чтобы записывать мелочи, кто
и что именно внес в общество, большинство анархистов довольны, если люди вносят в общество примерно равное количество времени и
энергии и берут взамен то, что им нужно. Считать такую ситуацию
свободного сотрудничества эксплуатацией просто смешно (с таким же
успехом можно считать семью эксплуатацией работающих ее членов
их неработающими партнерами и детьми). Те, кто так считает, вольны
покинуть такую ассоциацию и во всем платить за себя сами (задача,
которая, по мнению большинства анархистов, быстро убедит в простоте и полезности коммунизма).
I.1.5 Эффективно ли капитализм распределяет ресурсы?
В главе I.1.1 мы обсудили негативные последствия иерархии на
предприятиях, а в глава I.1.2 – информационные проблемы цен и
ограничения в использовании прибыли в качестве единственного
критерия принятия решений для эффективного распределения ресурсов. Таким образом, у анархистов есть основания сомневаться в аргументах «австрийской» экономической школы о невозможности (либертарного) социализма, как впервые предположил Людвиг фон Мизес в 1920 г. ["Economic Calculation in the Socialist Commonwealth", Collectivist Economic Planning, F.A von Hayek (ed.), pp. 87130]. Здесь мы обсуждаем, почему анархисты также имеют веские основания подвергать сомнению основное предположение о том, что капитализм эффективно распределяет ресурсы, и как это влияет на
утверждения о невозможности «социализма». Это основано на осознании недостатков любого (неявного) предположения о том, что все
цены находятся в равновесии, проблемы неопределенности, гипотезы
о том, что человеческое благосостояние лучше всего обеспечивается
рыночными силами, и, наконец, проблемы повторяющихся кризисов
при капитализме.
Первая проблема заключается в том, что цены дают адекватное
знание для принятия рациональных решений только в том случае, если они находятся на своих равновесных значениях, то есть уравнивается спрос и предложение. Что интересно, АЭШ отвергает возможность существования «ценового оптимума». Хотя современная «австрийская» экономика стремится подчеркнуть свой (несколько неразвитый) неравновесный анализ капитализма, так было не всегда. Когда
83

Мизес писал свое эссе о социализме в 1920 году, его экономическая
школа считалась ответвлением неоклассицизма, и это видно из критики Мизесом централизованного планирования. На самом деле, было бы справедливо сказать, что нео-«австрийский» акцент на ценах
как информации и (условный) на неравновесии проистекает из дебатов об экономическом расчете, а именно из того неловкого факта, что
их более ортодоксальные неоклассические коллеги рассматривали
«решение» Ланге как ответ Мизесу и Хайеку.
Таким образом, в аргументации Мизеса существует фундаментальное несоответствие, а именно: хотя австрийская экономика отвергает понятие равновесия и совершенной конкуренции неоклассической экономики, он, тем не менее, утверждает, что рыночные цены
являются правильными ценами и могут быть использованы для принятия рациональных решений. Тем не менее, на любом реальном
рынке эти правильные цены должны постоянно меняться, что создает
возможность того, что «точные» экономические решения по ценам
могут быть ошибочными в больших масштабах (т.е. во время спадов).
Другими словами, Мизес фактически предположил отсутствие неопределенности и, более того, не упомянул, что в условиях капитализма эта неопределенность резко возрастает.
Это видно на примере современной «австрийской» экономической школе, которая после дебатов об экономическом расчете 1920-х и
1930-х годов все больше отходит от неоклассической теории равновесия. Однако это открыло совершенно новую банку с червями, которая,
по иронии судьбы, ослабила «австрийскую» аргументацию против социализма. Для современного «австрийского» экономиста считается,
что экономика не находится в равновесии, а предприниматель рассматривается как средство, с помощью которого она к нему приближается. Таким образом, «этот подход постулирует тенденцию к тому,
что
возможности
получения
прибыли обнаруживаются и улавливаются сопротивляющимися рутине участниками предпринимательского рынка», и это «подталкивает рынок в
направлении равновесия». Уделяется внимание тому очевидному
факту, что предприниматели могут совершать ошибки, но «не существует тенденции к совершению ошибок предпринимателями. Тенденция, которую порождает рынок в направлении большей взаимной осведомленности, не компенсируется равной, но противоположной тенденцией в направлении уменьшения осведомленности», и поэтому «предпринимательский рыночный процесс дей84

ствительно может отражать систематически уравновешивающую тенденцию, но это ни в коем случае не является гарантированной однонаправленной, безупречно сходящейся траекторией». Все это является результатом «спекулятивных действий предпринимателей, которые видят возможности для чистой прибыли в
условиях неравновесия» [Israel M. Kirzner, “Entrepreneurial Discovery
and the Competitive Market Process: An Austrian Approach”, pp. 60–
85, Journal of Economic Literature, Vol. 35, No. 1, p. 71, p. 73, p. 82,
p. 72 and p. 68].
Оценивая этот аргумент, полезно помнить, что «постулировать» означает «предполагать без доказательств истинность» или «принимать как самоочевидное». В самом простом
виде этот аргумент игнорирует то, как предпринимательская деятельность толкает экономику прочь от равновесия (в отличие от радикальных экономистов, лишь некоторые «австрийские» экономисты,
такие как последователи Людвига Лахмана, признают, что рыночные
силы оказывают как равновесное, так и неравновесное воздействие,
что мимоходом признал Кирцнер: «В мире непрекращающихся перемен, утверждают они, именно эти акты предпринимательской
смелости должны свести на нет любые попытки открытия, предпринимаемые коллегами-предпринимателями» [Там же, p. 79]).
Другими словами, рыночная активность может привести к экономическому кризису и неэффективным решениям по распределению ресурсов. Успешный предприниматель своими действиями расстраивает
планы других, прежде всего своих конкурентов, а также тех, кто нуждается в товарах, которые они использовали для производства своих
товаров, и тех, чьи доходы снижаются из-за появления новых продуктов. Невозможно поверить, что каждое действие фирмы будет шагом
к равновесию или лучшей координации планов, особенно если включить в этот процесс неудачливых предпринимателей. Другими словами, рынок может быть как дискоординирующим, так и координирующим, и невозможно заранее «постулировать», что будет преобладать в каждый конкретный момент времени.
Существует очевидный пример предпринимательской деятельности, которая приводит к растущему неравновесию, который (по
иронии судьбы) взят прямо из самой «австрийской» экономики. Это
действия банкиров, предоставляющих кредиты и тем самым отклоняющихся от «естественной» (равновесной) ставки процента. Как отмечает один посткейнсианский экономист, эта «австрийская» теория
85

экономического цикла «не только оказалась уязвимой для критики
кембриджского капитала.., но и, как оказалось, опиралась на концепции равновесия (“естественная норма процента”, например),
которые были несовместимы с более широкими принципами австрийской экономической теории» [J.E. King, A history of post
Keynesian economics since 1936, p. 230]. Как мы обсуждали в подразделе C.8, подобной активности следует ожидать от предпринимателей, стремящихся заработать деньги на удовлетворении рыночного
спроса. Чистым результатом такой деятельности является тенденция к
отклонению от равновесия. Это можно обобщить на все рынки: деятельность одних предпринимателей, направленная на получение прибыли, нарушает планы других. В конечном итоге, предположение о
том, что вся предпринимательская деятельность является стабилизирующим, добродетельным арбитражем, который устраняет неравновесие, неубедительно, как и предположение о том, что дезинформация,
передаваемая неравновесными ценами, может вызвать очень существенные макроэкономические искажения только для одного товара
(кредита). Несомненно, аргумент в отношении процентных ставок
может быть применим и к другим неравновесным ценам: реакция на
неустойчивые цены на другие товары в равной степени способна породить неэффективные инвестиции (которые становятся очевидными
только тогда, когда цены корректируются до их «естественного» уровня). В конце концов, любое искажение одной цены приводит к искажению всех других цен из-за последствий для обменных коэффициентов во всей экономике.
Одна из причин, почему неоклассические экономисты делают
акцент на равновесии, заключается в том, что цены обеспечивают основу для рациональных расчетов только в этом состоянии, поскольку
неравновесные цены могут передавать крайне недостоверную информацию. Когда люди торгуют по неравновесным ценам, это оказывает
серьезное влияние на экономику (именно поэтому неоклассическая
экономика абстрагируется от этого). Как отмечает один экономист, если люди «покупают и продают по ценам, которые не очищают рынок», то после того, как «такая торговля состоялась, нет никакой
гарантии, что даже если равновесие существует, экономика когданибудь к нему придет. На самом деле, скорее всего, она будет двигаться циклично вокруг равновесия». Это «больше, чем просто предположение. Это точное описание того, что происходит в реальном
мире» [Paul Ormerod, The Death of Economics, pp. 87-8]. Как только
86

мы отбросим идеологически обусловленный «постулат» «австрийской» экономики, мы сможем увидеть, как эти возможности для «чистой прибыли» (и, конечно, соответствующий чистый убыток для покупателя) влияют на экономику и как рыночная система увеличивает
неопределенность. Как выразился экономист-диссидент Стив Кин:
«Однако изменение цен на одном рынке повлияет на потребительский спрос на всех остальных рынках. Это означает, что движение к равновесию на одном рынке может привести к тому, что
некоторые или все другие рынки отойдут от равновесия. Очевидно,
что это может привести к тому, что... никогда не установится
равновесие.
Это будет особенно актуально, если сделки действительно
происходят в условиях неравновесия – как это и происходит на
практике... Неравновесная сделка будет означать, что люди на
стороне победителя – продавцы, если цена выше равновесной – получат реальный доход за счет проигравших, по сравнению с предполагаемым стандартом равновесия. Этот сдвиг в распределении доходов затем повлияет на все другие рынки, делая танец многих
рынков еще более хаотичным» [Debunking Economics, p. 169].
«Австрийцы» часто забывают о том, что цены могут плохо отражать реальное положение дел. В экономиках, более близких к их идеалу (например, в Америке XIX века), было гораздо больше рецессий
(обычно вызванных финансовыми кризисами, возникающими из-за
схлопывания спекулятивных пузырей), чем в XX, и поэтому экономика была принципиально более нестабильной, в результате чего рынок
«точно» инвестировал в «неправильные» области. Конечно, можно
возразить, что тогда не было по-настоящему свободного рыночного
капитализма (например, протекционизм, отсутствие истинно свободных банковских операций из-за регулирования со стороны правительств штатов и т.д.), но стоит учесть, что в конце XX и начале XXI века
спекулятивные кризисы наблюдались именно в тех областях, которые
регулировались в наименьшей степени.
Таким образом, представление о том, что цены могут обеспечить
эффективное распределение ресурсов, как минимум спорно. Если цены неравновесны, как предполагают «австрийцы», то рынок не обеспечивает автоматического движения к равновесию. Без равновесия
мы не можем сказать, что цены предоставляют компаниям достаточную информацию для принятия рациональных инвестиционных ре87

шений. Они могут действовать на основе ценовой информации, которая вводит в заблуждение, поскольку отражает временные максимумы
или минимумы на рынке или является результатом спекулятивных
пузырей. Инвестиционное решение, принятое на основе ложной информации, выраженной в неравновесных ценах, с такой же вероятностью приведет к неэффективным инвестициям и последующим макроэкономическим искажениям, как и решения, принятые в свете того,
что процентная ставка не соответствует своему «естественному» (равновесному) значению. Таким образом, если не предполагается, что
рынок находится в равновесии, когда принимается инвестиционное
решение, то цены могут отражать как достоверную, так и недостоверную информацию. Эти очевидные последствия неравновесия помогают оспорить аргументы Мизеса против социализма.
Даже если предположить, что цены находятся в равновесии или,
в лучшем случае, близки к нему, когда принимаются инвестиционные
решения, неудобный факт заключается в том, что эти цены не говорят
вам ни о ценах в будущем, ни о том, что будет покупаться после завершения производства. Скорее, они говорят о том, что считалось выгодным до начала инвестирования. Всегда существуют различия между ценами, используемыми для расчета стоимости различных инвестиций, и ценами, которые преобладают на рынке, когда готовая продукция наконец-то продается, что говорит о том, что рынок систематически подает неверные сигналы. Кроме того, конкурирующие компании реагируют на одни и те же ценовые сигналы, одновременно
осуществляя долгосрочные инвестиции, что создает возможность общего кризиса перенакопления и перепроизводства после их завершения. Как мы обсуждали в главе C.7.2, это является ключевым фактором экономического цикла. Отсюда возникает повторяющаяся возможность перепроизводства, когда совокупная реакция на рост цены
на конкретном рынке приводит к тому, что рынок завален товаром,
что ведет к снижению рыночной цены. Таким образом, рынок характеризуется неопределенностью, будущее неизвестно. Поэтому кажется
ироничным читать Мизеса, утверждающего, что «в социалистическом
содружестве каждое экономическое изменение становится предприятием, успех которого нельзя ни оценить заранее, ни определить задним числом. Есть только нащупывание в темноте» [Там
же, p. 110].
Говоря о «заблаговременной оценке», Мизес, по сути, предполагает, что капиталисты могут видеть будущее. В реальном, а не в вы88

думанном мире капиталистической экономики, будущее неизвестно,
и, как следствие, об успехе можно только догадываться. Это означает,
что любое инвестиционное решение при реальном капитализме в
равной степени является «нащупыванием в темноте», поскольку нет
возможности заранее узнать, сбудутся ли ожидания, определяющие
инвестиционные решения. Как отмечал сам Мизес в рамках своей атаки на социализм, «статичное состояние невозможно в реальной
жизни, поскольку наши экономические данные постоянно меняются», и поэтому, нет необходимости говорить о том, что успех инвестиций не может быть оценен заранее с какой-либо реальной степенью
уверенности. Несколько иронично Мизес отметил, что «статичность
экономической деятельности – это лишь теоретическое предположение, не соответствующее никакому реальному положению дел,
каким бы необходимым оно ни было для нашего мышления и для совершенствования наших знаний в области экономики» [Там же, p.
109]. Или, если уж на то пошло, для нашей критики социализма! Это
видно в одном из его доводов, направленных против социализма:
«Представьте себе строительство новой железной дороги.
Нужно ли ее вообще строить, и если да, то какую из множества
возможных дорог следует построить? В конкурентной и денежной
экономике ответ на этот вопрос был бы дан путем денежного расчета. Новая дорога сделает перевозку некоторых товаров менее
дорогостоящей, и можно подсчитать, превысит ли это сокращение
расходы, связанные со строительством и обслуживанием следующей линии. Это можно подсчитать только в деньгах» [Там же, p.
108].
Это «может быть возможно»? Да, но не заранее. Инвестор
сможет оценить готовность фирм перейти на новую железную дорогу
и то, приведут ли эти ожидаемые затраты к прибыли как по постоянным, так и по текущим расходам. Затраты на строительство можно
оценить, хотя неожиданный рост цен в будущем может превратить их
в пыль, но размер будущих доходов нельзя оценить. В равной степени
последствия строительства новой железной дороги изменят и распределение доходов, что, в свою очередь, повлияет на цены на рынке и
решения людей о потреблении, что, в свою очередь, повлияет на прибыльность инвестиций в новую железную дорогу. Однако все это игнорируется для того, чтобы нападать на социализм.
89

Другими словами, Мизес предполагает, что при капитализме будущее можно точно предсказать, чем не может похвастаться социализм. Так, он утверждает, что социалистическое общество «издаст
указ и примет решение за или против проектируемого здания. Но
это решение будет зависеть в лучшем случае от смутных оценок;
оно никогда не будет основано на фундаменте точного расчета
стоимости» [Там же, p. 109] Однако любое инвестиционное решение в реальной капиталистической экономике зависит «в лучшем
случае от смутных оценок» будущих рыночных условий и ожидаемой прибыли от инвестиций. Это происходит потому, что бухгалтерский учет ориентирован на прошлое, в то время как инвестиции зависят от неизвестного будущего.
Другими словами, «люди признают, что их экономическое будущее неопределенно, и не может быть надежно предсказано на основе существующей рыночной информации. Следовательно, инвестиционные расходы на производственные мощности и стремление
людей к сбережениям обычно основаны на различных ожиданиях неизвестного, неопределенного будущего». Это означает, что в неопределенном мире будущая прибыль «не может быть ни надежно предсказана на основе существующей рыночной информации, ни эндогенно определена через сегодняшнюю планируемую склонность к
сбережениям получателей дохода... Таким образом, если не предположить, что предприниматели могут точно предсказать будущее
от сих до вечности, текущие ожидания перспективной доходности
должны зависеть от инстинктивного оптимизма или пессимизма
предпринимателей» [Paul Davidson, John Maynard Keynes, pp. 623]. Итак, да, при капитализме вы можете определить денежную стоимость (цену) здания, но решение о строительстве основано на оценках
и догадках о будущем, выражаясь словами Мизеса, «смутных оценках». Изменения на рынке могут означать, что даже здание, построенное точно в соответствии с ожидаемыми затратами, не приносит
прибыли и стоит пустым. Даже с точки зрения «точного расчета» затрат они могут измениться, что подрывает прогнозируемую конечную стоимость и, следовательно, норму прибыли.
За хорошим объяснением проблем неопределенности мы должны обратиться к Кейнсу, который поставил ее в центр своего анализа
капитализма. «Фактические результаты инвестиций в течение
длительного периода времени, — утверждал Кейнс, — очень редко
совпадают с первоначальными ожиданиями», поскольку «наши су90

ществующие знания не дают достаточной основы для вычисления
математических ожиданий. На самом деле, в рыночную оценку
включаются всевозможные соображения, которые никоим образом
не относятся к перспективной доходности». Он подчеркнул,
что «человеческие решения, влияющие на будущее, будь то личные,
политические или экономические, не могут зависеть от строгих
математических ожиданий, поскольку основы для таких расчетов
не существует». Он также предположил, что «главным результатом» гибкости заработной платы «будет большая нестабильность
цен, настолько сильная, что, возможно, сделает деловые расчеты
бесполезными» [The General Theory, p. 152, pp. 162-3 and p. 269].
То же самое можно сказать и о других ценах. Как утверждал Прудон за десятилетия до того, как Мизес объявил социализм невозможным, прибыль в конечном итоге является неизвестной величиной.
При капитализме заработная плата – это «наименьшее, что можно
дать» рабочему: «это то, чего мы не знаем». Цена «товара, выставленного на рынок» капиталистом, будет «самой высокой, которую он может получить; этого, опять же, мы не знаем». Экономика «признает», что «цены товаров и труда... могут быть оценены» и «что оценка, по сути, является произвольной операцией,
которая никогда не может привести к уверенным и определенным
выводам». Таким образом, капитализм основан на «отношении между двумя неизвестными», которое «не может быть определено» [Система экономических противоречий].
Таким образом, при капитализме практически все решения –
это «нащупывание в темноте», что может привести и зачастую
приводит к неэффективному распределению ресурсов:
«Это приводит, то есть, к неправильному направлению инвестиций. Но помимо этого, существенной характеристикой бума
является то, что инвестиции, которые на самом деле принесут,
скажем, 2% в условиях полной занятости, делаются в расчете на
доходность, скажем, 6%, и оцениваются соответствующим образом. Когда наступает разочарование, эти ожидания сменяются
противоположной “ошибкой пессимизма”, в результате чего ожидается, что инвестиции, которые в условиях полной занятости принесли бы 2%, не принесут ничего; и в результате обвал новых инвестиций приводит к росту безработицы, во время которого инвестиции, которые в условиях полной занятости принесли бы 2%, на
самом деле не принесут ничего. Мы достигаем состояния, когда не
91

хватает домов, но когда, тем не менее, никто не может позволить
себе жить в тех домах, которые есть» [Keynes, там же, pp. 321-2].
Таким образом, неопределенность и ожидания прибыли могут
привести к массовым неэффективным тратам. Разумеется, Мизес не
обходит вниманием эту неопределенность рынков. Он отметил, что
существуют «непрерывные изменения других экономических данных»
и что отношения обмена «подвержены постоянным... колебаниям»,
но эти «колебания нарушают расчеты стоимости лишь в самой незначительной степени»! Он признал, что «некоторые ошибки неизбежны при таком расчете», но будьте уверены, что «остатки неопределенности входят в расчет неопределенности будущих условий, что является неизбежным сопутствием динамической природы экономической жизни» [Там же, p. 98, p. 110 and p. 111]. Итак, несколько иронично, что Мизес, нападая на социализм, предположил,
что цены настолько изменчивы, что ни одно центральное плановое
агентство никогда не сможет вычислить их правильную цену и поэтому распределяет ресурсы неэффективно, однако, когда речь идет о капитализме, цены не настолько изменчивы, чтобы затруднять принятие инвестиционных решений!
Вопрос в том, уменьшает или увеличивает капитализм эти неопределенности? Мы можем предположить, что капитализм добавляет два дополнительных слоя неопределенности. Как и в любой экономике, существует неопределенность в отношении потребительской
ценности произведенных товаров. Рынок добавляет еще один уровень
неопределенности, добавляя необходимость того, чтобы его цена превышала издержки рынка. Наконец, капитализм добавляет еще один
уровень неопределенности, поскольку класс капиталистов также должен получать достаточную прибыль. Таким образом, независимо от
того, насколько люди нуждаются в конкретном товаре, если капиталисты не могут получить от него прибыль, то он не будет производиться.
Неопределенность, конечно, будет влиять на анархокоммунистическое общество. Будут просчеты в распределении ресурсов, одни товары будут производиться в избытке, другие – в недостатке. Однако анархическое общество устраняет дополнительную неопределенность, связанную с капиталистической экономикой, поскольку такие ошибки не приводят к всеобщему спаду, поскольку потери приводят к краху фирм и росту безработицы. Другими словами,
без точного экономического расчета Мизеса общество больше не будет
страдать от неопределенности, связанной с системой прибыли.
92

Важно отметить, что в капитализме происходят события, которые указывают на преимущества коммунизма в уменьшении неопределенности. Это рост крупномасштабных корпораций. Фактически,
многие капиталистические фирмы расширяются именно для того,
чтобы уменьшить неопределенность, связанную с рыночными ценами
и их (негативным) влиянием на планы, которые они строят. Таким образом, компании интегрируются по горизонтали путем поглощения,
чтобы получить больший контроль над решениями по инвестициям и
поставкам, а также по вертикали, чтобы стабилизировать затраты и
обеспечить спрос на необходимые ресурсы.
Как отмечал экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, когда инвестиции велики, «ни одна форма рыночной неопределенности не является столь серьезной, как та, которая связана с условиями получения
капитала». В результате используются внутренние средства, поскольку «фирма имеет надежный источник капитала» и «больше не
сталкивается с рисками рынка». Это относится и к другим вложениям, поскольку «фирма не может удовлетворительно предвидеть и
планировать будущие действия или подготовиться к непредвиденным обстоятельствам, если она не знает, какими будут ее цены,
какими будут ее продажи, какими будут ее затраты, включая затраты на рабочую силу и капитал, и что будет доступно по этим
затратам. Если рынок неконтролируем, он не будет знать этих
вещей... Большая часть того, что фирма рассматривает как планирование, заключается в минимизации неконтролируемых рыночных влияний. Это частично объясняет, почему фирмы растут (другая причина – доминирование на рынке и получение олигополистической прибыли). Рынок вытесняется вертикальной интеграцией»,
так как фирма «берет на себя источник поставок или торговую
точку». Это «не устраняет рыночную неопределенность», а скорее
заменяет «большую и неуправляемую неопределенность в отношении цены» на «меньшие, более диффузные и более управляемые неопределенности», такие как стоимость рабочей силы. Крупная фирма
может контролировать рынок только путем «уменьшения или устранения независимости действий» тех, кому она продает или у кого покупает. Это означает, что поведение других людей можно контролировать, чтобы «уменьшить неопределенность в отношении этого поведения». Наконец, реклама используется для влияния на количество
проданного товара. Фирмы также «устраняют рыночную неопределенность», «заключая контракты, определяющие цены и объемы
93

поставок или закупок на значительные периоды времени». Таким
образом, «одной из стратегий устранения рыночной неопределенности является ослабление рынка» [The New Industrial State p. 47,
pp. 30-6 and p. 47].
Конечно, такие попытки уменьшить неопределенность в рамках
капитализма не являются достаточными. Такие системы планирования могут вступать в конфликт с другими (например, подъем японских корпораций в 1970-х и 1980-х годах и последующий упадок американской промышленной мощи). Они централизованы, иерархически структурированы и основаны на централизованном планировании
«сверху вниз» (и поэтому подвержены информационным проблемам,
о которых мы говорили в главе I.1.2). Рыночные силы могут вновь заявить о себе, насмехаясь даже над самыми хорошо организованными
планами. Однако эти попытки преодолеть рынок в рамках капитализма, какими бы неполными они ни были, показывают основную проблему, связанную с тем, что при распределении ресурсов следует полагаться на рынки и рыночные цены. Они добавляют дополнительный
слой неопределенности, который гарантирует, что инвесторы и фирмы находятся в таком же неведении относительно своих решений, в
каком, по мнению Мизеса, находились бы центральные планировщики. Поэтому утверждать, как это делает Мизес, что производство при
социализме «никогда не может быть основано на фундаменте точного расчета стоимости» – значит несколько уходить в сторону
[Там же, p. 109]. Это происходит потому, что знание «точной» цены
инвестиции бессмысленно, поскольку ключевой вопрос заключается в
том, приносит она прибыль или нет – а это неизвестно, когда она сделана, и если она приносит убыток, то все равно является пустой тратой
ресурсов! Из этого не следует, что знание текущих цен позволяет эффективно распределять ресурсы (если, конечно, предположить, что
прибыльность равна общественной полезности).
Подводя итог, Мизес полностью игнорировал вопросы неопределенности (мы не знаем и не можем знать будущее) и коллективного
воздействия индивидуальных решений. Решения о производстве и
инвестициях принимаются на основе ожиданий относительно будущих прибылей, но эти (ожидаемые) прибыли зависят (частично) от
того, какие другие решения принимаются и будут приниматься. Это
связано с тем, что они повлияют на будущее совокупное предложение
товара и, следовательно, на рыночную цену, цену факторов производства и распределение эффективного спроса. При рыночном (а значит,
94

фрагментарном и обособленном) принятии решений, которое предполагает Мизес, любые производственные и инвестиционные решения
принимаются на основе неизбежного незнания действий других людей и результатов этих действий. Конечно, существует неопределенность, которая влияет на любую социальную систему (например, погода, открытие новых источников энергии, сырья и технологий, изменение потребностей клиентов и так далее). Однако рыночные системы
добавляют дополнительные условия неопределенности из-за отсутствия коммуникации между лицами, принимающими решения, а
также из-за того, что прибыль является основным мотивом деятельности.
Поэтому, что касается утверждения Мизеса о том, что только капитализм гарантирует, что успех может быть «оценен заранее», то
очевидно, что в действительности эта система, как и любая другая, характеризуется «нащупыванием в темноте». А как насчет утверждения, что только рынки могут гарантировать, что успех проекта будет «определен позже, задним числом»? Этим Мизес делает
ошибочное предположение – а именно сомнительное представление о
том, что выгодное равно правильное. Таким образом, экономически
выгодно отождествляется с прибыльно. Поэтому даже если предположить, что цены предоставляют достаточно информации для принятия
рациональных решений, что экономика переходит из одного состояния равновесия в другое и что капиталисты могут предсказывать будущее, неудобным фактом является то, что максимизация прибыли не
равна максимизации человеческого благосостояния.
Ни благосостояние, ни эффективность не равны прибыльности,
поскольку последняя не учитывает потребности. Инвестиции могут
оказаться неудачными не потому, что они не нужны, а потому, что на
них нет эффективного спроса из-за низких доходов. Поэтому важно
помнить, что распределение доходов определяет, является ли что-то
«эффективным» использованием ресурсов или нет. Как отметил Томас Балог, реальный доход «измеряется в терминах определенного
набора цен, господствующих в данный период, и эти цены будут
отражать преобладающее распределение доходов (При отсутствии
техасских нефтяных миллионеров здесь было бы мало шансов продать голубой Roll-Royce... по цене, в десять раз превышающей годовой доход мелкого фермера)» [The Irrelevance of Conventional
Economics, pp. 98-9]. Рыночный спрос на товары, который распределяет ресурсы между потребителями, основан не на вкусах потребите95

лей, а на распределении покупательной способности между ними. По
иронии судьбы, Мизес упомянул об этом в своей атаке на социализм,
утверждая, что центральные планировщики не могут использовать текущие цены, поскольку «переход к социализму должен, вследствие
выравнивания различий в доходах и вытекающих из этого перенастроек в потреблении, а значит и в производстве, изменить все
экономические данные» [Там же, p. 109]. Он не упомянул, какое влияние это оказывает на «эффективность» или прибыльность! Ведь то,
что является и не является прибыльным («эффективным»), зависит от
эффективного спроса, который, в свою очередь, зависит от конкретного распределения доходов. Идентичные производственные процессы
становятся эффективными и неэффективными просто в результате
перераспределения доходов от богатых к бедным, и наоборот. Аналогичным образом, изменения рыночных цен могут сделать некогда
прибыльные инвестиции невыгодными, не затрагивая потребностей,
которые они удовлетворяли. И это, не нужно говорить, может оказать
серьезное воздействие на благосостояние человека.
Как уже говорилось в главе C.1.5, это становится наиболее очевидным во время голода. Как отмечает Аллан Энглер, «когда люди
лишены доступа к средствам существования, невидимая рука рыночных сил не вмешивается от их имени. Равновесие между спросом
и предложением не имеет необходимой связи с человеческими потребностями. Например, представим страну с населением в один
миллион человек, в которой 900 000 не имеют средств к существованию. Производится один миллион бушелей пшеницы. Весь урожай
продается 100 000 человек по цене $10 за бушель. Спрос и предложение находятся в равновесии, однако 900 000 человек ждет голодная
смерть» [Apostles of Greed, pp. 50-51]. Если кто-то думает, что это
происходит только в теории, то пример многочисленных голодов (от
ирландского голода 1840-х годов до голода в африканских странах в
1980-х годах) показывают нам, как это происходит на практике, когда
богатые землевладельцы экспортируют продовольствие в другие страны, в то время как миллионы голодают в их собственной.
Таким образом, последствия распределения благ в рыночной системе не позволяет определить, что является и не является эффективным использованием ресурсов. Поскольку рынки информируют только посредством «выхода» – одни продукты находят рынок, другие нет
– «голос» отсутствует. Работа «выхода», а не «голоса», оставляет позади тех, кто не имеет власти на рынке. Например, богатые не поку96

пают отравленную добавками еду, ее потребляют бедные. Это означает, что возникает разделение на две среды: ту, в которой живут люди с
достатком, и ту, в которой его нет. Как видно из современной капиталистической практики «экспорта загрязнений» в развивающиеся
страны, эта проблема может иметь серьезные экологические и социальные последствия. Итак, рынок – это далеко не «демократия», основанная на принципе «один доллар – один голос», это олигархия, в
которой, например, «79 000 американцев, получавших минимальную
зарплату в 1987 году, имеют такое же влияние [или “голос”], как
Майкл Милкен, который “заработал” столько же, сколько все они
вместе взятые» [Michael Albert and Robin Hahnel, The Political
Economy of Participatory Economics, p. 21]. Один экономист
утверждает очевидное, а именно, что «рынок и демократия конфликтуют на фундаментальном уровне. Демократия работает по
принципу “один человек – один голос”. Рынок работает по принципу
“один доллар – один голос”. Естественно, в первом случае каждый
человек получает равный вес, независимо от того, сколько у него/нее денег. Второй же придает больший вес более богатым людям». Это означает, что рынок автоматически перекошен в пользу богатых, и поэтому «предоставление всего рынку означает, что богатые могут реализовать даже самый легкомысленный элемент своих желаний, в то время как бедные не смогут даже выжить – таким образом, мир тратит в двадцать раз больше денег на исследования препаратов для похудения, чем на малярию, которая ежегодно уносит более миллиона жизней и изнуряет миллионы других в
развивающихся странах» [Ha-Joon Chang, Bad Samaritans, p. 172
and p. 174].
Другими словами, рынки всегда смещены в сторону эффективного спроса, то есть в сторону спроса людей с деньгами, и поэтому никогда (за исключением воображаемых абстракций неоклассической
экономики) не смогут распределить жизненно необходимые вещи
среди тех, кто нуждается в них больше всего. Таким образом, простое
перераспределение богатства (например, через воинствующие профсоюзы или государство всеобщего благосостояния) может сделать ранее «плохие» инвестиции хорошими просто потому, что новый доход
позволяет тем, кто ранее нуждался в данном товаре или услуге, но не
мог себе его позволить, приобрести его. Таким образом, если что-то
приносит убыток при одном распределении доходов, это не означает,
что это неэффективное использование ресурсов с точки зрения удо97

влетворения человеческих потребностей (и могло бы принести прибыль при другом, более равном, распределении богатства). Таким образом, «эффективное» распределение ресурсов с точки зрения цены
(т.е. прибыли) часто не является таковым, поскольку немногие богатые используют рыночные механизмы в свою пользу.
Важно помнить, что для «австрийцев» предпочтения проявляются через действия на рынке, а мнения их не интересуют, поэтому
любые предпочтения, не выраженные действиями, не имеют для них
значения. Поэтому любая попытка коллективно расставить приоритеты, скажем, построить достойное жилье для всех, обеспечить всех медицинским обслуживанием, ликвидировать бедность и так далее, считается «неэффективным» использованием ресурсов, поскольку те, кто
их получает, обычно не могут их себе позволить и, следовательно, не
желают их в действительности (поскольку они, без сомнения, не выражают это желание посредством рыночных обменов!). Однако при
этом игнорируется тот неудобный факт, что на рынке люди могут действовать, только если у них есть деньги, чтобы заявить о своих предпочтениях. Таким образом, те, у кого есть потребность, но нет денег, не
учитываются при определении того, эффективен рынок или нет. Для
реальных людей, которым могут навредить реальные рынки, просто
не остается места. Как утверждает экономист Амартия Сен, работа
«чистого» капиталистического рынка, как того хотят «австрийские»
экономисты и другие сторонники частной собственности, «может
быть проблематичной, поскольку фактические последствия функционирования этих прав могут, вполне возможно, включать довольно ужасные результаты. В частности, это может привести к
нарушению материальной свободы индивидов в достижении тех
вещей, которым они имеют основания придавать большое значение,
включая избежание избегаемой морали, хорошее питание и здоровье,
умение читать, писать и считать и так далее». На самом деле, «даже гигантский голод может привести к тому, что ничьи либертарианские права (включая право собственности) не будут
нарушены. Обездоленные, такие как безработные или нищие, могут
голодать именно потому, что их “права”... не дают им достаточно
пищи». Аналогично, «лишения», такие как «регулярное недоедание», «отсутствие медицинской помощи при возможности вылечить», могут «сосуществовать со всеми [правильными] либертарианскими правами (включая право на владение собственностью), бу98

дучи полностью удовлетворенными» [Development as Freedom, p.
66].
Все это, следует подчеркнуть, игнорируется в «австрийском» аргументе против социализма. В конечном счете, если предоставление
пищи домашним животным богатого человека приносит прибыль, то
это становится более эффективным использованием ресурсов, чем
предоставление пищи жертвам голода, которые не могут купить еду на
рынке. Поэтому никогда не следует забывать, что «австрийцы» настаивают на том, что реальными являются только предпочтения, воплощенные в действии. Таким образом, если вы не можете действовать на
рынке (т.е. купить что-то), то ваша потребность в этом не является реальной. Другими словами, если человек теряет работу и, как следствие, теряет свой дом, то, согласно этой логике, он не «нуждается» в
доме, поскольку его «продемонстрированные предпочтения» (т.е. его
реальный выбор в действии) показывают, что он действительно ценит
жизнь под мостом (при условии, что он получил согласие владельцев
моста, конечно).
В качестве отступления, этот очевидный факт показывает, что
«австрийское» утверждение о том, что вмешательство в рынок всегда
снижает общественную полезность, не может быть поддержано. Аргумент о том, что рынок максимизирует полезность, основан на предположении о заданном распределении ресурсов до начала процесса свободного обмена. Если у кого-то нет достаточного дохода, чтобы, скажем, купить еду или необходимое медицинское обслуживание, то это
не отражается на рынке. Если богатство перераспределяется, и они
получают доступ к данным товарам, то (очевидно) их полезность увеличилась, а уменьшилась ли общественная полезность – вопрос спорный, так как с ней нельзя сравнить полезность миллионера, который
был обложен налогом, чтобы добиться этого. Важно отметить, что те
«австрийцы», которые пытались доказать, что любое вмешательство в
рынок снижает общественную полезность, потерпели неудачу.
Например, как отмечает один «австрийский» экономист, хотя Мюррей
Ротбард утверждал, что он предложил чисто дедуктивный аргумент,
что государственное вмешательство всегда снижает общественную полезность, «его доводы [были] логически ошибочными». Он просто
предположил, что общественная полезность снижается, хотя не привел никаких оснований для такого предположения, поскольку признал, что межличностное сравнение полезности невозможно. Для человека, «который просит, чтобы его утверждения проверялись
99

только логикой», его конечные выводы о государственном вмешательстве не следуют из посылок и демонстрируют «небрежное самопротиворечие» [David L. Prychitko, Markets, Planning and
Democracy, p. 189, p. 111 и p. 110].
Таким образом, если говорить об обратной связи, то утверждение, что если что-то приносит прибыль, то это было произведено эффективно, путает эффективность и потребность с прибыльностью и
эффективным спросом. Нечто может приносить прибыль, не будучи
качественным. В равной степени товар может не приносить прибыли,
несмотря на то, что в нем есть потребность, просто потому, что люди
не могут позволить себе платить за него.
Таким образом, Мизес был неправ, утверждая, что «между производством ради прибыли и производством ради удовлетворения потребностей нет никакой разницы» [Socialism, p. 143]. На самом деле,
кажется невероятным, что кто-то, претендующий на звание экономиста, мог сделать такой комментарий. Как ясно показали Прудон и
Маркс (как до них Смит и Рикардо), товар, чтобы быть обмененным,
должен сначала иметь потребительскую стоимость (полезность) для
других. Таким образом, производство ради прибыли, по определению,
означает производство ради «пользования» – иначе обмен не состоялся бы. Социалисты, противопоставляя производство ради прибыли
потребностям, подчеркивали, во-первых, что потребности идут после
прибыли, и поэтому без прибыли товар не будет производиться,
сколько бы людей в нем ни нуждалось. Во-вторых, это подчеркивает
тот факт, что во время кризисов капитализм характеризуется перепроизводством товаров, снижающим прибыль и останавливающим
производство, в то время как люди, нуждающиеся в этих товарах,
остаются без них. Таким образом, капитализм характеризуется тем,
что бездомные живут рядом с пустующим жильем, а голодные люди
видят, что продукты питания экспортируются или уничтожаются в
целях максимизации прибыли. В конечном счете, если капиталист не
получает прибыли, то это плохая инвестиция – независимо от того,
может ли она быть использована для удовлетворения потребностей
людей и улучшения их жизни. Другими словами, Мизес игнорирует
саму основу капитализма (производство ради прибыли) и изображает
его как производство, направленное на непосредственное удовлетворение потребностей потребителей.
В равной степени то, что что-то приносит прибыль, не означает,
что это эффективное использование ресурсов. Если, например, при100

быль достигается за счет навязывания внешних эффектов загрязнения
или за счет рыночной власти, то нельзя сказать, что выгоду получило
общество в целом, а не капиталисты. Аналогичным образом, нерыночные системы могут быть более эффективными, чем рыночные, с
точки зрения результата. Например, предоставление медицинских
услуг всем, кто в них нуждается, а не тем, кто может себе их позволить,
экономически «неэффективно» с «австрийской» точки зрения, но
только идеолог будет утверждать, что мы не должны этого делать, особенно потому, что мы можем указать на неудобный факт, что более
приватизированные системы здравоохранения в США и Чили более
неэффективны, чем национализированные системы в других странах
мира. Административные расходы выше, и соответствующие общества
платят гораздо больше за эквивалентный уровень лечения. Конечно,
можно возразить, что приватизированные системы не являются действительно частными, но неудобный факт остается фактом – более
рыночная система хуже с точки зрения охвата населения, стоимости
лечения, бюрократии и результатов здравоохранения на фунт потраченных средств.
Кроме того, в обществе с высоким уровнем неравенства затраты
перекладываются на тех, кто находится внизу социальной иерархии.
Последствия этого пагубны, о чем свидетельствует язык новостей, используемый для маскировки этой реальности. Например, есть то, что
называется «повышением гибкости рынка труда». «Гибкость» звучит
прекрасно: жесткие структуры непривлекательны и вряд ли подходят
для человеческого роста. В действительности, как отмечает Ноам Хомский, «гибкость означает отсутствие безопасности. Это значит,
что вы ложитесь спать ночью и не знаете, будет ли у вас работа
завтра утром. Это называется гибкостью рынка труда, и любой
экономист может объяснить, что это хорошо для экономики, где
под “экономикой” сейчас мы понимаем извлечение прибыли. Мы не
имеем в виду под “экономикой” то, как живут люди. Это хорошо для
экономики, а временные рабочие места повышают гибкость. Низкая заработная плата также повышает гарантии занятости. Они
поддерживают низкий уровень инфляции. Это хорошо для людей, у
которых есть деньги, скажем, для держателей облигаций. Все это
способствует так называемой “здоровой экономике”, то есть экономике с очень высокими прибылями. Прибыли идут хорошо. Прибыли корпораций растут. Но для большинства населения ситуация
очень мрачная. А мрачные обстоятельства, без особых перспектив
101

на будущее, могут привести к конструктивным социальным действиям, но там, где этого не хватает, они выражаются в насилии» [Keeping the Rabble in Line, pp. 283-4]. Таким образом, нельзя
считать, что то, что хорошо для экономики (прибыль), равнозначно
тому, что хорошо для людей (по крайней мере, для рабочего класса).
Таким образом, «австрийцы» превыше всего ставят прибыльность, и это предположение лежит в основе «Калькуляционного аргумента» против социализма, но это имеет смысл лишь постольку, поскольку эффективность путают с прибылью. Рынок будет инвестировать в уголь, если прибыль будет выше, и тем самым будет способствовать глобальному потеплению. Он будет отказывать в медицинской
помощи больным (нет прибыли, и поэтому он неэффективен), в то же
время способствуя, скажем, надуванию жилищного пузыря, потому
что он получает краткосрочную прибыль, предоставляя кредиты людям, которые на самом деле не могут себе этого позволить. Она будет
поддерживать все виды экономической деятельности, независимо от
более широкого воздействия, и поэтому «эффективность» (т.е. прибыль) может противоречить и противоречит как мудрости, так и этике
и, в конечном счете, эффективному распределению ресурсов для удовлетворения потребностей людей.
Наконец, наша критика до сих пор игнорировала периодические
кризисы, поражающие капиталистическую экономику, которые приводят к массовой безработице и социальным потрясениям – кризисы,
обусловленные субъективным и объективным давлением на работу
ценового механизма (подробнее см. подраздел C.7). На подъеме, когда
ожидания благоприятны, фирмы будут инвестировать и производить
взаимоусиливающую экспансию. Однако чистый эффект таких решений в конечном итоге приводит к избыточным инвестициям, избыточным мощностям и перепроизводству – неэффективным инвестициям и растрате воплощенных ресурсов. Это приводит к более низким, чем ожидалось, прибылям, ожидания меняются в худшую сторону, и бум превращается в крах, капитальное оборудование списывается, рабочие остаются без работы, а ресурсы либо растрачиваются, либо
простаивают.
В кризис мы видим, как противоречие между потребительной и
меновой стоимостью доходит до предела. Рабочие не менее производительны, чем в начале кризиса, товары и услуги, которые они создают, не менее необходимы, чем раньше. Средства производства так же
производительны, как и раньше. И те, и другие, как и раньше, способ102

ны обеспечить каждому достойный уровень жизни. Даже если люди
лишены крова, жилье простаивает. Несмотря на то, что людям нужны
товары, производство остановлено. Несмотря на то, что людям нужна
работа, рабочие места закрыты. Однако, согласно логике «точного»
«экономического расчета», производство теперь «неэффективно» и
должно быть закрыто, рабочие стали безработными и должны найти
работу, вынуждая снижать зарплату тех, кому повезло остаться на работе, в надежде, что владельцы средств к существованию сочтут выгодным эксплуатировать их так же, как и раньше (ведь когда наступают тяжелые времена, никогда не проходит много времени, пока ктонибудь не предложит, что возвращение процветания требует жертв в
нижней части группы, и, не нужно говорить, что «австрийские» экономисты обычно делают это первыми).
Это говорит о том, что эффективное распределение ресурсов становится бессмысленным, если в реальности оно представляет собой
цикл, в котором потребители остаются без товаров первой необходимости из-за дефицита и высоких цен, а предприятия разоряются из-за
перепроизводства и невысокой прибыли. Этот процесс разрушает
жизни большого количества людей, не говоря уже о том, что тратятся
огромные запасы производственного оборудования и товаров. Всегда
найдутся люди, которым нужны перепроизведенные товары, поэтому
рынок увеличивает неопределенность, поскольку существует разница
между перепроизводством благ и перепроизводством товаров. Если в
коммунистическом обществе производится больше благ, это может
означать растрату ресурсов, но это не приведет, как при капитализме,
к кризисной ситуации!
Итак, в реальной капиталистической экономике существует
множество причин, по которым, казалось бы, рациональные инвестиционные решения могут оказаться ошибочными. Дело не в том, что
эти инвестиции пойдут на производство товаров, которые не нужны
людям, просто «точный» «экономический расчет» показывает, что
они не приносят прибыли и поэтому являются «неэффективным» использованием ресурсов. Однако утверждать, что если (благодаря рецессии) рабочие больше не могут покупать еду, то «эффективное»
распределение ресурсов заключается в том, что они голодают, – это
крайняя постановка вопроса. Аналогично, во время Великой депрессии американское правительство (в рамках Нового курса) наняло около 60% безработных на общественные работы и природоохранные
проекты. В рамках этих проектов был посажен миллиард деревьев,
103

спасен журавль-кликун, проведена модернизация сельских районов
Америки, построены (среди прочего) Учебный собор в Питтсбурге,
Капитолий штата Монтана, нью-йоркский туннель Линкольна и комплекс мостов Трайборо, Tennessee Valley Authority, а также строительство или реконструкция 2 500 больниц, 45 000 школ, 13 000 парков и
игровых площадок, 7 800 мостов, 700 000 миль дорог, 1 000 аэродромов, а также трудоустроено 50 000 учителей и восстановлена система
сельских школ. Можно ли считать все эти планы пустой тратой ресурсов только потому, что они не принесли прибыль капиталистам?
Конечно, на нашу дискуссию влияет тот факт, что «реально существующие» капиталисты по-разному взаимодействует с государством. Некоторые из них «обобществляют» затраты и риски, например, путем создания инфраструктуры и научно-исследовательские и
опытно-конструкторские работы (НИОКР), финансируемых государством. Учитывая, что многие НИОКР проводятся через государственное финансирование (через университеты, военные закупки и т.д.) и
(конечно же!) прибыль от этих исследований затем приватизируется,
возникает вопрос, продолжались бы первоначальные исследования,
если бы затраты не были «обобществлены»? Привел бы «точный»
расчет Мизеса, скажем, к созданию Интернета? Если, что кажется вероятным, нет, то не означает ли это, что наше нынешнее использование Всемирной паутины является неэффективным использованием
ресурсов? Также стоит отметить, что для многих капиталистических
предприятий вмешательство государство просто необходимо (как
например, в сфере защиты интеллектуальных прав собственности).
Хотя мы принимаем эту деятельность как должное при оценке капитализма, это серьезные несовершенства рынка, а значит и того, что
считается «эффективным» использованием ресурсов. Другие вмешательства государства направлены на снижение неопределенности и
стабилизацию рынка, например, поддержание совокупного спроса.
Устранение этих «несовершенств» рынка существенно повлияло
бы на убедительность аргументов Мизеса. «Имеющиеся у нас данные,
— отмечает Даг Хенвуд, — не подтверждают мнение о том, что девятнадцатый век был более “стабильным”, чем двадцатый... Уровень цен постоянно колебался, периоды инфляции чередовались с периодами дефляции, и рост ВВП в последние три десятилетия... был
таким же неустойчивым. Спады были жестокими, что привело к
массовым банкротствам банков и очень тяжелым временам для
рабочих и фермеров» [After the New Economy, p. 242]. Если взгля104

нуть на данные о циклах деловой активности в Америке, то становится
ясно, что некоторые из этих регулярных спадов XIX века были чрезвычайно продолжительными: например, за паникой 1873 года последовал спад, который продолжался пять с половиной лет. НьюЙоркская фондовая биржа закрылась на десять дней, а 89 из 364 железных дорог страны обанкротились. В период с 1873 по 1875 год разорилось в общей сложности 18 000 предприятий. Безработица достигла
14% к 1876 году, в период, который стал известен как «Долгая депрессия». Строительные работы отставали, зарплаты снижались, стоимость недвижимости падала, а прибыли компаний исчезали.
Учитывая это, учитывая склонность капитализма к кризисам и
игнорированию реальных потребностей в пользу эффективного спроса, гораздо лучше быть приблизительно правым, чем точно ошибаться. Другими словами, экономический расчет, который прославляет
Мизес, регулярно приводит к ситуациям, когда страдают люди, так как
они перестают приносить прибыль. Утверждение в разгар кризиса, что
люди должны остаться без работы, без крова и голодать, потому что
экономический расчет доказывает, что они не нуждаются в работе,
жилье и еде, показывает нерациональность превознесения «экономического расчета» в качестве абсолютной истины при распределении
ресурсов.
Таким образом, либертарный коммунизм не только возможен,
но и сам капитализм делает экономический расчет проблематичным,
а распределение ресурсов неэффективным. Учитывая систематическую неопределенность, которую подразумевает динамика рынка, и
тенденции к кризису, присущие системе, «экономический расчет» гарантирует, что ресурсы тратятся впустую. Использование критерия
прибыли в качестве меры «эффективности» также проблематично,
так как это обеспечивает игнорирование реальных потребностей и
ставит общество в частые ситуации (кризисы), когда «экономический
расчет» обеспечивает закрытие производств, что гарантирует прекращение производства товаров и услуг, необходимых людям. По словам
Прудона, при капитализме существует «жалкое колебание между ростовщичеством и банкротством» [Proudhon's Solution of the
Social Problem, p. 63]. Для анархистов эти недостатки капиталистического распределения очевидны. Не менее очевидна и причина, по
которой Мизес не стал их обсуждать: в конечном итоге, как и неоклассическая экономика, «австрийская» школа стремится скорее восхвалять капитализм, чем понять его.
105

I.2 Наша книга является точным планом анархистского общества?
Нет, это не так. Не может быть такого понятия, как «чертеж» для
свободного общества. «Анархизм, — как правильно говорил Роккер, —
не является патентованным решением всех человеческих проблем,
не является утопией совершенного социального порядка, как его
так часто называют, поскольку он принципиально отвергает все
абсолютные схемы и концепции. Она не верит ни в абсолютную истину, ни в определенные конечные цели развития человечества, но в
неограниченную совершенность общественного устройства и условий жизни людей, которые всегда стремятся к более высоким формам выражения, и которым по этой причине нельзя придать определенный конец или поставить какую-либо фиксированную
цель» [Anarcho-syndicalism].
Все, что мы можем здесь сделать, это указать те общие черты, которыми, по нашему мнению, должно обладать свободное общество,
чтобы считаться истинно либертарным. Например, общество, основанное на иерархическом управлении на рабочем месте (как капитализм), не будет либертарным и вскоре увидит развитие частных или
народных государств для защиты власти тех, кто занимает высшие
иерархические позиции. Однако, помимо таких общих соображений,
конкретные способы построения неиерархического общества должны
оставаться открытыми для обсуждения и экспериментов:
«Анархизм, то есть Свобода, совместим с самыми разными
экономическими [и социальными] условиями, исходя из того, что
они не могут подразумевать, как при капиталистической монополии, отрицание свободы» [D. A. de Santillan, After the Revolution, p.
95].
Итак, наши комментарии следует рассматривать не как подробный план, а скорее как ряд предложений, основанных на том, что
анархисты традиционно отстаивали в качестве альтернативы капитализму в сочетании с тем, что было опробовано в различных социальных революциях. Анархисты всегда сдержанно относились к тому,
чтобы слишком подробно излагать свое видение будущего, поскольку
это противоречило бы анархистским принципам – быть догматиком в
отношении точных форм, которые должно принять новое общество.
Свободные люди будут создавать свои собственные альтернативные
106

институты в ответ на условия, характерные для их местности, а также
на их потребности, желания и надежды, и с нашей стороны было бы
самонадеянно пытаться заранее сформулировать универсальную политику. Как утверждал Кропоткин, после экспроприации общественного богатства массами «после некоторого периода поисков обязательно возникнет новая система организации производства и обмена... и эта система будет гораздо более соответствовать
народным чаяниям и требованиям сосуществования и взаимоотношений, чем любая теория, какой бы великолепной она ни была,
придуманная мыслью и воображением реформаторов». Это, однако,
не помешало ему «предсказать прямо сейчас, что» в некоторых областях, находящихся под влиянием анархистов, «основой новой организации будет свободная федерация групп производителей и свободная федерация коммун и групп в независимых коммунах» [No
Gods, No Masters, vol. 1, p. 232].
Это происходит потому, что то, что мы думаем сейчас, будет влиять на будущее так же, как реальный опыт влияет и изменяет то, как
мы думаем. Учитывая либертарную критику государства и капитализма, подразумеваются определенные виды социальной организации.
Так, признание того, что наемный труд порождает авторитарные социальные отношения и эксплуатацию, предполагает, что рабочее место в свободном обществе может быть основано только на ассоциированном и кооперативном труде (т.е. самоуправлении). Аналогично,
учитывая, что государство является централизованным органом, делегирующим власть вверх, нетрудно представить, что в свободном обществе коммунальные институты будут федеральными и организованными снизу вверх.
Более того, учитывая то, как наше несвободное общество сформировало наш образ мышления, нам очень трудно представить, какие
новые формы возникнут, когда изобретательность и творчество человечества высвободятся после падения властных оков. Поэтому любые
попытки нарисовать подробную картину будущего будут обречены на
провал. В конечном итоге, анархисты считают, что «новое общество
должно быть организовано при непосредственном участии всех заинтересованных сторон, от периферии до центра, свободно и спонтанно, по побуждению чувства солидарности и под давлением
естественных потребностей каждого человека» [E. Malatesta and A.
Hamon, там же, vol. 2, p. 20].
107

Тем не менее, анархисты готовы определить некоторые принципы, на которые следует опираться новому обществу. Важно подчеркнуть, что эти принципы не являются произвольными творениями интеллектуалов в башнях из слоновой кости. Скорее, они основаны на
реальных политических, социальных и экономических структурах, которые спонтанно возникали всякий раз, когда люди рабочего класса
пытались сбросить свои цепи в эпохи повышенной революционной
активности, такие как Парижская Коммуна, Русская революция, Испанская революция, Венгерское восстание 1956 года, Франция 1968
года, аргентинское восстание против неолиберализма в 2001 году, и
это лишь некоторые из примеров. Из этих примеров ясно, что федерации самоуправляемых рабочих советов и общинных собраний неоднократно появляются в таких народных восстаниях, когда люди пытаются напрямую управлять своей судьбой, как экономической, так и социальной. Хотя их названия и конкретные организационные структуры
различаются,
их
можно
считать
основными
либертарносоциалистическими формами, поскольку они появлялись во все революционные периоды. В конечном счете, такие организации являются
единственной альтернативой политической, социальной и экономической власти – если мы сами не будем принимать решения, это сделает
кто-то другой.
Поэтому, читая эти главы, пожалуйста, помните, что это всего
лишь попытка набросать контуры возможного будущего. Это ни в коем случае не попытка точно определить, каким будет свободное общество, поскольку такое свободное общество будет результатом действий
всего общества, а не только анархистов. Как утверждал Малатеста:
«Это вопрос свободы для всех, свободы для каждого человека,
пока он [или она] уважает равную свободу других.
Никто не может с уверенностью судить, кто прав, а кто нет,
кто ближе к истине, или какой способ достижения наибольшего
блага для всех и каждого. Свобода, соединенная с опытом, является
единственным способом познания истины и того, что лучше всего;
и нет никакой свободы, если есть отрицание свободы ошибаться» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 49].
И, конечно, реальная жизнь имеет привычку переворачивать
даже самые реалистично звучащие теории, идеи и идеологии. Марксизм, ленинизм, монетаризм, капитализм laissez-faire (среди прочих)
снова и снова доказывали, что идеология, примененная к реальной
108

жизни, имеет последствия, не предсказанные теорией (хотя во всех четырех случаях их негативные последствия были предсказаны другими; в случае марксизма и ленинизма – анархистами). Анархисты знают об этом, поэтому мы отвергаем идеологию в пользу теории и не
решаемся создавать чертежи будущего. История неоднократно доказывала правоту Прудона, утверждавшего, что «всякое общество приходит в упадок в тот момент, когда оно попадает в руки идеологов» [Система экономических противоречий].
Только жизнь, как подчеркивал Бакунин, может творить, и поэтому жизнь должна служить источником теории – и поэтому, если
теория дает отрицательные результаты, лучше пересмотреть теорию,
чем отрицать реальность или оправдывать дурные последствия, которые она создает для реальных людей. Таким образом, данный раздел
книги не является прямым руководством к действию, скорее это серия
предложений (предложений, взятых, мы подчеркиваем, из реального
опыта восстания и организации рабочего класса). Эти предложения
могут быть правильными или неправильными, но мы и не претендуем
на абсолютную истину, а даем другим возможность сделать что-то
свое.
Именно по этой причине анархисты, цитируя Бакунина, считают, что «революция должна быть сделана не только ради народа,
она должна быть сделана народом» [No Gods, No Masters, vol. 1, p.
141]. Социальные проблемы будут решены в интересах рабочего класса
только тогда, когда люди рабочего класса решат их сами. Это относится и к социальной революции – она освободит рабочий класс, только
если люди рабочего класса сделают ее сами, используя свои собственные организации и власть. Действительно, именно в ходе борьбы за
социальные изменения, за исправление социальных проблем, скажем,
путем забастовок, захватов, демонстраций и других форм прямого
действия, люди могут изменить свои представления о том, что возможно, необходимо и желательно. Необходимость организации их
борьбы и действий обеспечивает развитие собраний и других органов
народной власти для управления их деятельностью. Они создают, потенциально, альтернативные средства, с помощью которых может
быть организовано общество. Как утверждал Кропоткин, «всякая
стачка готовит участников к общему управлению делами» [цит.
по: Caroline Cahm, Kropotkin and the Rise of Revolutionary
Anarchism, p. 233]. Способность людей самостоятельно управлять
своей жизнью, а значит и обществом, становится все более очевидной,
109

а существование иерархической власти, государства, начальника или
правящего класса, становится явно нежелательным и ненужным. Таким образом, рамки свободного общества будут созданы самим процессом классовой борьбы, поскольку люди рабочего класса создают
организации, необходимые для борьбы за улучшения и изменения в
рамках капитализма (см. главу I.2.3).
Таким образом, фактическая структура анархистского общества и то, как оно развивается и функционирует, зависит от потребностей и желаний тех, кто живет и создает такое общество. Именно поэтому анархисты подчеркивают необходимость массовых собраний
как в общине, так и на рабочем месте и их федерации снизу вверх для
управления общими делами. Анархия может быть создана только при
активном участии групп людей. По словам Малатесты, анархическое
общество будет основано на «решениях, принимаемых на народных
собраниях и выполняемых коллективами и отдельными лицами, которые добровольно вызвались или выступают делегатами». «Успех
революции» зависит от «большого числа людей, обладающих инициативой и способностью решать практические задачи: приучая массы не оставлять общее дело в руках немногих и делегировать, когда
это необходимо, только для выполнения конкретных задач и на
ограниченный срок» [Там же, p. 129]. Такое самоуправление стало бы
основой, на которой анархистское общество изменялось бы и развивалось, причем новое общество создавалось бы теми, кто в нем живет.
Таким образом, Бакунин сказал:
«революция везде должна быть создана народом, и контроль
над ней всей всегда должен находиться в руках простых людей, организованным в свободную федерацию сельскохозяйственных и промышленных ассоциаций... организованных снизу вверх посредством
революционного делегирования» [Bakunin: Selected Writings].
И не следует забывать, что, хотя мы можем приблизительно
предположить, каким анархическое общество будет сразу после революции, мы не можем предсказать, как оно будет развиваться в долгосрочной перспективе. Социальная революция – это только начало
процесса социальных преобразований. К сожалению, мы должны
начинать там, где мы сейчас находимся, а не там, где мы надеемся закончить! Поэтому наша дискуссия, по необходимости, будет отражать
нынешнее общество, поскольку именно его мы будем преобразовывать. И хотя для некоторых такой взгляд может оказаться недостаточ110

но качественным разрывом с тем миром, в котором мы сейчас живем,
он необходим. Мы должны предлагать и обсуждать предложения для
действий здесь и сейчас, а не для сказочного мира в будущем, который может появиться только через годы, даже десятилетия, после успешной революции.
Например, мы подчеркиваем, что конечной целью анархизма не является самоуправление существующими рабочими местами
или отраслями промышленности в рамках той же промышленной
структуры, которую создает капитализм. Однако революция, несомненно, приведет к захвату и передаче под самоуправление большей
части существующей промышленности, и мы начинаем наше обсуждение, исходя из предположения о подобной ситуации, которая существует сегодня. Это не означает, что анархическое общество будет
оставаться таким и дальше, мы просто представляем начальные этапы, используя знакомые всем примеры. Это просто первые шаги по
преобразованию промышленности в нечто более экологически безопасное, социально интегрированное и дающее людям индивидуальные и коллективные возможности развития.
Некоторые люди всерьез полагают, что после социальной революции работающие люди будут продолжать использовать те же технологии, на тех же старых рабочих местах, теми же старыми способами и ничего не изменят (за исключением, возможно, выборов своих
руководителей). Они просто перенесут свой недостаток воображения
на все остальное человечество. Для анархистов «несомненно, однако,
что когда они [рабочие] окажутся сами себе хозяевами, они изменят старую систему для своего удобства различными способами...
как здравый смысл, вероятно, подсказывает свободным мужчинам
[и женщинам]» [Charlotte M. Wilson, Anarchist Essays, p. 23]. Поэтому мы почти не сомневаемся, что рабочие люди быстро переделают
свою работу, рабочие места и общество в подходящее для человека,
отвергнув наследие капитализма, и создадут общество, которое мы
просто не можем предсказать. Захват рабочих мест, подчеркиваем мы,
является лишь первым этапом процесса преобразования их и всего
общества. Слова забастовщиков накануне Всеобщей забастовки в Сиэтле в 1919 году хорошо выражают эту перспективу:
«Труд не только ЗАКРОЕТ производство, но и возобновит под
руководством соответствующих профсоюзов такую деятельность, которая необходима для сохранения общественного здоровья
и общественного спокойствия. Если забастовка будет продол111

жаться, лейбористы могут почувствовать, что они хотят избежать страданий населения, открывая все новые и новые виды деятельности,
ПОД СВОИМ СОБСТВЕННЫМ РУКОВОДСТВОМ.
Вот почему мы говорим, что начинаем путь, направление которого – НЕИЗВЕСТНО НИКОМУ!» [цит. по: Jeremy Brecher, Strike!,
p. 110].
Жизнь людей в послереволюционном обществе не будет сосредоточена вокруг фиксированных профессий и рабочих мест, как это
происходит сейчас. Производственная деятельность будет продолжаться, но не в том отчужденном виде, как сегодня. Точно так же в
своих общинах люди будут применять свое воображение, навыки и
надежды, чтобы превратить их в лучшие места для жизни (благоустройство коммуны, как выражались в НКТ). Первым этапом, конечно, будет захват существующих земельных наделов и передача их под
контроль общины. Поэтому важно помнить, что наша дискуссия может дать лишь представление о том, как будет действовать анархистское общество в месяцы и годы после успешной революции, анархистское общество, все еще отмеченное наследием капитализма. Однако
было бы большой ошибкой думать, что анархисты не стремятся преобразовать все аспекты общества, чтобы создать общество, пригодное
для жизни уникальных людей. По мере развития анархического общества оно, мы подчеркиваем, изменится до неузнаваемости, благодаря
усилиям творческих и деятельных людей.
Наконец, можно утверждать, что мы тратим слишком много
времени на обсуждение «формы» (т.е. типов организации и того, как
они принимают решения), а не «содержания» анархического общества (характера принимаемых решений). Более того, подтекст этого
различия распространяется и на организации, созданные в классовой
борьбе, которые, по всей вероятности, станут основой свободного общества. Однако форма не менее, а может быть, и более важна, чем содержание. Это происходит потому, что «форма» и «содержание» взаимосвязаны – либертарная, основанная на участии «форма» организации позволяет изменить «содержание» решения, общества или
борьбы. Самоуправление оказывает воспитательное воздействие на
участников, поскольку они знакомятся с различными идеями, обдумывают их и принимают решения (и, конечно, формулируют и представляют свои собственные). Таким образом, характер этих решений
может и будет развиваться. Таким образом, форма оказывает решаю112

щее влияние на «содержание», и поэтому мы не извиняемся за то, что
обсуждаем форму свободного общества. Как утверждал Мюррей Букчин:
«Предполагать, что формы свободы можно рассматривать
только как формы, было бы так же абсурдно, как предполагать,
что юридические понятия можно рассматривать только как вопросы юриспруденции. Форма и содержание свободы, как закон и общество, взаимно обусловлены. Точно так же существуют формы
организации, которые способствуют достижению цели свободы, и
формы, которые ее ослабляют... В той или иной степени эти формы либо изменяют индивида, который их использует, либо тормозят его дальнейшее развитие» [Post-Scarcity Anarchism, p. 89].
А содержание решений, утверждают члены этих организаций.
Таким образом, децентрализованные, самоуправляемые движения
необходимы для выработки решений, потому как это развивают индивидов, которые в этом участвуют.
I.2.1 Зачем вообще обсуждать, каким было бы анархистское
общество?
Отчасти для того, чтобы указать, почему люди должны стать
анархистами. Большинство людей не согласны блуждать в темноте,
поэтому указание на то, как, по мнению анархистов, могло бы выглядеть желаемое общество, может помочь тем людям, которых привлекает анархизм, вдохновить их на то, чтобы стать приверженцами его
практической реализации. Отчасти, это случай извлечения уроков из
прошлых ошибок. Было множество анархических социальных экспериментов разного масштаба, и полезно понять, что произошло, что
сработало, а что нет. Таким образом, можно надеяться, что мы не повторим тех же ошибок дважды.
Однако самая важная причина для обсуждения того, как выглядело бы анархистское общество, заключается в том, чтобы гарантировать, что создание такого общества – дело рук как можно большего
числа людей. Как указывал Эррико Малатеста в середине итальянского революционного «Красного двухлетия» (см. главу A.5.5), «либо мы
все направим наши умы на размышления о социальной реорганизации, и сразу же, в тот самый момент, когда старые структуры будут сметены, и у нас будет более гуманное и более справедливое
общество, открытое для будущих достижений, либо мы оставим
113

эти вопросы “лидерам”, и у нас будет новое правительство» [The
Anarchist Revolution, p. 69].
Отсюда вытекает важность обсуждения того, каким будет будущее здесь и сейчас. Чем больше людей будут иметь достаточно четкое
представление о том, как будет выглядеть свободное общество, тем
легче будет его создать и убедиться, что никакие важные вопросы не
будут решаться за нас другими. На ум приходит пример испанской революции. В течение многих лет до 1936 года НКТ и ФАИ выпускали
публикации, в которых обсуждалось, как выглядело бы анархистское
общество (например, «После революции» (After the Revolution)
Диего Абеля де Сантильяна и «Либертарный коммунизм» (Libertarian Communism) Исаака Пуэнте), что было конечным продуктом
организации и просвещения либертариев в Испании в течение почти
семидесяти лет до революции. Когда она наконец произошла, миллионы людей, принявших в ней участие, уже разделяли схожее видение
и начали строить общество на его основе, таким образом, на собственном опыте узнав, где их книги ошибались и какие сферы жизни они не
охватывали должным образом.
Итак, это обсуждение того, как может выглядеть анархистское
общество, не является составлением чертежей или попыткой вписать
будущее в формы, созданные в ходе прошлых восстаний. Это чистая и
простая попытка начать обсуждение того, каким должно быть свободное общество, и извлечь уроки из предыдущих экспериментов. Однако, поскольку анархисты признают важность построения нового мира
в оболочке старого, наши идеи о том, каким было бы свободное общество, могут питать то, как мы организуем и боремся сегодня. И наоборот; ведь то, как мы организуем и боремся сегодня, окажет влияние на
будущее.
Как отмечал Малатеста, такие дискуссии необходимы и важны,
поскольку «абсурдно полагать, что после уничтожения правительства и экспроприации собственности капиталистов “все пойдет
само собой” без вмешательства тех, кто уже имеет представление
о том, что нужно сделать, и немедленно приступает к этому»,
ибо «социальная жизнь, как и жизнь отдельных людей, не допускает
прерывания». Он подчеркнул, что «пренебрегать всеми проблемами
реконструкции или заранее составлять полные и единообразные
планы – это обе ошибки, эксцессы, которые разными путями приведут к нашему поражению как анархистов и к победе нового или
114

старого авторитарного режима. Истина лежит посередине» [Там
же, p. 121].
Более того, важность обсуждения будущего может помочь определить, действительно ли наша деятельность создает лучший мир. В
конце концов, если бы Карл Маркс был более готов обсуждать свое видение социалистического общества, то сталинистам было бы гораздо
труднее утверждать, что их адская система на самом деле является социализмом. Учитывая, что такие анархисты, как Прудон и Бакунин, в
общих чертах описали свое видение свободного общества, было бы невозможно извратить анархизм так, как это сделал марксизм. Большинство анархистов согласились бы с оценкой Хомского по этому вопросу:
«Левое движение должно четко разграничивать свои далекие и
непосредственные революционные цели, на достижение которых
оно может надеяться...
Но в долгосрочной перспективе левое движение не имеет шансов на успех и не заслуживает его, если оно не выработает понимание современного общества и видение будущего социального порядка, убедительное для значительного большинства населения. Его
цели и организационные формы должны формироваться через их
активное участие в политической борьбе [в самом широком смысле]
и социальной реконструкции. Подлинная радикальная культура
может быть создана только через духовное преобразование огромных масс людей, что является существенной чертой любой социальной революции, которая должна расширить возможности для
человеческого творчества и свободы... Культурный и интеллектуальный уровень любого серьезного радикального движения должен
быть намного выше, чем в прошлом... Оно не сможет удовлетвориться перечислением форм угнетения и несправедливости. Оно
должно дать убедительные ответы на вопрос, как это зло может
быть преодолено путем революции или масштабных реформ. Чтобы достичь этой цели, левые должны достичь и сохранить позицию
честности
и
приверженности
либертарианским
ценностям» [Radical Priorities, p. 189-90].
Мы надеемся, что эта глава сподвигнет людей к обсуждению будущего либертарного общества и того, как его скорее достичь.

115

I.2.2 Можно ли от капитализма сразу перейти к анархическому обществу?
Возможно, но все зависит от того, что подразумевается под анархическим обществом.
Если имеется в виду полностью бесклассовое общество (то, что
некоторые люди неточно называют «утопией»), то ответ однозначен: «Нет, это невозможно». Анархисты хорошо знают, что «классовые различия не исчезают одним росчерком пера, независимо от
того, принадлежит ли это перо теоретикам или тем, кто излагает законы или декреты. Только действие, то есть прямое действие
(не через правительство), экспроприация собственности, направленная против привилегированного класса, может уничтожить
классовые
различия» [Luigi
Fabbri, "Anarchy
and
'Scientific'
Communism", pp. 13-49, The Poverty of Statism, pp. 13-49, Albert
Meltzer (ed.), p. 30].
Как мы обсуждали в главе H.2.5, немногие анархисты считают
вероятным,
что
идеально
функционирующее
либертарнокоммунистическое общество станет непосредственным результатом
социальной революции. Для анархистов социальная революция – это
процесс, а не событие (хотя, конечно, процесс, отмеченный такими событиями, как всеобщие забастовки, восстания, мятежи и так далее).
Как утверждал Кропоткин:
«Это целый период восстаний в три, четыре, может быть,
пять лет, который мы должны пройти, чтобы совершить нашу революцию в системе собственности и в социальной организации» [Words of a Rebel, p. 72].
Его знаменитая работа «Хлеб и Воля» имела целью, говоря его
словами, «доказать, что коммунизм – хотя бы частичный – имеет
больше шансов на установление, чем коллективизм, особенно в
коммунах, играющих ведущую роль», и попытаться «показать, как в
революционный период большой город – если его жители примут
эту идею – может организовать себя по образцу свободного коммунизма» [Anarchism, p. 298]. Революция, другими словами, будет развиваться в направлении коммунизма после первоначального восстания:
«Мы знаем, что восстание может свергнуть и изменить правительство в один день, тогда как революция требует трех или
четырех лет революционных судорог, чтобы прийти к ощутимым
116

результатам... если бы мы ожидали, что революция, начиная с самых первых восстаний, будет иметь коммунистический характер,
то нам пришлось бы отказаться от возможности революции, так
как в этом случае необходимо было бы сильное большинство, чтобы
согласиться на проведение изменений в направлении коммунизма» [Kropotkin, цит.по: Max Nettlau, A Short History of Anarchism,
pp. 282-3].
Кроме того, разные районы будут развиваться с разной скоростью и разными путями, в зависимости от доминирующих в данном
районе влияний. «Наряду с революционными коммунами, — утверждал Кропоткин, — другие районы «останутся в ожидании и будут
продолжать жить по индивидуалистической системе... революция
вспыхнет везде, но везде она будет разной; в одной стране это будет государственный социализм, в другой – федерация; везде более
или менее социализм, не подчиняющийся никакому определенному
правилу». Таким образом, «революция примет различный характер
в каждой из различных европейских наций; характер обобществления не будет повсюду одинаковым» [The Conquest of Bread, pp. 812 and p. 81].
Кропоткин также осознавал, что революция столкнется со многими проблемами, включая нарушение экономической деятельности,
гражданскую войну и изоляцию. Он утверждал, что «несомненно, что
грядущая революция... разразится в разгар великого промышленного кризиса... Сейчас в Европе миллионы безработных. Еще хуже будет, когда революция ворвется к нам... Число безработных удвоится, как только в Европе и Соединенных Штатах будут воздвигнуты
баррикады... Мы знаем, что во время революции биржа и промышленность больше всего страдают от общего переворота... Революция в Европе означает, таким образом, неизбежную остановку по
крайней мере половины фабрик и мастерских». Он подчеркнул, что
произойдет «полная дезорганизация» капиталистической экономики
и что во время революции «международная торговля зайдет в тупик» и «обращение товаров и провизии будет парализовано». Это,
конечно, повлияет на развитие революции, и поэтому «обстоятельства будут диктовать свои условия» [Там же, pp. 69-70, p. 191
and p. 79].
Таким образом, анархо-коммунизм вводится «в течение революционного периода», а не мгновенно, и есть вероятность того, что он
будет «частичным» во многих, если не во всех областях, в зависимо117

сти от возникающих «обстоятельств». Поэтому (вдохновленное
марксизмом) утверждение, что анархисты думают, что полностью
коммунистическое общество возможно в одночасье, просто неверно –
мы признаем, что социальной революции требуется время для развития после ее начала. Как говорил Малатеста, «после революции, то
есть после поражения существующих сил и подавляющей победы сил
восстания», «действительно вступает в действие постепенность.
Мы должны будем изучить все практические проблемы жизни: производство, обмен, средства коммуникации, отношения между группами анархистов и теми, кто живет под какой-то властью, между
коммунистическими коллективами и теми, кто живет индивидуалистически; отношения между городом и деревней... и так далее» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 173]. Другими словами, «каждая община в переходный период сама решит, какой метод
распределения продуктов совместного труда она сочтет наилучшим» [James Guillaume, “On Building the New Social Order”, pp. 356–79,
Bakunin on Anarchism, p. 362].
Однако если под «анархическим обществом» подразумевается
общество, которое упразднило государство и начало процесс преобразования общества снизу, то анархисты утверждают, что такое общество не только возможно после успешной революции, но и необходимо. Таким образом, анархистская социальная революция будет политической (отмена государства), экономической (отмена капитализма)
и социальной (отмена иерархических социальных отношений). Или,
более позитивно, внедрение самоуправления в каждый аспект жизни.
Другими словами, «политическое преобразование» и «экономическое
преобразование» должны быть «совершены вместе и одновременно» [Bakunin, The Basic Bakunin, p. 106]. Это преобразование будет
основано на организациях, созданных людьми рабочего класса в их
борьбе против капитализма и государства (см. следующую главу). Таким образом, структура свободного общества будет создана самой
борьбой за свободу, классовой борьбой внутри иерархического общества, но против него. Эта революция придет «снизу» и экспроприирует капитал, а также сокрушит государство (см. главу H.2.4). Такое
общество, как утверждал Бакунин, отнюдь не будет «совершенным»:
«Я не говорю, что крестьяне [и рабочие], свободно организованные снизу вверх, чудесным образом создадут идеальную организацию, во всех отношениях соответствующую нашим мечтам. Но я
убежден, что то, что они создадут, будет живым и энергичным, в
118

тысячи раз лучше и справедливее любой существующей организации. Более того, эта... организация, будучи, с одной стороны, открытой для революционной пропаганды..., а с другой – не окаменевшей от вмешательства государства... будет развиваться и совершенствоваться путем свободного экспериментирования настолько
полно, насколько это можно ожидать в наше время.
С упразднением государства спонтанная самоорганизация
народной жизни... вернется к коммунам. Развитие каждой коммуны
будет исходить из фактического состояния ее цивилизации» [Bakunin on Anarchism, p. 207].
Насколько новая социальная организация будет соответствовать
всем замыслам анархо-коммунистов, зависит от объективных обстоятельств и развития либертарной теории. Когда люди начнут освобождать себя, они пройдут тяжелый этап трансформации, поскольку будут
действовать, чтобы покончить с конкретными иерархическими социальными структурами и отношениями. Это не означает, что люди
должны быть «идеальными» или что идеальное анархическое общество возникнет «в одночасье». Скорее, это означает, что хотя анархическое общество (т.е. общество без государства и частной собственности) будет создано революцией, оно сохранит пережитки старого общества, из которого вышло, и потребуется период активных преобразований, в ходе которого индивиды будут перестраивать и изменять
себя по мере того, как они меняют окружающий мир. Таким образом,
как писал Малатеста:
«И даже после успешного восстания сможем ли мы в одночасье
осуществить все желания и перейти из правительственного и капиталистического ада в либертарно-коммунистический рай, который представляет собой полную свободу человека в рамках желанной общности интересов со всеми людьми?
Это иллюзии, которые могут укорениться среди авторитаристов, рассматривающих массы как сырье, которое власть имущие могут декретами, пулями и наручниками переделать, как они
пожелают. Но эти иллюзии не прижились среди анархистов. Нам
нужен народный консенсус, и поэтому мы должны убеждать с помощью пропаганды и примера... привлекать к нашим идеям все
большее число людей» [Там же, pp. 82-3].

119

Это означает, что хотя условия, необходимые для свободного
общества, будут созданы социальной революцией, было бы неразумно
представлять, что все сразу станет совершенным. Немногие анархисты
утверждали, что такой скачок возможен – скорее они утверждали, что
революции создают условия для эволюции к анархическому обществу
путем упразднения государства и капитализма. «Кроме того, –
утверждает Александр Беркман – не надо путать социальную революцию и анархию. Революция на некоторых своих этапах является
насильственным восстанием; анархия же – это общественное состояние свободы и мира. Революция – это средство осуществления анархии, но это ещё не сама анархия. Она должна проложить дорогу к анархии, создать условия, которые сделают свободную жизнь возможной. Но для достижения своей цели революция
должна быть пропитана и направляться анархическим духом и
идеями. Цель определяет средства, подобно тому, как инструмент,
который вы используете, должен быть пригоден для работы, которую вы намереваетесь проделать. Это означает, что социальная
революция должна быть анархической как по своим методам, так и
по своим целям» [Азбука анархизма, С. 146-7].
Это означает, что, признавая возможность переходного общества, анархисты отвергают понятие переходного государства как крайне запутанное (и, как видно из опыта марксизма, опасное). Анархическое общество может быть достигнуто только анархическими средствами. Отсюда и комментарии французского синдикалиста Фернана Пеллутье:
«Никто не верит и не ожидает, что грядущая революция...
выведет чистый анархо-коммунизм... она вспыхнет, без сомнения,
прежде, чем работа по анархическому образованию будет завершена... [и] в результате... хотя мы и проповедуем совершенный коммунизм, но не в уверенности или ожидании того, что [либертарный] коммунизм станет социальной формой будущего: это делается для дальнейшего образования мужчин [и женщин]... чтобы к тому времени, когда наступит день пожара, они были максимально
освобождены. Но должно ли переходное состояние, которое предстоит пережить, обязательно или неизбежно быть коллективистской [т.е. государственной социалистической/капиталистической]
тюрьмой? Не может ли оно состоять из либертарной организации,
ограниченной только потребностями производства и потребления,
120

с отменой всех политических институтов?» [No Gods, No
Masters, vol. 2, p. 55].
Одно можно сказать наверняка: анархистская социальная революция или массовое движение должны будут защищаться от попыток
государственников и капиталистов победить их. Каждое народное
движение, восстание или революция сталкивается с отпором со стороны сторонников статус-кво. Анархистская революция или массовое
движение столкнутся (и уже столкнулись) с такими контрреволюционными движениями. Однако это не означает, что разрушение государства и капитализма нужно откладывать до тех пор, пока силы реакции не будут побеждены. Для анархистов социальная революция и
свободное общество могут быть защищены только антигосударственными средствами (подробнее об этой важной теме см. главу J.7.6).
Таким образом, если анархистская революция уничтожит государство, тип и характер созданной ею экономической системы будет
зависеть от местных условий и уровня сознания в обществе. Индивидуалисты правы в том смысле, что то, что мы делаем сейчас, будет
определять развитие будущего. Очевидно, что любой «переходный
период» начинается здесь и сейчас, поскольку это помогает определить будущее. Таким образом, хотя социальные анархисты обычно отвергают идею о том, что капитализм может быть реформирован, мы
согласны с индивидуалистами и мютюэлистами в том, что для анархистов важно быть активными сегодня в построении идей, идеалов и новых освободительных институтов будущего общества в рамках нынешнего. Ожидание «славного дня» тотальной революции не относится к анархистам – так же, как и надежда на появление идеального
анархо-коммунистического общества на следующий день после
успешной революции. Ни та, ни другая позиция не отражает анархического взгляда на изменения в обществе.
I.2.3 Как создается основа анархистского общества?
Анархисты не сравнивают абстрактно свободное общество с существующим. Скорее, мы видим органическую связь между тем, что
есть, и тем, что могло бы быть. Другими словами, анархисты считают,
что первоначальная основа анархического общества создается в государстве и при капитализме, когда люди рабочего класса организуются, чтобы противостоять иерархии. Как утверждал Кропоткин:

121

«Но одних народных восстаний, более или менее успешных, еще
мало, чтобы совершить революцию: нужно, чтобы эти восстания
оставили в существующих учреждениях нечто новое, что дало бы
возможность выработаться и упрочиться новым формам жизни» [Великая французская революция, Т. 1].
Анархисты рассматривали эти новые институты как связанные с
потребностью людей рабочего класса противостоять злу иерархии, капитализма и государства, как продукт классовой борьбы и попыток
людей рабочего класса противостоять власти, угнетению и эксплуатации. Таким образом, борьба людей рабочего класса за защиту и укрепление своей свободы в условиях иерархического общества станет основой для общества без иерархии. Эта основная идея позволила анархистам, таким как Бакунин и Прудон, предсказать будущие события в
классовой борьбе, такие как рабочие советы (например, те, которые
возникли во время русских революций 1905 и 1917 годов). Как отмечает Оскар Анвейлер в своей окончательной работе о российских (рабочих) советах:
«Взгляды Прудона часто напрямую связывают с русскими советами... Бакунин..., гораздо больше, чем Прудон, связывал анархистские принципы непосредственно с революционными действиями, придя таким образом к замечательному пониманию революционного процесса, что способствует пониманию последующих событий в России...
В 1863 году Прудон заявил... “Все мои экономические идеи, выработанные за двадцать пять лет, можно свести к двум словам:
аграрно-промышленная федерация. Все мои политические идеи сводятся к аналогичной формуле: политическая федерация или децентрализация”.... Концепция Прудона о самоуправляющемся государстве, основанном на корпорациях производителей [т.е. федерациях
кооперативов], безусловно, связана с идеей "демократии производителей", которая возникла в фабричных советах. В этой степени
Прудона можно считать идейным предшественником советов...
Бакунин... предложил создать революционные комитеты с
представителями баррикад, улиц и городских районов, которые
должны были получить обязательные мандаты, быть подотчетными массам и подлежащими отзыву. Эти революционные депутаты должны были образовать “федерацию баррикад”, организовав
122

революционную коммуну для немедленного объединения с другими
центрами восстания...
Бакунин предлагал создать революционные комитеты для избрания общинных советов и пирамидальную организацию общества
“путем свободной федерации снизу вверх, объединения рабочих в
промышленности и сельском хозяйстве – сначала в общины, затем
путем федерации общин в районы, районов в нации, а наций в международное братство”. Эти предложения действительно поразительно похожи на структуру последующей российской системы советов...
Идеи Бакунина о спонтанном развитии революции и способности масс к элементарной организации, несомненно, были отчасти
повторены последующим советским движением... Поскольку Бакунин... всегда был очень близок к реальной революционной борьбе, он
смог предвидеть конкретные аспекты революции. Советское движение во время русской революции, хотя и не было результатом
теорий Бакунина, часто соответствовало по форме и прогрессу его
революционным концепциям и предсказаниям» [The Soviets, pp. 811].
«Уже в 1860-1870-х годах, — отмечал Пол Аврич, — последователи Прудона и Бакунина в Первом Интернационале предлагали создание рабочих советов, предназначенных как борьбы с капиталистами, так и в качестве структурной основы будущего либертарного общества» [The Russian Anarchists, p. 73].
В этом смысле анархия – это не какая-то далекая цель, а скорее
текущая борьба против господства, угнетения и эксплуатации (т.е.
классовой борьбы, если использовать всеобъемлющий термин, хотя
мы должны подчеркнуть, что анархисты используют этот термин, чтобы охватить всю борьбу против господства). «Анархия, – утверждал
Кропоткин, – не есть простое прозрение в отдаленное будущее. Уже
сейчас, в какой бы сфере ни действовал человек, он может действовать либо в соответствии с анархистскими принципами, либо по
противоположной линии». Она «родилась среди народа – в борьбе
реальной жизни» и «обязана своим происхождением конструктивной, творческой деятельности народа» [Анархизм]. Таким образом, «анархизм не является... теорией будущего, которая должна
быть реализована по божественному вдохновению. Это живая сила
в делах нашей жизни, постоянно создающая новые условия».
Он «означает дух восстания», и поэтому «прямое действие против
123

власти, прямое действие против власти закона, прямое действие
против захватнического, медлительного авторитета нашего морального кодекса – это логический, последовательный метод анархизма» [Emma Goldman, Anarchism and Other Essays, p. 63 and p.
66].
Борьба против иерархии учит нас не только тому, как быть анархистами, но и дает нам представление о том, каким будет анархическое общество, какими могут быть его начальные рамки и опыт управления собственной деятельностью, который необходим для успешного
функционирования такого общества.
Поэтому, как очевидно, анархисты уже давно имеют четкое
представление о том, как будет выглядеть анархическое общество, и,
что не менее важно, откуда оно возьмется (как мы доказали в главе
H.1.4, утверждение Ленина о том, что анархисты «не имеют абсолютно ясного представления о том, что пролетариат поставит
на его [государства] место», просто неверно). Поэтому было бы полезно дать краткое резюме анархистских взглядов по этому вопросу.
Прудон, например, обратил внимание на самоорганизацию
французских рабочих, ремесленников и крестьян и использовал ее как
основу в своих размышлениях об анархизме. Рассматривая такую деятельность как по сути реформистскую, он, как и последующие революционные анархисты, видел зародыши анархии, «порождающие из
недр народа, из глубин труда, более великую власть, более мощный
факт, который охватит капитал и государство и подчинит их себе», поскольку «бесполезно менять носителей власти или вносить
какие-то изменения в ее работу: необходимо найти сельскохозяйственную и промышленную комбинацию, с помощью которой
власть, господствующая сегодня, станет его рабом» [Система
экономических противоречий]. Рабочие должны следовать примеру тех, кто уже сегодня создает кооперативы:
«Разве рабочие союзы в данный момент не служат колыбелью
для социальной революции..? Разве они не являются всегда открытой школой, как теоретической, так и практической, где рабочий
изучает науку производства и распределения богатства, где он без
мастеров и без книг, исключительно на собственном опыте изучает законы... промышленной организации...» [General Idea of the
Revolution, p. 78].

124

Попытки создания рабочих ассоциаций, таким образом, «должны оцениваться не по более или менее успешным результатам, которые они дают, а только по их молчаливой тенденции к
утверждению и установлению социальной республики». Важность их
работы заключается не в мелких профсоюзных интересах, а в отрицании господства капиталистов, ростовщиков и правительств.
Они «должны взять в свои руки промышленность, которая являются их по праву» [Там же, pp. 98-9].
Эта связь настоящего и будущего через самоорганизацию людей
рабочего класса встречается и у Бакунина. В отличие от Прудона, Бакунин подчеркивал революционную активность, поэтому он рассматривал боевое рабочее движение и саму революцию как базовую
структуру свободного общества. По его словам, «организация профессиональных секций и их представительство в палатах труда...
несут в себе живые семена нового общества, которое должно прийти на смену старому. Они создают не только идеи, но и факты самого будущего» [Bakunin on anarchism, p. 255].
Потребности классовой борьбы создадут основу нового общества,
федерацию рабочих советов, поскольку «забастовки уже указывают
на определенную коллективную силу, определенное понимание среди
рабочих... каждая забастовка становится отправной точкой для
образования новых групп» [The Basic Bakunin, pp. 149-50]. Это
предреволюционное развитие будет ускорено самой революцией:
«революция с самого начала должна быть направлена на радикальное и полное уничтожение государства... Естественным и необходимым следствием этого уничтожения будет... [среди прочего]
роспуск армии, магистратов, бюрократии, полиции и священства...
конфискация всего производительного капитала и средств производства в пользу рабочих ассоциаций, которые должны использовать их... федеративный союз всех рабочих ассоциаций... [составит]
Коммуну... [Коммунальный совет [будет состоять] из... делегатов... наделенных полномочными, но подотчетными и сменяемыми
мандатами... все провинции, коммуны и ассоциации... путем первой
реорганизации на революционных началах... [образуют] федерацию
повстанческих ассоциаций, коммун и провинций... [и] организуют
революционную силу, способную победить реакцию... [и для] самообороны... [Революция] везде должна быть возглавляема народом, и
верховный контроль всегда должен принадлежать народу, организованному в свободную федерацию сельскохозяйственных и про125

мышленных ассоциаций... организованных снизу вверх посредством
революционного делегирования» [Bakunin: Selected Writings, pp.
170-2].
Как и Бакунин, Кропоткин подчеркивал, что революция преображает тех, кто в ней участвует. Как он отметил в своем классическом
труде о Французской революции, «революционное воспитание народа
по степеням осуществлялось самой революцией». Частью этого процесса было создание новых организаций, которые позволяли народным массам принимать участие в принятии решений революции. Он
указал на «народную коммуну», утверждая, что «революция началась
с создания коммуны... и через это учреждение она приобрела...
огромную власть». Он подчеркнул, что именно «с помощью “районов” [Коммуны]... массы, привыкшие действовать без получения
приказов от национальных представителей, практиковали то, что
позже будет названо прямым самоуправлением». Такая система не
предполагала изоляции, поскольку, хотя «районы стремились сохранить свою независимость», они также «стремились к единству действий, не в подчинении Центральному комитету, а в федеративном союзе». Таким образом, Коммуна «была создана снизу вверх,
путем объединения районных организаций; она возникла революционным путем, на основе народной инициативы». Таким образом,
процесс классовой борьбы, потребности борющихся против существующей системы, породил основу анархического общества, ибо «районы
Парижа заложили фундамент новой, свободной, социальной организации». Неудивительно, что он утверждал, что «принципы анархизма... уже датируются 1789 годом, и что они берут свое начало не в
теоретических спекуляциях, а в делах Великой французской революции», и что «либертарии, без сомнения, сделали бы то же самое
сегодня» [Великая французская революция, Т. 1].
Аналогично, как мы отмечали в главе H.2.6, во «Взаимопомощи как фактор эволюции» мы находим его аргументы в пользу
того, что забастовки и профсоюзы являются выражением взаимопомощи в капиталистическом обществе. В другом месте Кропоткин
утверждал, что «рабочие комбинации», подобные «Секциям» французской революции, были одним из «главных народных анархистских течений» в истории, выражая «то же самое народное сопротивление растущей власти немногих» [Анархизм]. Для Кропоткина, как и для Бакунина, либертарные рабочие союзы были «естественными органами для прямой борьбы с капитализмом и для со126

ставления будущего общественного строя» [цит. по: Paul
Avrich, The Russian Anarchists, p. 81].
Как видно, основные анархистские мыслители указывали на
формы организации, автономно созданные и управляемые рабочим
классом, как на основу анархистского общества. Бакунин и Кропоткин
указывали на боевые, основанные на прямом действии профсоюзы, а
Прудон – на эксперименты рабочих в области кооперативного производства и взаимного кредитования. Позже анархисты последовали за
ними. Анархо-синдикалисты, также как Бакунин и Кропоткин, указывали на развивающееся рабочее движение как на основу анархического общества, как на фундамент для свободной федерации рабочих ассоциаций, которые составят коммуну. Другие, такие как русские Максимов, Аршинов, Волин и Махно, рассматривали стихийно созданные
рабочие советы 1905 и 1917 годов как основу свободного общества, как
еще один пример бакунинской федерации рабочих ассоциаций.
Таким образом, для всех анархистов структурная основа анархического общества была создана классовой борьбой, потребностями
людей рабочего класса противостоять угнетению, эксплуатации и
иерархии. Как подчеркивал Кропоткин, «во время революции новые
формы жизни всегда будут прорастать на развалинах старых
форм... Законодательство будущего невозможно. Мы можем лишь
смутно угадывать его основные тенденции и расчищать для него
дорогу» [Evolution and Environment, pp. 101-2]. Эти основные тенденции были обнаружены на практике потребностями классовой
борьбы. Необходимость практиковать взаимопомощь и солидарность
для выживания при капитализме (как и в любой другой враждебной
среде) заставляет рабочих и другие угнетенные группы объединяться
для борьбы со своими угнетателями и эксплуататорами. Таким образом, сотрудничество, необходимое для либертарного социалистического общества, как и его организационная структура, будет порождено необходимостью сопротивления угнетению и эксплуатации при капитализме. Процесс сопротивления порождает организацию во все
более широком масштабе, которая, в свою очередь, может стать основой свободного общества, поскольку потребности борьбы способствуют развитию либертарных форм организации, таких как принятие
решений снизу вверх, автономия, федерализм, уполномоченные делегаты, подлежащие немедленному отзыву, и так далее.
Например, собрание забастовщиков будет основным форумом
для принятия решений в борьбе за повышение заработной платы и
127

улучшение условий труда. Оно создаст забастовочный комитет для реализации своих решений и направит делегатов для распространения
забастовки. Эти делегаты вдохновляют другие забастовки, что требует
создания новой организации для координации борьбы. В результате
делегаты всех забастовок собираются и создают федерацию (совет рабочих). Забастовщики решают занять рабочие места, а забастовочные
собрания берут под контроль средства производства. Забастовочные
комитеты становятся основой для фабричных комитетов, которые
могли бы управлять рабочими местами на основе самоуправления рабочих через собрания на рабочих местах (бывшие собрания забастовщиков). Федерация делегатов забастовщиков становится местным
коммунальным советом, заменяя существующее государство самоуправляемой федерацией рабочих ассоциаций. Таким образом, классовая борьба создает основу свободного общества.
Это, очевидно, означает, что любые предложения о том, как будет выглядеть анархистское общество, основаны на том,
что реальная структура свободного общества будет продуктом реальной борьбы. Это означает, что форма свободного общества
будет сформирована процессом социальных изменений и органами,
которые он создает. Это важный момент, и его стоит повторить.
Итак, помимо того, что люди в борьбе изменяют себя, изменяя
мир, они также создают средства, с помощью которых они могут
управлять обществом. Будучи вынужденными организовывать и
управлять своей борьбой, они привыкают к самоуправлению и самодеятельности и создают возможность свободного общества и организаций, которые будут в нем существовать. Анархия – это не прыжок в
темноту, а скорее естественное развитие борьбы за свободу в несвободном обществе. Контуры свободного общества будут формироваться
в процессе его создания и, следовательно, не будут искусственной конструкцией, навязанной обществу. Скорее, оно будет создаваться снизу
вверх самим обществом по мере того, как люди рабочего класса
начнут освобождаться от иерархии. Таким образом, классовая борьба
преобразует как тех, кто в ней участвует, так и общество и создает организационную структуру и людей, необходимых для либертарного
общества.
Это ясно говорит о том, что средства, которые поддерживают
анархисты, важны, поскольку они оказывают прямое влияние на цели,
которые они создают. Другими словами, средства влияют на цели, поэтому наши средства должны отражать цели, к которым мы стремим128

ся, и расширять возможности тех, кто их использует. Поскольку нынешнее положение вещей основано на угнетении, эксплуатации и отчуждении рабочего класса, любая тактика, используемая в стремлении к свободному обществу, должна быть основана на сопротивлении
и уничтожении этого зла. Именно поэтому анархисты делают акцент
на тактике и организациях, которые увеличивают силу, уверенность,
автономию, инициативу, участие и самодеятельность угнетенных людей. Как мы указываем в разделе J («Что предпринимают анархисты?»), это означает поддержку прямого действия, солидарности и
самоуправляемых организаций, созданных и управляемых снизу
вверх. Только сражаясь в собственных битвах, полагаясь на себя, свои
способности и силу, в организациях, которые мы сами создаем и которыми сами управляем, мы можем обрести силу, уверенность и опыт,
необходимые для изменения общества к лучшему и, надеемся, создания нового общества взамен нынешнего.
Нет необходимости говорить, что революционное движение никогда не будет в самом начале чисто анархическим:
«Все рабочие и крестьянские движения, которые имели место... были движениями в рамках капиталистического режима и
были в большей или меньшей степени окрашены анархизмом. Это
совершенно естественно и понятно. Рабочий класс действует не в
мире желаний, а в реальном мире, где он ежедневно подвергается
физическим и психологическим ударам враждебных сил... рабочие постоянно испытывают на себе влияние всех реальных условий капиталистического режима и промежуточных групп... Поэтому естественно, что борьба, которую они ведут, неизбежно несет на себе
печать различных условий и характеристик современного общества. Борьба никогда не может родиться в законченной и совершенной анархической форме, которая отвечала бы всем требованиям
идей... Когда народные массы вступают в борьбу больших размеров,
они неизбежно начинают с ошибок, допускают противоречия и отклонения, и только в процессе этой борьбы они направляют свои
усилия в сторону того идеала, за который они борются» [Peter
Arshinov, The History of the Makhnovist Movement, pp. 239-40].
Роль анархистов – «помочь массам встать на правильный
путь в борьбе и в строительстве нового общества» и «поддержать
их первые конструктивные усилия, помочь им интеллектуально».
Однако рабочий класс, «овладев борьбой и начав социальное строи129

тельство, уже не уступит никому инициативу в созидательной
работе. Тогда рабочий класс сам направит себя своей мыслью, сам
создаст свое общество по своим планам» [Arshinov, там же, pp. 2401]. Все, что могут сделать анархисты – помочь этому процессу, участвуя в нем, разъясняя свою позицию и привлекая людей к анархистским идеям (подробнее см. подраздел J.3). Таким образом, процесс
противостояния, будем надеяться, превратит борьбу против капитализма и государства в борьбу за анархизм.
Наконец, мы должны подчеркнуть, что в классовой борьбе создается лишь начальная основа свободного общества. По мере развития
анархического общества оно начнет меняться и развиваться так, как
мы не можем предсказать. Формы, в которых люди выражают свою
свободу и контроль над собственной жизнью, по необходимости будут
меняться по мере изменения требований и потребностей. Как утверждал Бакунин:
«Наука, самая рациональная и глубокая, не может угадать
формы будущей общественной жизни. Она может определить
только отрицательные условия, логически вытекающие из
строгой критики существующего общества. Таким образом, социально-экономическая наука при такой критике дошла до отрицания
лично-наследственной собственности и, следовательно, до отвлеченного и, как бы сказать, отрицательного положения собственности коллективной, как необходимого условия будущего социального строя. Таким же путем дошла она до отрицания самой
идеи государства и государствования, т. е. управления обществом
сверху вниз, во имя какого бы то ни было мнимого права, богословского или метафизического, божественного или интеллигентноученого, и вследствие того пришла к противоположному, а потому
и отрицательному положению – к анархии, т. е. самостоятельной
свободной организации всех единиц или частей, составляющих общины, и их вольной федерации между собою, снизу вверх, не по приказанию какого бы то начальства, даже избранного, и не по указаниям какой-либо ученой теории, а вследствие совсем естественного
развития всякого рода потребностей, проявляемых самою жизнью.
Поэтому никакой ученый не в состоянии научить народ, не в
состоянии определить даже для себя, как народ будет и должен
жить на другой день социальной революции. Это определится, вопервых, положением каждого народа и, во-вторых, теми стремлениями, которые в них проявятся и будут сильнее действовать, от130

нюдь же не руководствами и уяснениями сверху и вообще никакими
теориями, выдуманными накануне революции» [Statism and
Anarchy, pp. 198-9].
Поэтому, хотя разумно заключить, что, например, федерация забастовочных/фабричных собраний и их советов/комитетов будет основой, на которой первоначально будет организовано производство,
эта основа будет изменяться с учетом меняющихся производственных
и социальных потребностей. Фактически созданные структуры будут,
по необходимости, трансформироваться по мере того, как промышленность будет преобразовываться снизу вверх для удовлетворения
реальных потребностей общества и производителей, поскольку структура и характер труда и промышленности, развитые при капитализме,
несут на себе следы его экономического класса, иерархии и власти («радикальная социальная экология не только поднимает традиционные вопросы, такие как воссоединение сельского хозяйства с
промышленностью, но и ставит под вопрос саму структуру промышленности» [Murray Bookchin, The Ecology of Freedom, p. 408]).
Поэтому при самоуправлении рабочих промышленность, труд и вся
структура и организация производства будут преобразованы так, как
мы сегодня можем только предполагать. Мы можем указать общее
направление (т.е. самоуправляемое, экологически сбалансированное,
децентрализованное, федеральное, расширяющее права и возможности, творческое и т.д.), но это все. Точно так же, по мере преобразования городов и поселков в экологически интегрированные коммуны,
первоначальные собрания общин и их федерации будут трансформироваться вместе с преобразованием нашего окружения. Во что они
превратятся, мы не можем предсказать, но их основы – мгновенный
отзыв, делегирование полномочий вместо представительства, принятие решений снизу вверх и так далее – останутся.
Итак, хотя анархисты рассматривают «будущее в настоящем» как начальную основу свободного общества, мы признаем, что
такое общество будет развиваться и изменяться. Однако фундаментальные принципы свободного общества не изменятся, и поэтому полезно представить краткое описание того, как такое общество могло
бы работать, основываясь на этих принципах.

131

I.3 Как могла бы выглядеть экономическая структура
анархии?
Здесь мы рассмотрим возможные рамки либертарносоциалистической экономики. Мы подчеркиваем, что речь идет именно о рамках, а не о всей системе, поскольку вполне вероятно, что в
любом анархическом обществе в разных районах будет сосуществовать множество экономических систем, в зависимости от того, чего хотят люди в этих районах. «В каждой местности, — утверждает Диего
Абад де Сантильян, — степень коммунизма, коллективизма или мутуализма будет зависеть от преобладающих условий. Зачем диктовать правила? Мы, которые сделали свободу нашим знаменем, не
можем отрицать ее в экономике. Поэтому должно быть свободное
экспериментирование, свободное проявление инициативы и предложений, а также свобода организации». Таким образом, анархизм «может быть реализован в многообразии экономических механизмов, индивидуальных и коллективных. Прудон выступал за
мютюэлизм, Бакунин – за коллективизм, Кропоткин – за коммунизм. Малатеста задумал возможность смешанных соглашений,
особенно в первый период» [After the Revolution, p. 97 and p. 96].
Здесь мы выделим и обсудим четыре основные школы анархистской экономической мысли: индивидуалистический анархизм, мютюэлизм, коллективизм и коммунизм. Читатель должен сам оценить, какая школа лучше всего максимизирует индивидуальную свободу и хорошую жизнь (как мудро сказал анархо-индивидуалист Джозеф Лабади: «Анархизм не будет диктовать им никаких четких правил относительно того, что они должны делать, но он открывает перед
ними возможности применения на практике их собственных идей по
увеличению
их
собственного
счастья» [The
Individualist
Anarchists, pp. 260-1]). «Ничто так не противоречит истинному
духу анархии, как единообразие и нетерпимость», — утверждал Кропоткин. «Свобода развития предполагает различие развития, следовательно, различие идей и действий». Опыт, таким образом, –
«лучший учитель, а необходимый опыт может быть приобретен
только при полной свободе действий» [цит. по: Ruth Kinna, "Fields of
Vision: Kropotkin and Revolutionary Change", pp. 67-86, SubStance,
Vol. 36, No. 2, p. 81]. Конечно, могут быть и другие экономические
практики, но они не могут быть либертарными. По словам Малатесты:
132

«Если признать основной принцип анархизма, который заключается в том, что никто не должен желать или иметь возможность приводить других в состояние подчинения и обязывать их работать на него, то становится ясно, что те и только те образы
жизни, которые уважают свободу и признают, что каждый человек имеет равное право на средства производства и на полное пользование продуктом своего труда, имеют что-то общее с анархизмом» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 33].
Кроме того, следует помнить, что на практике невозможно отделить экономическую сферу от социальной и политической, поскольку
между ними существует множество взаимосвязей: такие анархистские
мыслители, как Бакунин, утверждали, что «политические» институты
свободного общества будут основаны на рабочих ассоциациях, а Кропоткин ставил коммуну в центр своего видения анархокоммунистической экономики и общества. Таким образом, в анархистской теории нет четкого разделения между социальными и экономическими формами – как и должно быть, поскольку общество не
рассматривается и не может рассматриваться отдельно от экономики
или уступать ей. Анархистское общество будет пытаться интегрировать социальное и экономическое, встраивая последнее в первое, чтобы устранить любые вредные внешние эффекты, связанные с экономической деятельностью, перекладываемые на общество. Как утверждал Карл Поланьи, капитализм «означает не что иное, как управление обществом в качестве дополнения к рынку. Вместо того чтобы экономика была встроена в социальные отношения, социальные
отношения встроены в экономическую систему» [The Great
Transformation, p. 57] Учитывая негативные последствия такого положения вещей, неудивительно, что анархизм стремится обратить его
вспять.
Кроме того, обсуждая сначала экономику, мы не подразумеваем,
что экономическое господство или эксплуатация важнее, чем другие
аспекты общей системы господства, например, социальные иерархии,
патриархальные ценности, расизм и т.д. Мы придерживаемся такого
порядка изложения из-за необходимости излагать что-то одно за раз,
но было бы не менее просто начать с социальной и политической
структуры анархии. Однако Рудольф Роккер прав, утверждая, что экономические преобразования являются необходимым аспектом социальной революции:
133

«[Развитие] общества в этом направлении [т.е. общества без
гражданства] невозможно без фундаментальной революции в существующих экономических механизмах; ибо тирания и эксплуатация
растут на одном дереве и неразрывно связаны друг с другом. Свобода индивида обеспечена только тогда, когда она опирается на экономическое и социальное благосостояние всех... Личность индивида
стоит тем выше, чем глубже она укоренена в обществе, из которого проистекают богатейшие источники его нравственной силы.
Только в свободе возникает в человеке сознание ответственности
за свои поступки и уважение к правам других; только в свободе может раскрыться во всей своей силе этот ценнейший из социальных
инстинктов: сочувствие человека к радостям и горестям своих
ближних и вытекающий отсюда импульс к взаимной помощи, в котором коренится вся социальная этика, все идеи социальной справедливости» [Nationalism and Culture, pp. 147–8].
Целью любого анархистского общества было бы максимизировать свободу, дать каждому человеку право творить:
«Если верно, как я считаю, что фундаментальным элементом
человеческой природы является потребность в творческой работе
или творческом поиске, в свободном творчестве без произвольного
ограничивающего влияния принудительных институтов, то, конечно, из этого следует, что достойное общество должно максимизировать возможности для реализации этой фундаментальной человеческой характеристики. Итак, федеративная, децентрализованная система свободных ассоциаций, включающая экономические
и социальные институты, – это то, что я называю анархосиндикализмом. И мне кажется, что это подходящая форма социальной организации для передового технологического общества, в
котором человеческие существа не должны быть принуждены к положению инструментов, винтиков в машине» [Noam Chomsky, Manufacturing Consent: Noam Chomsky and the Media, p. 31].
Итак, как и следовало ожидать, поскольку суть анархизма заключается в противостоянии иерархической власти, анархисты полностью выступают против того, как организована современная экономика. Это происходит потому, что власть в экономической сфере воплощена в централизованных, иерархических корпорациях, которые дают
элитному классу (капиталистам) диктаторский контроль над сред134

ствами производства, находящимися в частной собственности, превращая большинство населения в исполнителей заказов (т.е. в наемных рабов). Напротив, либертарно-социалистическая экономика будет
основана на децентрализованных, эгалитарных рабочих местах, в которых работники самостоятельно распоряжаются своим трудом на
средствах производства, находящихся в общественной собственности.
Ключевые принципы либертарного социализма – децентрализация, самоуправление, обобществление, добровольная ассоциация и
свободная федерация. Эти принципы определяют форму и функции
как экономической, так и политической систем. В этом подразделе мы
рассмотрим только экономическую систему. Бакунин дает прекрасный
обзор такой экономики, когда пишет, что в свободном обществе «земля принадлежит только тем, кто обрабатывает ее своими руками; сельскохозяйственным коммунам. Капитал и все орудия
производства принадлежат рабочим; рабочим ассоциациям». Эти
ассоциации часто называют «кооперативами» и «синдикатами» (см.
главу I.3.1). Это подкрепляет важнейшую экономическую концепцию
либертарных социалистов – «самоуправление трудящихся». Это
относится к тем, кто делает работу, управляя ею, где земля и рабочие
места «принадлежат и управляются самими трудящимися: их свободно организованными федерациями промышленных и сельскохозяйственных рабочих» (см. главу I.3.2). Для большинства анархистов
«обобществление» является необходимой основой свободного общества, так как только она обеспечивает всеобщее самоуправление путем
предоставления свободного доступа к средствам производства (см.
глава I.3.3). Таким образом, анархистская экономика будет основана
на том, что «земля, орудия производства и весь прочий капитал» будут «превращены в коллективную собственность всего общества и будут использоваться только рабочими, т.е. их сельскохозяйственными и промышленными ассоциациями» [Bakunin on
Anarchy, p. 247, p. 400 and p. 427].
Как резюмировал Беркман:
«Революция ликвидирует частную собственность на средства
производства и распределения, и вместе с этим исчезнет капиталистический бизнес. В личном владении останутся только вещи,
которыми вы пользуетесь. Так, ваши часы останутся вашими, но
часовой завод будет принадлежать народу. Земля, машины и все
общественные учреждения станут общественной собственностью;
135

они не будут ни покупаться, ни продаваться. Реальное пользование
будет давать лишь право пользования – как обладание, а не собственность. Например, организация шахтёров-угольщиков будет
отвечать за шахты, не как их собственник, а как администратор.
Точно так же братство железнодорожников будет руководить работой железных дорог и т. д. Общественное владение, коллективно
управляемое в интересах сообщества, встанет на место персональной собственности, управляемой частными лицами ради получения прибыли» [What is Anarchism?, p. 217].
Таким образом, решение, предлагаемое социальными анархистами, заключается в общественной собственности на средства производства и распределения, при этом каждое предприятие будет управляться сообща его членами. Однако ни одно производство не существует изолированно, и оно будет стремиться к объединению с другими, чтобы обеспечить себя сырьем, необходимым для производства, и
чтобы то, что оно производит, шло тем, кто в этом нуждается. Эти связи будут основаны на анархистских принципах свободного соглашения и добровольной федерации (см. главу I.3.4). Для социальных
анархистов это дополняется конфедеративными органами или координационными советами на двух уровнях: во-первых, между всеми
фирмами определенной отрасли; во-вторых, между всеми отраслями
(включая сельское хозяйство) всего общества (главу I.3.5). Такие федерации могут, в зависимости от типа рассматриваемого анархизма,
также включать народные финансовые институты.
Если для некоторых анархо-синдикалистов такие изменения
считались бы достаточными, то большинство анархо-коммунистов
считают, что экономическая федерация должна быть подотчетна всему обществу (т.е. экономика должна быть обобществлена). Это связано
с тем, что не все в обществе работают (например, молодые, старые и
немощные) и не все принадлежат к синдикату (например, самозанятые), но поскольку им также приходится жить, соглашаясь с результатами экономических решений, они должны иметь право голоса при их
принятии. Другими словами, при анархо-коммунизме работники
принимают решения, касающиеся их работы и рабочих мест, а моменты, затрагивающие общества обсуждаются всеми. Анархистское общество основано на свободном доступе, и ресурс контролируется теми,
кто его использует. Это децентрализованная, самоуправляемая организация, члены которой могут отделиться в любой момент и в которой
вся власть и инициатива исходят от низов и возвращаются к ним. В
136

таком обществе сочетаются свободная ассоциация, федерализм и самоуправление с общинной собственностью. Его основой является свободный труд, а социализация существует для того, чтобы дополнять и
защищать его. Подобная экономическая федерация в масштабах всего
общества – это не то же самое, что централизованное государственное
агентство, как в концепции национализированной или государственной промышленности.
Точная динамика социализированной самоуправляемой системы
варьируется между анархистскими школами. Наиболее очевидно, как
обсуждалось в главе I.3.6, в то время как индивидуалисты считают
конкуренцию между предприятиями вполне допустимыми, а мютюэлисты видят ее негативные аспекты, но считают ее необходимой, коллективисты и коммунисты выступают против конкуренции и утверждают, что свободное общество может без нее обойтись. Более того,
обобществление не следует путать с принудительной коллективизацией – отдельные люди и группы будут вольны не вступать в синдикаты
и смогут действовать самостоятельно (см. главу I.3.7). Наконец, анархисты утверждают, что такая система будет применима ко всем экономикам, независимо от размера и развития, и нацелена на экономику, основанную на технологии соответствующего размера (марксистские утверждения остаются в силе – см. главу I.3.8).
Независимо от вида анархии, все анархисты согласны с важностью децентрализации, свободного соглашения и свободной ассоциации. Резюме Кропоткина о том, как будет выглядеть анархия, дает
прекрасное представление о том, какого рода общества желают анархисты:
«гармония в таком обществе достигается не подчинением закону, не повиновением какой-либо власти, а свободными соглашениями, заключенными между различными группами, территориальными и профессиональными, свободно образованными для производства и потребления, а также для удовлетворения бесконечного
разнообразия потребностей и стремлений цивилизованного человека.
В обществе, развитом по этому пути... добровольные ассоциации... представляли бы собой переплетенную сеть, состоящую из
бесконечного множества групп и федераций всех размеров и степеней, местных, региональных, национальных и международных, временных или более или менее постоянных – для всех возможных целей: производства, потребления и обмена, связи, санитарных меро137

приятий, образования, взаимной защиты, обороны территории и
так далее; и, с другой стороны, для удовлетворения все возрастающего числа научных, художественных, литературных и общественных потребностей.
Более того, такое общество не будет представлять собой ничего неизменного. Напротив – как это наблюдается в органической
жизни в целом – гармония будет (как утверждается) результатом
постоянно меняющегося приспособления и перестройки равновесия
между множеством сил и влияний, и это приспособление будет тем
легче получить, что ни одна из сил не будет пользоваться особой
защитой со стороны государства» [Anarchism, p. 284].
Если подобная система звучит «утопично», то следует помнить,
что она была фактически реализована и неплохо работала в коллективистской экономике, организованной во время Испанской революции
1936 года, несмотря на огромные препятствия, создаваемые продолжающейся гражданской войной, а также неустанными (и в конечном
итоге успешными) усилиями республиканцев, сталинистов и фашистов по ее подавлению (см. подраздел I.8 для введения)
Наряду с этим (и другими) примерами «анархии в действии» существуют и другие либертарно-социалистические экономические системы, описанные в письменном виде. Все они имеют общие черты самоуправления рабочих, сотрудничества и так далее, которые мы обсуждаем здесь и в подразделе I.4. Эти тексты включают «Синдикализм» (Syndicalism)
Тома
Брауна, «Программу
анархо-синдикализма» (The Program of Anarcho-Syndicalism)
Г.П. Максимова, «Гильдейский социализм в новой редакции» (Guild Socialism Restated) и «Самоуправление в промышленности» (Self-Government in Industry) Г.Д.Х. Коула, «После революции» (After the Revolution) Диего Абада де
Сантильяна, «Анархистская экономика» (Anarchist Economics)
и «Принципы либертарной экономики» (Principles of Libertarian Economy) Абрахама Гильена, «Рабочие советы и экономика
самоуправляемого общества» (Workers Councils and the
Economics of a Self-Managed Society) Корнелиуса Касториадиса и
другие. Краткое резюме видения свободного общества испанскими
анархистами можно найти в главе 3 книги Роберта Александера «Анархисты в гражданской войне в Испании» (The
Anarchists in the Spanish Civil War) (vol. 1). Некоторые анархисты
поддерживают так называемую «экономику участия» (сокращен138

но Parecon), а также «Политическую экономию экономики
участия» (The Political Economy of Participatory Economics)
и «Взгляд в будущее: Экономика участия для XXI века» (Looking Forward: Participatory Economics for the Twenty
First Century) Майкла Альберта и Робина Ханела стоит прочитать,
поскольку они содержат хорошее введение в этот проект.
Вымышленные
рассказы
включают «Новости
из
да» Уильяма Морриса, превосходную книгу «Одержи-мые» (The
Dispossessed) Урсулы Ле Гуин, «Жен-щины на краю времени» (Women on the Edge of Time) Мардж Пирси и «Последний
капиталист» (The Last Capitalist) Стива Каллена. Романы Иэна М.
Бэнкса «Культура» рассказывают об анархо-коммунистическом обществе, но поскольку они настолько технологически развиты, то могут
лишь дать представление о целях либертарного социализма и менталитете людей, живущих в условиях свободы (романы «Государство
искусства» (The State of the Art) и «Игрок игр» (The Player of
Games) противопоставляют Культуру иерархическим обществам, в
первом случае – Земле 1977 года).
I.3.1 Что такое «синдикат»?
Cиндикат (также называемый «кооператив производителей», или «кооператив», «коллектив», «коммуна производителей»,
«ассоциация производителей», «фабрика гильдии» или «рабочее место гильдии») – это демократически самоуправляемое производственное предприятие, активы которого контролируются его работниками. Это полезный общий термин для описания ситуации, к которой
стремятся анархисты, когда «ассоциации мужчин и женщин... работают на земле, на фабриках, в шахтах и так далее, [сами являются] руководителями производства» [Kropotkin, Evolution and
Environment, p. 78].
Это означает, что там, где труд коллективный, «собственность
на производство также должна быть коллективной». «Каждая мастерская, каждая фабрика, – справедливо полагал Джеймс Гийом, –
организуется в ассоциацию рабочих, которые будут свободно
управлять производством и организовывать свой труд так, как
они считают нужным, при условии, что права каждого рабочего
будут защищены и будут соблюдаться принципы равенства и справедливости». Это относится и к земле, поскольку анархизм стремится
ответить на «вопрос, как лучше обрабатывать землю и какая форма
владения ею лучше». Неважно, будут ли крестьяне «сохранять свои
139

участки земли и продолжать обрабатывать их с помощью своих
семей» или они «получат в коллективное владение огромные
участки земли и будут обрабатывать их сообща», поскольку «главная цель революции» достигнута, а именно: «земля теперь
является собственностью тех, кто ее обрабатывает, и крестьяне
больше не работают на прибыль праздного эксплуататора, который живет их потом». Все «бывшие наемные рабочие» станут «партнерами и будут делить... продукты, которые их общий труд извлекает из земли», поскольку «революция отменит сельскохозяйственное рабство и пеонаж, и сельскохозяйственный пролетариат
будет состоять только из свободных рабочих, живущих в мире и
изобилии». Как и на промышленных предприятиях, «внутренняя организация... не обязательно должна быть одинаковой; организационные формы и процедуры будут сильно варьироваться в зависимости от предпочтений ассоциированных рабочих». Управление общиной «может быть поручено, например, либо отдельному лицу,
либо комиссии из многих членов», но всегда будет «избираться всеми
членами» ["On Building the New Social Order", pp. 356-79, Bakunin on
Anarchism, p. 363, p. 359, p. 360 and p. 361].
Следует отметить, что идея разрушения иерархического капиталистического производства – так же стара, как и сам анархизм. Прудон в 1840 году утверждал, что целью является общество «собственников без хозяев» (а не наемных рабочих и арендаторов, «контролируемых собственниками») с «лидерами, инструкторами, управляющими» и т.д., которые «должны быть избраны из
числа рабочих самими рабочими» [What is Property?, p. 167 and p.
137].
«Взаимность, взаимодействие существует, — утверждал
Прудон, — когда все рабочие в какой-либо отрасли, вместо того
чтобы работать на предпринимателя, который платит им и
оставляет себе их продукцию, работают друг на друга и таким образом сотрудничают в производстве общего продукта, прибыль от
которого они делят между собой. Распространите принцип взаимности, объединяющий труд каждой группы, на рабочие общества
как единицы, и вы создадите форму цивилизации, которая со всех
точек зрения – политической, экономической и эстетической – радикально отличается от всех предыдущих цивилизаций». В целом: «Все связаны и все свободны» [цит. по: Martin Buber, Paths in
Utopia, pp. 29-30 and p. 30].
140

Эта идея также не была придумана Прудоном и другими анархистами. Скорее, она была впервые выдвинута самими рабочими и впоследствии подхвачена такими людьми, как Прудон и Бакунин. Идея о
том, что наемный труд будет заменен ассоциированным, выдвигалась
в разных странах в XIX веке. Во Франции это произошло во время
волны забастовок и протестов, вызванных революцией 1830 года. В
том году парижские печатники выпустили газету (L'Artisan: Journal de
la classes ouvriere), в которой говорилось, что единственный способ
прекратить эксплуатацию со стороны хозяев – это создание рабочих
кооперативов. Во время забастовок 1833 года эту идею поддержало
множество квалифицированные рабочие, и поэтому кооперативы стали рассматриваться многими рабочими как способ освобождения от
наемного труда. Прудон даже взял термин Mutualisme (мютюэлизм)
у рабочих Лиона в начале 1840-х годов, и их идеи кооперативного кредита, обмена и производства оказали на него такое же влияние, как и
он на них. В Америке, как отмечает Хомский, «если мы вернемся к рабочей активности первых дней промышленной революции, к прессе
рабочего класса в 1850-х годах и т.д., то обнаружим в ней настоящий дух анархизма. Хотя, рабочие Америки никогда не слышали о
европейском анархизме, они считали само собой разумеющимся,
что наемный труд мало чем отличается от рабства, что рабочие
должны владеть мельницами» [Anarchism Interview]. Как мы отметили в главе F.8.6, это была обычная реакция людей из рабочего
класса, столкнувшихся с реальностью капитализма.
Синдикат во многом похож на кооператив при капитализме.
Прудон указывал, что такая организация предприятия очень похожа
на его собственный идеал, а «кооперативные ассоциации» были ключевой частью его «всеобщей ликвидации» капиталистического общества [General Idea of the Revolution in the Nineteenth Century,
p. 203]. Бакунин, в свою очередь, утверждал, что анархисты «убеждены, что кооператив будет преобладающей формой социальной организации в будущем, в каждой отрасли труда и науки» [Basic
Bakunin, p. 153]. Таким образом, даже на ограниченных примерах
кооперативов, функционирующих на капиталистическом рынке,
можно увидеть основные черты либертарной социалистической экономики. Основной экономический элемент, рабочее место, будет
представлять собой свободную ассоциацию людей, которые будут организовывать свой совместный труд на равных. Снова процитируем
Бакунина: «Только ассоциированный труд, то есть труд, организо141

ванный на принципах взаимности и сотрудничества, адекватен задаче поддержания... цивилизованного общества» [The Political
Philosophy of Bakunin, p. 341].
Сотрудничество в данном контексте означает, что политические решения, касающиеся ассоциации, будут основываться на принципе «один человек – один голос», а административный персонал будет избираться и нести ответственность перед всем рабочим коллективом. По словам экономиста Дэвида Эллермана: «Каждое предприятие должно быть юридически реструктурировано как партнерство всех, кто работает на предприятии. Каждое предприятие
должно быть демократической фирмой, принадлежащей работникам» [The Democratic Worker-Owned Firm, p. 43]. Анархисты, что
неудивительно, отвергают ленинистскую идею о том, что государственная собственность означает конец капитализма, как упрощенную
и запутанную. Собственность – это юридические отношения. Реальный вопрос – это вопрос управления. Управляют ли работники производством? Если да, то мы имеем настоящее (т.е. либертарное) социалистическое общество. Если нет, то мы имеем некую
форму классового общества (например, в Советском Союзе государство заменило класс капиталистов, но рабочие по-прежнему не имели
официального контроля над своим трудом и/или продуктом этого
труда).
Самоуправление на рабочем месте не означает, как предполагают некоторые защитники капитализма, что знания и умения будут игнорироваться, а все решения будут приниматься всеми. Это очевидное заблуждение, поскольку, например, инженеры лучше понимают
свою работу, чем не инженеры, и при самоуправлении рабочих будут
управлять ею напрямую:
«мы должны ясно понимать, в чем состоит эта гильдейская
демократия, и особенно как она влияет на отношения между различными классами рабочих, входящих в одну гильдию. Поскольку
гильдия включает в себя все рабочие руки и мозги, занятых в общем
деле, очевидно, что среди ее членов будут существовать очень
большие различия в функциях, технических навыках и административных полномочиях. Ни Гильдия в целом, ни завод Гильдии не могут решать все вопросы путем массового голосования, как и демократия Гильдии не может означать, что по всем вопросам каждый
член должен считаться с одним и не более чем с одним. Массовое голосование по вопросу техники, понятной лишь нескольким экспер142

там, было бы явным абсурдом, и, даже если не принимать во внимание элемент техники, фабрика, управляемая постоянными массовыми голосованиями, не была бы ни эффективной, ни вообще приятным местом для работы. В Гильдиях будут техники, занимающие особые позиции в силу своих знаний, и администраторы, обладающие особой властью в силу как мастерства и способностей, так
и личных качеств» [G.D.H. Cole, Guild Socialism Restated, pp. 5051].
Тот факт, что принятие некоторых решений было делегировано
таким образом, иногда заставляет людей задавать вопрос: не будет ли
синдикат просто другой формой иерархии. Ответ заключается в том,
что он не будет иерархическим, потому что собрания и советы, открытые для всех рабочих, будут решать, какие виды принятия решений
делегировать, таким образом, гарантируя, что конечная власть остается у низов. Более того, власть принятия общеобязательных решений
не будет делегирована. Малатеста четко указывает на разницу между
административными и политическими функциями:
«Конечно, в каждом крупном коллективном предприятии
необходимо разделение труда, техническое управление, администрирование и т.д. Но авторитаристы неуклюже играют словами,
чтобы создать смысл существования правительства из вполне
реальной потребности в организации труда. Правительство, следует повторить, это совокупность людей, которые имели или захватили право и средства издавать законы и заставлять людей
подчиняться; администратор, инженер и т.д. – это люди, которые
назначены или берут на себя ответственность за выполнение
определенной работы и так далее. Правительство – это отданная
в чужие руки власть, то есть отказ от инициативы и суверенитета всех в пользу немногих; администрация означает делегирование
работы, связанной с координацией целых частей предприятия...
Пусть никто не путает функции правительства и администрации, ибо они по сути различны, и если сегодня эти два понятия часто путают, то только из-за экономических и политических привилегий» [Anarchy, p. 41-2].
Учитывая, что власть остается в руках собрания на рабочем месте, очевидно, что организация, необходимая для каждого коллективного действия, не может быть приравнена к правительству. Кроме то143

го, никогда не забывайте, что административный персонал избирается
остальными членами ассоциации и подотчетен им. Если, например,
выяснится, что определенный вид делегированных полномочий по
принятию решений используется не по назначению, они могут быть
отменены всем коллективом. Благодаря такому низовому контролю,
есть все основания полагать, что важнейшие виды деятельности по
принятию решений, которые могут стать источником власти (и, следовательно, способны серьезно повлиять на жизнь всех работников),
не будут делегированы, а останутся за рабочими собраниями. Например, полномочия, которые сегодня при капитализме авторитарно
осуществляются менеджерами, такие как найм и увольнение, внедрение новых методов производства или технологий, изменение ассортимента продукции, перемещение производственных мощностей, определение характера, темпов и ритма производственной деятельности и
так далее, останутся в руках ассоциированных производителей
и не будут никому делегированы.
Новые синдикаты будут создаваться по инициативе отдельных
людей внутри общин, также и на уровне конфедераций. Это может
быть инициатива работников существующего синдиката, желающих
расширить производство, или членов местного сообщества, которые
видят, что существующие синдикаты не обеспечивают должного уровня жизни в определенной сфере. В любом случае, синдикаты будут
добровольными объединениями для производства полезных товаров
или услуг, они будут возникать и исчезать по мере необходимости.
Видя основу в кооперативных рабочих местах, различные формы
анархизма по-разному видят их работу. При мютюэлизме рабочие организуются в синдикаты и разделяют его выгоды и потери. Это означает, что в «фирме, управляемой трудом, нет прибыли, есть только
доход, который делится между членами. Без работников фирма,
управляемая трудом, не имеет фонда заработной платы, и затраты на рабочую силу не учитываются среди расходов, вычитаемых из прибыли, как это происходит в капиталистической фирме.
Фирма, управляемая синдикатом, не нанимает рабочую силу. Это
коллектив рабочих, который нанимает капитал и необходимые
материалы» [Christopher Eaton Gunn, Workers' Self-Management
in the United States, pp. 41-2]. Таким образом, в свободной ассоциации рабочих, утверждали Прудон и его последователи, эксплуатация
прекратится, а рабочие будут получать полный продукт своего труда.
Это, следует отметить, не означает, что рабочие потребляют всю вы144

ручку от продаж на личное потребление (т.е. никаких инвестиций).
Коллектив сам контролирует, что делать с доходом от продаж, т.е.
сколько инвестировать, а сколько направлять на потребление:
«Если бы труд присваивал весь продукт, то это включало бы в
себя присвоение обязательств по имуществу, использованному в
процессе производства, в дополнение к присвоению произведенной
продукции. Нынешний труд должен был бы платить поставщикам
ресурсов (например, прошлому труду), чтобы удовлетворить эти
обязательства» [Ellerman, там же, p. 24].
Таким образом, при мютюэлизме излишки (прибыль) либо поровну делятся между всеми членами кооператива, либо неравномерно
в зависимости от вида выполняемой работы, причем процентное соотношение между видами работ определяется демократическим голосованием по принципу «один работник – один голос». Рабочие кооперативы такого типа обладают тем достоинством, что предотвращают эксплуатацию и угнетение труда капиталом, поскольку рабочие
не нанимаются за зарплату, а, по сути, становятся партнерами в фирме. Это означает, что рабочие контролируют как продукт своего труда
(так что прибавочная стоимость, которую они производят, не присваивается привилегированной элитой), так и сам процесс труда (так что
они больше не продают свою свободу другим). Однако такая ограниченная форма сотрудничества отвергается большинством анархистов.
Анархисты-немютюэлисты утверждают, что это, в лучшем случае,
лишь шаг в правильном направлении, а конечная цель – распределение по потребностям.
Производство для использования, а не для прибыли/денег –
ключевая концепция, которая отличает коллективистские и коммунистические формы анархизма от конкурентного мютюэлизма, отстаиваемого Прудоном. Это происходит по двум причинам. Во-первых, изза вредного влияния рынков, о котором мы говорили в главе I.1.3, кооперативы могут стать, по сути, «коллективными капиталистами» и
конкурировать друг с другом на рынке так же яростно, как настоящие
капиталисты. По словам Кропоткина, хотя кооперация имела «в основе своей характер взаимопомощи», ее «часто называют “индивидуализмом на акциях”», и «несомненно, что в настоящем своём виде она, действительно, содействует развитию кооперативного эгоизма, не только по отношению к обществу вообще, но
и в среде самих кооператоров» [Mutual Aid, p. 214]. Хотя он обсуж145

дал кооперативы при капитализме, его опасения в равной степени
применимы и к системе взаимопомощи конкурирующих синдикатов.
Это также привело бы к ситуации, когда рыночные силы обеспечили
бы принятие иррациональных решений (как с социальной, так и с индивидуальной точки зрения) вовлеченными работниками, чтобы выжить на рынке. Для мютюэлистов эта «иррациональность рациональности» – цена, которую необходимо заплатить за то, чтобы работники
получали полный продукт своего труда, и, кроме того, любая попытка
преодолеть эту проблему таит в себе многочисленные опасности для
свободы. Анархисты других направлений с этим не согласны. Они считают, что сотрудничество между рабочими местами может увеличить,
а не уменьшить свободу. Во-вторых, как уже говорилось в главе I.1.4,
распределение по труду не учитывает различные потребности работников (а также нетрудоспособных, таких как больные, молодые и старые). Таким образом, по мнению многих анархистов, мютюэлизм не
создает того, что они считают достойным обществом, где люди сотрудничают, чтобы обеспечить достойную жизнь для всех.
Что же насчет вступления в синдикат? По словам Коула, гильдии
(синдикаты) – это «открытые ассоциации, к которым может присоединиться любой мужчина [или женщина]», но «это, конечно, не
означает, что любой человек сможет требовать приема в гильдию
по своему выбору в качестве абсолютного права». Это означает, что
могут быть требования к обучению (например) и, очевидно, «мужчина [или женщина] явно не сможет попасть в гильдию,
если она не нуждается в свежих рекрутах для своей работы. У [работника] будет свободный выбор, но только из имеющихся вакансий» [Там же, p. 75] Как отмечает Дэвид Эллерман, важно помнить,
что «рынок труда не будет существовать» в самоуправляемой экономике, поскольку труд «всегда будет остаточным претендентом». «Существовал бы рынок труда в том смысле, что люди искали бы фирмы, в которые они могли бы вступить, — продолжает
Эллерман, — но это не был бы рынок труда в смысле продажи рабочей силы в трудовом договоре» [Там же, p. 91].
Таким образом, все школы социального анархизма основываются на том, что права пользования принадлежат конкретному синдикату, а право на продукцию принадлежит всем членам общины, а не
ограничено работниками синдиката. Новые члены синдиката имели
бы те же права и обязанности, что и существующие. Если бы это было
не так, то новые члены стали бы рабами существующих, и именно для
146

того, чтобы избежать этого, анархисты выступают за обобществление
(см. главу I.3.3). Общественная собственность дает право каждому человеку на необходимые блага и позволяет участвовать в управлении
наравне со всеми.
Очевидно, что, как и в любом обществе, человек может не иметь
возможности заниматься работой, которая ему наиболее интересна
(хотя, учитывая природу анархического общества, у него будет свободное время, чтобы заниматься ею в качестве хобби). Однако можно
представить, что анархистское общество будет заинтересовано в справедливом распределении работы и поэтому будет учитывать популярность работы при организации труда (см. главу I.4.13 о вопросе, кто
будет выполнять не самую популярную работу, и о распределении
труда в целом в анархистском обществе).
Конечно, может возникнуть опасность того, что синдикат или
гильдия попытаются ограничить вход из скрытых побуждений, как,
например, эксплуатация монопольной власти по отношению к другим
группам общества. Однако в анархистском обществе индивиды могут
свободно создавать свои собственные синдикаты, и это гарантирует,
что такая деятельность будет саморазрушительной. Кроме того, в
неиндивидуалистической анархистской системе синдикаты были бы
частью конфедерации (см. главу I.3.4). Межсиндикатские конгрессы
обязаны следить за тем, чтобы членство и работа в синдикатах не были ограничены каким-либо антисоциальным образом. Если человек
или группа людей считают, что их несправедливо исключили из синдиката, то на конгрессе будет организовано расследование этого случая. Таким образом, любые попытки ограничить вступление будут
сведены на нет (если они вообще имели место). И, конечно, отдельные
лица могут свободно создавать новые синдикаты или выходить из
конфедерации, если они того пожелают.
Вместе с вопросом о вступлении в синдикаты встает вопрос о
том, хватит ли мест для тех, кто ищет работу (то, что можно назвать
«безработицей»). В конечном счете, на рабочем месте всегда есть объективное количество свободных мест: нет смысла приглашать людей в
синдикат, если для них нет станков или материалов для работы! Сможет ли самоуправляемая экономика обеспечить достаточное количество свободных мест для тех, кто их ищет?
Возможно, неудивительно, что неоклассическая экономика
утверждает, что нет, и столь же неудивительно, что этот вывод основан не на эмпирических данных о реальных кооперативах, а на аб147

страктной модели, разработанной в 1958 году. Модель основана на
выводе последствий предположения, что фирма, управляемая трудом
(«иллирийская«), будет стремиться максимизировать чистый доход на
одного работника, а не, как в капиталистической фирме, максимизировать чистую прибыль. Это приводит к различным порочным результатам по сравнению с капиталистической фирмой. Это делает
экономику, основанную на кооперации, крайне нестабильной и неэффективной, а также приводит к тому, что кооперативы увольняют работников при росте цен, поскольку это максимизирует доход на одного (оставшегося) работника. Таким образом, кооперативная система в
итоге «производит меньше продукции и использует меньше труда,
чем ее капиталистический аналог» [Benjamin Ward, “The Firm in
Illyria: Market Syndicalism”, pp. 566–589, The American Economic
Review, Vol. 48, No. 4, p. 580].
Конечно, было бы нелепо отметить, что, в отличие от теории, реальный капитализм характеризуется обширной безработицей (как отмечалось в главе C.1.5, это неудивительно, поскольку она необходима
для обеспечения власти боссов над наемными работниками). Было бы
не менее нелепо отметить, что, по выражению одного югославского
экономиста, это «теория, предсказания которой не имеют абсолютно ничего общего с наблюдаемыми фактами» [Branko
Horvat, "The Theory of the Worker-Managed Firm Revisited", pp. 925, Journal of Comparative Economics, vol. 10, no. 1, p. 9]. Как резюмирует Дэвид Эллерман:
«В скобках можно отметить, что существует целая научная
литература о так называемой “иллирийской фирме”... Главная особенность этой модели заключается в том, что она предполагает,
что фирма будет исключать своих членов, если это приведет к увеличению чистого дохода оставшихся в ней членов. Возникающие в
результате этого краткосрочные извращения привели к тому, что
эта модель понравилась капиталистическим экономистам. Тем не
менее, иллирийская модель была академической игрушкой в великой
традиции большинства современных экономистов. Предсказанное
краткосрочное поведение не наблюдалось ни в Югославии, ни гделибо еще, а управляемые рабочими фирмы, такие как кооперативы
Мондрагона, принимают членство в качестве краткосрочного фиксированного фактора... Поэтому мы будем продолжать относиться к иллирийской модели с заслуженным пренебрежением» [Там же,
p. 150].
148

Показателен и опыт самоуправляемых коллективов времен Испанской революции, когда коллективы справедливо распределяли работу, чтобы избежать увольнения людей в тяжелых экономических
условиях, вызванных гражданской войной (например, один коллектив «установил трехдневную рабочую неделю, распределив имеющуюся работу между всеми, кто работал на заводе – тем самым
избежав безработицы – и продолжал платить каждому его основную зарплату» [Martha A. Ackelsberg, Free Women of Spain, p. 101]).
Поэтому нам необходимо «апеллировать к эмпирической реальности и здравому смыслу» при оценке утверждений неоклассической экономики по вопросу о кооперативах. «Эмпирические данные
подтверждают» аргумент о том, что эта модель несовершенна. Ни в
Мондрагоне, ни в Югославии «не наблюдалось тенденции к увольнению работников в хорошие времена. Даже в плохие времена увольнения редки». Неудивительно, что «в краткосрочной перспективе
фирма, управляемая рабочими, реагирует так же, как и капиталистическая фирма, и рабочих принимают в коллектив для удовлетворения растущего спроса» [David Schweickart, Against Capitalism, p. 91, p. 92 and p. 93]. Вывод, который разделяет экономист
Джеффри М. Ходжсон:
«Большая часть имеющихся у нас фактов о поведении реальных рабочих кооперативов говорит о том, что они реагируют на
изменения рыночных цен так же, как и капиталистические фирмы...
Соответственно, основные допущения в модели ставятся под сомнение фактами» [Economics and Utopia, pp. 223-4].
Итак, как отмечает Бранко Хорват, несмотря на то, что неоклассический анализ дает конкретные предсказания, «сам факт того,
что ничего подобного никогда не наблюдалось в реальной экономике,
не оставляет их спокойными». Максимум, что они могут сказать,
что «самоуправляемая фирма может вести себя не так, как предсказывает теория, но это потому, что она ведет себя иррационально. Если что-то не так, то дело не в теории, а в реальности».
Интересно, однако, что если предположить, что капиталистические
фирмы «максимизируют норму прибыли, прибыль на единицу вложенных средств», а не общую прибыль, то неоклассическая теория «дает столь же абсурдные результаты». Именно поэтому было
придумано различие между краткосрочным и долгосрочным периодами, чтобы в краткосрочном периоде количество капитала было
149

фиксированным. Если это применить к кооперативу, так что «в краткосрочном периоде рабочая сила фиксирована», то предполагаемые
проблемы с рабочими местами, управляемыми трудом, исчезают. Излишне говорить, что настоящий кооператив действует исходя из предположения, что рабочая сила фиксирована, а поскольку «рабочие
больше не нанимаются», это означает, что рабочие-менеджеры «не
увольняют своих коллег, когда дела идут неважно; они сокращают
рабочее время или работают на запасы. Когда спрос временно возрастает, они работают сверхурочно или привлекают сторонние
организации» [Там же, pp. 11-13].
Таким образом, неоклассическая теория фирмы, управляемой
коллективом, имеет столько же отношения к реальному кооперативу,
сколько неоклассическая экономика в целом к капитализму. Примечательно, что «австрийские» экономисты в целом принимают
неоклассическую теорию кооперативов (отчасти, несомненно, потому,
что она подтверждает их неприятие всех форм социализма). Даже такой симпатизирующий самоуправлению экономист, как Дэвид Л.
Причитко, принимает ее, критикуя лишь то, что она «сводит фирму к
краткосрочной объективной функции» и «до тех пор, пока разрешен вход на рынок, рынок, управляемый трудом, снимает любую
возможную проблему нестабильности» [Markets, Planning and
Democracy, p. 81]. Хотя эта критика и верна, она полностью упускает
суть. Да, в долгосрочной перспективе будут созданы другие кооперативы, что увеличит предложение товаров, повысит занятость и так далее, но это не должно лишать нас понимания ограниченности предположений, которые лежат в основе неоклассической теории.
Подводя итог, можно сказать, что синдикаты – это добровольные
объединения работников, которые полностью управляют своим производством. В рамках синдиката решения, влияющие на развитие и
изменение условий работы, находятся в руках тех, кто там трудится.
Кроме того, это означает, что каждая часть рабочей силы управляет
своей деятельностью и своими участками и что все рабочие, занятые
административными задачами (т.е. «менеджментом»), подлежат избранию и отзыву теми, на кого влияют их решения. Самоуправление
работников обсуждается в следующей главе.
Наконец, два момента. Во-первых, как отмечалось в главе G.1.3,
некоторые анархо-индивидуалисты, хотя и не все, не были противниками (неэксплуататорского) наемного труда и поэтому не ставили кооперативы в центр своих идей. Эта позиция не так популярна в анар150

хистской традиции, поскольку она не согласуется с либертарными
принципами и не может положить конец эксплуатации труда (см. главу G.4.1), поэтому большинство анархистов считают такой индивидуализм непоследовательным анархизмом (см. главу G.4.2). Во-вторых,
важно отметить, что люди, не желающие вступать в синдикаты, смогут
работать на себя. Ни при какой форме либертарного социализма не
существует «принудительной коллективизации», потому что принуждение людей несовместимо с основными принципами анархизма.
Те, кто желает работать на себя, будут иметь свободный доступ к необходимым им производственным активам при условии, что они не будут пытаться монополизировать больше этих активов, чем они и их
семьи могут использовать сами, и не будут пытаться нанимать других
за зарплату (см. главу I.3.7).
I.3.2 Что значит «рабочее самоуправление»?
Самоуправление рабочих (иногда называемое «рабочим контролем») означает, что все рабочие, которых затрагивает то или иное
решение, имеют равный голос при его принятии, по принципу «один
рабочий – один голос». Таким образом, «революция вывела нас на
путь промышленной демократии» [Selected Writings of PierreJoseph Proudhon, p. 63]. То есть, рабочие «должны быть настоящими управляющими промышленности» [Peter Kropotkin, Fields,
Factories and Workshops Tomorrow, p. 157]. Это необходимо для
обеспечения «общества равных, которые не будут вынуждены продавать свои руки и мозги тем, кто решит их нанять... но смогут
применить свои знания и способности к производству, в организме,
построенном таким образом, чтобы объединить все усилия для достижения наибольшего возможного благосостояния для всех, при
полном, свободном просторе для каждой индивидуальной инициативы» [Kropotkin, Kropotkin: Selections from his Writings, pp. 113-4]
Как выразился Хомский:
«Сострадание, солидарность, дружба – это тоже человеческие потребности. Они являются движущими потребностями, не
меньшими, чем желание увеличить свою долю в товарах или улучшить условия труда. Помимо этого, я не сомневаюсь, что фундаментальной человеческой потребностью является активное участие в демократическом контроле над социальными институтами.
Если это так, то требование индустриальной демократии должно
151

стать центральной целью любой возрожденной левой с базой рабочего класса» [Radical Priorities, p. 191].
Однако, как отмечалось ранее, нам следует быть осторожными
при использовании термина «рабочий контроль», поскольку другие
используют его иначе, нежели анархисты.
К примеру, марксисты-ленинисты, начиная с самого Ленина, использовали термин «рабочий контроль» для описания ситуации, когда рабочие имеют ограниченный контроль либо над капиталистами,
либо над назначенными менеджерами так называемого рабочего государства. Это не то же самое, к чему стремятся анархисты. Более того,
такие ограниченные эксперименты длились недолго (см. главу
H.3.14). В последнее время «рабочий контроль» используется капиталистами для описания схем, в которых рабочие имеют больше права
голоса в управлении своими рабочими местами, сохраняя при этом
зарплатное рабство (т.е. собственность, власть и конечный контроль
капиталистов). Таким образом, в руках капиталистов «контроль рабочих» теперь обозначается такими терминами, как «участие», «совместное определение», «консенсус», «расширение прав и возможностей», «управление в японском стиле» и т.д. «Для тех, в чьи функции
входит решение новых проблем скуки и отчуждения на рабочем месте в развитом промышленном капитализме, рабочий контроль
рассматривается как обнадеживающее решение, — отметил Сэм
Долгофф, — решение, при котором рабочие получают толику влияния, строго ограниченную область полномочий по принятию решений, голос, в лучшем случае, второстепенный в контроле условий на
рабочем месте. Рабочий контроль, в ограниченной форме, санкционированной капиталистами, считается ответом на растущие неэкономические требования рабочих» [The Anarchist Collectives, p.
81].
Новая управленческая мода на «кружки качества» – собрания,
на которых рабочих поощряют высказывать свои идеи о том, как
улучшить продукт компании и повысить эффективность его производства – является примером «рабочего контроля» в понимании капиталистов. Однако когда речь заходит о таких вопросах, как производство
продукции, место ее производства и (особенно) распределение доходов от продаж, капиталисты и менеджеры не спрашивают и не прислушиваются к «вкладу» рабочих. Вот вам и «демократизация», и
«расширение прав и возможностей», и «участие»! В действительности
капиталистический «рабочий контроль» – это всего лишь еще одна
152

попытка сделать рабочих более послушными и убедить, что они являются партнерами хозяев бизнеса. Нет нужды говорить, что такие схемы являются фальшивыми, поскольку они никогда не передают реальную власть в руки рабочих. В конечном счете, последнее
слово остается за владельцами и их менеджерами (и так сохраняется
иерархия), и, конечно, прибыль по-прежнему извлекается из рабочей
силы.
Поэтому анархисты предпочитают термин «рабочее самоуправление», понятие, которое относится к осуществлению власти
рабочих через коллективизацию и федерацию. Оно означает «переход
от частной собственности к коллективной», который, в свою очередь, «требует новых отношений между членами рабочего сообщества» [Abel Paz, The Spanish Civil War, p. 55]. Самоуправление в
этом смысле «не является новой формой посредничества между рабочими и их капиталистическими боссами, но, напротив, относится к самому процессу, посредством которого рабочие сами свергают своих менеджеров и берут в свои руки управление и
руководство производством на своем рабочем месте. Самоуправление означает организацию всех рабочих... в рабочий совет или фабричный комитет (или сельскохозяйственный синдикат), который
принимает все решения, ранее принимавшиеся владельцами и менеджерами» [Dolgoff, там же, p. 81] Самоуправление означает конец
иерархии и авторитарных социальных отношений на рабочем месте и
их замену на свободное соглашение, коллективное принятие решений,
прямую демократию, социальное равенство и либертарианские социальные отношения.
В понимании анархистов, самоуправление трудящихся означает
коллективную собственность трудящихся, контроль и управление всеми аспектами производства, распределения и инвестиций. Это достигается через демократические собрания, советы и федерации трудящихся, как в сельском хозяйстве, так и в промышленности. Эти органы будут выполнять все функции, ранее закрепленные за капиталистическими собственниками, менеджерами, руководителями и финансистами, если эти функции действительно связаны с производственной деятельностью, а не с необходимостью максимизации прибыли и власти меньшинства (в этом случае они исчезнут вместе с
иерархическим управлением). Эти собрания на рабочих местах будут
дополнены народными финансовыми институтами или федерациями
синдикатов, которые выполняют все функции, ранее закрепленные за
153

капиталистическими собственниками, руководителями и финансистами в плане распределения инвестиционных средств или ресурсов.
Самоуправление трудящихся основано на общих собраниях всей
рабочей силы, регулярно проводимых в каждом промышленном или
сельскохозяйственном синдикате. Они являются источником и последней инстанцией для принятия решений, влияющих на политику
на рабочем месте, а также на отношения с другими синдикатами. На
этих собраниях избираются советы рабочих мест, задачей которых является выполнение решений этих собраний и принятие повседневных
административных решений. Такие советы напрямую подотчетны
трудовому коллективу, а их члены подлежат переизбранию и немедленному отзыву. Также вероятно, что членство в этих советах будет
чередоваться между всеми членами синдиката, чтобы гарантировать,
что никто не монополизирует административную должность. Кроме
того, в зависимости от обстоятельств, будут организованы более мелкие советы и собрания для подразделений, частей и рабочих команд.
Таким образом, рабочие будут управлять своими коллективными
делами сообща, как свободные и равноправные личности. Они объединялись бы для сотрудничества, не подчиняясь власти над собой.
Их коллективные решения оставались бы под их контролем и властью.
Это означает, что самоуправление создает «такую организацию, которая, предоставляя каждому полное пользование его свободой, не
позволяет никому возвышаться над другими и не господствует над
ними ни в чем, кроме естественного влияния интеллектуальных и
моральных качеств, которыми он обладает, без навязывания
этого влияния как права и без опоры на какое-либо политическое учреждение» [The Political Philosophy of Bakunin, p.
271]. Только убедив своих товарищей в правильности своих идей, эти
идеи могут стать согласованным планом синдиката. Никто не имеет
права навязывать свои идеи только потому, что занимает должность
или выполняет какую-то особую работу.
Большинство анархистов считают, что, скорее всего, чисто административные задачи и решения будут делегироваться избранным лицам таким образом, освобождая рабочих и собрания, чтобы они могли
сосредоточиться на важных делах и решениях, а не увязать в мелочах.
Как пишет Бакунин:
«Разве административная работа не является столь же необходимой для производства, как и ручной труд, если не более того?
Конечно, без эффективного и разумного управления производство
154

было бы сильно затруднено, а то и вовсе приостановлено. Но с точки зрения элементарной справедливости и даже эффективности,
управление производством не должно быть монополизировано исключительно одним или несколькими людьми. И менеджеры вовсе не
имеют права на большую зарплату. Кооперативные рабочие ассоциации продемонстрировали, что сами рабочие, выбирая администраторов из своих рядов и получая такую же зарплату, могут
эффективно контролировать и управлять промышленностью. Монополия администрации, не способствуя повышению эффективности производства, напротив, только усиливает власть и привилегии владельцев и их управляющих» [Bakunin on Anarchism, p. 424].
При этом необходимо, чтобы решение о том, что считать важным
или тривиальным, политика или администрирование, принималось
людьми, которых затрагивают эти решения, и подлежало их постоянному одобрению. Однако анархисты не делают фетиша из прямой демократии и признают, что в жизни есть более важные вещи, чем собрания и голосования! Хотя рабочие собрания играют ключевую роль
в самоуправлении, они не являются центром принятия всех решений.
Скорее, это место, где принимаются все важные политические решения, ратифицируются или отклоняются административные решения и
определяется, что считать важным решением. Само собой разумеется,
что то, что считается важными вопросами, будет решаться самими рабочими на их собраниях.
Неудивительно, что анархисты утверждают, что, помимо большей свободы, самоуправление работников является более эффективным и продуктивным, чем иерархическая капиталистическая фирма
(эффективность здесь означает достижение целей без растраты ценного имущества). Капиталистические фирмы не могут использовать
огромный запас практических знаний человечества, более того, они
блокируют его, поскольку любое применение этих знаний используется для обогащения владельцев, а не тех, кто их генерирует и использует. Таким образом, иерархическая фирма лишает сотрудников права
голоса и низводит их до уровня исполнителей приказов с очевидной
потерей информации, знаний и проницательности (как обсуждалось в
главе I.1.1). При самоуправлении этот огромный источник знаний и
творчества может быть выражен. Таким образом, самоуправление и
собственность работников «должны приносить и другие плоды в виде
большей мотивации и производительности работников» [David
Ellerman, The Democratic Worker-Owned Firm, p. 139].
155

Это объясняет, почему некоторые фирмы пытаются имитировать
контроль рабочих (с помощью схем разделения прибыли или «участия»). Ибо, как отмечает рыночный социалист Дэвид Швейкарт, «эмпирические данные ошеломляют» и поддерживают тех, кто
ратует за участие работников. Существуют «убедительные доказательства того, что участие рабочих в управлении и распределение
прибыли повышают производительность, и что предприятия,
управляемые рабочими, часто более продуктивны, чем их капиталистические аналоги» [Against Capitalism, p. 100]. Фактически, 94%
из 226 исследований этого вопроса показали положительное влияние,
причем 60% были статистически значимыми, поэтому эмпирические
данные «в целом подтверждают положительную связь между распределением прибыли и производительностью». Это относится и к
кооперативам [Martin L. Weitzman and Douglas L. Kruse, "Profit Sharing
and Productivity", pp. 95-140, Paying for Productivity, Alan S. Blinder
(ed.), p. 137, p. 139 and pp. 131-2]. В другом исследовании делается вывод, что «имеющиеся данные убедительно свидетельствуют о том, что
для того, чтобы собственность работников... оказывала сильное влияние на производительность, она должна сопровождаться положениями об участии работников в принятии решений». Кроме того, «низкие
различия в оплате труда и статусе», как давно утверждают анархисты, «повышают производительность» [David I. Levine and Laura
D'Andrea Tyson, "Participation, Productivity, and the Firm's
Environment", pp. 183-237, там же, p. 210 and p. 211].
Это неудивительно, поскольку, как отмечает Джеффри М. Ходжсон, неоклассическая модель кооперативов «ошибочно полагает, что
социальные отношения и технология разделимы... Однако у нас есть
много доказательств... в поддержку утверждения, что участие и
сотрудничество могут повысить технологическую эффективность. В производстве участвуют люди, а не просто машины, работающие по законам физики. Похоже, что в поисках красивых диаграмм и удобоваримых математических моделей мейнстримные
экономисты часто забывают об этом» [Economics and utopia, p.
223].
Поэтому у анархистов есть веские доказательства в поддержку
замечания Герберта Рида о том, что либертарный социализм «обеспечит уровень жизни намного выше, чем тот, который
был достигнут при любой предыдущей форме социальной организации» [Anarchy and Order, p. 49]. Это подтверждает замечание Коула
156

о том, что «ключом к реальной эффективности является самоуправление; и любая система, не основанная на самоуправлении, не
только подневольна, но и неэффективна. Как труд наемного раба
лучше труда раба обыкновенного, так и... труд свободного мужчины [и женщины] будет лучше любого из них» [Self-Government in
Industry, p. 157]. Однако важно помнить, что, как бы ни были важны
эти доказательства, реальные социальные изменения происходят не
из соображений «эффективности», а из идеалов и принципов. Хотя
анархисты уверены, что самоуправление рабочих будет более эффективным и продуктивным, чем любое капиталистическое управление,
это только приятный побочный эффект более глубокой цели – человеческой свободы. Факты подтверждают, что свобода является лучшим решением социальных проблем, но если, например, рабство или
наемный труд оказались более продуктивными, чем свободный, ассоциированный труд, это не сделало бы их более желательными!
Самоуправляемое рабочее место, как и самоуправляемое общество в целом, не означает, что специализированные знания (там, где
они имеют значение) будут игнорироваться или не приниматься во
внимание. Совсем наоборот. Специалисты (т.е. работники, которые
интересуются определенной областью работы и достигают в ней глубокого понимания) являются важной частью предприятия, как и другие работники. К ним можно и нужно прислушиваться, как и ко всем
остальным, и включать их экспертные советы в процесс принятия решений. Анархисты не отвергают ни идею экспертности, ни связанный
с ней рациональный авторитет. Как мы указывали в подразделе B.1,
анархисты признают разницу между быть авторитетом (то есть обладать знаниями по определенному вопросу) и быть в авторитете (то
есть иметь власть над кем-то другим). Как обсуждалось в подразделе
H.4, мы отвергаем второе и уважаем первое.
Такая специализация не означает конец самоуправления, а скорее наоборот. «Самый величайший ум, — утверждал Бакунин, — не
будет равен постижению целого. Отсюда вытекает, как для науки,
так и для промышленности, необходимость разделения и объединения труда» [God and the State, p. 33]. Таким образом, специализированные знания становятся частью ассоциированных рабочих, а не
занимают над ними властные позиции. Другие рабочие в синдикате
могут дополнить знания специалистов знаниями о процессе труда, которые они приобрели в процессе работы, и таким образом обогатить
решение. Знания распространяются по всему обществу, и только об157

щество свободных людей, связанных между собой на равных и управляющих своей деятельностью, может обеспечить их эффективное
применение (часть неэффективности капитализма проистекает из барьеров на пути потока знаний и информации, создаваемых его иерархическим рабочим местом).
Собрание рабочих мест вполне способно выслушать, например,
инженера, который предлагает различные способы достижения различных целей (например, если вы хотите получить X, то вам нужно
сделать A или B. Если вы сделаете A, то потребуются C, D и E. Если вы
решите сделать B, то тогда F, G, H и I – неизбежны). Но именно собрание, а не инженер, решает, какие цели и методы должны быть реализованы. Как сказал Корнелиус Касториадис: «Мы не говорим: люди
должны будут решить, что делать, а потом техники скажут
им, как это сделать. Мы говорим: выслушав техников, люди сами
решат, что и как им делать. Ибо “как” не нейтрально, а “что” не
развоплощено. Что и как не являются ни идентичными,
ни внешними по отношению друг к другу. “Нейтральная” техника
– это, конечно, иллюзия. Конвейерная лента связана с типом продукта и типом производителя – и наоборот» [Social and Political
Writings, vol. 3, p. 265].
Однако мы должны подчеркнуть, что, хотя анархистское общество «унаследовало» бы от классового общества разнообразный уровень знаний и специализации, оно не воспринимало бы это как неизменное. Анархисты выступают за «всестороннее» (или интегральное) образование как средство обеспечения того, чтобы каждый человек имел базовые знания или понимание науки, инженерии и других
специализированных задач. Как утверждал Бакунин, «в интересах и
труда, и науки... не должно быть больше ни рабочих, ни ученых, а
только люди». Образование должно «подготовить каждого ребенка
каждого пола к жизни мыслительной, равно как и к жизни трудовой» [The Basic Bakunin, p. 116 and p. 119]. Это не означает конец
всякой специализации (люди, конечно, будут проявлять свою индивидуальность и знать об определенных предметах больше, чем другие),
но это означает конец искусственной специализации, развитой при
капитализме, которая пытается лишить работника права на знание.
При самоуправлении, однако, все члены коллектива не будут
принимать участия в работе каждой его отдельной части. Самоуправление подразумевает автономию тех, кто выполняет работу, а также
коллективное принятие решений по коллективным вопросам. Напри158

мер, в самоуправляемой больнице уборщики не будут иметь права голоса при лечении пациентов врачами, так же как и врачи не будут указывать уборщикам, как выполнять свою работу (конечно, вполне вероятно, что в анархистском обществе не будет людей, чья работа заключается только в уборке и ни в чем другом, мы просто используем
этот пример для большей наглядности). Все члены синдиката будут
иметь право голоса, поскольку это влияет на них коллективно, но отдельные работники и группы работников будут управлять своей собственной деятельностью в рамках этого коллектива.
Излишне говорить, что самоуправление упраздняет присущее
капитализму разделение труда на приказывающих и исполняющих.
Оно соединяет (выражаясь словами Кропоткина) работу мозга и ручной труд, гарантируя, что те, кто делает работу, также управляют ею, и
что рабочее место управляется теми, кто его использует. Такое соединение труда, несомненно, окажет огромное влияние на производительность, инновации и эффективность. Как утверждал Кропоткин,
капиталистическая фирма оказывает негативное влияние на тех, кто
подчиняется ее иерархическим и отчуждающим структурам:
«Рабочий, чья задача была специализирована постоянным разделением труда, потерял интеллектуальный интерес к своему
труду, и это особенно заметно в крупных отраслях промышленности; он утратил свои изобретательские способности. Раньше он
(или она) очень много изобретал... Но с тех пор, как на престол
взошла великая фабрика, рабочий, подавленный монотонностью
своего труда, больше не изобретает» [Fields, Factories and
Workshops Tomorrow, p. 171].
Должны ли все навыки, опыт и интеллект, которыми обладает
каждый человек, быть сметены или раздавлены иерархией? Или же
он может стать новым плодородным источником прогресса при лучшей организации производства? Самоуправление обеспечило бы выдвижение на первый план и применение независимости, инициативы
и изобретательности работников (которые исчезают в условиях наемного рабства). В сочетании с принципами «всестороннего» (или интегрального) образования (см. главу J.5.13) кто может отрицать, что трудящиеся могли бы преобразовать нынешнюю экономическую систему,
чтобы обеспечить «благосостояние для всех»? И мы должны подчеркнуть, что под «благосостоянием» мы подразумеваем благосостояние в смысле осмысленной, продуктивной деятельности в гуманной
159

обстановке и с использованием соответствующих технологий, в смысле полезных и красивых товаров для создания сильных, здоровых тел
и в смысле окружающей среды, вдохновляющей жить и экологически
интегрированной.
Неудивительно, что Кропоткин утверждал, что самоуправление
и «стирание существующего различия между работниками умственного труда и работниками ручного труда» приведет
к «социальным выгодам», вытекающим из «согласования интересов
и гармонии, столь желанных в наше время социальной борьбы»,
и «полноты жизни, к которой придет каждый отдельный человек,
если он получит возможность пользоваться как... умственными,
так и телесными силами». Это в дополнение к «увеличению богатства, которое явилось бы результатом наличия... образованных и
хорошо обученных производителей» [Там же, p. 180].
Не будем забывать, что сегодня рабочие в значительной степени
сами распоряжаются своим рабочим временем. Капиталист может
купить час рабочего времени, но он должен убедиться, что рабочий
выполняет его приказы в течение этого времени. Рабочие сопротивляются такому навязыванию, что приводит к значительным конфликтам на рабочем месте. Фредерик Тейлор, например, ввел свою систему «научного менеджмента» отчасти для того, чтобы попытаться
остановить рабочих от управления их собственной трудовой деятельностью. Как отмечает Дэвид Ноубл, рабочие «соблюдали темп по многим причинам: чтобы сохранить время для себя, чтобы избежать переутомления, чтобы осуществлять власть над своей работой, чтобы не
погубить так называемую сдельную работу, перепроизводя и рискуя
сократить зарплату, чтобы растянуть доступную работу, опасаясь
увольнений, чтобы проявить свои творческие способности, и, наконец,
что не менее важно, чтобы выразить свою солидарность и враждебность к руководству». Все это «сочеталось с коллективным сотрудничеством с товарищами по цеху» и «предписанными трудом нормами поведения» для достижения «цехового контроля над производством» [Forces of production, p. 33] Вот почему «работа по управлению» является таким эффективным оружием в классовой борьбе
(см. главу H.4.4) Другими словами, рабочие естественным образом
стремятся к самоуправлению, и именно с этим естественным движением к свободе в рабочее время борются боссы (победа которых, конечно, зависит от объективного и субъективного давления, которое
меняет баланс сил в сторону труда или капитала).
160

Самоуправление будет опираться на уже существующий неофициальный контроль рабочих над производством и, конечно, на наши
знания о рабочем процессе, которые создаются в процессе работы.
Конфликт по поводу того, кто контролирует цех – те, кто выполняет
работу, или те, кто отдает приказы, – не только показывает, что самоуправление возможно, но и показывает, как оно может возникнуть,
поскольку выводит на первый план тот неудобный факт, что в то время как мы нужны хозяевам, они не нужны нам!
I.3.3 Что значит «обобществление»?
Ключевым аспектом анархизма является обобществление3.
Это означает, что земля, жилье, предприятия и так далее становятся
общей собственностью, которой могут пользоваться все, кто в ней
нуждается. Таким образом, Эмма Гольдман резюмировала:
«Что каждый человек свободен и должен быть свободен владеть собой и пользоваться всеми плодами своего труда; что человек
освобожден от всякой верности королям власти и капитала; что
он имеет, в силу самого факта своего существования, свободный доступ к земле и всем средствам производства и полную свободу распоряжаться плодами своих усилий; что каждый человек имеет неоспоримое право на свободное и добровольное объединение с другими
такими же суверенными людьми для экономических, политических,
социальных и других целей, и что для достижения этой цели человек
должен освободиться от священности собственности, уважения к
рукотворному закону, страха перед церковью, трусости общественного мнения, глупого высокомерия национального, расового,
религиозного и полового превосходства, а также от узкой пуританской концепции человеческой жизни» [A Documentary History of
the American Years, vol. 2, pp. 450-1].
Это необходимо потому, что наличие частной собственности на
коллективно используемую «собственность» (такую как рабочие места
и земля) приводит к ситуации, когда многие вынуждены продавать
свой труд (т.е. свободу) тем немногим, кто им владеет. Это создает
иерархические и авторитарные социальные отношения, а также экономические классы. Для анархистов общество не может быть разделено на «обладающее и не обладающее», так как это «условие социальИногда (чаще всего у зарубежных авторов) используется термин «социализация», он так же иногда употребляется в данной работе как синоним – А.Р.
161
3

ной несправедливости», а также делает государство «необходимым
для обладающего меньшинства для защиты его привилегий» [Rudolf
Rocker, Anarcho-Syndicalism, p. 11] Другими словами, «пока земля и
капитал не присвоены, рабочие свободны, а когда у них есть хозяин,
то и рабочие – рабы» [Charlotte M. Wilson, Anarchist Essays, p. 21].
Хотя государственные социалисты и правые склонны приравнивать социализацию к национализации, существуют ключевые различия между этими понятиями. Национализация, на практике и обычно
в теории, означает, что средства жизни становятся государственной
собственностью. Это означает, что именно правительство решает, как
использовать те или иные ресурсы и блага, а совсем не люди, которые
в них нуждаются. Как мы обсуждали в главе B.3.5, это просто государственный капитализм, когда государство заменяет нынешних капиталистов и помещиков.
Как утверждала Эмма Гольдман, существует четкая разница
между обобществлением и национализацией. «Первое требование
коммунизма, — утверждала она, — это обобществление земли и машин производства и распределения. Земля и машины принадлежат
народу, чтобы на них селились и использовали их отдельные люди и
группы в соответствии со своими потребностями». Национализация, с другой стороны, означает, что ресурс «принадлежит государству; то есть правительство контролирует его и может распоряжаться им в соответствии со своими желаниями и взглядами».
Она подчеркнула, что «когда вещь обобществлена, каждый человек
имеет к ней свободный доступ и может пользоваться ею без чьеголибо вмешательства». Когда государство владеет собственностью, «такое положение дел можно назвать государственным капитализмом, но было бы фантастикой считать его в каком-либо
смысле коммунистическим» [Red Emma Speaks, pp. 406-7].
Обобществление направлено на замену прав собственности правами пользования. Ключ к пониманию обобществления – помнить,
что речь идет о свободном доступе. Другими словами, чтобы каждый имел такие же права на средства жизни, как и все остальные, чтобы никто не подвергался эксплуатации или угнетению со стороны тех,
кто владеет средствами производства. По словам Герберта Рида:
«Основной принцип анархизма заключается в том, что человечество достигло той стадии развития, когда можно упразднить
старые отношения хозяин-человек (капиталист-пролетарий) и заменить их отношениями эгалитарного сотрудничества. Этот
162

принцип основан не только на этических, но и на экономических основаниях» [Anarchy and order, p. 92].
Это и является подлинно анархистской позицией. Так, в 1840 году Прудон утверждал, что «земля необходима для нашего существования» и «следовательно, является общей вещью, следовательно, не
подлежит присвоению», и что «весь накопленный капитал является
общественной собственностью, никто не может быть его исключительным владельцем». Это означает, что «фермер не присваивает
себе поле, которое он засевает», а «весь капитал... будучи результатом коллективного труда», является «коллективной собственностью». Без этого существует неравенство и ограничение свободы,
поскольку «рабочий держит свой труд по снисхождению и необходимости хозяина и собственника. Цивилизованный рабочий, который печет буханку, чтобы съесть кусок хлеба... не свободен. Его работодатель... является его врагом». Фактически, «ни торговая, ни
промышленная, ни сельскохозяйственная ассоциация не может
быть создана в отсутствие равенства». Целью было общество «собственников без хозяев», а не наемных рабочих и арендаторов, «управляемых собственниками». Внутри любой экономической
ассоциации должна быть демократия, а «руководители, инструкторы, управляющие» и т.д. «выбираются из рабочих самими рабочими
и должны отвечать условиям приемлемости. То же самое касается
всех общественных функций, будь то управление или обучение» [What is Property?, p. 107, p. 130, p. 153, p. 128, p. 142, p. 227, p.
167 and p. 137].
Это означало «демократически организованные ассоциации рабочих», а «по закону ассоциации передача богатства не распространяется на орудия труда, поэтому не может стать причиной
неравенства» [Proudhon, No Gods, No Masters, vol. 1., p. 62]. Таким
образом, рабочие места «являются общей и безраздельной собственностью всех, кто в них участвует», а не «компаний акционеров, которые грабят тела и души наемных рабочих». Это означало свободный доступ, при котором «каждый человек, работающий в ассоциации», имеет «безраздельную долю в собственности компании» и
имеет «право занять любую должность», поскольку «все должности
выборные, а устав подлежит утверждению членами». Каждый
член «участвует в прибылях и убытках компании пропорционально
своим заслугам» [Proudhon, General Idea of the Revolution, p. 219
and p. 222]. Идея Прудона о бесплатном кредите в Народном банке,
163

следует отметить, является еще одним примером обобществления. Нет
нужды говорить, что такие анархисты, как Бакунин и Кропоткин, основывали свои аргументы в пользу обобществления на примере самоуправляемых предприятий и свободного доступа к продовольственным благам. Для Бакунина, например, «земля, орудия труда и весь
прочий капитал могут стать коллективной собственностью всего
общества и использоваться только рабочими, другими словами,
сельскохозяйственными и промышленными ассоциациями» [Michail
Bakunin: Selection works, p. 174].
Итак, средства производства социализированы в мютюэлизме,
коллективизме и коммунизме, и все они основаны на одном и том же
принципе равного доступа. Поэтому, когда кто-то вступает в существующую ассоциацию рабочих, он становится полноправным членом
кооператива, с теми же правами и обязанностями, что и существующие члены. Другими словами, они участвуют в принятии решений на
основе принципа «один человек – один голос». Способы распределения продуктов этой ассоциации варьируются в разных типах анархизма, но ассоциации, которые их создают, уходят корнями в свободное
объединение равных. В противоположность этому, в капиталистическом обществе владелец занимает доминирующее положение, а новые
члены рабочей силы являются наемными работниками и, следовательно, подчиненными членами организации, в которой они не имеют
права голоса (см. подраздел B.1).
Обобществление означало бы, что рабочие места стали
бы «маленькими республиками рабочих» [Proudhon, цит. по: Dorothy
W. Douglas, "Proudhon: A Prophet of 1848: Part II", pp. 35-59, The
American Journal of Sociology, Vol. 35, No. 1, p. 45]. Как объясняет
экономист Дэвид Эллерман, демократическое рабочее место «является социальным сообществом, сообществом труда, а не местом жительства. Это республика, или res publica [общее дело] на рабочем
месте. Конечные права управления закреплены как личные права...
за людьми, которые работают в фирме... Этот анализ показывает, как фирма может быть обобществлена и при этом оставаться
“частной” в том смысле, что она не принадлежит государству».
Как отмечалось в главе I.3.1, это означает конец рынка труда, поскольку будет обеспечен свободный доступ к рабочим местам, и работники
не будут наемными рабочими, нанятыми начальством. Вместо этого
люди будут искать ассоциации для вступления в них, а ассоциации –
новых партнеров для работы. «Вместо того, чтобы упразднить от164

ношения занятости, — утверждает Эллерман, — государственный
социализм национализировал их... Только демократическая фирма –
где рабочие совместно работают на себя – является подлинной
альтернативой частной или государственной занятости» [The
Democratic Worker-Owned Firm, p. 76 and p. 209].
Либертарный социализм основан на децентрализованном принятии решений в рамках синдикатов, принадлежащих обществу, но
независимо управляемых и самоуправляемых рабочими. Не следует
преуменьшать важность обобществления. Это связано с тем, что самоорганизация труда сама по себе недостаточна для обеспечения анархического общества. При феодализме крестьяне сами управляли своим трудом, но такой режим вряд ли был свободным, поскольку, как
минимум, крестьяне платили помещику ренту. Можно представить
себе индустриальный эквивалент, когда рабочие арендуют рабочие
места и землю у капиталистов и помещиков. Как предлагает левый
экономист Джеффри М. Ходжсон:
«Предположим, что рабочие работают на себя, но не владеют
всеми средствами производства. В этом случае все еще могут существовать могущественные владельцы фабрик, офисов и машин...
владельцы средств производства все равно будут получать доход,
проистекающий из этой собственности. Торгуясь с этими собственниками, рабочие должны будут уступить их притязаниям на
доход, поскольку они не смогут производить без использования
средств производства, принадлежащих другим. Следовательно, рабочие по-прежнему будут лишены... “прибавочной стоимости”.
Прибыль все равно будет происходить от собственности на средства производства» [Economics and utopia p. 168].
Это не был бы (либертарный) социализм (поскольку рабочие попрежнему эксплуатировались бы) и не был бы капитализм (поскольку
нет наемного труда как такового, хотя есть пролетариат). Таким образом, подлинный анархизм требует обобществления (без ростовщичества). Другими словами, самоуправления (хотя оно и является неотъемлемой частью анархизма) недостаточно, чтобы сделать общество
анархическим. Без социализма (свободного доступа к средствам жизни) это была бы еще одна классовая система, укорененная в эксплуатации. Чтобы устранить всякую эксплуатацию, социальные анархисты
предлагают, чтобы производственные активы, такие как рабочие места и земля, принадлежали обществу в целом и управлялись синдика165

тами и индивидуальными предпринимателями. Так Кропоткин заявляет: «Свободные рабочие, на свободной земле, со свободными машинами и свободно пользующиеся всеми силами, данными человеку
наукой» [Act for Yourselves, p. 102].
Это видение обобществления относится и к жилью. Прудон,
например, предлагал, чтобы плата за жилье при капитализме «переносилась на счет покупки недвижимости», а после оплаты
дом «переходил под контроль городской администрации... от имени
всех жильцов и гарантировал им всем бессрочное жилье по стоимости здания». Арендованная фермерская земля должна быть такой же
и после оплаты «немедленно возвращаться городу, который займет
место прежнего владельца». Предусматривается «надзор за городами, назначение культиваторов и установление границ владений» [General Idea of the Revolution, p. 194 and p. 199]. Кропоткин
имел в виду аналогичную цель, а именно «отмену аренды2, но другими средствами, а именно «экспроприацией домов» в ходе социальной революции. Это будет «обобществление домов и право каждой
семьи на приличное жилище» [Хлеб и Воля].
Здесь важно отметить, что, хотя анархисты склонны делать акцент на коммунах (см. подраздел I.5), это не означает общинное проживание в смысле одной большой семьи. Кропоткин, например, старательно
подчеркивал,
что
такая
постоянная
общинная
жизнь «противна миллионам человеческих существ. Самый замкнутый мужчина (и женщина), конечно, чувствует необходимость встречаться со своими товарищами для выполнения общей
работы... Но это не так в часы досуга, предназначенные для отдыха
и близости». Общинная жизнь в смысле человеческого улья «может
устраивать некоторых, и даже всех в определенный период их жизни, но большая масса предпочитает семейную жизнь (семейную
жизнь будущего, будьте уверены). Они предпочитают изолированные квартиры». Община, живущая вместе под одной крышей, «была
бы ненавистна, если бы это было общим правилом. Изоляция, чередующаяся со временем, проведенным в обществе, – это нормальное
желание человеческой природы» [Там же]. Таким образом, целью является «коммунизм, но не монашеский коммунизм или казарменный,
за который раньше выступали [государственные социалисты], а
свободный коммунизм, который предоставляет собранные или произведенные продукты в распоряжение всех, оставляя каждому свободу потреблять их по своему усмотрению в своем собственном до166

ме» [The Place of Anarchism in the Evolution of Socialist
Thought, p. 7]. Нет необходимости говорить, что каждое домашнее
хозяйство, как и каждое рабочее место, будет находиться под контролем его пользователей, и социализация существует для того, чтобы это
оставалось в силе (т.е. чтобы люди не могли стать арендаторами/подчиненными домовладельцев).
См. подраздел I.6 для понимания того, как может работать
обобществление и равный доступ к ресурсам на практике.
Разные направления анархизма понимают обобществление поразному. Мютюэлизм устраняет наемный труд и даёт работникам
возможность полностью распоряжаться средствами производства, которые они используют. Такая система является социалистической, поскольку она основана на самоуправлении и контроле/собственности
рабочих над средствами производства. Однако другие социальные
анархисты утверждают, что такая система – не более чем «мелкобуржуазный кооперативизм», при котором рабочие-собственники кооперативов конкурируют на рынке с другими кооперативами за клиентов,
прибыль, сырье и т.д. – ситуация, которая может привести ко многим
из тех же проблем, которые возникают при капитализме, или даже к
возврату в капитализм (см. главу I.1.3). Некоторые мютюэлисты признают эту опасность. Прудон, как обсуждалось в главе I.3.5, выступал
за создание агропромышленной федерации для борьбы с влиянием
рыночных сил, порождающих неравенство и наемный труд. Кроме того, сторонники мютюэлизма могут указать на тот факт, что существующие кооперативы редко увольняют своих членов и являются гораздо
более эгалитарными по своей природе, чем соответствующие капиталистические фирмы. Это, по их мнению, гарантирует, что мютюэлизм
останется социалистическим, с легкими кредитами, доступными тем,
кто остался без работы, чтобы снова открыть свои собственные кооперативы.
Напротив, в рамках анархо-коллективизма и анархокоммунизма общество в целом владеет средствами жизни, что позволяет устранить как конкуренцию за выживание, так и тенденцию к
развитию у работников имущественного интереса к предприятиям, на
которых они работают. Как утверждал Кропоткин, «нет причин, почему фабрика... не должна принадлежать обществу... Очевидно, что
теперь, при капиталистической системе, фабрика – проклятие деревни, так как она перерабатывает детей и делает нищими жителей мужского пола; и вполне естественно, что рабочие всячески
167

противятся ей... Но при более рациональной социальной организации фабрика не встретит таких препятствий; она будет благом
для деревни». Само собой разумеется, что такое рабочее место будет
основано на самоуправлении рабочих, поскольку «рабочие... должны
быть настоящими управляющими промышленности» [Fields,
Factories and Workshops Tomorrow, p. 152 and p. 157] Такое «общественно
организованное
промышленное
производство» (по выражению Кропоткина) обеспечит достойный уровень
жизни без проблем, связанных с рынком, даже некапиталистическим.
Другими словами, экономика обобществляется, а земля и средства производства превращаются в общую «собственность». Община
определяет социальные и экологические рамки производства, а рабочая сила принимает повседневные решения о том, что производить и
как это делать. Это связано с тем, что система, основанная исключительно на собраниях на рабочих местах, фактически лишает права голоса тех людей, которые не работают, но вынуждены испытывать на
себе негативные эффекты производства (например, загрязнение
окружающей среды). По словам Мюррея Букчина, целью должно быть
продвижение «целостного подхода к экологически ориентированной
экономике» с ключевыми политическими решениями, «принимаемыми гражданами на собраниях лицом к лицу – как гражданами, а не
просто как рабочими, фермерами или профессионалами... Как граждане, они будут функционировать в таких собраниях на своем высшем уровне – человеческом уровне – а не как социально атомизированные существа. Они будут выражать свои общие человеческие
интересы, а не интересы своего конкретного статуса». Эти общинные экономики объединялись бы с другими «в региональную конфедеративную систему. Земля, фабрики и мастерские будут контролироваться народными собраниями свободных общин, а не национальным государством или рабочими-производителями, которые
вполне могли бы развивать имущественный интерес к
ним» [Remaking Society, p. 194].
Важное различие между собраниями на рабочих местах и собраниями общин заключается в том, что первые могут быть узконаправленными, в то время как вторые могут выслушать решения, которые
объединяют людей как жителей определённой местности, а не как работников конкретного рабочего места или отрасли. Это будет происходить в контексте общинного участия путем личного голосования
всей общины в местных районных и конфедеральных собраниях, ко168

торые будут связаны между собой через добровольные федерации.
Это не означает, что государство владеет средствами производства,
как при марксизме-ленинизме, потому что при либертарном социализме нет государства (подробнее об общественных собраниях см.
подраздел I.5).
Это означает, что при обобществлении предприятий самоуправление работников вписывается в более широкий контекст сообщества,
становясь его частью. Это не означает, что работники не контролируют, что они делают и как они это делают. Скорее, это означает, что
рамки, в которых они принимают свои решения, определяются сообществом. Например, местное сообщество может решить, что производство должно максимизировать переработку отходов и минимизировать загрязнение окружающей среды, а работники, информированные об этом решении, принимают соответствующие инвестиционные
и производственные решения. Кроме того, группы потребителей и кооперативы могут получить право голоса на конфедеральных съездах
синдикатов или даже на отдельных рабочих местах (хотя местные сообщества должны сами решать, будет ли это целесообразно). Таким
образом, потребители могли бы влиять на управление производством,
тип и качество продукции, добавляя свой голос и интересы как в создании, так и в потреблении продукта.
Учитывая общий принцип общественной собственности и отсутствие государства, существует значительная свобода в отношении
конкретных форм, которые может принять коллективизация –
например, в отношении методов распределения, использования или
неиспользования денег и т.д. – как видно из различных систем, разработанных в различных областях Испании во время революции 1936-39
годов. Тем не менее, свобода подрывается, когда одни общины бедны,
а другие богаты. Поэтому метод распределения излишков должен гарантировать, что все общины имеют адекватную долю объединенных
доходов и ресурсов, находящихся на более высоких уровнях конфедерации, а также гарантированный минимальный уровень общественных услуг и обеспечения основных человеческих потребностей. Именно поэтому анархисты поддерживают необходимость объединения
синдикатов и сообществ в федерации (см. следующую главу).
Наконец, одна из ключевых областей разногласий между анархистскими школами – это то, как далеко должно заходить обобществление. Мютюэлисты считают, что она должна включать только средства производства, в то время как анархо-коммунисты утверждают,
169

что обобществление должно охватывать как средства производства,
так и произведённые блага. Анархо-коллективисты склонны соглашаться с мютюэлистами в этом вопросе, хотя многие считают, что со
временем экономика эволюционирует в коммунизм по мере преодоления наследия капитализма и дефицита. Прудон говорил от имени
мютюэлистов:
«Итак, первый вопрос решен: собственность на продукт, если
мы это допускаем, не влечет за собой собственности на средства
производства; это, как мне кажется, не нуждается в дальнейшей
демонстрации... Все... являются собственниками своих продуктов –
ни один не является собственником средств производства. Право
на продукт является исключительным – jus in re; право на средства производства является общим – jus ad rem» [What is
Property?, pp. 120-1].
Для либертарных коммунистов обобществление должно быть
распространено и на продукты труда. Это означает, что наряду со свободным доступом к средствам производства, люди также должны
иметь свободный доступ к товарам и услугам, произведенным ими.
Опять же, это не означает, что люди должны делиться имуществом,
которым они пользуются. Скорее это означает, что вместо того, чтобы
покупать соответствующие товары, они распределяются свободно, в
соответствии с потребностями. Поддерживать обобществление средств
производства, но не товаров, значит основывать общество «на двух совершенно противоположных принципах, двух принципах, которые
постоянно противоречат друг другу» [Кропоткин, Хлеб и Воля]
Необходимо не ограничиваться отменой наемного труда, а перейти к
отмене денег (системы заработной платы). Это связано с тем, что любая попытка измерить вклад человека в общество будет несовершенной, и, что более важно, люди «отличаются друг от друга размером
своих потребностей. Есть молодая незамужняя женщина и мать
семейства из пяти или шести детей. Для работодателя наших дней
нет никакого соображения о потребностях каждого, и трудовой
чек... действует одинаково» [Кропоткин, Act for Yourselves].
Независимо от того, какой именно способ распределения выбирают конкретные люди, рабочие места, коммуны или районы, обобществление будет лежать в основе всего. Свободный доступ к средствам производства обеспечит свободу личности, включая свободу
170

экспериментировать с различными экономическими системами анархизма.
I.3.4 Какие отношения будут существовать между отдельными синдикатами?
Как отдельные люди объединяются для решения общих проблем, так и синдикаты сотрудничают для совместной работы. Лишь
немногие предприятия будут полностью независимы от других. Всем
производствам требуется сырье в качестве исходных материалов и потребители для их продукции. Поэтому между различными синдикатами будут существовать связи. Эти связи бывают двух видов: вопервых, свободные соглашения между отдельными синдикатами; вовторых, конфедерации синдикатов (внутри отраслей промышленности и на региональном уровне).
В сочетании с этим стремлением к свободному сотрудничеству
возникает желание покончить с централизованными системами. Против централизации часто выступают в явно ложной манере. Это можно увидеть, когда Алекс Ноув, ведущий рыночный социалист, утверждал, что «есть горизонтальные связи (рынок), есть вертикальные
связи (иерархия). Какое же еще есть измерение?» [The Economics
of Feasible Socialism, p. 226]. Другими словами, обязан ли я принять
рынок, если выступаю против централизации? Совсем нет: горизонтальные связи не обязательно должны быть рыночными, так же как и
вертикальные – иерархическими. Анархическое общество должно
быть основано на горизонтальных связях между индивидами и ассоциациями, свободно сотрудничающими друг с другом так, как они (а
не центральный орган) считают нужным. Это сотрудничество будет
источником многих связей в анархистской экономике. Когда группа
индивидов или ассоциаций собирается вместе, обсуждает общие интересы и принимает общие решения, они будут связаны своими собственными решениями. Это радикально отличается от центрального
органа, отдающего приказы, поскольку те, кого это касается, будут
определять содержание этих решений. Другими словами, вместо того,
чтобы решения передавались сверху, они будут создаваться снизу
вверх.
Давайте рассмотрим свободное соглашение. Анархисты признают важность того, чтобы позволить людям самим организовывать
свою жизнь. Это означает, что они отвергают централизованное планирование и вместо этого призывают к прямым связям между ассоциациями рабочих. По словам Кропоткина, «для свободных рабочих
171

нужна свободная организация, а она не может иметь иной основы,
кроме свободного соглашения и свободного сотрудничества, без
ущерба для автономии личности». Те, кто непосредственно участвует
в производстве (и в потреблении), знают свои потребности гораздо
лучше, чем любой бюрократ. Таким образом, добровольное соглашение является основой свободной экономики, причем такие соглашения «заключаются по свободному согласию, как свободный выбор
между различными направлениями, одинаково открытыми для
каждой из договаривающихся сторон» [Anarchism, p. 52 and p. 69].
Без концентрации богатства и власти, связанной с капитализмом, свободное соглашение станет реальным и перестанет быть маской для
иерархии.
Анархическая экономика «начинается снизу, а не сверху. Подобно организму, это свободное общество развивается от простой
единицы до сложной структуры. Необходимость... индивидуальной
борьбы за жизнь» «достаточна, чтобы привести в движение весь
сложный социальный механизм. Общество – это результат индивидуальной борьбы за существование; оно не противостоит ей, как
многие полагают». Поэтому анархисты считают, что «подобно тому,
как каждый свободный индивид объединился со своими братьями [и
сестрами!] для производства... всего, что было необходимо для жизни, движимый не чем иным, как своим желанием в полной мере
насладиться жизнью, так и каждый институт свободен и самодостаточен, сотрудничает и вступает в соглашения с другими, потому что таким образом он расширяет свои собственные возможности». Это предполагает децентрализованную экономику – даже более децентрализованную, чем капитализм (который децентрализован
только в капиталистической мифологии, что демонстрируют, например, крупный бизнес и транснациональные корпорации) – экономику, «все более тесно связанную и переплетенную свободными и взаимными соглашениями» [George Barrett, The Anarchist Revolution,
p. 18].
Анархистская экономика будет основана на спонтанном порядке,
поскольку рабочие практикуют взаимопомощь и свободные ассоциации. Для коммунистических анархистов это будет иметь форму «свободного обмена без денег и без прибыли, на основе потребностей и имеющегося предложения» [Alexander Berkman, What is
Anarchism?, p. 217]. «Анархисты, — резюмировал Роккер, — желают федерации свободных сообществ, которые будут связаны друг с
172

другом общими экономическими и социальными интересами и будут
устраивать свои дела по взаимному согласию и свободному договору» [Anarchism and anarcho-sindicalism, p. 1] Примером одного
из таких соглашений могут быть заказы на товары и услуги:
«Таким образом, наша фабрика, в полной мере соответствующая характеру своей работы, является самоуправляемой единицей, управляющей своими производственными операциями и свободной экспериментировать с новыми методами, разрабатывать новые стили и продукты... Эта автономия фабрики является защитой... от мертвого уровня посредственности, более чем адекватной заменой разнообразию, которое когда-то должен был стимулировать конкурентный мотив, гарантией живости, индивидуального труда и мастерства» [G.D.H. Cole, Guild Socialism Restated, p.
59].
Это означает, что свободное соглашение гарантирует, что покупатели смогут выбирать своих поставщиков, а значит, производственные единицы будут знать, производят ли они то, что хотят их покупатели, когда они этого хотят (т.е. удовлетворяют ли они индивидуальные и общественные потребности). Если это было не так, клиенты
уходили в другое место, к другим производственным единицам в той
же отрасли производства. Следует подчеркнуть, что в дополнение к
этой негативной проверке (т.е. «уходу» потребителей), вероятно, через
потребительские группы и кооперативы, а также коммуны, рабочие
места будут подвергаться позитивной проверке того, что они производят. Группы потребителей, формулируя и передавая потребности
группам производителей, будут играть ключевую роль в обеспечении
качества производства и товаров, а также в том, чтобы они удовлетворяли их потребности (подробнее об этом см. главу I.4.7).
Эти прямые горизонтальные связи между синдикатами необходимы для обеспечения производства товаров, удовлетворяющих потребности тех, кто их запрашивает. Без конкретных синдикатов, запрашивающих конкретные товары в конкретное время для удовлетворения конкретных потребностей, экономика не сможет удовлетворить
потребности людей. Например, центральный план, в котором говорится, что в течение года необходимо произвести 1 миллион тонн стали или 25 миллионов рубашек, ничего не говорит о том, что конкретно
должно быть произведено и когда, что зависит от того, как это будет
использоваться и от потребностей тех, кто это использует. Как утвер173

ждал Малатеста, «было бы абсурдной тратой энергии производить
вслепую для всех возможных потребностей, вместо того чтобы
вычислить фактические потребности и организовать их удовлетворение с минимальными усилиями... решение лежит в согласии
между людьми и в соглашениях... которые возникнут между ними» [Краткая система анархизма в десяти беседах]. Отсюда вытекает настоятельная необходимость в классических анархистских
идеях о свободной ассоциации, свободном соглашении и взаимопомощи! Эти прямые связи между производителем и потребителем могут передать информацию, необходимую для производства нужной
вещи в нужное время! Как утверждал Кропоткин (основываясь на своем непосредственном опыте государственного капитализма в России
при Ленине):
«производство и обмен представляют собой дело настолько
сложное, что планы государственных социалистов... оказались бы
совершенно неэффективными, как только они были бы применены к
жизни. Ни одно правительство не смогло бы организовать производство, если бы сами рабочие через свои союзы не делали этого в
каждой отрасли промышленности; ибо во всяком производстве
ежедневно возникают тысячи трудностей, которые ни одно правительство не может разрешить или предвидеть. Предвидеть все,
конечно, невозможно. Только усилия тысяч интеллектуалов, работающих над проблемами, могут сотрудничать в развитии новой
социальной системы и найти наилучшие решения для тысяч местных потребностей» [Anarchism, pp. 76-77].
Это подводит нас ко второй форме отношений между синдикатами, а именно к конфедерациям синдикатов в одной отрасли или географической области. Следует отметить, что межрабочие федерации
не ограничиваются коллективистскими, синдикалистскими и коммунистическими анархистами. Идея федераций синдикатов восходит к
агропромышленной федерации Прудона, впервые поднятой во время
революции 1848 года и названной так в его книге 1863 года «Принцип федерации». Он предложил «агропромышленную
федерацию» в качестве структурной организации поддержки для своей системы самоуправляемых кооперативов. Эти конфедерации синдикатов необходимы для обеспечения связи между рабочими местами. Ни один синдикат не существует изолированно, поэтому существует реальная потребность в средствах, с помощью которых синди174

каты могут встречаться вместе, обсуждать общие интересы и действовать в соответствии с ними. Таким образом, конфедерации дополняют
свободное соглашение и отражают анархистские идеи свободной ассоциации и децентрализованной организации, а также заботу о практических нуждах:
«Анархисты решительно выступают против авторитарного,
централистского духа... Поэтому они представляют себе будущую
социальную жизнь на основе федерализма, от индивидуума до муниципалитета, коммуны, региона, нации, международного сообщества, на основе солидарности и свободного согласия. И естественно,
что этот идеал должен быть отражен и в организации производства, отдавая предпочтение, насколько это возможно, децентрализованному типу организации; но это не принимает форму абсолютного правила, которое должно применяться в каждом случае.
Либертарный порядок сам по себе... исключает возможность навязывания такого одностороннего решения» [Luigi Fabbri, “Anarchy
and ‘Scientific Communism”, pp. 13–49, The Poverty of Statism, Albert
Meltzer (ed.), p. 23].
Конфедерация синдикатов (называемая некоторыми либертарными социалистами «гильдией», а другими – «промышленным союзом») работает на двух уровнях: внутри отрасли и между отраслями.
Основной принцип работы этих конфедераций тот же, что и у самого
синдиката – добровольное сотрудничество между равными для удовлетворения общих потребностей. Другими словами, каждый синдикат в конфедерации связан горизонтальными соглашениями с другими, и ни один из них не несет никаких обязательств перед отдельной
структурой, стоящей над группой (см. главу A.2.11 о природе анархистской конфедерации). Как резюмировал Герберт Рид:
«Общий принцип ясен: каждая отрасль образует федерацию
самоуправляющихся коллективов; контроль над каждой отраслью
полностью находится в руках рабочих этой отрасли, и эти коллективы управляют всей экономической жизнью страны» [Anarchy
and order, p. 49].
Комментарии Кропоткина о федерализме между коммунами
указывают на это (синдикат можно рассматривать как коммуну производителей). «Коммуна завтрашнего дня, – утверждал он, – будет
знать, что она не может признать никакой высшей власти; над
175

ней могут быть только интересы федерации, свободно принятые
как ею самой, так и другими коммунами». Таким образом, федерализм не должен противоречить автономии, так как каждый член федерации будет иметь широкую свободу действий в пределах своих границ, и поэтому каждая «коммуна будет абсолютно свободна принимать все институты, которые она пожелает, и проводить все реформы и революции, которые она сочтет необходимыми» [Words
of a Rebel, p. 83] Более того, эти федерации будут разнообразными и
функциональными. Экономическая федерация породила бы сложную
взаимосвязь между ассоциациями и федерациями:
«Наши потребности на самом деле настолько разнообразны, и
они возникают с такой быстротой, что вскоре одной федерации
будет недостаточно, чтобы удовлетворить их все. Тогда Коммуна
почувствует необходимость заключить другие союзы, вступить в
другие федерации. Принадлежа к одной группе для приобретения
продовольствия, она должна будет присоединиться ко второй
группе для получения других товаров, таких как металлы, а затем
к третьей и четвертой группе для текстиля и произведений искусства» [Там же, p. 87].
Таким образом, конфедерация синдикатов будет адаптироваться
к потребностям своих членов. Как утверждал Том Браун, «синдикалистский способ организации чрезвычайно эластичен, в этом его
главная сила, и региональные конфедерации могут быть сформированы, изменены, дополнены или реформированы в соответствии с
местными условиями и меняющимися обстоятельствами» [Syndicalism, p. 58].
Как и следовало ожидать, эти конфедерации являются добровольными объединениями, и «так же, как автономия фабрик жизненно необходима для поддержания системы гильдий, существование различных демократических типов фабрик в независимости от
национальных гильдий также может быть средством ценного эксперимента и плодотворной инициативы отдельных умов» [Syndicalism, p. 58].
Как и следовало ожидать, эти конфедерации являются добровольными объединениями, и «так же, как автономия фабрик жизненно необходима для того, чтобы система гильдий оставалась живой и энергичной, существование различных демократических типов фабрик в независимости от национальных гильдий также мо176

жет быть средством ценного эксперимента и плодотворной инициативы индивидуальных умов. Настойчиво отказываясь довести
свою теорию до последнего "логического" завершения, гильдийцы [и
анархисты] верны своей любви к свободе и разнообразному социальному предпринимательству» [G.D.H. Cole, там же, p. 65]. Это, следует подчеркнуть, не означает централизованного контроля сверху:
«Но когда мы говорим, что собственность на орудия производства, включая саму фабрику, должна вернуться к корпорации, мы
не имеем в виду, что рабочими в отдельных цехах будет управлять
какое-либо промышленное правительство, обладающее властью делать с орудиями производства всё, что ему заблагорассудится.
Нет, рабочие на различных фабриках не имеют ни малейшего намерения передавать свой с трудом завоеванный контроль над инструментами производства высшей силе, называющей себя “корпорацией”.
Что они будут делать, так это, при определенных конкретных условиях, гарантировать взаимное использование своих орудий
производства и предоставлять своим коллегам по работе на других
заводах право пользоваться их оборудованием, получая взамен такое же право пользоваться оборудованием коллег, с которыми они
заключили пакт солидарности» [James Guillaume, "On Building the
New Social Order", pp. 356-79, Bakunin on Anarchism, pp. 363-364].
Итак, коллективистский и коммунистический анархизм, как и
мютюэлизм, предполагают самоуправление на рабочем месте. Это,
очевидно, не тот случай, когда рабочие места просто получают задания от какого-то центрального органа и ожидают их выполнения (задача, которую, не обращая внимания на реальные проблемы бюрократии и свободы, было бы трудно реализовать в любой большой и сложной экономике). Коллективы рабочих будут иметь право выбирать задачи, поставленные перед ними другими ассоциациями (экономическими и коммунальными), и контролировать, как осуществляется работа, необходимая для их выполнения. При таком типе экономической системы собрания и советы работников были бы центральным
звеном, вырабатывая политику для своих отдельных рабочих мест и
обсуждая вопросы, касающиеся отрасли или экономики в целом, на
общих собраниях всего трудового коллектива, где каждый принимал
бы участие в принятии решений. Голосование в советах будет прямым,
в то время как в более крупных конфедералистских органах голосова177

ние будет осуществляться временными, неоплачиваемыми, уполномоченными и мгновенно отзываемыми делегатами, которые вернут
себе статус обычных работников, как только выполнят свой мандат.
Мандат означает, что делегаты от рабочих собраний и советов
на заседаниях высших конфедералистских органов будут инструктироваться на каждом уровне конфедерации рабочими, которые их избрали, о том, как решать тот или иной вопрос. Они будут делегатами, а
не представителями, и поэтому будут присутствовать на любом конфедералистских собрании с конкретными инструкциями о том, как
голосовать по тому или иному вопросу. Возможность отзыва означает, что если они не проголосуют в соответствии с этим мандатом, то будут заменены, а результаты голосования будут аннулированы. Другими словами, делегатам будут даны императивные мандаты (обязательные инструкции), обязывающие их придерживаться рамок политики, в рамках которой они должны действовать, и они могут
быть отозваны, а их решения отменены в любое время за невыполнение данных им мандатов (такая поддержка мандатных делегатов существовала в анархистской теории по крайней мере с 1848 года, когда
Прудон утверждал, что это «следствие всеобщего избирательного
права» для обеспечения того, чтобы «народ... не... отказывался от
своего суверенитета» [No Gods, No Masters, vol. 1, p. 63]). Делегаты
будут обычными рабочими, а не оплачиваемыми штатными представителями или профсоюзными лидерами, и они вернутся к своей
обычной работе, как только мандат, на который они были избраны,
будет выполнен. Таким образом, полномочия по принятию решений
остаются у советов трудящихся и не концентрируются на вершине бюрократической иерархии в элитном классе профессиональных администраторов или профсоюзных лидеров. Что могут делать эти конфедерации, обсуждается в следующей главе.
«Мы хотим, чтобы коммунизм воцарился свободно повсюду,
начавшись с союзов отдельных лиц, перейдя мало помалу в федерации союзов, все более и более расширяющихся, пока все человечество
не сольется в единый союз, основанный на кооперации и солидарности» [Эррико Малатеста, Краткая система анархизма в десяти
беседах, стр. 17].
I.3.5 Что будут делать конфедерации синдикатов?
Добровольная конфедерация, объединяющая синдикаты, считается необходимой по многим причинам. Прежде всего, ее задача со178

стоит в координации деятельности разных предприятий. Работа конфедерации может заключаться в согласовании технических стандартов, разработки руководящих принципов и политики по конкретным
вопросам, согласования основных инвестиционных решений, или
определения приоритетности определенных масштабных экономических проектов или областей исследований.
Уже Прудон высказал мысль о необходимости создания таких
федераций. «Все мои экономические идеи, разработанные за последние двадцать пять лет, — писал он, — можно определить двумя
словами: Агропромышленная федерация». Это было необходимо, потому что «каким бы безупречным в своей основной логике ни
был федеральный принцип... он не выживет, если экономические
факторы будут упорно стремиться его разрушить». Другими словами, политическое право должно быть подкреплено экономическим
правом. Свободное общество не может выжить, если существуют «капитал и торговля», поскольку оно будет «разделено на два класса –
один из помещиков, капиталистов и предпринимателей, другой –
наемных пролетариев, один богатый, другой бедный». Таким образом, «в экономическом контексте конфедерация может быть предназначена для обеспечения взаимной безопасности в торговле и
промышленности... Целью таких специфических федеративных соглашений является защита граждан... от капиталистической и
финансовой эксплуатации как изнутри, так и извне; в своей совокупности
они
образуют... агропромышленную
федерацию» [The Principle of Federation, p. 74, p. 67 and p. 70].
В то время как капитализм приводит к «проценту на капитал» и «наемному труду или экономическому рабству, короче говоря, к неравенству условий», «агропромышленная федерация... будет иметь тенденцию содействовать возрастающему равенству...
через взаимное кредитование и страхование... гарантируя право на
труд и образование, и организацию труда, которая позволяет каждому рабочему стать квалифицированным рабочим и художником,
каждому наемному работнику стать своим собственным хозяином». Промышленная федерация будет применять «в самых широких
масштабах» «принципы мютюэлизма» и «экономической солидарности». Поскольку «отрасли промышленности – сестры», они «являются частями одного тела» и «одна не может страдать без того, чтобы другие не разделяли ее страдания. Поэтому они должны
объединиться... чтобы гарантировать условия общего процвета179

ния, на которое никто не имеет исключительных прав». Таким образом, мютюэлизм видит «все отрасли промышленности взаимно
гарантируют друг друга», а также «организацию всех общественных услуг экономичным способом и в руках, отличных от государственных» [Там же, p. 70, p. 71, p. 72 and p. 70].
Позднее анархисты усвоили, развили и уточнили эти идеи экономической федерации. Существует два основных вида конфедерации: промышленная (т.е. федерация всех рабочих мест определенного
типа) и региональная (т.е. федерация всех синдикатов в пределах данного экономического района). Таким образом, будет существовать федерация для каждой отрасли и федерация всех синдикатов в географическом регионе. Обе федерации будут действовать на разных уровнях, то есть будут существовать конфедерации как промышленных,
так и межотраслевых объединений на местном и региональном уровнях и далее. Основная цель такого межсиндикатного и межотраслевого сетевого взаимодействия – обеспечить распространение соответствующей информации между различными частями экономики, чтобы каждая из них могла эффективно координировать свои планы с
другими таким образом, чтобы минимизировать экологический и социальный ущерб. Таким образом, существует конфедерация железнодорожников для управления сетью железных дорог, но местные, региональные и национальные депо и станции посылают делегата для регулярных встреч с другими синдикатами в том же географическом
районе для обсуждения общих экономических вопросов.
Однако необходимо помнить, что каждый синдикат в рамках
конфедерации автономен. Конфедерации стремятся координировать
деятельность, представляющую общий интерес (в частности, инвестиционные решения по строительству новых заводов и рационализации
существующих заводов в свете снижения спроса). Они не определяют,
какую работу выполняет синдикат и как он ее выполняет:
«Так как фабрика в основном занимается своими собственными делами, обязанности более крупных организаций Гильдии [т.е.
конфедераций] были бы в основном координацией, или регулированием, и представлением Гильдии в ее внешних отношениях. Они будут,
где это необходимо, координировать производство различных фабрик, чтобы предложение совпадало со спросом... они будут организовывать исследования... Эта большая организация Гильдии...
должна базироваться непосредственно на различных фабриках, входящих в Гильдию» [Cole, Guild Socialism Restated, pp. 59-60].
180

Поэтому важно отметить, что низшие единицы конфедерации –
собрания трудящихся – будут контролировать высшие уровни через
свои мандаты избирать уполномоченных и отзываемых делегатов на
собрания высших конфедералистских единиц. Было бы справедливо
предположить, что чем «выше» в федерации принимается решение,
тем более общим оно будет. В силу сложности жизни федерациям,
охватывающим большие территории, трудно детально планировать
масштабные проекты, поэтому на практике они являются скорее форумами для согласования руководящих принципов и приоритетов,
чем для планирования конкретных проектов или экономик. По словам российского анархо-синдикалиста Г.П. Максимова, цель «заключалась в том, чтобы скоординировать всю деятельность, все местные интересы, создать центр, но не центр декретов и указов, а
центр регулирования, руководства – и только через такой центр
организовать промышленную жизнь страны» [ M. Brinton,
For Workers’ Power, p. 330].
Таким образом, речь идет о децентрализованной системе, когда
рабочие собрания и советы имеют последнее слово по всем политическим решениям, могут отменить политику, принятую теми, кому
делегированы полномочия по принятию решений, и отозвать тех, кто
ее принимал:
«Когда речь идет о материально-техническом способе производства, анархисты не имеют никаких предвзятых решений или абсолютных предписаний, а склоняются к тому, что рекомендуют и
предписывают опыт и условия свободного общества. Важно то,
что, какой бы тип производства ни был принят, он должен быть
свободным выбором самих производителей и не может быть навязан, так же как и любая форма эксплуатации чужого труда...
Анархисты не исключают априори никакого практического решения и также допускают, что в разное время могут применяться
различные
действия» [Luigi
Fabbri, “Anarchy
and
‘Scientific’
Communism”, pp. 13–49, The Poverty of Statism, Albert Meltzer (ed.),
p. 22].
Конфедерации будут существовать по определенным причинам.
Мютюэлисты, как видно по Прудону, осознают опасности, связанные
даже с самоуправляемым социалистическим рынком, и создают
структуры поддержки для защиты синдикатов. Более того, вполне вероятно, что промышленные синдикаты будут связаны с банками об181

мена. Такие синдикаты будут существовать для предоставления беспроцентных кредитов на самоуправление, расширение новых синдикатов и так далее. И если опыт капитализма позволяет судить об этом,
взаимные банки также сократят продолжительность экономического
цикла, поскольку «такие страны, как Япония и Германия, которые
обычно классифицируются как страны, ориентированные на банки
– потому что банки предоставляют больше внешнего финансирования, чем рынки, и потому что больше фирм имеют долгосрочные
отношения со своими банками – показывают больший рост и стабильность инвестиций с течением времени, чем страны, ориентированные на рынок, такие как США и Великобритания... Кроме того, исследования, сравнивающие немецкие и японские фирмы с тесными банковскими связями с теми, у кого их нет, также показывают, что фирмы с банковскими связями демонстрируют большую
стабильность инвестиций в течение экономического цикла» [Doug
Henwood, Wall Street, pp. 174-5].
Одним из аргументов против кооперативов является то, что они
не позволяют диверсифицировать риски. Игнорируя тот очевидный
факт, что большинство работников сегодня не имеют акций и зависят
от своей работы, чтобы выжить, это возражение можно устранить с
помощью «горизонтального
объединения или
группировки
предприятий для объединения их деловых рисков. Кооперативы
Мондрагона объединены в ряд региональных групп, которые в разной
степени объединяют свои прибыли. Вместо того чтобы работник
диверсифицировал свой капитал в шести компаниях, шесть компаний частично объединяют свои прибыли в группу или федерацию и
достигают той же цели снижения риска без передачи акционерного
капитала». Таким образом, «объединение рисков в федерации кооперативов» гарантирует, что «передаваемый акционерный капитал не
является необходимым для получения диверсификации рисков в потоке годового дохода рабочих» [David Ellerman, The Democratic
Worker-Owned Firm, p. 104]. Более того, как показал пример многих изолированных кооперативов при капитализме, сети поддержки
необходимы для выживания кооперативов. Не случайно, что кооперативный комплекс Мондрагон в Баскском регионе Испании имеет кредитный союз и сети взаимной поддержки между своими кооперативами и на сегодняшний день является самой успешной кооперативной
системой в мире.
182

При коллективистском и коммунистическом анархизме у федераций были бы дополнительные задачи: во-первых, обмен и координация информации, производимой синдикатами, и, во-вторых, определение реакции на изменения в производстве и потреблении, на которые указывает эта информация.
Конфедерации будут отвечать за четко определенные отрасли
производства, и в целом производственные единицы будут работать
только в одной отрасли производства. Эти конфедерации будут иметь
прямые связи с другими конфедерациями и соответствующими коммунальными конфедерациями, которые предоставляют синдикатам
руководство для принятия решений (см. главу I.4.4) и обеспечивают
выделение и обсуждение общих проблем. Эти конфедерации существуют для обеспечения распространения информации между рабочими местами и для того, чтобы отрасль реагировала на изменения
потребительского спроса. Другими словами, эти конфедерации существуют для координации решений о крупных новых инвестициях (т.е.
если спрос превышает предложение) и для определения того, как реагировать в случае избытка мощностей (т.е. если предложение превышает спрос).
Следует отметить, что эти конфедеративные инвестиционные
решения будут существовать наряду с инвестициями, связанными с
созданием новых синдикатов, плюс внутренние инвестиционные решения синдикатов. Мы не предполагаем, что каждое инвестиционное решение принимается конфедерациями. (Это было бы особенно
невозможно для новых отраслей, для которых конфедерации не существует!). Поэтому, помимо координированных производственных
единиц, в анархическом обществе будет множество мелких, локальных видов деятельности, которые обеспечат креативность, разнообразие и гибкость. Только после того, как эти виды деятельности распространятся по всему обществу, возникнет необходимость во взаимодействии конфедераций. Таким образом, хотя производство будет основано на автономном сетевом взаимодействии, инвестиционная реакция на действия потребителей будет в определенной степени координироваться конфедерацией синдикатов в данной отрасли производства. Таким образом, конфедерация может гарантировать, что ресурсы
не будут растрачены впустую отдельными синдикатами, перепроизводящими товары или чрезмерно инвестирующими в ответ на изменения в производстве. Общаясь между рабочими местами, люди могут
преодолеть препятствия для координации своих планов, которые
183

встречаются в рыночных системах (см. главу C.7.2), и таким образом
избежать связанных с ними экономических и социальных сбоев.
Таким образом, крупные инвестиционные решения будут приниматься на съездах и пленумах отраслевых синдикатов в процессе
горизонтальной, согласованной координации. Основные инвестиционные решения координируются на соответствующем уровне, при
этом каждая единица в конфедерации является автономной и решает,
что делать со своими производственными мощностями для удовлетворения общественного спроса. Таким образом, мы имеем самоуправляемые производственные единицы, координируемые конфедерациями (горизонтальные переговоры), что обеспечивает местную
инициативу (жизненно важный источник гибкости, творчества и разнообразия) и рациональную реакцию на изменения социального
спроса. Поскольку связи между синдикатами неиерархичны, каждый
синдикат остается самоуправляемым. Это обеспечивает децентрализацию власти и прямой контроль, инициативу и эксперименты со стороны тех, кто участвует в выполнении работы.
Следует отметить, что во время Испанской революции успешно
действовали различные формы федерации. Гастон Леваль отмечал,
что эти формы конфедерации не вредили либертарной природе самоуправления:
«Все контролировалось синдикатами. Но не следует поэтому
полагать, что все решалось несколькими высшими бюрократическими комитетами без консультаций с рядовыми членами профсоюза. Здесь практиковалась либертарная демократия. Как и в C.N.T.
[НКТ], существовала взаимная двойная структура: от низового
звена в основании... вверх, и в другом направлении взаимное влияние
от федерации этих же местных единиц на всех уровнях вниз, от источника обратно к источнику» [The Anarchist Collectives, p. 105].
Точный характер любой конфедералистской ответственности будет варьироваться, хотя мы «предпочитаем децентрализованное
управление; но в конечном счете, в практических и технических
проблемах, мы отдаем предпочтение свободному опыту» [Luigi
Fabbri, там же, p. 24]. Конкретная форма организации, очевидно, будет варьироваться в зависимости от отрасли, района и области, но основополагающие идеи самоуправления и свободной ассоциации будут
одинаковыми. Более того, «главное... чтобы ее [конфедерации или
184

гильдии] возможности управления были сведены к минимуму, необходимому для каждой отрасли» [Cole, там же, p. 61].
Другая важная роль федераций заключается в ликвидации неравенства. Анархисты «считают, что из-за естественных различий в
плодородии, здоровье и расположении почвы было бы невозможно
обеспечить каждому человеку равные условия труда». При таких
обстоятельствах было бы «невозможно достичь состояния равенства с самого начала», и поэтому «справедливость и равенство по
естественным причинам недостижимы... и, следовательно, свобода
также была бы недостижима» [Malatesta, The Anarchist
Revolution, p. 16 and p. 21].
Это признавал Прудон, который видел необходимость экономической федерации из-за различий в сырье, качестве земли и т.д., и поэтому утверждал, что часть дохода от сельскохозяйственной продукции должна поступать в центральный фонд, который будет использоваться для уравнительных платежей, которые бы направлялись фермерам с менее благоприятным расположением или менее плодородной землей. По его словам, экономическая рента «в сельском хозяйстве не имеет другой причины, кроме неравенства в качестве земли... если кто и имеет претензии в связи с этим неравенством...
[так это] другие земледельцы, владеющие некачественной землей.
Вот почему в нашей схеме ликвидации [капитализма] мы предусмотрели, что каждый сорт земледелия должен платить пропорциональный взнос, призванный обеспечить равновесие доходов всех
земледельцев". Кроме того, "все города республики должны прийти к
соглашению об уравнивании между собой качества участков земли,
а также случайностей культуры» [General Idea of the
Revolution, p. 209 and p. 200].
Объединившись вместе, рабочие смогут добиться того, что
«земля... станет экономическим достоянием, доступным для всех,
богатством, которым будут пользоваться все люди» [Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 93] Местные недостатки
сырья, качества земли и, следовательно, поставок будут компенсированы извне, путем обобществления производства и потребления. Это
позволило бы всему человечеству участвовать в экономической деятельности и получать от нее выгоду, что обеспечило бы всеобщее благосостояние.
Федерация устранила бы возможность сосуществования богатых
и бедных коллективов и синдикатов бок о бок. Как утверждал Кропот185

кин, «общее обладание предметами первой необходимости предполагает общее пользование плодами общего производства... когда
каждый, внося свой вклад в общее благосостояние в полную меру
своих возможностей, будет пользоваться и из общего запаса общества в меру своих потребностей» [Anarchism, с. 59]. Таким образом, в своей резолюции 1936 года о либертарном коммунизме НКТ
утверждает, что «в том, что касается обмена продуктами между
коммунами, советы коммун должны поддерживать связь с региональными федерациями коммун и с конфедеральным советом по
производству и распределению, обращаясь за всем, что им может
понадобиться, и [отдавая] любые имеющиеся излишки» [цит. по:
Jose Peirats, The CNT in the Spanish Revolution, vol. 1, p. 107] Это
явно
следовало
за
комментариями
Кропоткина
о
том,
что «коммунальное производство и потребление будут широко
применяться, вместе с федерациею коммун для вопросов областных
и всенародных» [Хлеб и Воля].
Наследие капитализма, с его богатыми и бедными районами,
преуспевающими и терпящими убыток, будет проблемой, с которой
столкнется любая революция. Неравенство, порожденное веками
классового общества, потребует времени для своего изчезновения. В
этом и будет состоять одна из задач конфедерации – обеспечить
обобществление производства и потребления, чтобы люди не были
наказаны за случайности истории и чтобы каждая коммуна могла развиться до адекватного уровня. По словам представителей НКТ во время испанской революции:
«Против идеи обобществления используется много аргументов; один из них – самый восхитительный – гласит, что, обобществляя промышленность, мы просто берем ее под контроль и
управляем ею, в результате чего у нас есть процветающие отрасли, где рабочие находятся в привилегированном положении, и
несчастные отрасли, где рабочие получают меньше благ, но вынуждены работать больше, чем рабочие в других местах... Существуют различия между рабочими процветающих отраслей и тех,
которые едва выживают... Такие аномалии, существование которых мы не отрицаем, приписываются обобществлению. Мы твердо
уверены в обратном: такие аномалии являются логическим результатом отсутствия обобществления.
Обобществление, которое мы предлагаем, решит эти проблемы. Если бы каталонская промышленность была социализирована,
186

все было бы органично связано – промышленность, сельское хозяйство, профсоюзные организации и совет по экономике. Они стали
бы нормализованными, рабочий день стал бы более равным или, что
то же самое, прекратились бы различия между рабочими разных
профессий...
Обобществление является – и пусть это услышат ее противники – настоящей подлинной организацией экономики. Несомненно,
экономика должна быть организована; но не по старым лекалам,
которые мы уничтожаем, а в соответствии с новыми нормами,
благодаря которым наш народ станет примером для мирового пролетариата» [Solidaridad Obrera, 30 April 1937, p. 12].
Самоуправление трудящихся не означает автоматического
устранения всех форм экономического господства и эксплуатации. В
конце концов, в рыночной экономике фирмы могут получать сверхприбыли просто благодаря своему размеру или контролю над определенной технологией или ресурсом. Отсюда предложение Прудона,
чтобы «сторонники мютюэлизма» «регулировали рынок» для обеспечения «честного
разложения
себестоимости»,
установления «после
дружеского
обсуждения максимальной и минимальной нормы прибыли» и «органи-зации регулирующих обществ» [Selected Writings of Pierre-Joseph Proudhon, p. 70]. Кажется вероятным, что агропромышленная федерация будет органом,
который обеспечит это. Аналогичным образом, федерация станет
средством, с помощью которого можно будет проветривать и бороться
с предположениями о том, что синдикаты монополизируют свои ресурсы, то есть относятся к ним как к частной собственности, а не как к
общественному имуществу. Таким образом, федерация объединит рабочих «для того, чтобы гарантировать взаимное использование
средств производства, которые являются собственностью каждой
из этих групп и которые по взаимному контракту станут коллективной собственностью всей корпоративной федерации» [James
Guillaume, "On Building the New Social Order", pp. 356-79, Bakunin on
Anarchism, p. 376].
Межотраслевые конфедерации помогают гарантировать, что когда члены синдиката переходят на работу в другой синдикат в другой
(или той же самой) отрасли промышленности, они имеют те же права,
что и члены их нового синдиката. Другими словами, будучи членом
конфедерации, работник обеспечивает себе равные права и равное
право голоса на любом рабочем месте, к которому он присоединяется.
187

Это необходимо для того, чтобы кооперативное общество оставалось
кооперативным, поскольку в основе системы лежит принцип «один
человек – один голос». Если конкретные синдикаты ограничивают доступ к средствам производства и таким образом используют
наемный труд, монополизируют ресурсы и устанавливают монопольные цены, федерация могла бы публично пристыдить такие синдикаты и организовать их бойкот. Такая антиобщественная деятельность
вряд ли будет терпима для свободного народа, стремящегося эту свободу защитить.
Однако можно возразить, что эти конфедерации все еще централизованы и что рабочие будут выполнять приказы сверху. Это неверно, поскольку любые решения, касающиеся отрасли или завода, находятся под непосредственным контролем тех, кто в них участвует.
Например, конфедерация сталелитейной промышленности может
принять решение о рационализации на одном из своих конгрессов.
Мюррей Букчин описывает реакцию на эту ситуацию следующим образом:
«Предположим, что [на конгрессе] создается совет высококвалифицированных технических специалистов, который предлагает
изменения в сталелитейной промышленности. Этот совет... выдвигает предложения по рационализации отрасли путем закрытия
одних заводов и расширения деятельности других... Является ли
это "централизованным" органом или нет? Ответ одновременно и
да, и нет. Да, только в том смысле, что совет занимается проблемами, которые касаются страны в целом; нет, потому что он не
может принять решение, которое должно быть выполнено для
страны в целом. План совета должен быть рассмотрен всеми рабочими на заводах [которые затронуты]... Сам совет не имеет права
проводить в жизнь "решения"; он просто дает рекомендации. Кроме
того, его персонал контролируется заводом, на котором они работают, и местностью, в которой они живут... у них не будет полномочий принимать решения. Принятие, изменение или отклонение
их планов будет полностью зависеть от... [тех], кто этим занимается» [Post Scarcity Anarchism, p. 180].
Конфедерации не будут иметь власти над отдельными синдикатами. Не предпринимается никаких попыток определить, какие заводы каким способом производят сталь для каких клиентов. Таким образом, конфедерации синдикатов обеспечивают децентрализованный,
188

спонтанный экономический порядок без негативных побочных эффектов капитализма (а именно концентрации власти внутри фирм и
на рынке, периодических кризисов и т.д.).
Как можно представить, существенной особенностью этих конфедераций будет сбор и обработка информации для определения развития отрасли. Это не означает бюрократию или централизованный
контроль сверху. Если говорить о централизации, то конфедерация
управляется делегатскими ассамблеями, что означает, что любые
должностные лица, избранные на конгрессе, только выполняют решения, принятые делегатами соответствующих синдикатов. Именно на
конгрессах и пленумах конфедерации принимаются, например, новые
инвестиционные решения. Важно помнить, что конфедерация существует исключительно для координации совместной деятельности и
обмена информацией, она не интересуется тем, как управляется рабочее место или какие заказы потребителей оно выполняет. (Конечно,
если данное рабочее место проводит политику, которую не одобряют
другие синдикаты, оно может быть исключено). Поскольку делегаты
на этих съездах и пленумах уполномочены, а их решения могут быть
отвергнуты и изменены каждой производственной единицей, конфедерация не является централизованной.
Что касается бюрократии, то сбор и обработка информации действительно требуют наличия административного персонала для выполнения этой работы. Однако эта проблема затрагивает и капиталистические фирмы; а поскольку синдикаты основаны на принятии решений снизу вверх, очевидно, что в отличие от централизованной капиталистической корпорации, административный персонал будет
меньше. На самом деле, вполне вероятно, что постоянного административного персонала для конфедерации вообще бы не существовало! На регулярных конгрессах может быть выбран определенный синдикат, который будет заниматься обработкой информации конфедерации, причем эта работа будет регулярно чередоваться между различными синдикатами. Таким образом, можно обойтись без специального административного органа и оборудования и передать задачу
по сбору информации непосредственно в руки простых рабочих. Кроме того, это предотвращает формирование бюрократической элиты,
поскольку все участники должны быть знакомы с процедурами обработки информации.
Наконец, какая информация будет собираться? Отдельные синдикаты будут регистрировать входы и выходы, составляя сводные таб189

лицы информации. Например, общее потребление энергии в киловаттах и по видам, потребление сырья, затраченные трудочасы, полученные заказы, принятые заказы, выпуск продукции и так далее. Эта информация может быть переработана в данные об использовании энергии и трудозатратах на продукт (например), чтобы дать представление
о том, насколько эффективно производство и как оно меняется со
временем. Для конфедераций продукция отдельных синдикатов может быть агрегирована и рассчитаны местные и другие средние показатели. Кроме того, изменения спроса могут быть выявлены с помощью этого процесса агрегирования и использованы для определения
того, когда потребуются инвестиции или закрытие заводов. Таким образом, можно избежать хронических кризисов капитализма, не создавая систему, еще более централизованную, чем капитализм.
I.3.6 А как насчет конкуренции между синдикатами?
Это распространенный вопрос, особенно со стороны защитников
капитализма. Они утверждают, что синдикаты не будут сотрудничать
друг с другом, если их к этому не принудить, и будут конкурировать
друг с другом за сырье, квалифицированных рабочих и так далее. В
результате этого процесса, как утверждается, появятся богатые и бедные синдикаты, неравенство в обществе и на рабочем месте, а также
(возможно) класс безработных работников из неудачных синдикатов,
которых нанимают успешные синдикаты. Другими словами, они
утверждают, что либертарный социализм должен стать авторитарным, чтобы предотвратить конкуренцию, и что если он этого не сделает, то очень быстро станет капиталистическим.
Для анархо-индивидуалистов и мютюэлистов конкуренция не
рассматривается как проблема. Они считают, что конкуренция, основанная на кооперативах и взаимных банках, минимизирует экономическое неравенство, поскольку новая экономическая структура, основанная на свободном кредите и кооперации, устранит нетрудовые (т.е.
незаработанные) доходы, такие как прибыль, проценты и рента, и даст
рабочим достаточно переговорной силы, чтобы устранить эксплуатацию. Для этих анархистов речь идет о том, что капитализм извращает
конкуренцию, поэтому они не выступают против конкуренции как таковой. Другие анархисты считают, что любые выгоды от конкуренции
(если предположить, что они действительно есть) будут с лихвой компенсированы ее негативными последствиями, которые описаны в главе I.1.3. Именно этим анархистам обычно задают данный вопрос.
190

Прежде чем продолжить, мы хотели бы отметить, что попытки
отдельных людей улучшить свою участь в жизни не противоречат
анархистским принципам. Да и как это может быть? «Эгоизм не является преступлением, ― отмечали Иоганн Мост и Эмма Гольдман,
― он становится преступлением только тогда, когда условия таковы, что дают человеку возможность удовлетворить свой эгоизм
в ущерб другим. В анархическом обществе каждый будет стремиться удовлетворить свое эго», но для этого он «будет оказывать
помощь тем, кто будет помогать ему, и тогда эгоизм станет не
проклятием, а благословением» ["Talking about Anarchy", Black
Flag, no. 228, p. 28]. Таким образом, анархисты рассматривают сотрудничество и взаимопомощь как выражение «самозаинтересованности», поскольку работа с равными людьми служит нашей общей выгоде. По словам Джона О'Нила:
«Ведь именно сами институты определяют, что считать
интересами человека. В частности, рынок поощряет эгоизм, но не
потому, что он поощряет индивида быть "самозаинтересованным"
― было бы просто нереалистично ожидать, что люди не будут действовать в основном "самозаинтересованным" образом ― а скорее
потому, что он определяет интересы индивида в особенно узком
смысле, прежде всего, в смысле обладания определенными материальными благами. Вследствие этого, когда рыночный механизм входит в определенную сферу жизни, стремление к благам за пределами этого узкого диапазона рыночных благ институционально определяется как акт альтруизма» [The Market, p. 158].
Анархисты считают, что не следует путать конкуренцию с корыстью, и что кооперативное общество будет способствовать развитию
институтов и обычаев, которые обеспечат признание людьми того, что
сотрудничество между равными максимизирует индивидуальную свободу и собственные интересы гораздо больше, чем индивидуалистическое стремление к материальным благам в ущерб всем другим целям.
Какой смысл, в конце концов, завоевывать мир и терять то, что делает
жизнь достойной существования?
Конечно, такое общество не будет основано на абсолютно равных
долях всего. Скорее, оно будет означать равные возможности или равный и свободный доступ к ресурсам (например, то, что медицинскими
ресурсами пользуются только больные люди, не вызывает проблем у
эгалитариев!) Поэтому общество с неравным распределением ресур191

сов не является автоматически неанархическим. Что противоречит
анархистским принципам, так это централизованная власть, угнетение и эксплуатация, которые проистекают из большого неравенства
доходов и частной собственности. В этом источник анархистского беспокойства по поводу равенства ― беспокойства, которое не основано
на какой-то «политике зависти». Анархисты выступают против неравенства, потому что оно вскоре приводит к тому, что немногие угнетают многих (отношения, которые искажают индивидуальность и свободу всех участников, а также здоровье и саму жизнь угнетенных).
Анархисты стремятся создать общество, в котором такие отношения невозможны, считая, что наиболее эффективным способом
сделать это является расширение прав и возможностей всех, создание
эгоистической заботы о свободе и равенстве среди угнетенных, а также
развитие общественных организаций, поощряющих самоуправление.
Что касается попыток отдельных людей улучшить свое положение,
анархисты утверждают, что лучшим средством для этого является сотрудничество, а не конкуренция. И есть существенные доказательства
в пользу этого утверждения (см., например, книгу Альфи Кона «No
Contest: The Case Against Competition» и «The Evolution of Cooperation» Роберта Аксельрода представляют многочисленные доказательства того, что сотрудничество отвечает нашим долгосрочным
интересам и дает лучшие результаты, чем краткосрочная конкуренция). Это говорит о том, что, как утверждал Кропоткин, взаимная помощь, а не взаимная борьба, будет отвечать собственным интересам
человека, и поэтому конкуренция в свободном, разумном обществе
будет сведена к минимуму и сведена к спорту и другим индивидуальным развлечениям. Как утверждал Штирнер, сотрудничество так же
эгоистично, как и конкуренция (этот факт иногда упускается многими
из-за очевидного этического превосходства сотрудничества):
«Но если конкуренция когда-нибудь исчезнет, потому что согласованные усилия будут признаны более выгодными, чем изоляция, то не будет ли каждый отдельный человек внутри ассоциаций
в равной степени эгоистом и преследующим свои собственные интересы?» [No Gods, No Masters, vol. 1, p. 22].
Теперь перейдем к возражению о «конкуренции», ответ на которое мы начнем с того, что отметим, что оно игнорирует несколько
ключевых моментов.
192

Во-первых, предположение о том, что либертарное общество
«станет капиталистическим» в отсутствие государства, очевидно,
неверно. Если бы конкуренция между коллективами действительно
имела место и привела к массовому неравенству в богатстве, то новые
богатые должны были бы создать государство, чтобы защитить свою
частную собственность от лишенных собственности. Таким образом,
отсутствие равенства, а не его наличие приводит к созданию государств. Не случайно анархические сообщества, существовавшие на
протяжении тысячелетий, также были эгалитарными.
Во-вторых, как отмечалось в главе A.2.5, анархисты не считают,
что «равный» означает «одинаковый». Поэтому утверждать, что разница в зарплате означает конец анархизма, имеет смысл только в том
случае, если считать, что «равенство» означает, что все получают абсолютно равные доли. Поскольку анархисты не придерживаются такой идеи, разница в зарплате в анархически организованном
синдикате не указывает на отсутствие равенства. Гораздо важнее то,
как синдикат управляется, потому что наиболее пагубным видом
неравенства с точки зрения анархистов является неравенство власти,
то есть неравное влияние на принятие политических и экономических
решений.
При капитализме неравенство богатства приводит к такому неравенству власти, и наоборот, потому что богатство может купить
частную собственность (и ее государственную защиту), которая дает
владельцам власть над этой собственностью и теми, кто нанят для
производства с ее помощью; но при либертарном социализме незначительные или даже умеренные различия в доходах равных в остальном работников не приведут к такому неравенству власти, потому что
самоуправление и обобществление разрывают связь между богатством
и властью. Более того, когда труд становится свободным в обществе
бунтарей (а анархистское общество, несомненно, не может быть ничем
иным), мало кто будет терпеть, чтобы относительно незначительное
неравенство в доходах стало источником власти.
В-третьих, анархисты не претендуют на то, что анархическое общество будет совершенным. Следовательно, могут быть периоды, особенно сразу после замены капитализма самоуправлением, когда различия в навыках и т.д. приводят к тому, что некоторые люди эксплуатируют свое положение и получают большую зарплату, лучшие часы и
условия и так далее. Эта проблема существовала в промышленных
коллективах во время испанской революции. Как отмечал Кропот193

кин, «но, когда все будет сказано и сделано, некоторое неравенство,
некоторая неизбежная несправедливость, несомненно, останется. В
наших обществах есть люди, которых никакой великий кризис не
сможет вытащить из глубокой трясины эгоизма, в которой они
погрязли. Вопрос, однако, заключается не в том, будут ли несправедливости или нет, а в том, как ограничить их число» [The
Conquest of Bread, p. 94].
Другими словами, эти проблемы будут существовать, но есть ряд
вещей, которые анархисты могут сделать, чтобы минимизировать их
влияние. Перед рождением анархического общества будет «период
беременности», когда социальная борьба, новые формы образования
и воспитания детей, а также другие методы воспитания сознания увеличат число анархистов и уменьшат число авторитаристов.
Самым важным элементом в этом периоде становления является
социальная борьба. Такая самодеятельность окажет большое влияние
на тех, кто в ней участвует (см. подраздел J.2). Благодаря прямому
действию и солидарности те, кто в ней участвует, развивают связи
дружбы и поддержки с другими, вырабатывают новые формы этики,
новые идеи и идеалы. Этот процесс радикализации поможет гарантировать, что любые различия в образовании и навыках не перерастут в
различия во власти в анархистском обществе, поскольку люди будут
менее склонны использовать свои преимущества и, что более важно,
другие будут терпеть их!
Кроме того, образование в рамках анархистского движения
должно быть направлено, среди прочего, на то, чтобы его члены овладели технологическими навыками, чтобы они не зависели от «экспертов» и могли таким образом увеличить резерв квалифицированных
работников, которые будут рады работать в условиях свободы и равенства. Это позволит свести к минимуму различия между работниками.
В долгосрочной перспективе, однако, популяризация неавторитарных
методов воспитания и образования детей (см. подраздел J.6) особенно
важна, поскольку, как мы предположили в главе B.1.5, вторичные побуждения, такие как жадность и желание осуществлять власть над
другими, являются продуктом авторитарного воспитания, основанного на наказаниях и страхе. Только если распространенность таких влечений будет снижена среди населения, мы можем быть уверены, что
анархическая революция не выродится в какую-то новую форму господства и эксплуатации.
194

Однако есть и другие причины, по которым экономическое неравенство – скажем, разница в уровне доходов или условиях труда, которая может возникнуть из-за конкуренции за «лучших» работников –
будет гораздо менее сильным при любой форме анархического общества, чем при капитализме.
Во-первых, синдикаты будут управляться демократическим путем. Это привело бы к гораздо меньшей разнице в оплате труда, поскольку не было бы совета богатых директоров, устанавливающих
уровень заработной платы в своих корыстных целях. Таким образом,
без иерархии на рабочем месте никто не сможет монополизировать
труд других и в результате разбогатеть:
«Бедность ― это симптом, а рабство ― болезнь. Крайности
богатства и нищеты неизбежно следуют за крайностями свободы
и рабства. Многие порабощены не потому, что они бедны, они бедны потому, что порабощены. И все же социалисты слишком часто
фиксируют свой взгляд на материальных страданиях бедных, не
понимая, что они покоятся на духовной деградации раба» [G.D.H.
Cole, Self-Government in Industry, p. 41].
Эмпирические данные подтверждают утверждения анархистов,
поскольку кооперативы имеют гораздо более эгалитарную структуру
заработной платы, чем капиталистические фирмы. Это видно из опыта кооперативов Мондрагона, где разница в зарплате между самым
высокооплачиваемым и самым низкооплачиваемым работником составляла 4 к 1. Эта разница была увеличена только тогда, когда им
пришлось конкурировать с крупными капиталистическими компаниями, и даже тогда новое соотношение 9 к 1 было намного меньше,
чем в капиталистических компаниях (в Америке соотношение составляет 200 к 1 и выше!). Таким образом, даже при капитализме «есть
свидетельства того, что методы распределения, выбранные фирмами, контролируемыми рабочими или самоуправляемыми, более
эгалитарны, чем распределение в соответствии с рыночными
принципами» [Christopher Eaton Gunn, Workers' Self-Management
in the United States, p. 45]. Учитывая, что рыночные принципы не
учитывают различия во власти, это неудивительно. Таким образом,
мы можем предсказать, что полностью самоуправляемая экономика
будет такой же, если не более эгалитарной, поскольку различия во
власти будут устранены, как и безработица (Джеймс К. Гэлбрейт в своей книге «Created Unequal» представил обширные доказательства
195

того, что безработица увеличивает неравенство, как и следовало ожидать).
Это распространенный миф, что менеджеры, руководители и так
далее получают столь высокую зарплату благодаря своим уникальным
способностям. На самом деле, они так высоко оплачиваются потому,
что являются бюрократами, управляющими большими иерархическими институтами. Именно иерархическая природа капиталистической фирмы обеспечивает неравенство, а не исключительные способности. Даже восторженные сторонники капитализма приводят доказательства в поддержку этого утверждения. В 1940-х годах Питер Друкер, сторонник капитализма, отмахнулся от утверждения, что корпоративная организация приводит менеджеров с исключительными
способностями к вершине, заметив, что «ни одно учреждение не сможет выжить, если для управления им нужны гении или супермены.
Она должна быть организована таким образом, чтобы быть в состоянии ужиться под руководством обычных людей». По мнению
Друкера, «на самом деле важны не отдельные члены организации, а
отношения командования и ответственности между ними» [Concept of the Corporation, p. 35 and p. 34]. Мало что изменилось, кроме силы пиара по персонализации бюрократических структур
корпораций.
Во-вторых, не имея средств незаработанного дохода (таких как
рента, проценты и права интеллектуальной собственности), анархизм
существенно сократит разницу в доходах.
В-третьих, руководящие должности будут чередоваться, что гарантирует, что каждый получит опыт работы, тем самым уменьшая
искусственный дефицит, создаваемый разделением труда. Кроме того,
образование будет широким, что гарантирует, что инженеры, врачи и
другие квалифицированные работники будут выполнять работу потому, что им нравится это делать, а не ради материального вознаграждения.
В-четвертых, мы хотели бы отметить, что люди работают по многим причинам, а не только ради высокой зарплаты. Чувство солидарности, сопереживания, дружбы со своими товарищами по работе также помогло бы снизить конкуренцию между синдикатами.
Конечно, возражение о «конкуренции» предполагает, что синдикаты и члены синдикатов будут ставить финансовые соображения
выше всего остального. Это не так, и лишь немногие люди являются
экономическими роботами, как предполагается в капиталистической
196

догме. Действительно, свидетельства кооперативов опровергают подобные утверждения (игнорируя, на данный момент, обширные свидетельства наших собственных чувств и опыта общения с реальными
людьми, а не с безумным «экономическим человеком» капиталистической экономической идеологии). Как отмечалось в главе I.3.1,
неоклассическая экономическая теория, исходя из своих основных
предпосылок, утверждает, что члены кооперативов будут стремиться к
максимизации прибыли на одного работника и поэтому, как ни
странно, будут увольнять своих членов в хорошие времена. Реальность
противоречит этим утверждениям. Другими словами, базовое предположение о том, что люди являются экономическими роботами, не может быть поддержано ― существует множество доказательств, указывающих на то, что различные формы социальной организации порождают различные соображения, которые мотивируют людей соответствующим образом.
Поэтому, признавая возможность существования конкуренции,
анархисты считают, что есть много причин не беспокоиться о возникновении массового экономического неравенства, которое, в свою очередь, приведет к воссозданию государства. Апологеты капитализма,
выдвигающие этот аргумент, забывают, что стремление к собственным интересам универсально, а это значит, что каждый человек заинтересован в максимизации своей свободы и поэтому вряд ли допустит
развитие неравенства, угрожающего этой свободе. В интересах коммун
и синдикатов было бы делиться с другими вместо того, чтобы назначать высокие цены, так как они могут оказаться бойкотируемыми другими и тем самым лишиться преимуществ социального сотрудничества. Более того, они сами могут стать объектом такой деятельности, и
поэтому им следовало бы помнить: «Относись к другим так, как ты
хотел бы, чтобы они относились к тебе в подобных обстоятельствах». Поскольку анархизм никогда не возникнет, пока люди не захотят его и не начнут организовывать свою собственную жизнь, очевидно, что анархистское общество будет населено людьми, следующими этому этическому принципу.
Поэтому сомнительно, что люди, вдохновленные анархистскими
идеями, начнут выставлять друг другу высокие цены, тем более что
синдикаты и собрания общин, скорее всего, проголосуют за широкую
основу распределения излишков, именно для того, чтобы избежать
этой проблемы и обеспечить производство для использования, а не
для получения прибыли. Кроме того, поскольку другие общины и
197

синдикаты, скорее всего, будут бойкотировать любой синдикат или
коммуну, которые действуют не по принципу кооперации, вполне вероятно, что социальное давление вскоре приведет к тому, что те, кто
готов эксплуатировать других, пересмотрят свою позицию. Сотрудничество не подразумевает готовности терпеть тех, кто хочет использовать вас в своих интересах. Другими словами, ни взаимопомощь, ни
анархистская теория не подразумевают, что люди являются наивными
альтруистами без разбора, а скорее людьми, которые, желая сотрудничать с другими, будут действовать, чтобы не дать другим воспользоваться ими. Взаимопомощь, другими словами, основана на взаимных
отношениях. Если кто-то один или весь синдикат не сотрудничает, а
стремится использовать других в своих интересах, то другие имеют
полное право бойкотировать их и иным образом протестовать против
них. Свободное общество основано на том, что все люди преследуют
свои собственные интересы, а не только немногие. Это предполагает,
что анархисты отвергают предположение, что те, кто проигрывает в
конкуренции, должны быть альтруистами и позволить конкуренции
разрушить их жизнь.
Более того, учитывая опыт неолиберального периода, начиная с
1980-х годов (когда рост неравенства сопровождался падением темпов
роста, снижением заработной платы, ростом безработицы и усилением экономической нестабильности), воздействие усиления конкуренции и неравенства вредит подавляющему большинству. Сомнительно,
что люди, знающие об этих тенденциях (и о том, что, как мы утверждали в подразделе F.3, «свободный обмен» в неравном обществе
имеет тенденцию увеличивать, а не уменьшать неравенство), стали
бы создавать такой режим.
Неудивительно, что примеры анархизма в действии показывают,
что существует совместная работа по уменьшению опасностей изоляции и конкуренции. Следует помнить, что анархия не будет создана «в
одночасье», поэтому потенциальные проблемы будут решаться с течением времени. В основе всех этих возражений лежит предположение,
что сотрудничество не будет более выгодным для всех участников,
чем конкуренция. Однако, с точки зрения качества жизни, кооперация
вскоре станет более выгодной системой, даже для самых высокооплачиваемых работников. В жизни есть гораздо больше, чем размер зарплаты, и анархизм существует для того, чтобы гарантировать, что
жизнь ― это гораздо больше, чем еженедельная скучная работа и несколько часов суматошного потребления, когда люди пытаются за198

полнить «духовную дыру», созданную образом жизни, который ставит
прибыль выше людей.
I.3.7 Что делать людям, которые не хотят вступать в синдикаты?
В этом случае они могут работать самостоятельно, своим трудом.
У анархистов нет желания заставлять людей вступать в синдикат. Эмма Гольдман говорила от имени всех анархистов, когда заявила,
что «мы верим в то, что каждый человек будет жить своей собственной жизнью, по-своему, а не принуждать других следовать
чьей-либо диктовке» [A Documentary History of the American
Years, vol. 2, p. 324].
Поэтому решение о вступлении в синдикат каждый будет принимать самостоятельно, а возможность жить вне его гарантирована
для индивидов и групп, которые не прибегают к насилию и эксплуатации. Малатеста подчеркивал это, когда утверждал, что в анархистской революции «то, что должно быть уничтожено сразу...
это капиталистическая собственность, то есть тот факт,
что немногие контролируют природные богатства и инструменты производства и могут таким образом обязать других работать на них», но у человека должно быть «право и возможность
жить, где он пожелает: коллективистском, мютюэлистическом,
индивидуалистическом обществе – как он пожелает, всегда при
условии, что нет угнетения или эксплуатации других» [Errico
Malatesta: Life and Ideas, p. 102]. Другими словами, будут экспериментировать с различными формами социальной жизни, в зависимости от желания людей.
Конечно, некоторые люди спрашивают, как анархисты могут
примирить индивидуальную свободу с экспроприацией капитала. Мы
можем лишь сказать, что эти критики придерживаются идеи, что не
следует вмешиваться в «индивидуальную свободу» тех, кто находится
у власти, чтобы угнетать других, и что эта предпосылка переворачивает концепцию индивидуальной свободы с ног на голову, делая угнетение «правом», а отказ от свободы – его формой!
Однако правомерно спросить, приведет ли анархизм к тому, что
в результате народного движения самозанятые люди будут вынуждены объединяться в синдикаты. Ответ – нет. Потому что уничтожение
титулов собственности не повредит независимому работнику, чьим
настоящим титулом является владение и выполненная работа. Анархисты хотят уничтожить не владение, а капиталистиче199

скую собственность. Поэтому такие рабочие «могут предпочесть
работать в одиночку в своей собственной маленькой мастерской, а
не вступать в ассоциацию или федерацию» [James Guillaume, "On
Building the New Social Order", pp. 356-79, Bakunin on Anarchism, p.
362].
Это означает, что в анархистском обществе по-прежнему будут
существовать независимые производители, а некоторые рабочие места
– возможно, целые районы – не будут входить в конфедерацию. Это
естественно для свободного общества, поскольку у разных людей разные идеи и идеалы. Такие независимые производители не вступают в
противоречия с либертарным социализмом, так как «нас интересует
уничтожение титулов собственников, эксплуатирующих труд
других, и, прежде всего, их фактическая экспроприация, чтобы передать... все средства производства в распоряжение тех, кто выполняет работу» [Malatesta, там же, p. 103] Такая свобода работать
независимо или объединяться по желанию не подразумевает никакой
поддержки частной собственности (как обсуждалось в главе I.6.2). Таким образом, любой человек в либертарно-социалистической экономике «всегда имеет свободу изолировать себя и работать в одиночку, не считаясь при этом неблагонадежным гражданином» [Proudhon, цит. по: K. Steven Vincent, Pierre-Joseph Proudhon
and the Rise of French Republican Socialism, p. 145].
Таким образом, в свободном обществе людям не нужно вступать
в синдикаты, а кооперативам не нужно объединяться с другими. Поскольку мы подробно обсудили вопрос свободы экономических соглашений в главе G.2.1, мы оставим это обсуждение здесь.
I.3.8 Стремятся ли анархисты к «небольшим автономным
сообществам, занимающимся мелкомасштабным производством»?
Нет. Идея о том, что анархизм стремится к небольшим, самодостаточным коммунам, является ленинской клеветой. Они искажают
анархистские идеи по этому вопросу, предполагая, что анархисты всерьез хотят общества, основанного на «малых автономных общинах,
посвященных мелкомасштабному производству». В частности, они
указывают на Кропоткина, утверждая, что он «смотрел назад в поисках перемен» и «наблюдал такие общины среди сибирских крестьян
и часовых мастеров в швейцарских горах» [Pat Stack, "Anarchy in
the UK?", Socialist Review, № 246]. Другой последователь Ленина,
Донни Глюкштейн, делает аналогичное утверждение о том, что Пру200

дон хотел создать федерацию «крошечных экономических единиц» [The Paris Commune, p. 75].
Хотя, возможно, было бы лучше рассмотреть этот вопрос в подразделе H.2, мы обсуждаем его здесь просто потому, что он имеет
непосредственное отношение к тому, как могло бы выглядеть анархистское общество с экономической точки зрения.
Итак, что анархисты думают об утверждении, что мы стремимся
к «небольшим автономным сообществам, занимающимся мелкомасштабным производством»? Проще говоря, мы считаем это бессмыслицей (что быстро становится очевидным при чтении анархистской теории). Действительно, трудно понять, откуда взялось это конкретное анархистское «видение». Как отметил Луиджи Фаббри в своем
ответе на аналогичное утверждение ведущего большевика Николая
Бухарина, «было бы интересно узнать, в какой анархистской книге,
брошюре или программе изложен такой "идеал", или даже такое
жесткое и быстрое правило!» [The Poverty of Statism, Albert
Meltzer (ed.), p. 21].
Если мы посмотрим, скажем, на Прудона, то не увидим подобных аргументов в пользу «мелкомасштабного» производства. По Прудону, «[крупная] промышленность... пришла к нам через крупную
монополию и крупную собственность: необходимо в будущем заставить их подняться из ассоциации [рабочих]» [цит. по: K. Steven
Vincent, Proudhon and the Rise of French Republican Socialism,
p. 156]. На самом деле француз прямо отвергает позицию, которую
ему навязывает Стэк, утверждая, что «было бы ретроградством» и «невозможностью» желать, чтобы «разделение труда, с
машинами и мануфактурами, было отменено, и каждая семья вернулась к системе первобытного разделения, – то есть каждый сам
по себе, каждый сам за себя, в самом буквальном значении этих
слов» [System of economical contradictions or, the philosophy of
misery. trans. by B. Taker] Как верно пишет историк К. Стивен Винсент:
«По этому вопросу необходимо подчеркнуть, что, вопреки общему представлению, сложившемуся во вторичной литературе,
Прудон не был враждебен крупной промышленности. Очевидно, что
он возражал против многих аспектов того, что эти крупные предприятия привносили в общество. Например, Прудон решительно
выступал против унизительного характера... работы, которая
требует от человека постоянного повторения одной незначитель201

ной функции. Но он не был принципиальным противником крупномасштабного производства. Он хотел гуманизировать такое производство, социализировать его, чтобы рабочий не был простым
придатком к машине. Такая гуманизация крупной промышленности, по мнению Прудона, должна была произойти в результате создания сильных рабочих ассоциаций. Эти ассоциации позволили бы
рабочим путем выборов совместно определять, как предприятие
должно управляться и функционировать в повседневной жизни» [Там же, p. 156].
Более того, Прудон не рассматривал анархическое общество как
изолированные сообщества или рабочие места. Как и другие анархисты, о чем мы говорили в главе I.3.4, Прудон видел производственную
деятельность свободного общества сосредоточенной вокруг федераций
синдикатов.
Это видение федерации рабочих мест можно найти и в трудах
Бакунина: «Будущая организация общества должна идти только
снизу вверх, через свободные ассоциации или федерации рабочих,
сначала в их ассоциации, затем в коммуны, регионы, нации и, наконец, в великую международную и всеобщую федерацию» [No Gods,
No Masters, vol. 1, p. 176]. Как и Прудон, Бакунин также прямо отвергал идею поиска мелкого производства, утверждая, что «если [рабочие] попытаются разделить между собой существующий капитал,
они... уменьшат в значительной степени его производительную силу». Поэтому необходима «коллективная собственность на капитал», чтобы обеспечить «эмансипацию труда и рабочих» [The
Basic Bakunin, p. 91]. Бакунин, как и Прудон, считал,
что «неинтеллектуальный свободный труд обязательно будет ассоциированным трудом», поскольку при капитализме рабочий «работает на других» и его труд «лишен свободы, досуга и интеллекта». При анархизме «свободные производительные ассоциации» станут «своими собственными хозяевами и владельцами необходимого капитала», «объединятся между собой» и «рано или поздно» «выйдут за пределы национальных границ» и «образуют одну
огромную экономическую федерацию» [Michael Bakunin: Selected
Writings, pp. 81-3].
Такое видение нельзя приписать и Кропоткину. Конечно, поддерживая децентрализацию власти и принятия решений, как это делали Прудон и Бакунин, он не отвергал необходимость федераций для
координации деятельности. По его словам, «завтрашняя коммуна
202

будет знать, что она не может признать никакой высшей власти;
выше нее могут быть только интересы федерации, свободно принятые как ею самой, так и другими коммунами». Для анархистов
коммуна «больше не означает территориальную агломерацию; это
скорее общее название, синоним объединения равных, которое не
знает ни границ, ни стен... Каждая группа в коммуне обязательно
будет тяготеть к аналогичным группам в других коммунах; они
будут собираться вместе, и связи, объединяющие их, будут столь
же прочными, как и те, что связывают их с их согражданами» [Words of a Rebel, p. 83 and p. 88]. Он также не отвергал промышленность или машины, заявляя, что «понимает поэзию машин» и что, хотя на «наших нынешних фабриках машинная работа
убивает рабочего», это «вопрос плохой организации и не имеет ничего общего с самой машиной» [Memiors of a Revolutionist, p. 111].
В представлении Кропоткина это были федерации децентрализованных общин, в которых производство будет основано
на «рассеянии производств по стране – с тем, чтобы поставить
фабрику среди полей... сельское хозяйство... соединить с промышленностью... произвести сочетание промышленного труда с сельскохозяйственным». Он считал, что это «несомненно следующий шаг,
который должен быть сделан, как только станет возможной реорганизация наших нынешних условий», и «он обусловлен самой необходимостью производства
для
самих
производителей» [Fields, Factories and Workshops Tomorrow, pp. 157-8]. Он
основывал это видение на детальном анализе текущей экономической
статистики и тенденций.
Кропоткин не видел анархической экономики, основанной на
малой общине, считая основной ячейкой свободного общества ту, которая «достаточно велика, чтобы распоряжаться определенным
разнообразием природных ресурсов – это может быть нация или,
скорее, регион, – производит и сама потребляет большую часть
своей сельскохозяйственной и промышленной продукции» Такой регион «найдет наилучшие средства для сочетания сельского хозяйства с производством – работы в поле с децентрализованной промышленностью». Более того, он признавал, что «географическое распределение отраслей промышленности в данной стране зависит... в
значительной степени от комплекса природных условий; очевидно,
что существуют места, которые лучше всего подходят для развития определенных отраслей промышленности... Эти отрасли про203

мышленности всегда находят некоторые преимущества в том,
чтобы быть сгруппированными, в определенной степени, в соответствии с природными особенностями отдельных регионов» [Там
же, p. 153, p. 147 and p. 153].
Кропоткин подчеркивал, что сельское хозяйство «не может развиваться без помощи машин, а применение совершенных машин не
может быть обобщено без промышленного окружения... Деревенский кузнец не годится». Он поддерживал идею интеграции сельского
хозяйства и промышленности, когда «фабрика и мастерская находятся у ворот ваших полей и садов», когда в каждой общине сочетаются «разнообразные сельскохозяйственные, промышленные и интеллектуальные занятия» для обеспечения «наибольшего общего
благосостояния». Он считал, что «крупные предприятия» все еще
будут существовать, но они будут «лучше размещены в определенных
местах, указанных природой». Он подчеркнул, что «было бы большой
ошибкой полагать, что промышленность должна вернуться к стадии ручного труда, чтобы быть объединенной с сельским хозяйством. Всякий раз, когда экономия человеческого труда может
быть достигнута с помощью машины, машина приветствуется и к
ней будут прибегать; и вряд ли найдется хоть одна отрасль промышленности, в которой машинный труд не мог бы быть внедрен с
большим преимуществом, по крайней мере, на некоторых стадиях
производства» [Там же, p. 156, p. 197, p. 18, pp. 154-5 and pp. 151-2].
Очевидно, что Кропоткин не был противником крупной промышленности, поскольку «если мы проанализируем современные
отрасли промышленности, то вскоре обнаружим, что для некоторых из них действительно необходимо сотрудничество сотен, даже
тысяч рабочих, собранных в одном месте. К этой категории, безусловно, относятся великие металлургические и горнодобывающие
предприятия; океанские пароходы не могут быть построены на деревенских заводах». Однако он подчеркивал, что во многих других отраслях такой объективной необходимости нет, и централизованное
производство существует в них исключительно для того, чтобы капиталисты могли «владеть рынком» и «удовлетворять временные интересы немногих – отнюдь не нации». Кропоткин провел четкое разделение между экономическими тенденциями, которые существовали
для того, чтобы помочь капиталисту доминировать на рынке и увеличить свои прибыли и власть, и теми, которые указывали на другое будущее. Как только мы рассмотрим «нравственные и физические пре204

имущества, которые человек получит от разделения своего труда
между полем и мастерской», мы автоматически должны оценить
структуру современной промышленности с точки зрения того, что
лучше для рабочего (и общества, и окружающей среды), а не того, что
лучше для капиталистической прибыли и власти [Там же, p. 153, p.
147 and p. 153].
Очевидно, что ленинское изложение идей Кропоткина на эту тему – нонсенс. Вместо того чтобы видеть «мелкое» производство как
основу своего видения свободного общества, он видел производство,
ориентированное на экономическую единицу нации или региона: «Каждый регион станет своим собственным производителем и
потребителем промышленных товаров... [и] своим собственным
производителем и потребителем сельскохозяйственной продукции». Промышленность придет в деревню «не в ее нынешней форме
капиталистической фабрики», а «в форме социально организованного промышленного производства, с полной помощью машин и
технических знаний» [Там же, p. 40 and p. 151].
Промышленность будет децентрализована, интегрирована с
сельским хозяйством. Она будет связана с коммунами, но эти коммуны будут входить в федерацию, и поэтому производство будет основано на удовлетворении потребностей этих федераций. Система рациональной децентрализации была бы основой коммунистического анархизма Кропоткина, с производственной деятельностью и рабочими
местами свободного общества, приспособленными к соответствующему уровню. Те формы промышленности, которые лучше всего организовать в крупном масштабе, будут и дальше так организованы, а те,
чья нынешняя (т.е. капиталистическая) структура не имеет объективной необходимости в централизации, будут разрушены, чтобы позволить преобразование труда на благо как рабочих, так и общества. Таким образом, мы увидим систему рабочих мест, приспособленных к
местным и районным потребностям, в дополнение к крупным заводам, которые будут удовлетворять региональные и более широкие потребности.
Анархизм отвергает идею мелкого производства и изолированных коммун, и, как мы обсуждали в главе H.2.3, он не смотрит назад в
поисках своего идеала. То же самое относится и к другим формам либертарного социализма, например, Г.Д.Х. Коул утверждает, что
мы «не можем вернуться к “городской экономике”, режиму ремесла и
мастерства, мелкосерийному производству. Мы не можем ни под205

тянуть наши железные дороги, ни заполнить наши шахты, ни демонтировать наши фабрики, ни вести наши крупные предприятия
в рамках системы, разработанной для удовлетворения потребностей местного рынка и узко ограниченного производства». Цель –
«вновь привнести в промышленность общинный дух, перестроив
индустриальное производство таким образом, чтобы вновь объединить человеческие души» [Guild Socialism Reststed, pp. 45–6 and p. 46].
Очевидным следствием аргументов ортодоксальных марксистов
против анархистских идей о преобразовании промышленности после
революции является то, что они считают, что социалистическое общество будет в основном таким же, как и капиталистическое; люди будут
использовать те же технологии, промышленность и промышленную
структуру, развитую при классовом обществе (как отмечалось в главе
H.3.12, Ленин действительно предполагал, что это так). Нет необходимости говорить о том, что капиталистическая промышленность, как
было известно Кропоткину, развивалась не нейтрально и не чисто в
силу технических потребностей. Скорее она была искажена двойными
требованиями поддержания капиталистической прибыли и власти.
Одной из первых задач социальной революции будет преобразование
промышленной структуры, а не сохранение ее в существующем виде.
Нельзя использовать капиталистические средства для достижения социалистических целей. Поэтому, хотя мы и «присвоим» капиталистическую промышленность, было бы величайшей ошибкой оставить ее
без изменений и еще худшей – ускорить процессы, посредством которых капиталисты сохраняют и увеличивают свою власть (т.е. централизацию и концентрацию) во имя «социализма».
Мы сожалеем, что затронули эту тему, но этот вопрос возникает с
удручающей частотой в марксистских изложениях анархизма. Лучше
всего указать, что те, кто утверждает, что анархисты стремятся
к «мелкомасштабному» производству, предназначенному для «небольших автономных сообществ», просто демонстрируют свое невежество. На самом деле, анархисты считают, что производство должно
быть направлено на то, что имеет наибольший социальный, экономический и экологический смысл. Некоторые производства и рабочие
места будут ориентированы на местную коммуну, некоторые – на районную федерацию, некоторые – на региональную федерацию и так
далее. Именно по этой причине анархисты поддерживают федерацию
рабочих ассоциаций как средство сочетания местной автономии с по206

требностями в координации и совместной деятельности. Утверждать
обратное – значит просто искажать анархистскую теорию.
Наконец, психологически значимым должно быть то, что ленинисты постоянно говорят о том, что анархисты выступают за «маленькие» и «крошечные» рабочие места. Видимо, размер имеет значение,
и ленинисты считают, что их производственные единицы намного,
намного больше анархистских. Как уже было доказано, анархисты выступают за рабочие места соответствующего размера и не зацикливаются на их размерах. Почему ленинисты такие, могло бы стать плодотворной областью исследования…

207

I.4 Как может функционировать анархистская экономика?
Это важный вопрос, стоящий перед всеми противниками той или
иной системы – чем вы ее замените? Мы можем, конечно, сказать, что
бессмысленно делать планы того, как будет работать будущее анархистское общество, поскольку будущее будет создаваться всеми, а не
только несколькими анархистами и либертарными социалистами, которые пишут книги и FAQ. Это очень верно, мы не можем предсказать,
каким на самом деле будет свободное общество или каким оно будет
развиваться, и мы не собираемся делать это здесь. Однако этот ответ
(каковы бы ни были его достоинства) игнорирует ключевой момент:
люди должны иметь некоторое представление о том, к чему стремится
анархизм, прежде чем они решат посвятить свою жизнь попыткам его
создания.
Итак, как же должна функционировать анархистская система?
Это зависит от экономических представлений людей. Например,
мютюэлистическая экономика будет функционировать иначе, чем
коммунистическая, но у них будут схожие черты. Как выразился Рудольф Роккер:
«Общим для всех анархистов является желание освободить
общество от всех политических и социальных принудительных институтов, стоящих на пути развития свободного человечества. В
этом смысле мютюэлизм, коллективизм и коммунизм не следует
рассматривать как закрытые системы, не допускающие дальнейшего развития, а просто как экономическое предположение о средствах защиты свободного сообщества. В обществе будущего, вероятно, будут даже существовать различные формы экономического
сотрудничества, действующие бок о бок, так как любой социальный
прогресс должен быть связан с этим свободным экспериментом и
практическое испытание, для которого в обществе свободных сообществ будут предоставлены все возможности» [AnarchoSyndicalism, p. 9].
Таким образом, учитывая общие идеалы и цели анархистов, неудивительно, что предлагаемые нами экономические системы имеют
общие черты, такие как рабочее самоуправление, федерация, свободное соглашение и т. д. (как обсуждалось в предыдущем подразделе).
208

Для всех анархистов «задача современного индустриального общества состоит в том, чтобы достичь технически осуществимого, а
именно, общества, которое действительно основано на свободном,
добровольном участии людей, которые производят и создают, свободно живут своей жизнью в учреждениях, которые они контролируют, и с ограниченными иерархическими структурами, возможно,
вообще без них» [Noam Chomsky, цит. по: Albert and Hahnel, Looking
Forward, p. 62]
Это достигается с помощью «добровольных ассоциаций, которые организуют труд и будут производителями и распространителями необходимых товаров», и это «для того, чтобы делать
то, что полезно. Индивидуум должен создавать то, что
красиво» [Oscar Wilde, The Soul of Man Under Socialism, p. 1183].
Например, машина «заменит ручную работу в производстве простых товаров. Но в то же время ручная работа, весьма вероятно,
расширит свое применение в художественной отделке многих вещей, полностью изготовленных на фабрике» [Peter Kropotkin, Fields, Factories and Workplaces Tomorrow, p. 152]. Мюррей
Букчин, десятилетия спустя, отстаивал ту же идею: «Машина устранит тяжелый труд из производственного процесса, оставив его художественное завершение человеку» [Post-Scarcity Anarchism, p.
134].
Цель состоит в том, чтобы максимизировать время, доступное
людям для выражения и развития своей индивидуальности, в том
числе в производстве. Как выразился Штирнер, «организация труда
касается только таких работ, которые другие могут сделать для
нас... остальные остаются эгоистическими, потому что никто не
может вместо вас разработать ваши музыкальные сочинения,
осуществить ваши проекты живописи и т. д.; труды Рафаэля никто не заменит. Последние – труды уникальной личности, на совершение которых способен только он». Критикуя авторитарных социалистов своего времени, Штирнер продолжал спрашивать, «для кого можно выиграть время [ассоциацией]? Для чего человеку требуется больше времени, чем необходимо, чтобы освежить свои утомленные силы труда? Здесь коммунизм молчит». Затем он отвечает на
свой вопрос, утверждая, что это достигается для человека, «[чтобы]
утешаться собой как уникальным после того, как он выполнил свою
роль как человек!» [Max Stirner, The Ego and Its Own, p. 268 and p.
269]. Именно это и утверждают либертарные коммунисты:
209

«[Мы] признаем, что у человека есть и другие потребности,
помимо пищи, и поскольку сила анархии именно в том, что она понимает все человеческие способности и все страсти и не игнорирует ни одну из них, мы... сумеем удовлетворить все его потребности,
интеллектуальные и художественные потребности... мужчина
[или женщина], который проработает четыре или пять часов... работы, необходимой для его существования, будет иметь в своем
распоряжении пять или шесть часов, которые он постарается использовать в соответствии с вкусы...
Он будет выполнять свою работу в поле, на фабрике и т. д.,
которой он обязан обществу как свой вклад в общее производство.
И он будет использовать вторую половину своего дня, свою неделю
или свой год, чтобы удовлетворить его художественные или научные потребности или его увлечения» [Kropotkin, Conquest of
Bread, pp. 110-1].
Таким образом, в то время как авторитарный коммунизм игнорирует уникальную личность (а это был единственный вид коммунизма, существовавший, когда Штирнер писал свою классическую
книгу), либертарные коммунисты соглашаются со Штирнером и не
молчат. Как и он, они считают, что весь смысл организации труда состоит в том, чтобы предоставить человеку время и ресурсы, необходимые для выражения его индивидуальности. Другими словами, заниматься «трудами уникального человека». Таким образом, все анархисты основывают свои аргументы в пользу свободного общества на том,
как оно принесет пользу реальным людям, а не абстрактным или
аморфным коллективам (таким как «общество»). Отсюда глава
9 «Хлеба и воли» «Потребности, составляющие роскошь» и, если
уж на то пошло, глава 10 «Привлекательный труд».
Другими словами, анархисты желают организовать добровольные рабочие ассоциации, которые попытаются свести к минимуму
бессмысленный труд, чтобы максимально увеличить время, доступное
для творческой деятельности как внутри, так и вне «работы». Это
должно быть достигнуто путем свободного сотрудничества между равными, которое рассматривается как основанное на личном интересе. В
конце концов, хотя капиталистическая идеология может провозглашать конкуренцию выражением личного интереса, на самом деле она
приводит к тому, что большинство людей жертвуют собой ради блага
тех немногих, кто владеет обществом и контролирует его. Время, которое вы продаете боссу в обмен на то, что он отдает вам приказы и
210

сохраняет продукт вашего труда, – это время, которое вы никогда не
вернете. Анархисты стремятся покончить с системой, которая подавляет индивидуальность, и создать такую, в которой солидарность и сотрудничество дают нам время, чтобы наслаждаться жизнью и самим
извлекать выгоду из своего труда. Другими словами, взаимная помощь приводит к лучшей жизни, чем взаимная борьба, и поэтому «ассоциация для борьбы будет гораздо более эффективной
поддержкой цивилизации, прогресса и эволюции, чем борьба за существование с ее дикими ежедневными соревнованиями» [Luigi
Geallani, The End of Anarchism, p. 26].
На месте крысиных бегов капитализма экономическая деятельность в анархическом обществе была бы одним из средств гуманизировать и индивидуализировать себя и общество, перейти от выживания к жизни. Продуктивная деятельность должна стать средством
самовыражения, радости, искусства, а не чем-то, что мы должны делать, чтобы выжить. В конечном итоге «работа» должна стать больше
похожей на игру или хобби, чем на текущую отчужденную деятельность. Жизненные приоритеты должны быть направлены на индивидуальную самореализацию и гуманизацию общества, а не
на «управление обществом как дополнением к рынку», используя
выражение Поланьи, и превращение себя в товар на рынке труда. Таким образом, анархисты соглашаются с Джоном Стюартом Миллем:
«Признаюсь, меня не прельщает идеал жизни тех, кто думает, что нормальное состояние человека – это борьба за то, чтобы
продвинуться вперед; что топтание, давка, локти и наступание
друг другу на пятки, которые формируют существующий тип социальной жизни, являются самым желанным уделом человеческого
рода или чем-то иным, кроме неприятных симптомов одной из фаз
промышленного прогресса» [Collected Works, vol. III, p. 754].
Цель анархизма гораздо больше, чем устранение неравенства.
Отсюда замечание Прудона о том, что «основная догма» социализма
состоит в том, что «целью социализма является освобождение пролетариата и искоренение нищеты». Это освобождение будет достигнуто путем прекращения «наемного рабства» через «демократически организованные рабочие ассоциации» [No Gods, No Masters,
vol. 1, p. 57 and p. 62]. Или, по выражению Кропоткина, «благосостояние для всех» – физическое, умственное, эмоциональное и этическое! В самом деле, сосредоточение внимания на справедливой бед211

ности и игнорирование освобождения пролетариата затемняют действительные цели социализма:
«“Право на благосостояние” означает возможность жить как
люди и воспитывать детей в обществе, которое будет лучше нашего, в то время как “право на труд” означает лишь право быть рабом, батраком, управляемым и эксплуатируемым средним классом
будущего. Право на благосостояние – это социальная революция,
право на труд означает не что иное, как беговую дорожку коммерции. Для рабочего настало время заявить о своем праве на общее
наследство и вступить во владение им» [Kropotkin, там же, p. 44]
Итак, отказываясь точно определить, как будет работать анархистская система, мы исследуем последствия того, как анархистские
принципы и идеалы, изложенные выше, могут быть реализованы на
практике. Имейте в виду, что это всего лишь возможная основа для
системы, у которой мало исторических примеров, на которые можно
было бы опереться. Это значит, что мы можем лишь указать общие
контуры того, каким могло бы быть анархическое общество. Те, кто
ищет планы и конкретику, должны искать в другом месте. По всей вероятности, представляемая нами структура будет модифицироваться и
изменяться (даже игнорироваться) в свете реального опыта и проблем,
с которыми люди столкнутся при создании нового общества.
Мы должны отметить, что у некоторых может быть тенденция
сравнивать эту схему с теорией капитализма (т. е. идеально функционирующих «свободных» или квазисовершенных рынков), а не с ее
реальностью. Идеально работающая капиталистическая система существует только в учебниках и в головах идеологов, которые принимают теорию за реальность. Ни одна система не идеальна, особенно
капитализм, и сравнивать «идеальный» капитализм из учебников с
какой-либо реальной системой – бессмысленная задача. Как мы подробно обсуждали в разделе C, капиталистическая экономическая
наука даже не описывает реальность капитализма, так почему же мы
думаем, что она прольет свет на обсуждение посткапиталистических
систем? Какая надежда у нас на понимание посткапиталистических
систем от отвергающих его собственнический деспотизм и неравенство? Поскольку анархисты стремятся к качественному изменению
наших экономических отношений, мы можем с уверенностью сказать,
что их экономическая динамика будет отражать специфические формы, которые они разовьют, а не формы, созданные классовой иерар212

хической системой, такой как капитализм, и внеисторическими индивидуалистическими абстракциями, изобретенными для защищать его!
Поэтому любая попытка применить к анархизму понятия, разработанные на основе теоретизирования о капитализме (или, правильнее сказать, оправдания и рационализации), не сможет отразить динамику некапиталистической системы. Джон Крамп подчеркивал этот
момент в своем обсуждении японского анархизма между мировыми
войнами:
«При рассмотрении осуществимости социальной системы,
отстаиваемой чистыми анархистами, нам необходимо четко представлять критерии, по которым ее следует измерять. Было бы,
например, неразумно требовать, чтобы ее оценивали по таким
меркам капиталистической экономики как годовой темп роста,
торговый баланс и так далее... оценка анархо-коммунизма с помощью критериев, которые были разработаны для измерения производительности капитализма, не имеет смысла... капитализм был
бы... сбит с толку, если бы от него потребовали что он оценивает
свои действия по показателям эффективности, которым чистые
анархисты придавали наибольшее значение, таким как личная свобода, общественная солидарность и безусловное право индивидуума
на свободное потребление. Столкнувшись с такими требованиями,
капитализм либо признает, что это не те мерила, по которым он
может здраво оценивать себя, либо ему придется прибегнуть к
гротескным идеологическим уловкам, которые он часто использует, например, отождествляя человеческую свободу с рынком и, следовательно, с наёмным рабством…Уверенность чистых анархистов
в альтернативном обществе, за которое они выступали, проистекала не из ожидания, что оно количественно превзойдет капитализм с точки зрения ВНП, производительности или аналогичных
капиталистических критериев. Наоборот, их энтузиазм по поводу
анархистского коммунизма вытекал из понимания того, что
он качественно отличается от капитализма. Конечно, это не
означает, что чистые анархисты были безразличны к вопросам
производства и распределения... они определенно верили, что анархистский коммунизм обеспечит экономическое благополучие для
всех. Но они также не были готовы отдавать приоритет узко понимаемой экономической экспансии, пренебрегать личной свободой и
общественной солидарностью, как это обычно делает капита213

лизм» [Hatta Shuzo and Pure Anarchism in Interwar Japan, pp.
191-3].
Наконец, анархисты прекрасно осознают, что преобразование
работы экономики не происходит в одночасье. Как обсуждалось в главе I.2.2, мы долгое время отвергали идею мгновенной социальной
трансформации и утверждали, что революции потребуется время,
чтобы развить и изменить наследие столетий классового и иерархического общества. Эта трансформация и вытекающие из нее изменения в
людях и окружении могут быть достигнуты только при полном участии всех в преодолении (многих) проблем, с которыми столкнется
свободное общество, и новых способов отношений друг с другом, которые предполагает освобождение. Свободные люди найдут свои собственные практические решения своих проблем, ибо «будут преодолены всевозможные практические трудности, но [либертарная социалистическая] система – сама простота по сравнению с монстром централизованного государственного контроля, который
устанавливает такую бесчеловечную расстояние между работником и администратором, что есть место для тысячи трудностей,
чтобы вмешаться» [Herbert Read, Anarchy and Order, p. 49]. Таким
образом, для анархистов «энтузиазму, порожденному революцией,
высвобожденной энергии и стимулируемой ею изобретательности
должна быть предоставлена полная свобода и простор для поиска
творческих каналов» [Alexander Berkman, What is Anarchism?, p.
223]. Таким образом, идеи в этом подразделе нашей работы являются
просто предложениями, возможностями.
I.4.1 В чем смысл экономической деятельности в условиях
анархии?
Основной смысл экономической деятельности анархического
общества состоит в том, чтобы обеспечить, по выражению Кропоткина, «благосостояние для всех». Вместо того, чтобы трудиться,
чтобы сделать богатых еще богаче, люди в свободном обществе будут
работать вместе, чтобы «обеспечить обществу в целом его жизнь и
дальнейшее развитие». Такая экономика будет основана на «предоставлении обществу наибольшего количества полезных продуктов с
наименьшими потерями человеческой энергии» для удовлетворения «потребностей человечества» [The Conquest of Bread, p. 43,
p. 144 and p. 175]. Само собой разумеется, сегодня мы должны также
добавить: с наименьшим нарушением природы.
214

Что касается потребностей, следует подчеркнуть, что они не
ограничиваются только материальными благами (какими бы важными они ни были, особенно для тех, кто в настоящее время живет в бедности). Потребности также распространяются на осмысленную работу,
которую вы контролируете, приятное и экологически безопасное
окружение, способность свободно выражать себя на работе и вне ее и
множество других вещей, связанных с качеством жизни, а не просто с
выживанием. Анархизм стремится преобразовать экономическую деятельность, а не просто освободить ее путем самоуправления (как это
ни важно).
Поэтому для анархистов «настоящее богатство состоит из
полезных и красивых вещей, из вещей, которые помогают создавать
сильные, красивые тела и среду, вдохновляющую на жизнь». «Целью анархизма является наиболее свободное выражение всех скрытых сил личности», а это «возможно только в таком состоянии
общества, где человек свободен в выборе способа труда, условий
труда и свободы труда. Тот, кто делает стол, строит дом или
возделывает землю, это подобно картине для художника и открытию для ученого, – результат вдохновения, сильного стремления и
глубокого интереса, работы как творческой силы» [Emma
Goldman, Red Emma Speaks, p. 67 and p. 68].
Таким образом, смысл экономической деятельности в анархическом обществе состоит в том, чтобы производить по мере необходимости, а не в том, чтобы, как при капитализме, организовывать производство ради производства, чтобы получать прибыль для немногих.
Производство, по выражению Кропоткина, должно стать «лишь слугой потребления; оно должно формироваться под нужды потребителя, а не диктовать ему [или ей] условия» [Act For Yourselves, p.
57]. Это не должно означать, что анархизм ищет производство ради
производства, чтобы удовлетворить все потребности всех. Наоборот,
поскольку такой режим, по словам Малатесты, включал бы в себя «употребление всех сил для производства вещей, потому что в
буквальном смысле это означало бы работать до изнеможения, а
это означало бы, что, максимизируя удовлетворение человеческих
потребностей, мы уничтожим человечество». Другими словами,
свободное общество будет учитывать потребности производителей (и
планеты, на которой мы живем) при удовлетворении нужд потребителей. Таким образом, будет достигнут баланс. «Чего бы мы хотели, —
продолжал Малатеста, — так это того, чтобы все жили как можно
215

лучше: чтобы каждый с минимальными усилиями получал максимальное удовлетворение» [At the Café, p. 61].
Поэтому, хотя основной целью экономической деятельности в
анархистском обществе, очевидно, является производство богатства –
то есть удовлетворение индивидуальных потребностей – без обогащения капиталистов или других паразитов в процессе, это гораздо больше, чем это. Да, анархическое общество будет стремиться к созданию
общества, в котором каждый будет иметь уровень жизни, подходящий
для полноценной человеческой жизни. Да, она будет направлена на
ликвидацию бедности, неравенства, личных нужд, социального расточительства и отверженности, но она нацелена не только на это. Он
направлен на создание свободных людей, которые выражают свою
индивидуальность внутри и вне «работы». В конце концов, что важнее
всего на рабочем месте? Сторонники капитализма могут говорить о
прибыли, другие – о готовом товаре или товаре. На самом деле, самое
главное, что выходит из рабочего места, – это работник. То, что происходит с нами на рабочем месте, влияет на все аспекты нашей жизни,
и поэтому его нельзя игнорировать.
Ценить «эффективность» превыше всего, как утверждает капитализм (на самом деле он ценит прибыль превыше всего и препятствует развитию таких явлений, как рабочий контроль, который повышает эффективность, но вредит власти и прибылям), значит отрицать нашу собственную человечность и индивидуальность. Без оценки
изящества и красоты нет удовольствия в создании вещей и нет удовольствия в их обладании. «Прогресс» делает нашу жизнь скорее
скучнее, чем богаче. Как может человек гордиться своей работой, когда мастерство и забота считаются роскошью (если не вредны для
«эффективности», а при капитализме – для прибыли и власти капиталиста и управляющего)? Мы не машины. У нас есть потребность в
мастерстве, и анархизм признает это и учитывает в своем видении
свободного общества. Это означает, что в анархистском обществе экономическая деятельность представляет собой процесс, посредством
которого мы производим то, что полезно, но, кроме того, также красиво (если использовать слова Оскара Уайльда) таким образом, который
расширяет возможности человека. Мы, анархисты, обвиняем капитализм в растрате человеческой энергии и времени из-за его иррациональной природы и работы, энергии, которую можно было бы потратить на создание прекрасного (как с точки зрения индивидуальностей,
так и продуктов труда). При капитализме мы «трудимся, чтобы
216

жить, живём, чтобы трудиться» [William Morris, Useful Work
Versus Useless Toil, p. 37].
Кроме того, мы должны подчеркнуть, что цель экономической
деятельности в анархическом обществе не в том, чтобы обеспечить
равенство результатов, т. е. получение всеми одинаковых благ. Как мы
отмечали в главе A.2.5, такое «видение» «равенства», приписываемое
социалистам сторонниками капитализма, указывает скорее на скудость воображения и этики критиков социализма, чем на истинное
объяснение социалистических идей. Анархисты, как и другие настоящие социалисты, поддерживают социальное равенство, чтобы максимизировать свободу, включая свободу выбора между вариантами
удовлетворения своих потребностей. Относиться к людям одинаково,
как к равным, значит уважать их желания и интересы, признавать их
право на равную свободу. Заставлять людей потреблять то же самое,
что и все остальные, не означает уважения равенства всех людей, чтобы развивать свои способности по своему усмотрению. Социализм
означает равенство возможностей для удовлетворения желаний и интересов, а не навязывание абстрактного минимума (или максимума)
отдельным индивидам. Относиться к уникальным личностям одинаково – значит признавать эту уникальность, а не отрицать ее.
Таким образом, реальная цель экономической деятельности в
условиях анархии состоит в том, чтобы гарантировать, «чтобы у каждого человека были материальные и моральные средства для развития его человечности» [Michael Bakunin, The Political Philosophy of Bakunin, p. 295]. И вы не сможете развить свою человечность,
если не сможете свободно выражать себя. Нечего и говорить, что относиться к уникальным людям «одинаково» (т.е. одинаково) просто зло.
Вы не можете, скажем, заставить 70-летнюю женщину выполнять ту
же работу, чтобы получать такой же доход, как 20-летний мужчина.
Нет, анархисты не подписываются на такое «равенство», являющееся
продуктом «математической этики» капитализма, а не анархистских идеалов. Такая схема чужда свободному обществу. Желание
анархистов равенства – это социальное равенство, основанное на контроле над решениями, которые касаются вас. Таким образом, цель
анархистской экономической деятельности состоит в том, чтобы
предоставить товары, необходимые для «равной свободы для всех, равенства условий, позволяющих каждому делать то, что он хочет» [Errico Malatesta, Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 49].
Таким образом, анархисты «требуют не природного, а социального
217

равенства личностей как условия справедливости и основы нравственности» [Bakunin, там же, p. 249].
При капитализме производство контролируется не людьми, а
производством. Анархисты хотят изменить это и хотят создать экономическую сеть, которая позволит максимизировать свободное время
человека, чтобы он мог выражать и развивать свою индивидуальность
(при этом создавая то, что прекрасно). Таким образом, вместо того,
чтобы стремиться просто производить, потому что экономика рухнет,
если мы этого не сделаем, анархисты хотят убедиться, что мы производим то, что полезно, таким образом, который освобождает человека
и расширяет его возможности во всех аспектах их жизни.
Это желание означает, что анархисты отвергают капиталистическое определение «эффективности». Анархисты согласятся с Альбертом и Ханелем, когда они утверждают, что «поскольку люди являются сознательными агентами, чьи характеристики и, следовательно, предпочтения развиваются с течением времени, чтобы получить доступ к долгосрочной эффективности, мы должны получить
доступ к влиянию экономических институтов на развитие людей». Капитализм, как мы объясняли ранее, в этом свете крайне неэффективен из-за эффектов иерархии и вытекающей из этого маргинализации и бесправия большей части общества. Как отмечают далее
Альберт и Ханель, «самоуправление, солидарность и разнообразие –
все это законные оценочные критерии для оценки экономических институтов… Разумно задаваться вопросом, помогают ли конкретные институты людям достичь самоуправления, разнообразия и
солидарности» [The Political Economy of Participatory Economics, p. 9].
Другими словами, анархисты считают, что любая экономическая
деятельность в свободном обществе заключается в том, чтобы делать
полезные вещи таким образом, чтобы те, кто этим занимается, получали как можно больше удовольствия. Смысл такой деятельности в
том, чтобы выразить индивидуальность занимающихся, а для этого
они должны контролировать сам рабочий процесс. Только благодаря
самоуправлению работа может стать средством расширения прав и
возможностей человека и развития его способностей.
Короче говоря, пользуясь словами Уильяма Морриса, полезная
работа заменит бесполезный труд в анархическом обществе.

218

I.4.2 Почему анархисты хотят упразднить работу?
Анархисты хотят, чтобы человечество освободилось от работы.
Это может стать шоком для многих людей и во многом поможет «доказать», что анархизм по своей сути утопичен. Однако мы считаем, что
такое упразднение не только необходимо, но и возможно. Это потому,
что работа, какой мы ее знаем сегодня, является одной из главных
опасностей для свободы, с которой мы сталкиваемся.
Если под свободой мы подразумеваем самоуправление, то ясно,
что подчинение иерархии на рабочем месте подрывает нашу способность думать и судить самостоятельно. Как и любой другой навык,
критический анализ и независимое мышление должны постоянно
практиковаться, чтобы оставаться в полной мере. Таким образом, рабочая среда с властными структурами подрывает эти способности. Это
было признано Адамом Смитом, который утверждал, что «понимание
большей части людей обязательно формируется их обычными занятиями». Если это так, то «человек, чья жизнь тратится на выполнение нескольких простых операций, последствия которых,
быть может, всегда одни и те же или почти одни и те же, не имеет
повода расширять свое понимание… настолько глупы и невежественны, насколько возможно человеческое существо... Но во всяком
усовершенствованном и цивилизованном обществе именно в это состояние неизбежно должна впасть трудящаяся беднота, то есть
большая часть народа, если правительство не приложит усилий
предотвратить это» [цит. по: Noam Chomsky, Year 501, p. 18].
Аргумент Смита (обычно игнорируемый теми, кто утверждает,
что следует его идеям) подкрепляется многочисленными доказательствами. Разные типы властных структур и разные технологии поразному влияют на тех, кто в них работает. Кэрол Пейтмен отмечает,
что данные свидетельствуют о том, что «было обнаружено, что только определенные рабочие ситуации способствуют развитию психологических характеристик», подходящих для свободы, таких
как «чувство личной уверенности и эффективности, которые лежат в основе чувства политической эффективности» [Participation and Democratic Theory, p. 51]. Она цитирует одного эксперта, который утверждает, что в капиталистических компаниях, основанных на высоко рационализированной рабочей среде и обширном
разделении труда, рабочий не имеет контроля над темпом или техникой своей работы, не имеет места для проявления навыков или лидерства, и поэтому они «практически не имеют возможности решать
219

проблемы и предлагать собственные идеи». Рабочий, согласно психологическому исследованию, «смирился со своей участью... более
зависим, чем независим... ему не хватает уверенности в себе... он
скромен... наиболее распространенные эмоциональные состояния...
кажутся страх и тревога» [цит. по: Pateman, там же, p. 51 and p.
52].
Свидетельства, которые обобщает Пейтмен, показывают,
что «установки человека будут в значительной степени зависеть
от структуры власти в его [или ее] рабочей среде», причем рабочие
места, которые являются более авторитарными и с более высоким
разделением труда, ухудшают самооценку, чувство собственного достоинства и автономии. На рабочих местах, где «работник имеет высокую степень личного контроля над своей [или ее] работой... и
очень большую степень свободы от внешнего контроля» или основан на «коллективной ответственности группы сотрудников», которые «имели контроль над темпом и методом выполнения работы, а рабочие бригады были в значительной степени внутренне самодисциплинированы», проявляется другой социальный характер
[Pateman, там же, pp. 52-3]. Это характеризовалось «сильным чувством индивидуализма и автономии, твердым принятием гражданства в большом обществе», а также «высокоразвитым чувством собственного достоинства и чувством собственной важности и поэтому готов участвовать в социальных и политических
институтах общества». Таким образом, «характер работы человека влияет на его социальный характер и личность» и
что «производственная среда имеет тенденцию порождать особый
социальный тип» [R. Blauner, цит. по: Pateman, там же, p. 52]
Таким образом, цитируя Боба Блэка (который отмечает, что
комментарии Смита против разделения труда являются его «критикой труда»), капиталистическое рабочее место превращает нас
в «отупевших подчиненных» и помещает нас «под своего рода
надзор, обеспечивающий рабство». По этой причине анархисты желают, используя выражение Боба Блэка, «упразднение работы» [The
Abolition of Work and other essays, p. 26, p. 22 and p. 19].
Работа в данном контексте не означает какую-либо форму производственной деятельности. Отнюдь нет. Работа (в смысле выполнения необходимых дел или продуктивной деятельности) всегда будет с
нами. От этого никуда не деться; необходимо выращивать урожай,
строить школы, ремонтировать дома и так далее. Нет, работа в данном
220

контексте означает любую форму труда, при которой работник не контролирует свою деятельность. Другими словами, наемный труд во
всех его многочисленных формах.
Общество, основанное на иерархических отношениях в производстве, приведет к обществу, в котором типичный рабочий использует мало своих способностей, практически не контролирует свою работу, потому что в рабочее время им управляет начальник. Было доказано, что это снижает самооценку человека и чувство собственного достоинства, как и следовало ожидать в любых социальных отношениях,
отрицающих самоуправление. Капитализм характеризуется крайним
разделением труда, особенно между умственным и физическим трудом. Он низводит рабочего до простого механизма, выполняющего
приказы своего начальника. Следовательно, либертарий, который не
поддерживает экономическую свободу (то есть самоуправление), вовсе
не либертарий.
Капитализм основывает свое обоснование на потреблении, и это
приводит к точке зрения, которая сводит к минимуму важность времени, которое мы тратим на производительную деятельность. Анархисты считают, что для человека важно использовать и развивать свои
уникальные качества и способности во всех сферах жизни, чтобы максимизировать свои силы. Поэтому идея о том, что «работу» следует
игнорировать в пользу потребления, совершенно безумна. Продуктивная деятельность является важным способом развития наших
внутренних сил и самовыражения; другими словами, будьте изобретательны. Акцент капитализма на потреблении показывает бедность
этой системы. Как утверждал Александр Беркман:
«Мы живем не хлебом единым. Правда, существование невозможно без возможности удовлетворять наши физические потребности. Но удовлетворение их никоим образом не составляет всей
жизни. Наша нынешняя система лишения наследства миллионов
сделала желудок центром жизни. вселенная, так сказать. Но в разумном обществе... [т]е чувства человеческого сочувствия, справедливости и права имели бы возможность развиваться, удовлетворяться, расширяться и расти» [What is Anarchism?, pp. 152-3].
Следовательно, капитализм основан на постоянном процессе отчужденного потребления, поскольку рабочие пытаются найти счастье,
связанное с продуктивной, творческой, самоуправляемой деятельностью, там, где его нет, – на полках магазинов. Это может частично
221

объяснить рост как бездумного потребительства, так и сохранение религий, поскольку люди пытаются найти смысл своей жизни и счастья,
смысл и счастье, разочарованные в наемном труде и других иерархиях.
Обнищание индивидуального духа капитализмом едва ли удивительно. Как утверждал Уильям Годвин, «дух угнетения, дух рабства
и дух мошенничества – это непосредственный рост установленного управления собственностью. Они одинаково враждебны интеллектуальному и моральному совершенствованию» [The Anarchist
Reader, p. 131]. Любая система, основанная на иерархических отношениях в работе, приведет к омертвению личности и к готовности
подчиняться экономическим хозяевам. Вот почему анархисты хотят
изменить это и создать общество, основанное на свободе во всех аспектах жизни. Поэтому анархисты желают упразднить работу просто потому, что она ограничивает свободу и искажает индивидуальность тех,
кто должен ее выполнять. Цитирую Эмма Гольдман:
«Анархизм стремится лишить труд его омертвляющего,
отупляющего аспекта, его мрачности и принуждения. работа и
отдых, и надежда» [Anarchism and Other Essays, p. 61].
Анархисты не думают, что, избавившись от работы, мы не будем
производить необходимые товары. Вовсе нет. Анархическое общество «не означает, что мы должны перестать что-то делать. Это
означает создание нового образа жизни, основанного на игре; другими словами, игровая революция… коллективное приключение во
всеобщей радости и свободном взаимозависимом изобилии. Игра не
пассивна». Цель состоит в том, чтобы «упразднить труд и заменить
его, поскольку он служит полезным целям, множеством новых видов
свободной деятельности. Упразднение труда требует двух направлений, количественного и качественного». С точки зрения первого, «нам нужно значительно сократить объем выполняемой работы» (к счастью, «большая часть работы бесполезна или хуже, и мы
должны просто избавиться от нее»). Во-вторых, «мы должны взять
оставшуюся полезную работу и превратить ее в приятное разнообразие игр и ремесел, неотличимых от других приятных развлечений, за исключением того, что они приносят полезные конечные
продукты» [Bob Black, Там же, p. 17 and p. 28].
Это означает, что в анархическом обществе будут предприняты
все усилия, чтобы свести скучную, неприятную деятельность к мини222

муму и гарантировать, что любая производительная деятельность, которую необходимо выполнять, будет как можно более приятной и основана на добровольном труде. Однако важно помнить точку зрения
Корнелиуса Касториадиса: «Социалистическое общество сможет сократить продолжительность рабочего дня и должно будет это
сделать, но это не будет основной задачей. Его первой задачей будет…изменить саму природу работы. Проблема не в том, чтобы
оставлять людям все больше и больше “свободного” времени – которое вполне может быть пустым временем, – чтобы они могли по
своему желанию заполнить его “поэзией” или резьбой по дереву...
Проблема состоит в том, чтобы сделать все время временем свободы и позволить конкретной свободе найти выражение в творческой деятельности». По сути, «проблема состоит в том, чтобы
превратить поэзию в работу» [Political and Social Writings, vol.
2, p. 107].
Вот почему анархисты желают упразднить «работу» (т. е. производственную деятельность, не находящуюся под контролем людей, ее
выполняющих), чтобы гарантировать, что любая производительная
экономическая деятельность, которую необходимо выполнять, управляется теми, кто ее выполняет. Таким образом, оно может быть освобождено, преобразовано и, таким образом, стать средством самореализации, а не формой самоотрицания. Другими словами, анархисты
хотят упразднить работу, потому что «жизнь, искусство жить, стала
унылой формулой, плоской и инертной» [Berkman, там же, p. 166].
Анархисты хотят вернуть спонтанность и радость жизни в производственную деятельность и спасти человечество от мертвой руки капитала. Анархисты рассматривают экономическую деятельность как выражение человеческого духа, выражение врожденной потребности человека выражать себя и творить. Капитализм искажает эти потребности и превращает экономическую деятельность в мертвящий опыт
разделения труда и иерархии. Мы думаем, что «промышленность не
есть самоцель, а должна быть лишь средством, обеспечивающим
человеку его материальное существование и делающим доступными для него блага более высокой интеллектуальной культуры. Там,
где промышленность есть всё, а человек есть ничто, начинается
царство безжалостного экономического деспотизма, действия которого не менее пагубны, чем действия любого политического деспотизма. Они взаимно дополняют друг друга и питаются из одного
и того же источника» [Rudolph Rocker, Anarcho-Syndicalism, p. 2].
223

И последний пункт об отмене работы. 1 мая – Всемирный день
труда – был, как мы обсуждали в главу A.5.2, создан в память о чикагских мучениках-анархистах. Анархисты тогда, как и теперь, думают,
что это должно быть отмечено забастовками и массовыми демонстрациями. Другими словами, для анархистов Всемирный день труда должен быть нерабочим днем! Это резюмирует анархистскую позицию
работать красиво – празднование рабочего дня должно быть основано
на отказе от работы.
Сборник статей журнала «Зачем работать? Аргументы в
пользу общества досуга» (Why Work? Arguments for the
Leisure Society) (под редакцией Вернона Ричардса) – полезная отправная точка для либертарианских социалистических взглядов на
работу.
I.4.3 Как анархисты намерены упразднить работу?
В основном за счет рабочего самоуправления производства и
общей собственности на средства производства. Вряд ли в интересах
тех, кто действительно выполняет «работу», иметь плохие условия
труда, скучный, монотонный труд и т. д. Поэтому ключевым аспектом
освобождения от труда является создание самоуправляемого общества, «в котором все имеют равные средства для развития и где все
являются или могут быть одновременно интеллектуальными и
физическими работниками, и единственное отличие между мужчинами [и женщинами] остаются те, которые проистекают из естественного разнообразия способностей и что все работы, все функции дают равное право на пользование социальными возможностями» [Errico Malatesta, Anarchy, p. 42].
Важнейшими элементами этой задачи являются децентрализация и использование соответствующих технологий. Децентрализация
важна для того, чтобы те, кто выполняет работу, могли определить,
как ее освободить. Децентрализованная система гарантирует, что
обычные люди смогут определить области технологических инноваций и, таким образом, понять необходимость избавления от определенных видов работы. Если обычные люди не понимают и не контролируют внедрение технологий, они никогда полностью не осознают
преимущества технологий и не будут сопротивляться достижениям,
внедрение которых может быть в их интересах. В этом заключается
полное значение подходящей технологии, а именно использование
технологии, которую наиболее пострадавшие считают лучшей в данной ситуации. Такая технология может быть или не быть технологиче224

ски «продвинутой», но она будет такой, которую обычные люди смогут понять и, что наиболее важно, контролировать.
Потенциал рационального использования технологий можно
увидеть в капитализме. При капитализме техника служит для увеличения прибыли, для расширения экономики, а не для освобождения всех людей от бесполезного труда (освобождает, конечно, от такой «деятельности» некоторых). Как отмечает экономист Джульетта
Б. Шор, производительность «измеряет товары и услуги, которые
получаются в результате каждого отработанного часа. Когда
производительность повышается, работник может либо производить текущую продукцию за меньшее время, либо оставаться на
работе то же количество часов и производить больше». С ростом
производительности у нас появляется возможность иметь больше свободного времени. Например, с 1948 года уровень производительности
труда американского рабочего «увеличился более чем вдвое. Другими
словами, теперь мы могли обеспечить уровень жизни 1948 года…
менее чем в два раза быстрее, чем в том году и выбрать четырехчасовой рабочий день или шестимесячный рабочий год» [The
Overworked American, p. 2].
И, помните, эти цифры включают в себя производство во многих
областях экономики, которых не было бы в свободном обществе: государственная и капиталистическая бюрократия, производство оружия
для военных, защита собственности, финансовый сектор и так далее.
Как утверждал Александр Беркман, миллионы людей «заняты торговлей,.. рекламе и различные другие посредничества существующей
системы» наряду с вооруженными силами и «большим числом занятых в ненужных и вредных занятиях, таких как строительство военных кораблей, производство боеприпасов и другого военного снаряжения» будет «освобождена для полезной работы революцией» [What is Anarchism, pp. 224-5]. Таким образом, рабочая неделя
будет сокращена просто потому, что больше людей будет доступно для
выполнения основной работы. Более того, товары будут производиться на века, и производство станет разумным и не будет управляться
безумным желанием максимизировать прибыль за счет всего остального. Кроме того, здесь не учитывается влияние более справедливого
распределения потребления с точки зрения уровня жизни и производства, а это означает, что уровень жизни, получаемый при работе в два
раза меньше времени, будет намного выше, чем тот, который подразумевается в базовой модели Шор от 1948 года (не говоря уже о техно225

логическом прогрессе с тех пор!). Короче говоря, не воспринимайте
дату 1948 года как буквальное возвращение к тому периоду!
Кроме того, более низкая рабочая неделя приведет к росту производительности. «Таким образом, — резюмирует один экономист, —
когда продолжительность рабочего дня сокращалась, лучше отдыхающие рабочие часто могли производить столько же или даже
больше за более короткий рабочий день, чем раньше за более продолжительный рабочий день». Тем не менее «конкуренция между
работодателями сделала бы маловероятным установление оптимальной продолжительности рабочего дня» при капитализме. Кроме того, «больше доступного времени могло бы лучше способствовать благополучию людей, то есть таким вещам, как доверие, здоровье, обучение, семейная жизнь, уверенность в себе и гражданственность». Хотя это может привести к сокращению таких традиционных экономических показателей, как ВВП, факт в том, что такие
показатели ошибочны. В конце концов, «увеличение ВВП может
представлять собой сокращение свободного времени, сопровождающееся увеличением производства товаров и услуг, единственной полезностью которых является либо содействие участию на рынке
труда, либо в возмещении некоторого социального ущерба, нанесенного в результате стресса от переутомления или пренебрежения
нерыночной деятельностью» [Tom Walker, "Why Economists dislike a
Lump of Labor", pp. 279-91, Review of Social Economy, vol. 65, No. 3,
p. 286, pp. 287-8 and p. 288].
Все это говорит о том, что уровень производства полезных товаров при четырехчасовом рабочем дне был бы значительно выше уровня 1948 г. или, конечно, рабочий день можно было бы сделать еще короче. Таким образом, мы можем легко совместить достойный уровень
жизни со значительным сокращением необходимого рабочего времени, необходимого для его производства. Как только мы осознаем, что
большая часть работы при капитализме связана с управлением аспектами системы прибыли или производится в результате этой системы и
ущерба, который она наносит, мы можем увидеть, как самоуправляемое общество может дать нам больше времени для себя в дополнение
к производству полезных товаров (вместо того, чтобы долго и упорно
работать над созданием прибавочной стоимости для немногих).
Однако анархисты не видят в этом простого случая, когда сокращение часов работы оставит оставшуюся работу без изменений. Это
было бы глупо. Мы стремимся трансформировать оставшуюся полез226

ную продуктивную деятельность. Когда самоуправление станет всеобщим, мы увидим конец разделения труда, когда умственный и физический труд станет единым, и те, кто его выполняет, также будут
управлять им. Это позволит «свободно использовать все способности
человека» как внутри, так и вне «работы» [Peter Kropotkin, The
Conquest of Bread, p. 148]. Цель такого развития состояла бы в том,
чтобы превратить продуктивную деятельность, насколько это возможно, в приятный опыт. По словам Мюррея Букчина, значение имеет качество и характер рабочего процесса:
«Если рабочие советы и рабочее управление производством не
превращают работу в радостное занятие, свободное время в чудесный опыт, а рабочее место в сообщество, то они остаются лишь
формальными структурами, фактически классовыми структурами. Они увековечивают ограниченность пролетариата как продукта буржуазных социальных условий. В самом деле, никакое движение, которое выдвигает требование о рабочих советах, не может считаться революционным, если оно не пытается способствовать радикальным преобразованиям в рабочей среде» [Post-Scarcity
Anarchism, p. 88]
Работа станет, прежде всего, выражением удовольствия человека
от того, что он делает, и уподобится искусству – выражением его творчества и индивидуальности. Работа как искусство будет выражаться на
рабочем месте, а также в рабочем процессе, при этом рабочие места
трансформируются и интегрируются в местное сообщество и окружающую среду (смотрите главу I.4.15). Это, очевидно, относится и к работе, проводимой дома, иначе «революция, опьяненная красивыми словами, Свобода, Равенство, Солидарность, не была бы революцией,
если бы она сохраняла рабство дома. Половина человечества, подчиненная рабству очага, все равно должна была бы восстать против другой половины» [Kropotkin, Op. Cit., p. 128].
Иными словами, анархисты желают «сочетать лучшую часть
(на самом деле, единственную хорошую часть) труда – производство потребительных стоимостей – с лучшими играми... с ее свободой и ее весельем, ее добровольностью и ее внутренним удовлетворением». Короче говоря, превращение производства (создание «того,
что кажется нужным») в «продуктивную игру» [Bob
Black, "Smokestack Lightning", Friendly Fire, p. 48 and p. 49].
227

Средством достижения этого было бы рабочее самоуправление
производством (смотрите главу I.3.2). Только те, кто подчиняется
определенному способу работы, могут быть в состоянии преобразовать
его и свое рабочее место в нечто, пригодное для свободного творчества. Только те, кто знает рабочее место, которое существует только в
иерархической системе, подобной капитализму, имеют возможность
вывести его из эксплуатации безопасно и быстро. Сама основа свободной ассоциации обеспечит упразднение работы, поскольку люди будут
претендовать на «работу», которую им нравится делать, и поэтому будут заинтересованы в сокращении «работы», которую они не хотят
выполнять, до минимума. Следовательно, анархическое общество
упразднит работу, гарантируя, что те, кто ее выполняет, фактически
контролируют ее. «Будет поощряться личная инициатива и бороться с любой тенденцией к единообразию и централизации» [Kropotkin,
цит. по: Martin Buber, Paths in Utopia, p. 42].
Все это не означает, что анархисты считают, что люди не будут
стремиться «специализироваться» в одной форме производственной
деятельности, а не в другой. Наоборот, люди в свободном обществе
выберут деятельность, которая им интересна, в качестве основного
направления их средств самовыражения (в конце концов, не всем нравятся одни и те же игры и времяпрепровождения, так зачем ожидать
того же от продуктивной игры?). «Очевидно, — заметил Кропоткин, —
что все мужчины и женщины не могут одинаково получать удовольствие от занятий научной работой. Разнообразие наклонностей таково, что одни находят больше удовольствия в науке, другие в искусстве, а третьи снова в каких-то бесчисленных отраслях
производства богатства». Это «разделение труда» является обычным явлением в человечестве, это естественное желание делать то, что
вам интересно и что у вас хорошо получается, будет поощряться в
анархическом обществе. Как утверждал Кропоткин, анархисты «полностью признают необходимость специализации знаний,
но мы утверждаем, что специализация должна следовать за общим
образованием, а общее образование должно даваться как в науке,
так и в ремесле. Делению общества на работников умственного
труда и работников ручного труда мы противопоставляем сочетание обоих видов деятельности... мы выступаем за интегральное образование, или полное образование, что означает исчезновение этого пагубного деления». Нет нужды говорить, что анархисты осознают, что профессиональная подготовка и обучение необ228

ходимы для того, чтобы вы могли выполнять некоторые задачи, а свободное общество гарантировало бы, что люди достигнут необходимого
признанного уровня, прежде чем браться за них (посредством, скажем, профессиональных организаций, которые организуют процесс
сертификации). Кропоткин, однако, осознавал, что и индивидуумы, и
общество выиграют от разнообразия деятельности и сильных общих
знаний: «Но какие бы занятия ни предпочитал каждый, каждый будет тем полезнее в своей [или ее] отрасли, если он [или она] обладает серьезными научными познаниями. И, кем бы он ни был... он был
бы в выигрыше, если бы провел часть своей жизни в мастерской или
на ферме (мастерская и ферма), если бы он был в контакте с человечеством в его повседневной работе, и имел удовлетворение, зная,
что он сам исполняет свои обязанности непривилегированного производителя богатства» [Fields, Factories and Workshops
Tomorrow, p. 186, p. 172 and p. 186].
Однако при сохранении специализации будет устранено постоянное разделение людей на работников физического или умственного
труда. Отдельные лица будут управлять всеми аспектами необходимой
«работы» (например, инженеры также будут участвовать в самоуправлении своими рабочими местами), будет поощряться разнообразие
деятельности, а строгое разделение труда при капитализме будет
упразднено. Другими словами, анархисты хотят заменить разделение
труда разделением работы. Мы должны подчеркнуть, что здесь мы не
играем словами. Джон Крамп представляет хорошее резюме идей
японского анархиста Хатты Сюдзо об этом различии:
«[Мы должны] признать различие, которое Хатта проводил
между “разделением труда”… и “разделением работы”… в то время
как Хатта считал, что разделение труда… было причиной классового разделения и эксплуатации, он не видел ничего зловещего в разделении работы... Наоборот, Хатта считал разделение работы
благотворной и неизбежной чертой любого производственного процесса: “Само собой разумеется, что в обществе, каковы бы ни были
производства, должно быть разделение работы”... [Потому что]
опасности [разделения труда], на которые обратил внимание
Хатта [как и другие анархисты, такие как Прудон и Кропоткин],
не возникали из ситуации, когда в любой момент времени разные
люди занимались разной производственной деятельностью... Однако опасность заключалась в том, что, индивидуально или коллективно, люди постоянно разделялись по роду занятий... и приводили
229

к катастрофическим последствиям... низведения труда до механической функции; отсутствие ответственности, понимания или
интереса к другим отраслям производства и потребность в высшем административном органе для координации различных отраслей производства» [Hatta Shuzo and Pure Anarchism in Interwar
Japan, pp. 146-7].
Как утверждал Кропоткин:
«В то время как временное разделение функций остается
вернейшей гарантией успеха в каждом отдельном предприятии, постоянное разделение обречено на исчезновение и на замену
разнообразными занятиями – умственными, промышленными и
сельскохозяйственными, – соответствующими различным способностям. личности, а также к разнообразию способностей внутри
каждой человеческой совокупности» [Там же, p. 26].
Между
делом,
сторонники
капитализма
утверждают,
что интегрированный труд должен быть более неэффективным,
чем разделенный труд, поскольку капиталистические фирмы не
ввели его. Это неверно по многим причинам.
Во-первых, мы должны потушить нечеловеческую логику утверждения. В конце концов, мало кто стал бы выступать за рабство, если
бы оно было на самом деле более производительным, чем наемный
труд, но таков логический вывод этого аргумента. Если бы кто-то
утверждал, что единственная причина, по которой рабство не было
доминирующим способом труда, просто потому, что оно было неэффективным, мы бы считали его недочеловеком. Проще говоря, это
больная идеология, которая с радостью жертвует людьми ради немного большего количества продуктов. К сожалению, это то, за что, в конечном счете, выступают многие защитники капитализма.
Во-вторых, капиталистические фирмы представляют собой не
нейтральные структуры, а скорее систему иерархий с укоренившимися
интересами и потребностями. Менеджеры будут внедрять только такую технику работы, которая поддерживает их власть (и, следовательно, их прибыль). Как мы утверждаем в главе J.5.12, в то время как эксперименты с участием рабочих показывают рост эффективности и
производительности, менеджеры останавливают их просто потому,
что они осознают, что рабочий контроль подрывает их власть, расширяя права и возможности рабочих, которые затем могут бороться за
230

большую часть прибыли. ценность, которую они производят (не говоря уже о том, что они пришли к выводу, что, хотя боссу они нужны для
работы, им не нужен босс, чтобы ими управлять!). Таким образом, отсутствие интегрированного труда при капитализме просто означает,
что он не расширяет возможности менеджмента и не обеспечивает его
прибыли и власти, а не потому, что он менее эффективен.
В-третьих, попытки менеджеров и начальников ввести «гибкость» путем ликвидации профсоюзов говорят о том, что интеграция более эффективна. В конце концов, одна из основных претензий
к профсоюзным контрактам заключается в том, что они четко документируют, что работники могут и чего не могут делать (например,
члены профсоюза отказываются выполнять работу, которая выходит
за рамки их согласованных должностных инструкций). Обычно это
классифицируется как пример порочности правил. Однако, если мы
посмотрим на это с точки зрения контракта и разделения труда, оно
обнажит неэффективность и негибкость того и другого как средства
сотрудничества. Ведь что на самом деле означает этот отказ? Это
означает, что работник отказывается выполнять работу, не указанную
в его контракте! В их должностных инструкциях указано, что они
должны делать по контракту, а все остальное не было согласовано заранее. Контракт определяет четкое, конкретное и согласованное разделение труда на рабочем месте между работником и начальником.
Будучи прекрасным примером хорошо разработанного контракта, менеджеры обнаружили, что они не могут управлять своими рабочими местами из-за них. Скорее, им нужен был общий контракт «делай, что тебе говорят» (что, конечно, вряд ли является примером контракта, ограничивающего полномочия), и такой контракт объединяет многочисленные рабочие задачи в одну. Обличительная критика менеджеров против профсоюзных договоров предполагает, что
производство нуждается в какой-то форме интегрированного труда,
чтобы действительно работать (а также демонстрирует лицемерие
трудового договора при капитализме, поскольку «гибкость» труда
просто означает «товаризацию» труда – машина не задается вопросом, для чего она используется, идеалом при капитализме является
такая же беспрекословная природа труда). Описание работы профсоюза указывает на то, что производство требует интеграции труда при
одновременном разделении работы. Как утверждал Корнелиус Касториадис:
231

«Современное производство разрушило многие традиционные
профессиональные квалификации. Оно создало автоматические или
полуавтоматические машины. Она создала автоматические или
полуавтоматические машины. Тем самым она сама разрушила свои
традиционные рамки промышленного разделения труда. Она породила универсального рабочего, способного после относительно короткого обучения использовать большинство машин. Как только
мы выходим за рамки его классовых аспектов, “распределение” рабочих по конкретным рабочим местам на большом современном заводе все меньше соответствует подлинному разделению труда и все
больше – простому распределению задач. Рабочие не распределяются по определенным участкам производственного процесса и затем
приковываются к ним, потому что их “профессиональные навыки”
неизменно соответствуют “навыкам, требуемым” руководством.
Они попадают туда... только потому, что существует определенная вакансия» [Political and Economic Writings, vol. 2, p. 117].
Заменив разделение труда разделением работы, свободное общество гарантирует, что продуктивная деятельность может быть преобразована в приятную задачу (или серию задач). Интегрируя труд,
можно выразить все способности производителя, тем самым устранив
основной источник отчуждения и несчастья в обществе. «Главный
предмет общественной экономии, — утверждал Кропоткин, —
это экономия энергии, необходимой для удовлетворения потребностей человека». Таким образом, Кропоткин обсуждал «преимущества», которые можно было бы «получить от сочетания промышленных занятий с интенсивным сельским хозяйством и умственного труда с ручным трудом». «Наибольшая сумма благосостояния может быть достигнута, когда в каждом сообществе сочетаются разнообразные сельскохозяйственные, промышленные и
интеллектуальные занятия; и что мужчина [и женщина] проявляет себя наилучшим образом, когда он в состоянии применить свои
обычно разнообразные способности к нескольким занятиям на ферме, в мастерской, на фабрике, в кабинете или студии, вместо того,
чтобы быть прикованным на всю жизнь только к одному из этих
занятий» [Там же, pp. 17-8]. Это означает, что «[при] социализме у
фабрик не было бы оснований соглашаться с господствующим ныне
искусственно жестким разделением труда. Будут все основания
поощрять ротацию рабочих между цехами и филиалами и
между производственными и офисными помещениями». «Посте232

пенно придется ликвидировать остатки капиталистического разделения труда», поскольку «социалистическое общество не может
выжить, если оно не разрушит это разделение» [Castoriadis, там
же, p. 117].
Анархисты думают, что децентрализованная социальная система
позволит упразднить «работу», а экономическую деятельность очеловечить и сделать средством для достижения цели (а именно, производством полезных вещей и освобождением людей). Это будет достигнуто, как выразился Рудольф Рокер, «союзом свободных групп мужчин и женщин, основанным на совместном труде и планомерном
управлении делами в интересах общества». Однако, поскольку вещи
производятся людьми, можно предположить, что это подразумевает «плановое управление людьми» (хотя немногие из тех, кто предполагает эту опасность, применяют ее к капиталистическим фирмам, которые похожи на мини-государства с централизованным планированием). Это возражение ложно уже потому, что анархизм имеет целью «восстановить экономическую жизнь народов с нуля и построить ее заново в духе социализма» и, кроме того, «для этой задачи годятся только сами производители, так как они единственный создающий ценность элемент в обществе, из которого может возникнуть новое будущее». Такая реконструированная экономическая
жизнь была бы основана на анархистских принципах, то есть «основана на принципах федерализма, свободного объединения снизу
вверх, ставящего право самоопределения каждого члена превыше
всего и признающего лишь органическое согласие всех на основе схожих интересов и общих убеждений» [Anarcho-Syndicalism, p. 72, p.
62 and p. 60].
Другими словами, те, кто производит, также управляют и, таким
образом, управляют собой в свободной ассоциации (и следует отметить, что любая группа людей в ассоциации будет строить «планы» и
«планировать», важный вопрос заключается в том, кто занимается
планированием, а кто делает работу. Только в анархии обе функции
объединены в одних и тех же людях). «Плановое управление делами» будет осуществляться самими производителями в их независимых группах. Это, вероятно, примет форму (как мы указали в подразделе I.3) конфедераций синдикатов, которые передают информацию
между собой и реагируют на изменения в производстве и распределении продукции путем увеличения или уменьшения необходимых
средств производства в кооперативном (т.е. «плановом») порядке.
233

Никакого «централизованного планирования» или «центральных
плановщиков», управляющих экономикой, только рабочие, сотрудничающие как равные (как утверждал Кропоткин, свободный социализм «должен быть результатом тысяч отдельных местных действий, направленных к одной и той же цели. Он не может быть
продиктован центральным органом: оно должно быть результатом бесчисленных местных потребностей и желаний» [Act for
Yourselves, p. 54]).
Любая форма объединения требует согласия. Следовательно,
даже общество, основанное на анархо-коммунистическом принципе «от каждого по способностям, каждому по потребностям»,
должно заключать соглашения, чтобы обеспечить успех совместных
предприятий. Другими словами, члены кооперативного содружества
должны были бы заключать и соблюдать свои соглашения между собой. Это означает, что члены синдиката согласовывают совместное
время начала и окончания работы, требуют уведомления, если отдельные лица хотят сменить «должность» и т. д. внутри синдикатов и
между ними. Любые совместные усилия требуют определенной степени сотрудничества и согласия. Более того, между синдикатами будет
достигнуто (по всей вероятности) соглашение, определяющее минимальное рабочее время, необходимое для всех способных к труду членов общества. Как утверждал Кропоткин, коммунистическое анархистское общество будет основано на таком минимальном часовом «контракте» между его членами:
«Мы обязуемся предоставить вам в пользование наши дома,
магазины, улицы, средства транспорта, школы, музеи и т. д. при
условии, что с двадцати до сорока пяти или пятидесяти лет вы будете посвящать четыре или пять часов в день. день на какуюнибудь работу, признанную необходимой для существования. Выберите себе производственную группу, к которой вы хотите присоединиться, или организуйте новую группу при условии, что она
возьмет на себя производство необходимого. Например, для отдыха,
искусства или науки, в зависимости от вашего вкуса... Двенадцать
или полторы тысячи часов работы в год... это все, что мы просим
от вас. За этот объем работы мы гарантируем вам бесплатную
использование всего, что эти группы производят или будут производить» [The Conquest of Bread, pp. 153-4].

234

При этом такая работа, «необходимая для существования», признается отдельными лицами и выражается в спросе на труд со стороны
производственных синдикатов. Конечно, каждый сам решает, какую
работу он или она желает выполнять с позиций, доступных в различных существующих ассоциациях. Профсоюзная карта может быть
средством учета рабочего времени и обеспечения доступа к общему
богатству общества. И, конечно же, отдельные лица и группы могут
работать в одиночку и обмениваться продуктами своего труда с другими, включая конфедеративные синдикаты, если они того пожелают.
Анархическое общество будет максимально гибким.
Таким образом, мы можем представить социально-анархистское
общество, основанное на двух основных договоренностях: во-первых,
согласованная минимальная рабочая неделя, скажем, 16 часов в синдикате по вашему выбору, плюс любое количество часов, выполняющих «работу», которую вы чувствуете. например, заниматься искусством, научными экспериментами, DIY, музицированием, сочинением
музыки, садоводством и так далее. То, как на самом деле была организована эта минимальная рабочая неделя, будет варьироваться между
рабочим местом и коммуной, с рабочим временем, гибким графиком,
ротацией рабочих мест и т. д., определяемыми каждым синдикатом
(например, один синдикат может работать 8 часов в день в течение 2
дней, другой 4 часа в день в течение 4 дней, один может использовать
гибкий график, другой – более жесткое время начала и окончания).
Излишне говорить, что в ответ на модели потребления синдикаты
должны будут расширять или сокращать производство и должны будут привлекать добровольцев для выполнения необходимой работы,
как это сделали бы синдикаты, чья работа считалась опасной или нежелательной. В таких обстоятельствах добровольцы могут договориться о нескольких часах такой деятельности в качестве дополнительного
свободного времени или можно договориться о том, что один час таких нежелательных положений равен большему количеству часов в
более желательном (подробности об этом смотрите в главе I.4.13). Излишне говорить, что целью технического прогресса было бы устранение неприятных и нежелательных задач и сокращение основной рабочей недели все больше и больше, пока не будет упразднено само понятие необходимой «работы» и удовольствий в свободное время. Анархисты убеждены, что децентрализация власти в свободном обществе
вызовет множество инноваций и гарантирует, что неприятные задачи
будут сведены к минимуму и справедливо распределены, в то время
235

как необходимая продуктивная деятельность будет максимально приятной и приятной.
Можно сказать, что такого рода соглашение является ограничением свободы, потому что оно «создано человеком» (в отличие от
«естественного закона» «спроса и предложения»). Это обычная защита некапиталистического рынка анархо-индивидуалистами, например, против анархо-коммунизма. Однако, хотя теоретически анархоиндивидуалисты могут утверждать, что в их видении общества им все
равно, когда, где и как человек зарабатывает на жизнь, до тех пор, пока они не вмешиваются в это, факт состоит в том, что любая экономика на основе взаимодействия между людьми по закону «спроса и
предложения» легко и часто превращает в насмешку идеи о том, что
люди могут работать столько, сколько им хочется, – обычно они в конечном итоге работают столько, сколько того требуют рыночные силы
(т. е. действия других людей, но превратилась в силу, находящуюся
вне их контроля, смотрите главу I.1.3). Это означает, что люди работают не столько, сколько им хочется, а столько, сколько им необходимо,
чтобы выжить. Знание того, что «рыночные силы» являются причиной долгих часов работы, едва ли делает их лучше.
И анархо-коммунисту кажется странным, что одни свободные соглашения между равными могут считаться авторитарными, а другие
нет. Аргумент анархо-индивидуалистов о том, что общественное сотрудничество для сокращения труда является «авторитарным», в то
время как соглашения между людьми на рынке нет, кажутся социаланархистам нелогичными. Они не понимают, почему для людей лучше, когда «невидимые руки» заставляют их работать дольше, чем они
хотят, чем договариваться с другими о том, как управлять своими делами, чтобы максимизировать свое свободное время.
Поэтому свободное соглашение между свободными и равными
людьми считается ключом к упразднению работы, основанного на децентрализации власти и использовании соответствующих технологий.
I.4.4 Какие экономические критерии принятия решений
можно использовать в условиях анархии?
Во-первых, следует отметить, что у анархистов нет четкого представления об ответе на этот вопрос. Большинство анархистов – коммунисты, желающие увидеть конец деньгам, но это не значит, что они
хотят навязать людям коммунизм. Напротив, коммунизм может быть
действительно либертарным только в том случае, если он организован
снизу вверх. Итак, анархисты согласятся с Кропоткиным, что речь
236

идет о том, чтобы «не определять заранее, какую форму распределения должны принять производители в своих различных группах –
будь то коммунистическое решение, или трудовые чеки, или равная
заработная плата, или любой другой метод», считая при этом данное решение наилучшим по их мнению [Anarchism, p. 166]. Свободное экспериментирование – ключевой аспект анархизма.
В то время как некоторые анархисты имеют определенные предпочтения в отношении социальной системы, в которой они хотят
жить, и поэтому аргументируют это, они осознают, что объективные
обстоятельства и социальные желания будут определять то, что вводится во время революции (например, в то время как Кропоткин был
анархо-коммунистом и считал важным, чтобы революция двигалась к
коммунизму как можно быстрее, он понимал, что маловероятно его
полное осуществление сразу же – подробности смотрите в главе I.2.2).
Тем не менее, мы обрисуем в общих чертах некоторые возможные
средства критериев принятия экономических решений, поскольку
этот вопрос является важным, и поэтому мы укажем, какие возможные решения существуют в различных формах анархизма.
В мютюэлистической или коллективистской системе ответ прост.
Цены будут существовать и использоваться как средство принятия
решений (хотя, как предположил Малатеста, такие некоммунистические анархии будут «искать способ гарантировать, что деньги действительно представляют полезную работу, выполняемую их владельцами», а не, как сегодня, «средства к существованию за счет
труда других» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 101 and p.
100]). Мютюэлизм будет в большей степени ориентирован на рынок,
чем коллективизм, при этом коллективизм будет основан на конфедерациях коллективов для реагирования на изменения спроса (т. е. для
определения инвестиционных решений и обеспечения того, чтобы
предложение соответствовало спросу). Мютюэлизм с его системой рыночного распределения через сеть кооперативов и взаимных банков
не нуждается в дальнейшем обсуждении, поскольку его основные операции такие же, как и в любой некапиталистической рыночной системе. О коллективизме и коммунизме придется поговорить подробнее.
Тем не менее, все системы основаны на рабочем самоуправлении, поэтому непосредственно затронутые лица принимают решения относительно того, что производить, когда и как это делать. Таким образом,
рабочие сохраняют контроль над продуктом своего труда. Социальный
контекст этих решений и критерии, которые рабочие используют для
237

принятия своих решений, различаются между анархистскими школами мысли.
Хотя коллективизм способствует наибольшей автономии рабочих ассоциаций, его не следует путать с рыночной экономикой, за которую выступают сторонники мютюэлизма или индивидуалистического анархизма. Товары, произведенные коллективизированными
фабриками и мастерскими, обмениваются не по наивысшей цене, которую можно выбить у потребителей, а по их действительным издержкам производства. Определение этих честных цен будет осуществляться «обменным банком» в каждом сообществе (очевидно,
идея, заимствованная у Прудона). Эти банки будут представлять различные конфедерации производителей и группы потребителей/граждан в сообществе и будут стремиться вести переговоры об этих «честных» ценах (которые, по всей вероятности, будут включать «скрытые»
расходы, такие как загрязнение). Эти соглашения подлежат ратификации собраниями участвующих сторон.
Как выразился Джеймс Гийом, «стоимость товаров была
установлена заранее договорным соглашением между региональными кооперативными федерациями и различными коммунами, которые также будут предоставлять статистические данные в обменные банки. Обменный банк будет перечислять производителям оборотные ваучеры, отражающие стоимость их продукции; эти
ваучеры будут приниматься на всей территории, входящей в федерацию коммун». Эти ваучеры будут привязаны к отработанным часам,
например, и при использовании в качестве руководства для инвестиционных решений могут быть дополнены анализом затрат и выгод,
который, возможно, используется в анархо-коммунистическим обществе (смотрите ниже). Хотя эта схема имеет сильное сходство с прудоновскими «народными банками», следует отметить, что обменные
банки, наряду с «общественной статистической комиссией», призваны также выполнять функцию планирования, чтобы гарантировать, что предложение соответствует спросу. Это не подразумевает командную экономику по-сталински, а простую бухгалтерию по «каждому биржевому банку, заранее удостоверяющемуся в том, что эти
продукты пользуются спросом [чтобы не рисковать] ничем, немедленно выдавая производителям платежные квитанции» ["On
Building the New Social Order", pp. 356-79, Bakunin on Anarchism, p.
366 and p. 367]. Рабочие синдикаты по-прежнему будут определять,
238

какие заказы производить, и каждая коммуна будет свободна в выборе
своих поставщиков.
Как будет более подробно обсуждаться позже (смотрите главу
I.4.8), информация о структурах потребления будет регистрироваться
и использоваться работниками для обоснования своих производственных и инвестиционных решений. Кроме того, мы можем себе
представить, что производственные синдикаты будут поощрять коммуны, а также потребительские группы и кооперативы к участию в
принятии этих решений. Это гарантировало бы, что производимые
товары отражают потребности потребителей. Более того, если позволят условия, обменные функции коммунальных «банков» будут (по
всей вероятности) постепенно заменяться распределением товаров в
соответствии с потребностями потребителей. Другими словами, большинство сторонников анархо-коллективизма рассматривают его как
временную меру, прежде чем сможет развиться анархо-коммунизм.
Коммунистический анархизм был бы подобен коллективизму,
т.е. системе конфедераций коллективов, коммун и распределительных
пунктов (коммунальных складов). Однако в анархо-коммунистической
системе цены не используются. Как будет осуществляться принятие
экономических решений? Одно из возможных решений заключается в
следующем:
«Что касается решений, связанных с выбором общего характера, например, какие формы энергии использовать, какой из двух
или более материалов использовать для производства конкретного
товара, строить ли новую фабрику, существует... метод... который можно [использовать]... “анализ затрат и выгод”... [В] социализме можно использовать балльную схему для придания относительной важности различным релевантным соображениям... Баллы, приписываемые этим соображениям, будут субъективным в
том смысле, что это зависело бы от преднамеренного социального
решения, а не от какого-то объективного стандарта, но это имеет
место даже при капитализме, когда некоторым таким “затратам”
или “выгодам” должна быть приписана денежная стоимость... в
том смысле, что одна из целей социализма как раз и состоит в том,
чтобы спасти человечество от капиталистической фиксации на
времени/деньгах производства, анализе затрат и результатов как
средстве учета других факторов, можно было бы поэтому сказать,
что это более подходит для использования при социализме чем при
капитализме. Использование балльных систем для определения от239

носительной важности таким образом... [заключается] просто в
использовании техники для облегчения принятия решений в конкретных конкретных случаях» [Adam Buick and John Crump, State
Capitalism: The Wages System Under New Management, pp. 138139].
Эта балльная система будет средством, с помощью которого производители и потребители смогут определить, является ли использование конкретного товара эффективным или нет. В отличие от цен,
эта система анализа затрат и выгод гарантирует, что производство и
потребление будут отражать социальные и экологические издержки,
осведомленность и приоритеты. Более того, этот анализ будет руководством для принятия решений, а не заменой человеческого принятия решений и оценки. Как утверждал Льюис Мамфорд:
«Очевидно, что в решении о том, строить ли мост или туннель, есть человеческий вопрос, который должен перевесить вопрос
дешевизны или механической осуществимости: а именно, количество жизней, которые будут потеряны в фактическом строительстве, или целесообразность осуждения определенного числа мужчин
[и женщин] проводить весь свой рабочий день под землей, наблюдая
за туннельным движением... Точно так же общественный выбор
между шелком и вискозой не может быть сделан просто на основе
различных издержек производства или разницы в качестве между
самими волокнами: также остается, чтобы быть включенным в
решение, вопрос о разнице в удовольствии от работы между уходом
за шелковичными червями и помощью в производстве вискозы. То,
что продукт приносит рабочему, так же важно, как и то, что рабочий приносит продукту. Хорошо управляемое общество могло бы
изменить процесс сборки автомобиля с некоторым снижением скорости и дешевизны, чтобы создать более интересную рутину для
рабочего: точно так же это пошло бы на оснащение заводов по производству цемента сухим способом пылеудалителями или на замену самого продукта менее вредным заменителем. Когда ни одна из
этих альтернатив не была доступна, это резко снижало сам спрос
до самого низкого возможного уровня» [The Future of Technics and
Civilisation, pp. 160-1].
Очевидно, что сегодня мы включили бы экологические проблемы, а также человеческие. Любой процесс принятия решений, не учи240

тывающий качество работы или влияние на человека и окружающую
среду, является ненормальным. Однако именно так действует капитализм: рынок вознаграждает капиталистов и менеджеров, внедряющих
дегуманизирующие и экологически вредные методы. Действительно,
капитализм настолько предвзято относится к труду и окружающей
среде, что многие экономисты и сторонники капитализма утверждают, что снижение «эффективности» из-за таких социальных соображений (что выражается в принятии законов, касающихся трудовых
прав и защиты окружающей среды) на самом деле вредно для экономики, что является полной противоположностью здравому смыслу и
человеческим чувствам (в конце концов, разве экономика должна удовлетворять потребности людей, а не жертвовать этими потребностями
в пользу экономики?). Аргумент состоит в том, что потребление пострадает, поскольку ресурсы (человеческие и материальные) будут отвлечены от более «эффективной» производственной деятельности и,
таким образом, в целом снизят наше экономическое благосостояние.
Что этот аргумент игнорирует, так это то, что потребление не существует изолированно от остальной экономики. То, что мы хотим потреблять, отчасти зависит от того, какой мы человек, а на это влияет
то, какую работу мы выполняем, какие у нас социальные отношения,
довольны ли мы своей работой и жизнью и т. д. Если наша работа отталкивающая и некачественная, то такими же будут и наши потребительские решения. Если наша работа подчинена иерархическому контролю и раболепна по своей природе, то мы не можем ожидать, что
наши решения о потреблении будут абсолютно рациональными – на
самом деле они могут стать попыткой обрести счастье с помощью покупок, саморазрушительной деятельностью, поскольку потребление
не может решить проблему, созданную в производство. Таким образом, безудержное потребительство может быть результатом капиталистической «эффективности», и, таким образом, возражение против
социально сознательного производства не вызывает сомнений.
Конечно, помимо абсолютного дефицита, цены при капитализме
отражают и относительный дефицит (хотя в долгосрочной перспективе рыночные цены стремятся к цене производства плюс наценка, основанная на степени монополизма на рынке, в краткосрочной перспективе цены могут меняться в результате изменения спроса и предложения). Как коммунистическое общество может учитывать такие
краткосрочные изменения и передавать их через экономику, обсуждается в главе I.4.5. Более того, вполне вероятно, что они будут учиты241

вать желательность выполняемой работы, чтобы указать потенциальные потери человеческого времени, связанного с производством
(смотрите главу I.4.13 для обсуждения того, как это можно сделать).
Логика этого проста: ресурс, который людям нравится производить,
будет лучше использовать ценный ресурс времени человека, чем ресурс, который люди ненавидят производить. Другим ключевым фактором в принятии разумных решений будет относительный дефицит
товара. В конце концов, было бы мало смысла принимать решение использовать товар, которого не хватает, а не товар, которого гораздо
больше. Таким образом, в то время как система баллов «затратывыгода» будет показывать абсолютные затраты (количество часов работы, потребление энергии, загрязнение и т. д.), она будет дополнена
информацией о том, насколько дорог конкретный товар и насколько
желателен труд, необходимый для его производства.
Следовательно, анархо-коммунистическое общество будет основано на сети синдикатов, которые обмениваются информацией друг с
другом. Вместо того, чтобы сообщать цену между рабочими местами,
как в капитализме, будут отправляться фактические физические данные (стоимость). Эти данные представляют собой сводку этих (отрицательных) потребительских значений товара (например, ресурсов, рабочего времени и энергии, затраченных на его производство, данные о
загрязнении), а также относительный дефицит. С помощью этой информации будет проведен анализ затрат и выгод, чтобы определить,
какой товар лучше всего использовать в данной ситуации на основе
взаимно согласованных общих ценностей. Они будут использоваться
для принятия решения о том, какие товары использовать, насколько
хорошо товары отвечают требованиям производства (положительная
потребительная стоимость) по сравнению с их воздействием с точки
зрения труда, использования ресурсов, загрязнения и т. д. (отрицательная потребительная стоимость) наряду с их относительной доступностью.
Данные по конкретному рабочему месту можно сравнить с отраслью в целом (поскольку объединения синдикатов собирают и производят такую информацию – смотрите главу I.3.5), чтобы определить, будет ли конкретное рабочее место эффективно производить
требуемые товары (эта система имеет дополнительное преимущество,
указывая, какие рабочие места требуют инвестиций, чтобы привести
их в соответствие или улучшить средние промышленные показатели
по условиям труда, количеству отработанных часов и т.д.). Кроме того,
242

возможно, будут согласованы общие эмпирические правила, такие как
соглашения о неиспользовании дефицитных материалов, если нет
альтернативы (либо те, которые требуют много труда, энергии и времени для производства, либо те, чей спрос в настоящее время превышает возможности предложения).
Точно так же при заказе товаров синдикат, коммуна или физическое лицо должны будут сообщить синдикату, почему это необходимо,
чтобы позволить синдикату определить, хотят ли они производить товар, и дать им возможность расставить приоритеты в получаемых ими
заказах. Таким образом, использование ресурсов может руководствоваться социальными соображениями, а «необоснованные» запросы
могут игнорироваться (например, если человек заявляет, что ему «нужен» синдикат судостроителей для постройки корабля для личного
пользования, судостроители могут не «нуждаться» в строительстве и
вместо этого строить корабли для общего пользования, свободно доступные для всех, чтобы использовать их по очереди – смотрите главу
I.4.6). Однако почти во всех случаях индивидуального потребления
такая информация не потребуется, поскольку коммунальные магазины будут заказывать товары массового потребления оптом, как это делается сейчас. Следовательно, экономика будет обширной сетью сотрудничающих друг с другом людей и рабочих мест, а рассеянные
знания, существующие в любом обществе, могут быть использованы с
пользой (лучше, чем при капитализме, потому что она не скрывает
социальные и экологические издержки в той мере, в какой рыночные
цены это делают, и сотрудничество устранит экономический цикл и
связанные с ним социальные проблемы).
Таким образом, производственные единицы в социальноанархическом обществе в силу своей автономии в рамках ассоциации
осознают, что для них общественно полезно производить, и в силу
своих связей с коммунами также осознают социальные (человеческие
и экологические) издержки ресурсов, необходимых для его производства. Они могут сочетать эти знания, отражающие общие социальные
приоритеты, со своими местными знаниями о подробных условиях их
рабочих мест и сообществ, чтобы решить, как они могут наилучшим
образом использовать свой производственный потенциал. Таким образом, синдикаты могут эффективно использовать разделение знаний
внутри общества, а также преодолевать ограничения в передаче знаний, налагаемые ценовым механизмом (смотрите главу I.1.2) и иерархией рабочих мест в рамках капитализма (глава I.1.1).
243

Более того, производственные единицы, объединяясь в конфедерации, обеспечивают эффективную связь между собой. Это приводит к
процессу согласования между равными сторонами (т. е. горизонтальные связи и соглашения) для принятия основных инвестиционных
решений, таким образом сводя воедино спрос и предложение и позволяя координировать планы различных подразделений. С помощью
этого процесса сотрудничества производственные подразделения могут уменьшить усилия по дублированию и, таким образом, уменьшить
потери, связанные с чрезмерными инвестициями (и, таким образом,
иррациональность подъемов и спадов, связанных с ценовым механизмом, который не дает достаточной информации, позволяющей рабочим местам эффективно работать и согласовывать свои планы).
При оценке методов производства мы должны учитывать как
можно больше социальных и экологических издержек, и их необходимо оценивать. Какие затраты будут приниматься во внимание, конечно же, решают участники, как и то, насколько они важны по отношению друг к другу (т.е. как они взвешиваются). Какие факторы принимать во внимание и как их взвесить в процессе принятия решений,
будут регулярно оцениваться и пересматриваться, чтобы обеспечить
отражение реальных затрат и социальных проблем. Поскольку анархо-коммунисты считают важным поощрять всех к участию в принятии
решений, влияющих на их жизнь, роль общинных конфедераций заключается в том, чтобы определять относительную ценность заданных
затрат и выгод в баллах. Таким образом, все люди в сообществе определяют, как развивается их общество, обеспечивая таким образом,
чтобы экономическая деятельность отвечала социальным потребностям и учитывала желания всех, кого затрагивает производство. Таким
образом, потребление и производство могут быть приведены в соответствие с потребностями отдельных лиц как членов общества и
окружающей среды, в которой они живут. Промышленные конфедерации будут стремиться обеспечить запись и передачу этой информации и (возможно) формулирование общеотраслевых средних показателей, чтобы помочь принятия решений, позволяя синдикатам и коммунам сравнивать конкретные товары в баллах с типичной стоимостью.
Таким образом, будут согласованы факторы, которые следует использовать для информирования при принятии решений, и информация будет передаваться между рабочими местами и общинами, чтобы
потребители товаров могли оценить свои затраты с точки зрения воз244

действия на окружающую среду, использования ресурсов и человеческого труда. Любые согласованные значения анализа затрат и выгод
для входных данных могут быть включены в информацию, связанную
с выходными данными. Таким образом, коммунистическое общество
будет стремиться основывать решения более чем на одном критерии,
будь то прибыль или (скажем) труд. Причины этого должны быть очевидны, так как один критерий редко позволяет принимать разумные
решения. Конечно, в какой-то степени люди уже делают это при капитализме, но рыночные силы и неравенство ограничивают эту возможность (люди будут склонны покупать более дешевые продукты, если
им нужно сводить концы с концами), а ценовой механизм и корыстные интересы компаний обеспечивают сокрытие информации о затратах (например, немногие компании публично признают свои внешние
эффекты, а большинство тратят огромные суммы на рекламу, чтобы
«озеленить» свою продукцию).
Для обработки информации о затратах, сообщаемой в либертарной коммунистической экономике, могут быть созданы инструменты
учета (например, электронные таблицы или компьютерные программы). Они могут принимать выбранные факторы в качестве входных
данных и возвращать анализ затрат и выгод доступных вариантов. Таким образом, хотя эти алгоритмические процедуры и руководящие
принципы могут и должны быть рассчитаны вручную, вполне вероятно, что компьютеры будут широко использоваться для сбора входных
данных и их обработки в подходящем формате. Действительно, у многих капиталистических компаний есть программное обеспечение, которое записывает входное сырье и готовый продукт в базы данных и
электронные таблицы. Такое программное обеспечение могло бы
стать основой либертарного коммунистического алгоритма принятия
решений. Конечно, в настоящее время такие данные скрыты под деньгами и не принимают во внимание внешние факторы и характер выполняемой работы (как это было бы в случае анархического общества). Однако это не ограничивает их потенциал и не отрицает, что использование коммунистами такого программного обеспечения может
быть использовано для обоснования решений.
Поэтому утверждение, что коммунизм не может оценивать различные методы производства из-за отсутствия цен, неверно. Действительно, взгляд на реальный капиталистический рынок, отмеченный
различиями в переговорной и рыночной власти, внешними эффектами и наемным трудом, вскоре показывает, что утверждения о том, что
245

цены точно отражают издержки, просто неверны. Однако может быть
так, что объективные обстоятельства препятствуют немедленному
введению либертарного коммунизма (как обсуждалось в главе I.2.2,
многие анархо-коммунисты считают это вероятным). Таким образом,
может существовать переходный период, когда элементы мютюэлизма, коллективизма и коммунизма сосуществуют в рамках конкретной
экономики. Легко увидеть, как мютюэлистическая экономика (обычный исходный продукт социальной революции) могла развиться в
коллективистскую, а затем и в коммунистическую. Рыночные цены
могут быть первоначально дополнены нерыночной информацией (об
объективных затратах и индексе дефицита) и со временем заменены
этими данными в качестве основных критериев принятия решений
синдикатами и коммунами.
И последнее замечание по этому вопросу. Какие методы использовать, какие критерии выбирать, какая информация передается и как
она обрабатывается, будет решать свободный народ. Эта глава – просто предложение одной из возможностей того, как либертарная коммунистическая экономика может принимать обоснованные решения о
производстве. Это не задумано как план и не высечено в камне.
I.4.5 Как насчет «спроса и предложения»?
Анархисты не игнорируют факты жизни, а именно, что в данный
момент производится столько-то определенного товара, и столько-то
его желательно потреблять или использовать. Мы также не отрицаем,
что разные люди имеют разные интересы и вкусы. Однако это не то,
что обычно подразумевается под «спросом и предложением». Часто в
общих экономических дебатах этой формуле придается определенное
мифическое качество, которое игнорирует лежащие в ее основе реалии, а также некоторые нездоровые последствия теории (например,
как обсуждалось в главе C.1.5, рынок может очень эффективно создавать голод, экспортируя продовольствие в районы, где на это есть
спрос). По крайней мере, «закон спроса и предложения» не является
«самым эффективным» средством распределения в неравном обществе, поскольку решения принимаются в пользу богатых.
Что касается «спроса и предложения» с точки зрения распределения ценных ресурсов, то анархисты прекрасно осознают необходимость создания и распределения необходимых товаров тем, кто в них
нуждается. Вопрос в том, как в анархическом обществе узнать, что
ценный труд и материалы не тратятся впустую? Как люди оценивают,
какие инструменты наиболее подходят? Как они делают выбор между
246

различными материалами, если все они соответствуют техническим
характеристикам? Насколько важны одни товары по сравнению с другими? Насколько важен целлофан по сравнению с мешками для пылесосов и какой из них следует производить?
Именно на такие ответы сторонники рынка и утверждают, что
отвечает их система. Для анархо-индивидуалистов и мютюэлистов их
некапиталистический рынок будет показывать такую информацию
разницей между рыночной ценой и себестоимостью, и отдельные лица
и кооперативы будут реагировать соответствующим образом. Для
коммунистов и анархо-коллективистов, отвергающих даже некапиталистические рынки, ответ менее прост. Как обсуждалось в главе I.1.3,
эти анархисты утверждают, что, хотя рынок и отвечает на такие вопросы, он делает это иррациональным и бесчеловечным образом (хотя
это особенно верно при капитализме, нельзя предполагать, что это исчезнет в посткапиталистическом рынке). Вопрос в том, может ли ответить на такие вопросы коллективистский и коммунистический анархизм? Да, может.
Итак, анархо-коллективисты и анархо-коммунисты отвергают
рынок. Этот отказ часто подразумевает для некоторых централизованное планирование. Как выразился рыночный социалист Дэвид
Швейкарт, «[если] соображения прибыли не диктуют использование
ресурсов и методы производства, то это должно делать центральное руководство. Если прибыль не является целью производственной организации, то физический выпуск (потребительная стоимость) должен ей быть» [Against Capitalism, p. 86]. Однако Швейкарт ошибается. Горизонтальные связи не обязательно должны основываться на рынке, а сотрудничество между отдельными лицами и
группами не должно быть иерархическим. В этом комментарии подразумевается, что есть только два способа отношения к другим – либо
через продажи (исключительно деньгами), либо через иерархию (путь
государства, армии или капиталистического рабочего места). Но люди
относятся друг к другу другими способами, такими как дружба, любовь, солидарность, взаимопомощь и так далее. Таким образом, вы
можете помогать другим людям или общаться с ними без приказа или
без подкупа – мы делаем это постоянно. Вы можете работать вместе,
потому что этим вы приносите пользу себе и другому человеку. Это и
есть настоящий коммунистический путь, путь взаимопомощи и свободного соглашения.
247

Таким образом, Швейкарт игнорирует подавляющее большинство отношений в любом обществе. Например, любовь/притяжение
представляет собой горизонтальную связь между двумя автономными
индивидуумами, и соображения выгоды не входят в эти отношения.
Таким образом, анархисты утверждают, что аргумент Швейкарта
ошибочен, поскольку он не признает, что использование ресурсов и
методы производства могут быть организованы с точки зрения человеческих потребностей и свободного соглашения между экономическими субъектами без прибыли или центрального командования. Эта
система не означает, что мы все должны любить друг друга (невозможное желание). Скорее, это означает, что мы признаем, что, добровольно сотрудничая на равных, мы гарантируем, что остаемся свободными личностями и что мы можем получить преимущества от совместного использования ресурсов и работы (например, сокращенный
рабочий день и неделя, самостоятельная работа в безопасных и гигиеничных условиях труда и свободный выбор продукта всем обществом).
Другими словами, своекорыстие, превосходящее узкий и нищий эгоизм капиталистического общества.
Таким образом, свободное соглашение и горизонтальные связи
не ограничиваются рыночными сделками – они развиваются по многим причинам, и анархисты признают это. Как утверждал Джордж
Барретт:
«Представим себе теперь, что произошло великое восстание
рабочих, что их прямое действие сделало их хозяевами положения.
Разве не легко понять, что какой-нибудь голодный человек на улице
вскоре составил бы список необходимых хлебов и отнес бы его в пекарню, где властвовали забастовщики? Трудно ли предположить,
что нужное количество будет потом выпекаться по этому списку?
К этому времени пекари должны были знать, какие телеги и фургоны необходимы для развозки хлеба людям, и если они сообщат об
этом извозчикам и фургонщикам, разве те не сделают все возможное, чтобы предоставить транспортные средства... Если... [пекарям нужно] больше стеллажей [для выпечки хлеба ]... плотники
снабжали бы их [и так далее]... Так продолжается бесконечная непрерывность – хорошо сбалансированная взаимозависимость частей гарантирована, потому что потребность является движущей силой всего этого... Точно так же каждый свободный человек
связан со своими братьями [и сестрами] производить хлеб, машины
и все, что необходимо для жизни, движимый не чем иным, как его
248

стремлением к полному наслаждению жизнью, поэтому каждое
учреждение свободно и самодостаточно, сотрудничает и заключает соглашения с другой, потому что тем самым он расширяет свои
собственные возможности. Нет централизованного государства,
эксплуатирующего или диктующего, но вся структура поддерживается, потому что каждая часть зависит от целого... Это будет
общество, чуткое к нуждам людей; оно удовлетворит их повседневные нужды так же быстро, как откликнется на их самые высокие устремления. Его изменяющиеся формы будут преходящими
проявлениями человечности» [The Anarchist Revolution, pp. 17-19].
Чтобы принимать продуктивные решения, нам нужно знать, что
нужно другим, и информацию, чтобы оценить альтернативные варианты, доступные нам для удовлетворения этой потребности. Следовательно, речь идет о распределении между производителями и потребителями информации, которую рынок часто скрывает (или активно
блокирует) или искажает из-за неравенства ресурсов (т.е. потребность
не учитывается на рынке, учитывается «эффективный спрос», и это
перекашивает рынок в пользу богатых). Эта информационная сеть частично обсуждалась в предыдущей главе, где обсуждался метод сравнения различных материалов, технологий и ресурсов на основе потребительной стоимости. Кроме того, при принятии решений следует
учитывать необходимость указания текущих колебаний запасов, производства и потребления.
Чтобы показать относительные изменения редкости данного товара, необходимо рассчитать то, что можно было бы назвать
его «индексом дефицита». Это позволит информировать потенциальных пользователей этого товара о том, превышает ли спрос на него его
предложение, чтобы они могли эффективно корректировать свои решения в свете решений других. Этот индекс может быть, например,
процентной цифрой, которая показывает отношение количества заказов, размещенных на товар, к фактически произведенному количеству. Например, товар, спрос на который превышает предложение, будет иметь значение индекса 101% или выше. Это значение сообщит
потенциальным пользователям, чтобы они начали искать ему заменители или экономить на его использовании. Такая цифра дефицита будет существовать для каждого синдиката, а также (возможно) обобщенная цифра для отрасли в целом на региональном, «национальном» и т. д. уровне.
249

Таким образом можно было увидеть, что конкретный товар
пользуется высоким спросом, и поэтому только те производители, которые действительно в нем нуждались, размещали на него заказы
(таким образом обеспечивая эффективное использование ресурсов).
Излишне говорить, что уровни запасов и другие основные методы бухгалтерского учета будут использоваться для обеспечения наличия
подходящего буферного уровня для конкретного товара. Это может
привести к некоторому избыточному предложению товаров, которые
производятся и используются в качестве запасов для обработки
неожиданных изменений совокупного спроса на товар. Такая буферная система будет работать как на уровне отдельного рабочего места,
так и на уровне общины. Синдикаты, очевидно, будут иметь свои запасы, склады сырья и готовой продукции «на полке», которые могут
быть использованы для удовлетворения неожиданного увеличения
спроса. Коммунальные магазины, больницы и т. д. будут иметь свои
запасы припасов на случай непредвиденных перебоев в поставках.
Это обычная практика даже при капитализме, когда разница
между фактическим спросом и ожидаемым спросом поглощается непреднамеренными изменениями запасов. У фирм сегодня также есть
резервные мощности, чтобы удовлетворить такие всплески спроса. Такая политика поддержания запасов и резервных мощностей будет
продолжаться и при анархизме. Предполагается, что синдикаты и их
конфедерации захотят скорректировать мощность, если они осознают
необходимость этого. Следовательно, изменение цен в ответ на изменения спроса не является необходимым для предоставления информации о необходимости таких корректировок. Это связано с тем,
что «изменение спроса сначала становится очевидным как изменение количества, продаваемого по существующим ценам [или потребляемого в безденежной системе], и, следовательно, отражается в изменениях запасов или заказов. Такие изменения являются совершенно хорошими индикаторами или сигналами, что развился
дисбаланс между спросом и текущим выпуском. Если изменение
спроса на ее продукцию окажется постоянным, производственная
единица обнаружит, что ее запасы истощаются, а портфель заказов удлиняется, или запасы увеличиваются, а заказы падают... Таким образом, изменения цен в ответ на изменения спроса не являются необходимыми для целей предоставления информации о необходимости корректировки мощности» [Pat Devine, Democracy and
Economic Planning, p. 242].
250

Таким образом, синдикаты, коммуны и их конфедерации будут
создавать буферные запасы товаров, чтобы справиться с непредвиденными изменениями спроса и предложения. Этот вид запасов также
использовался капиталистическими странами, такими как США, для
предотвращения изменений рыночных условий для сельскохозяйственной продукции и другого стратегического сырья, вызывающих
резкие колебания спотовых цен и инфляцию. Посткейнсианский экономист Пол Дэвидсон утверждал, что стабильность цен на сырьевые
товары, полученная в результате этого, «была важным аспектом
беспрецедентно процветающего экономического роста мировой
экономики» в период с 1945 по 1972 год. Президент США Никсон ликвидировал эти программы буферных зон, что привело к «резким колебаниям цен на сырьевые товары», которые имели серьезные негативные экономические последствия [Controversies in PostKeynesian Economics, p. 114 and p. 115]. Опять же, анархистское общество, скорее всего, будет использовать такого рода буферную систему, чтобы сгладить краткосрочные изменения спроса и предложения.
Уменьшая краткосрочные колебания предложения товаров, количество неверных инвестиционных решений будет уменьшено, поскольку
синдикаты не будут введены в заблуждение, как это имеет место при
капитализме с слишком высокими или слишком низкими рыночными
ценами в момент принятия решений (как обсуждалось в главе I.1.5,
такие неравновесные цены несут дезинформацию, которая вызывает
очень существенные экономические искажения).
Это, в сочетании с анализом затрат и выгод, описанным в главе
I.4.4, позволит информации об изменениях в безденежной экономике
быстро распространиться по всей системе и повлиять на всех лиц,
принимающих решения, при этом подавляющее большинство ничего
не знает о первопричинах этих изменений. Это позволит синдикату
определить, какой товар потребляет меньше всего ресурсов и, следовательно, оставляет больше для других целей (т.е. относительные издержки или дефицит), а также даст им информацию о том, какие ресурсы были использованы для его создания (т.е. абсолютные издержки). Соответствующая информация доводится до всех участников без
приказа «всезнающего» центрального органа, как в ленинистской
централизованно-плановой экономике. Как утверждалось в главе I.1.2,
анархисты уже давно осознали, что ни один централизованный орган
не может обладать всей информацией, рассредоточенной по всей экономике, для организации производства, и если такой орган попытает251

ся сделать это, возникшая в результате бюрократия эффективно сократит и доведет до нищеты количество информации, доступной для
лиц, принимающих решения, и, таким образом, вызовет дефицит и
неэффективность.
Чтобы понять, как эта система может работать, давайте возьмем
пример изменений в медной промышленности. Предположим, что источник меди неожиданно вышел из строя или спрос на медь увеличился. Что случилось бы?
Во-первых, первоначальная разница будет заключаться в
уменьшении запасов меди, которые поддерживает каждый синдикат,
чтобы учесть неожиданные изменения в запросах. Это помогло бы
смягчить краткосрочные изменения в поставках или запросах. Вовторых, естественно, увеличивается спрос на медь для тех синдикатов,
которые ее производят. Это немедленно увеличивает индекс дефицита этих фирм и их продукции. Например, индекс может подняться
с 95% (указывает на небольшое перепроизводство по сравнению с текущим спросом) до 115% (указывает на то, что спрос на медь вырос по
сравнению с текущим уровнем производства). Это изменение индекса дефицита (в сочетании с трудностями в поиске синдикатов, производящих медь, которые примут их заказы) влияет на алгоритмы
принятия решений других синдикатов. Это, в свою очередь, приводит
к изменениям в их планах. Например, синдикаты могут искать других
поставщиков с более низким индексом дефицита или использовать
заменители меди, поскольку они стали более эффективным ресурсом
для использования.
Таким образом, запросы на изделия из меди падают и вскоре отражают только те запросы, которые действительно нуждаются в меди
(т. е. не имеют реальных заменителей для нее). Это приведет к падению спроса по сравнению с текущим предложением (на что указывают
запросы от других синдикатов и поддержание уровня буферных запасов). Таким образом, всей экономике был послан общий сигнал о том,
что медь стала (относительно) дорогой, и планы синдикатов изменились в свете этой информации. Эти решения не принимались центральным планировщиком, и для их реализации не требовались деньги. У нас децентрализованная, нерыночная система, основанная на
свободном обмене продуктами между самоуправляющимися объединениями.
Глядя на более широкую картину, возникает вопрос, как реагировать на это изменение спроса/предложения на медь. Федерация
252

медных синдикатов и межотраслевые федерации синдикатов проводят регулярные встречи, и возникает вопрос об изменениях в ситуации с медью, и они должны подумать, как реагировать на эти изменения. Частью этого является определение того, будет ли это изменение
краткосрочным или долгосрочным. Краткосрочное изменение (например, вызванное аварией на шахте) не требует планирования новых
инвестиций. Тем не менее, долгосрочные изменения (скажем, новые
запросы связаны с созданием нового продукта другим синдикатом или
истощением существующей шахты) могут потребовать скоординированных инвестиций (мы можем ожидать, что синдикаты будут составлять свои собственные планы в свете изменений, для например, путем
инвестирования в новое оборудование для более эффективного производства меди или увеличения производства). Если ожидаемые изменения этих планов примерно равны прогнозируемым долгосрочным изменениям, то федерации не нужно действовать. Однако, если
они это сделают, то могут потребоваться инвестиции в новые медные
рудники или крупномасштабные новые инвестиции в отрасли. Федерация предложит такие планы.
Излишне говорить, что будущее можно угадать, но нельзя точно
предсказать. Таким образом, в некоторых отраслях могут быть чрезмерные инвестиции, поскольку ожидаемые изменения не материализуются. Однако, в отличие от капитализма, это не приведет к экономическому кризису (при чрезмерных инвестициях в рамках капитализма рабочие места закрываются из-за отсутствия прибыли, независимо от социальной потребности). Все, что произойдет, это то, что
часть произведенных товаров не будет использоваться, часть труда и
ресурсов будет потрачена впустую, а синдикаты рационализируют
производство, закроют относительно неэффективные предприятия и
сосредоточат производство на более эффективных. Широкие экономические кризисы капитализма остались бы в прошлом.
Таким образом, каждый синдикат получает свои собственные заказы и поставки и отправляет свою продукцию конкретным потребителям. Точно так же коммунальные распределительные центры будут
заказывать необходимые товары у определяемых ими синдикатов. Таким образом, потребители могут превратиться в синдикаты, которые
реагируют на их потребности, и таким образом производственные
единицы осознают, что для них общественно полезно производить, а
также социальную стоимость ресурсов, которые им необходимы для
этого. Таким образом, в обществе распространяется сеть горизонталь253

ных отношений, при этом координация достигается за счет равенства
ассоциаций, а не иерархии корпоративной структуры.
Хотя анархисты осознают «парадокс изоляции» (смотрите подраздел B.6), это не означает, что они считают, будто коммуна должна
принимать за людей решения о том, что они должны потреблять. Это
была бы тюрьма. Нет, все анархисты согласны с тем, что каждый сам
определяет свои потребности, а коллективы, к которым они присоединяются, определяют социальные потребности, такие как парки,
улучшение инфраструктуры и так далее. Однако социальные анархисты считают, что было бы полезно обсудить рамки, в которых будут
приниматься эти решения. Это означало бы, например, что коммуны
согласились бы производить экологически чистые продукты, сокращать количество отходов и в целом принимать решения, обогащенные
социальным взаимодействием. Индивидуумы по-прежнему будут решать, какого рода товары они хотят, основываясь на том, что производят коллективы, но эти товары будут основываться на социально согласованной повестке дня. Таким образом, отходы, загрязнение и другие «внешние эффекты» атомизированного потребления могут быть
уменьшены. Например, хотя для отдельных людей рационально ездить на работу на машине, в совокупности это приводит к массовой иррациональности (например, пробки, загрязнение, болезни,
неприятная социальная инфраструктура). Здравомыслящее общество
обсудит проблемы, связанные с использованием автомобилей, и согласится создать полностью интегрированную сеть общественного
транспорта, которая снизит загрязнение окружающей среды, стресс,
болезни и так далее.
Следовательно, хотя анархисты признают индивидуальные вкусы и желания, они также осознают их социальное влияние и поэтому
пытаются создать социальную среду, в которой люди могут обогатить
свои личные решения вкладом идей других людей.
Что касается связанного с этим вопроса, то очевидно, что разные
синдикаты будут производить немного разные товары, чтобы у людей
был выбор. Сомнительно, чтобы в анархистском обществе продолжались нынешние растраты, заключающиеся в том, что несколько продуктов от разных компаний (иногда одной и той же многонациональной корпорации!) выполняют одну и ту же работу. Однако производство будет представлять собой «вариации на тему», чтобы обеспечить
выбор потребителя и позволить производителям узнать, какие характеристики предпочитают потребители. Было бы невозможно заранее
254

сесть и составить список характеристик, которыми должен обладать
товар, – это предполагает совершенные знания и то, что технология
довольно постоянна. Оба эти предположения имеют ограниченное
применение в реальной жизни. Таким образом, кооперативы будут
производить товары с разными характеристиками, а производство будет меняться, чтобы удовлетворить спрос, который предполагают эти
различия (например, фабрика А производит новый проигрыватель
компакт-дисков, и структура потребления указывает на то, что он популярен, поэтому остальные фабрики переоборудуют его). Это в дополнение к экспериментам НИОКР и выборке. Таким образом, потребительский выбор будет сохранен и улучшен, поскольку люди смогут
влиять на решения синдикатов в качестве производителей (в некоторых случаях) и посредством диалога между синдикатами и коммунами.
Наконец, было бы грубо, но необходимо отметить, что капитализм уравнивает спрос и предложение только в фантастическом мире
неоклассической экономики. Любая реальная капиталистическая
экономика, как мы обсуждали в главе I.1.5, характеризуется неопределенностью и тенденцией к перепроизводству в ответ на более высокие
прибыли, вызванные недопроизводством товаров, с последующими
периодами кризиса, когда платежеспособный спрос падает. соответствующее падение предложения. Не говоря уже о том неловком факте,
что реальные потребности (спрос) не удовлетворяются просто потому,
что люди слишком бедны, чтобы платить за товары (т. е. нет платежеспособного спроса). Таким образом, ошибочно предполагать, что
только нерыночные системы имеют проблемы с обеспечением соответствия спроса и предложения.
Итак, анархисты не игнорируют «спрос и предложение». Вместо
этого они признают ограниченность капиталистической версии этой
банальности и указывают, что капитализм основан на платежеспособном спросе, который не имеет необходимой основы при эффективном использовании ресурсов. Вместо рынка социальные анархисты выступают за систему, основанную на горизонтальных связях
между производителями, которая эффективно передает в общество
информацию об относительных изменениях спроса и предложения,
отражающих фактические потребности общества, а не банковские счета. Реакция инвестиций на изменения спроса и предложения будет обсуждаться в главе I.4.8, а в главе I.4.13 будет обсуждаться распределение рабочих задач.
255

I.4.6 Разве анархо-коммунизм просто не приведет к тому, что
спрос превысит предложение?
В то время как некоммунистические формы анархизма связывают потребление с проделанной работой, автоматически связывая
спрос с производством, в коммунистическом анархизме это не так. В
этой системе распределение осуществляется по потребности, а не по
делу. Учитывая это, распространено возражение, что либертарный
коммунизм приведет к тому, что люди будут растрачивать ресурсы,
беря больше, чем им нужно.
Кропоткин, например, заявил, что «свободный коммунизм…
предоставляет собранный или произведенный продукт в распоряжение всех, предоставляя каждому свободу потреблять его, как он
хочет, в своем собственном доме» [The Place of Anarchism in the
Evolution of Socialist Thought, p. 7]. Но некоторые вопрошают: а
если человек говорит, что ему «нужен» роскошный дом или личная
яхта? Проще говоря, рабочим может не «нужно» его производить. Как
выразился Том Браун, «такие вещи являются продуктом общественного труда… При синдикализме… маловероятно, чтобы какой-нибудь жадный, эгоистичный человек смог обмануть верфь,
полную рабочих, чтобы построить себе корабль только для собственного свинского “я”. Будут паровые роскошные яхты, но ими
будут пользоваться вместе» [Syndicalism, p. 51].
Таким образом, анархо-коммунисты не закрывают глаза на тот
факт, что свободный доступ к продуктам основан на реальном труде
реальных индивидуумов – «общество» ничего не дает, а индивидуумы, работающие вместе, дают. Это отражено в классическом утверждении коммунизма: «От каждого по способностям, каждому по
потребностям». Это следует рассматривать в целом, поскольку у тех,
кто производит, есть потребности, а у тех, кто получает, есть способности. Потребности как потребителя, так и производителя должны приниматься во внимание, а это означает, что производители должны
чувствовать потребность в этом. Это означает, что если ни один синдикат или частное лицо не желают производить конкретный заказ, то
этот заказ может быть классифицирован как «необоснованное» требование – «необоснованное» в данном контексте означает, что никто
добровольно не соглашается его произвести. Конечно, люди могут согласиться на бартерные услуги, чтобы получить то, что они хотят, если
они действительно чего-то хотят, но такие действия никоим образом не подрывают коммунистическое общество.
256

Это также относится к спросу на товары, которые являются дефицитными и, как следствие, требуют значительного труда и ресурсов
для производства. В таких условиях производители (либо в виде конкретного синдиката, либо в составе своих конфедераций) отказались
бы удовлетворять такую «потребность» или коммуны, а их конфедерации предположили бы, что это пустая трата ресурсов. В конечном
счете, свободное общество будет стремиться избежать иррациональности капитализма, когда стремление к прибыли приводит к производству ради производства и потреблению ради потребления, а многие
работают дольше и усерднее, чтобы удовлетворить требования (богатого) меньшинства. Свободный человек взвешивал бы плюсы и минусы любой деятельности, прежде чем заниматься ею. Как выразился
Малатеста:
«[В] коммунистическом обществе... не существует, очевидно,
абсолютного права удовлетворять все свои потребности, потому
что потребности бесконечны... поэтому их удовлетворение всегда
ограничено производительными возможностями; также не было бы
полезным и справедливым, чтобы общество для удовлетворения
чрезмерных потребностей, иначе называемых капризами, нескольких индивидуумов, брало на себя труд, непропорциональный производимой пользе... Чего мы хотели бы, так это чтобы каждый жил
как можно лучше: так, чтобы каждый с минимальными усилиями
получал максимальное удовлетворение» [At the Café, pp. 60–1].
Анархо-коммунисты признают, что производство, как и потребление, должно основываться на свободе. Однако утверждалось, что
свободный доступ приведет к потерям, поскольку люди берут больше,
чем если бы им пришлось за это платить. Это возражение не так серьезно, как кажется на первый взгляд. В современном обществе есть
множество примеров того, что свободный доступ не приведет к злоупотреблениям. Возьмем несколько примеров. В публичных библиотеках люди могут сидеть и читать книги весь день, но на самом деле
мало кто так делает. Также люди не всегда берут максимальное количество книг за раз. Нет, они пользуются библиотекой по мере необходимости и не чувствуют необходимости максимально использовать
возможности учреждения. Некоторые люди никогда не пользуются
библиотекой, хотя она бесплатна. В случае с водоснабжением ясно, что
люди не оставляют краны открытыми на весь день, потому что вода
часто предоставляется бесплатно или за фиксированную плату. Точно
257

так же и с тротуарами: люди не ходят везде, потому что это бесплатно.
В таких случаях люди используют ресурс по мере необходимости. Точно так же вегетарианцы не начинают есть мясо, когда посещают вечеринки своих друзей только потому, что шведский стол бесплатный.
Мы можем ожидать аналогичных результатов, когда другие ресурсы станут бесплатными. По сути, этот аргумент имеет такой же
смысл, как и утверждение о том, что люди будут добираться до остановок за пределами пункта назначения, если общественный транспорт основан на фиксированной плате! Очевидно, что только идиот
будет путешествовать дальше, чем требуется, чтобы получить «соотношение цены и качества». Однако многим кажется, что мир состоит
из таких дураков. Может быть, таким критикам было бы целесообразно раздавать на улице политические листовки. Несмотря на то, что
листовки бесплатны, вокруг раздающего их человека редко собираются толпы, требующие как можно больше экземпляров листовки.
Наоборот, те, кто интересуется содержанием листовок, берут их,
остальные их игнорируют. Если бы свободный доступ автоматически
приводил к тому, что люди брали больше, чем им нужно, то критики
свободного коммунизма были бы озадачены отсутствием спроса на то,
что они раздавали!
Часть проблемы заключается в том, что капиталистическая экономика изобрела вымышленный тип человека, Homo Economicus, чьи потребности безграничны: человека, который всегда хочет
большего и поэтому чьи потребности можно было бы удовлетворить
только в том случае, если бы ресурсы тоже были безграничны. Излишне говорить, что такой личности никогда не существовало. В действительности потребности не безграничны – у людей разные вкусы, и
они редко хотят всего, что есть в наличии, и не хотят большего, чем то,
что удовлетворяет их потребность.
Анархо-коммунисты также утверждают, что мы не можем судить
о покупательских привычках людей при капитализме по их действиям
в свободном обществе. В конце концов, реклама существует не для того, чтобы удовлетворять потребности людей, а для того, чтобы создавать потребности, вызывая у людей неуверенность в себе. Проще говоря, реклама не усиливает существующие потребности и не продает товары и услуги, которые уже нужны людям. Рекламе не нужно было бы
опускаться до уровня манипулятивной рекламы, которая создает ложные личности для продуктов и предлагает решения проблем, которые
создают сами рекламодатели, если бы это было так. Это может быть
258

грубо, но реклама основана на создании неуверенности, наживании на
страхах и затемнении рационального мышления. В отчужденном обществе, в котором люди подчиняются иерархическому контролю, чувства незащищенности и отсутствия контроля и влияния были бы естественными. Именно эти страхи мультиплицируются в рекламе – если
у вас не может быть настоящей свободы, то, по крайней мере, вы можете купить что-то новое. Реклама – это ключевое средство сделать
людей недовольными тем, что они имеют, и тем, кто они есть. Наивно
утверждать, что реклама не влияет на психику получателя или что
рынок просто реагирует на мнение населения и не пытается формировать его мысли. Если бы реклама не работала, фирмы не тратили бы
на нее столько денег! Реклама порождает неуверенность в таких само
собой разумеющихся вещах и, таким образом, порождает иррациональные побуждения к покупке, которых не было бы в либертарном
коммунистическом обществе.
Однако здесь следует сделать более глубокий вывод о потребительстве. Капитализм основан на иерархии, а не на свободе. Это приводит к ослаблению индивидуальности, а также к потере самоидентификации и чувства общности. Оба эти чувства являются глубокой человеческой потребностью, и потребительство часто является средством, с помощью которого люди преодолевают свое отчуждение от
себя и других (религия, идеология и наркотики – другие средства бегства). Поэтому потребление внутри капитализма отражает его ценности, а не какую-то абстрактную «человеческую природу». Таким образом, из того, что фирма или отрасль получает прибыль, удовлетворяя «потребности» в рамках капитализма, из этого не следует, что люди в свободном обществе будут иметь схожие потребности (т. е.
«спрос» часто не существует независимо от окружающего общества).
Как утверждает Боб Блэк:
«то, что мы хотим, то, что мы способны хотеть, связано с
формами социальной организации. Люди “хотят” фастфуд, потому
что им нужно спешить на работу, потому что переработанная
еда из супермаркета все равно не намного вкуснее, потому что нуклеарная семья (для сокращающегося меньшинства, у которого есть
даже это, чтобы пойти домой) слишком мала и слишком напряжена, чтобы выдержать много праздника в приготовлении пищи и еде
– и т. д. Только люди, которые не могут получить то, что они хотят, смиряются с желанием получить больше того, что они могут
259

получить. Поскольку мы не можем быть друзьями и любовниками,
мы требуем больше конфет» [Friendly Fire, p. 57].
Поэтому большинство анархистов считают, что потребительство – это продукт иерархического общества, в котором люди отчуждены от самих себя и средств, с помощью которых они могут сделать
себя по-настоящему счастливыми (т. е. осмысленные отношения,
свобода, самоуправляемая производительная деятельность и т. д.).
Потребительство – это способ заполнить духовную дыру, которую капитализм создает внутри нас, отрицая нашу свободу и нарушая равенство. Это означает, что капитализм производит людей, которые определяют себя тем, что у них есть, а не тем, кто они есть. Это приводит к
потреблению ради потребления, поскольку люди пытаются сделать
себя счастливыми, потребляя больше товаров. Но, как указывал Эрих
Фромм, это не может работать долго и приводит лишь к еще большей
неуверенности (а значит, к еще большему потреблению):
«Если я то, что у меня есть, и если то, что у меня есть, утрачено, то кто я? Никто, кроме побежденного,
сдувшегося, жалкого свидетельства неправильного образа жизни. Я
потеряю то, что имею» [To Have Or To Be, p. 111].
Такая незащищенность легко превращает потребительство в
«естественный» образ жизни и делает коммунизм невозможным. Однако безудержное потребительство в гораздо большей степени является результатом отсутствия значимой свободы в отчужденном обществе, чем «естественным законом» человеческого существования. В
обществе, которое поощряло и защищало индивидуальность неиерархическими социальными отношениями и организациями, люди имели бы сильное чувство собственного достоинства и, таким образом,
были бы менее склонны к бездумному потреблению. Как выразился
Фромм: «Если я такой, какой я есть, а не то, что у меня есть,
никто не может лишить меня или угрожать моей безопасности и
моему чувству идентичности. Мой центр внутри меня» [Там же,
p. 112]. Таким эгоистичным людям не нужно бесконечно потреблять,
чтобы создать чувство безопасности или счастья внутри себя.
Другими словами, хорошо развитая индивидуальность, которую
разовьет анархическое общество, будет иметь меньшую потребность в
потреблении, чем средний человек в капиталистическом обществе.
Это не означает, что жизнь в анархическом обществе будет голой и
260

лишенной роскоши, это далеко не так. Общество, основанное на свободном выражении индивидуальности, могло бы быть не чем иным,
как богатым богатством и разнообразным в товарах и опыте. Здесь мы
утверждаем, что анархо-коммунистическое общество не должно было
бы бояться безудержного потребительства, заставляющего спрос постоянно и всегда опережать предложение именно потому, что свобода
приведет к неотчужденному обществу хорошо развитых личностей.
Не следует забывать, что коммунизм имеет два условия: распределение по потребностям и производство по способностям. Если последнее условие не выполняется, если кто-то не вносит свой вклад в
товары, доступные в либертарном коммунистическом обществе, то
первое условие вряд ли будет допущено, и их попросят уйти, что снизит спрос на товары. Свобода объединяться также означает свободу не объединяться. Таким образом, в свободном коммунистическом
обществе товары будут предлагаться так же, как и спросом. Как утверждал Малатеста:
«Основой анархической системы, предшествующей коммунизму или любым другим формам общественного веселья, является
принцип свободного договора, правило целостного коммунизма –
“от каждого по его [или ее] способностям, каждому по его [или ее]
потребностям” – относится только к тем, кто ее принимает,
включая, естественно, условия, делающие ее осуществимой» [цит.
по: Camillo Berneri, "The Problem of Work", pp. 59-82, Why Work?,
Vernon Richards (ed.), p. 74].
Итак, как предположил Малатеста, следует отметить, что анархокоммунисты прекрасно понимают, что свободный доступ ко всем товарам и услугам, вероятно, не может быть осуществлен немедленно
(подробности смотрите в главу H.2.5). Как резюмировал Александр
Беркман, «когда социальная революция достигает стадии, когда
она может производить достаточно для всех, тогда принимается
анархистский принцип “каждому по его [или ее] потребностям”…
Но пока он не будет достигнут, система равного распределения...
необходима как единственно справедливый метод. Само собой разумеется, что особое внимание должно быть уделено больным и старикам, детям и женщинам во время и после беременности» [What is
Anarchism?, p. 216]. Другая возможность была предложена Джеймсом Гийомом, который утверждал, что пока продукт «в дефиците, его
в определенной степени придется нормировать. И самый простой
261

способ сделать это – продавать эти дефицитные продукты», но
как производство вырастет, тогда «не будет необходимости нормировать потребление. Практика продажи, которая была принята
как своего рода средство сдерживания неумеренного потребления,
будет упразднена» и товары «будут распределены... в соответствии с потребности потребителей» ["On Building the New Social
Order", pp. 356-79, Bakunin on Anarchism, p. 368]. Другие возможности могут включать решение коммун о том, что определенные дефицитные товары доступны только тем, кто выполняет неприятную
работу (например, сбор мусора), или что люди имеют равный доступ,
но фактические товары делятся и используются в течение коротких
периодов времени (как в настоящее время так обстоит дело с публичными библиотеками). Как предполагает ситуационист Кен Кнабб после полезного обсуждения «лишь некоторых возможностей»: «Экспериментируя с различными методами, люди сами узнают, какие
формы владения, обмена и расчета необходимы» [Public Secrets, p.
73].
Вопрос о том, можно ли немедленно ввести полный коммунизм, является спорным вопросом среди анархо-коллективистов и
анархо-коммунистов, хотя большинство из них хотели бы, чтобы общество в конечном итоге развивалось к коммунистической цели. Конечно, для людей, привыкших к капитализму, это может звучать совершенно утопично. Возможно, это так. Однако, как сказал Оскар
Уайльд, карта мира без утопии не имеет смысла. Одно можно сказать
наверняка: если события, которые мы обрисовали выше, не появятся,
а попытки коммунизма потерпят неудачу из-за потерь и спроса, превышающего предложение, тогда свободное общество примет необходимые решения и введет некоторые средства ограничения предложения (такие как, например, трудовые книжки, равную заработную плату и т. д.). Будьте уверены, однако, что «трудность будет решена, а
препятствия, связанные с внесением необходимых изменений в детальную работу системы производства и ее отношения к потреблению, исчезнут перед изобретательностью бесчисленных умов,
живо
заинтересованных
в
их
преодолении» [Charlotte
M.
Wilson, Anarchist Essays, p. 21].
I.4.7 Что помешает производителям игнорировать потребителей?
Часто утверждают, что без рынка производители игнорировали
бы потребности потребителей. Без угрозы (и страха) безработицы и
262

нищеты и обещания более высоких прибылей производители выпускали бы дрянной товар. Сторонники этого аргумента указывают на
пример Советского Союза, который славился ужасными товарами и
дефицитом товаров народного потребления.
Капитализм, по сравнению со старым советским блоком, в какой-то степени делает производителей подотчетными потребителям.
Если производитель проигнорирует желания потребителя, то он потеряет бизнес в пользу тех, кто этого не делает, и, возможно, будет вынужден покинуть бизнес (конечно, крупные компании благодаря своим ресурсам могут продержаться гораздо дольше, чем более мелкие).
Таким образом, у нас есть пряник (прибыль) и кнут (страх бедности),
хотя, конечно, пряник можно использовать как кнут против потребителя (нет прибыли, нет продажи, как бы она ни была нужна потребителю). Не обращая внимания на очевидное возражение против этой
аналогии (а именно, мы люди, а не ослы!), в ней есть важный момент.
Что обеспечит удовлетворение потребностей потребителей в анархическом обществе?
В индивидуалистической или мютюэлистической анархической
системе, поскольку она основана на рынке, производители будут подчиняться рыночным силам и поэтому должны удовлетворять потребности потребителей. Коллективистский анархизм удовлетворяет потребности потребителей аналогичным образом, поскольку производители будут нести ответственность перед потребителями в процессе покупки и продажи между кооперативами. По выражению Джеймса
Гийома, рабочие ассоциации «сдавали свои непотребленные товары
на хранение в учреждения, предоставляемые [общим] Банком обмена… Банк обмена пересылал производителям оборотные ваучеры,
отражающие стоимость их продуктов» (эта значение, «установленное заранее договорным соглашением между региональными кооперативными федерациями и различными коммунами») ["On
Building the New Social Order", pp. 356-79, Bakunin on Anarchism,
pp. 366]. Если товары не пользуются спросом, то ассоциации производителей не смогут продать продукт своего труда в Обменному Банк
(или напрямую другим синдикатам или коммунам), поэтому они будут
соответствующим образом корректировать свой выпуск. Конечно, у
этих систем есть проблемы из-за их рыночной основы (как обсуждалось в главе I.1.3), хотя эти проблемы были признаны Прудоном, который выступал за агропромышленную федерацию для защиты само263

управления от негативных последствий рыночных сил (как отмечено в
главе I.3.5).
В то время как мютюэлистские и коллективистские анархисты
могут утверждать, что производители будут реагировать на потребности потребителей, иначе они не будут получать доход, анархокоммунисты (поскольку они стремятся к безденежному обществу) не
могут утверждать, что их система будет вознаграждать производителей таким образом. Так какой же существует механизм, гарантирующий, что «желания всех» действительно будут удовлетворены? Как
анархо-коммунизм добивается того, чтобы производство становилось «простым слугой потребления» и «формировалось в соответствии с желаниями потребителя, а не диктовало ему условия» [Peter Kropotkin, Act for Yourselves, p. 57]? Коммунисты-либертарии утверждают, что в свободном коммунистическом обществе потребности потребителей будут удовлетворены. Это связано с децентрализованным и федеративным характером такого общества.
Так каков же механизм, который делает производителей подотчетными потребителям в либертарном коммунистическом обществе?
Во-первых, коммуны будут практиковать свое право «выхода» из
распределительной сеть. Если синдикат производил товары низкого
качества или отказывался изменить объем производства перед лицом
меняющихся потребностей потребителей, то коммунальные магазины
обращались к тем синдикатам, которые производили желаемые товары. В этом случае первоначальные синдикаты должны были бы
производить свои собственные запасы – бессмысленное занятие, которое мало кто, если вообще кто-либо, будет выполнять. В конце концов, люди обычно хотят, чтобы их работа имела смысл, была полезной. Просто работать, производя то, что никому не нужно, было бы
настолько деморализующей задачей, что немногие, если вообще какой-либо, из здравомыслящих людей стал бы ею заниматься (при капитализме люди мирятся с губительной для духа работой, поскольку
какой-то доход лучше, чем ничего, такой «стимул» не существовало
бы в свободном обществе).
Как видно, в либертарном коммунизме по-прежнему существовал бы «выход». Однако можно утверждать, что невосприимчивые
или неэффективные синдикаты все еще будут существовать, эксплуатируя остальную часть общества, производя мусор (или товары ниже
среднего качества) и потребляя продукты труда других людей, уверенные, что без страха перед бедностью и безработица они могут продол264

жать делать это до бесконечности. Утверждается, что без рынка потребовалась бы (или возникла бы) какая-то форма бюрократии, которая
была бы способна наказывать такие синдикаты. Таким образом, государство продолжит «либертарный» коммунизм, когда «высшие» органы будут использовать принуждение в отношении низших, чтобы
гарантировать, что они удовлетворяют потребности потребителей или
производят достаточно.
Хотя, на первый взгляд, это кажется возможной проблемой, при
ближайшем рассмотрении она ошибочна. Это потому, что анархизм
основан не только на «выходе», но и на «голосе». В отличие от капитализма либертарный коммунизм основан на ассоциации и общении. Каждый синдикат и коммуна находятся в свободном согласии и
конфедерации со всеми другими. Таким образом, если конкретный
синдикат производил плохие товары или не тянул свою тяжесть, то те,
кто с ними контактировал, вскоре это поняли. Во-первых, те, кто недоволен работой синдиката, обращались к ним напрямую, чтобы они
действовали сообща. Если бы это не сработало, то они уведомили бы о
своем неодобрении, отказавшись связываться с ними в будущем (т. е.
они использовали бы свое право «выхода», а также отказавшись
предоставить синдикату любые товары, которые ему нужны). Они
также сообщат об этом обществу в целом (через СМИ), а также свяжутся с группами потребителей, кооперативами и соответствующими
конфедерациями производителей и коммунальных предприятий,
членами которых являются они и другой синдикат, которые, в свою
очередь, проинформируют своих членов о проблемах (соответствующие конфедерации могут включать местные и региональные коммунальные конфедерации, общую межотраслевую конфедерацию, собственную промышленную/коммунальную конфедерацию и конфедерацию синдиката, который не справляется со своими обязанностями).
В современном обществе продолжается аналогичный процесс предупреждений и рекомендаций «из уст в уста», наряду с потребительскими группами и средствами массовой информации. Наши предложения здесь являются расширением этой общепринятой практики (то,
что этот процесс существует, предполагает, что механизм ценообразования на самом деле не предоставляет потребителям всей соответствующей информации, необходимой им для принятия решений, но
это другая история).
Если рассматриваемый синдикат после того, как против него было подано определенное количество жалоб, все еще не изменит своего
265

поведения, то он подвергнется ненасильственным прямым действиям.
Это будет включать бойкот синдиката и (возможно) его местной коммуны (например, отказ в продукции и инвестициях), что приведет к
исключению синдиката из выгод ассоциации. Синдикат столкнулся
бы с тем фактом, что никто больше не хотел с ним связываться, и понес бы потери в товарах, поступающих к нему, включая продукты потребления для его членов. По сути, аналогичный процесс произошел
бы с фирмой при капитализме, которая теряет своих клиентов и, следовательно, свой доход. Однако мы сомневаемся, что свободное общество подвергло бы кого-либо злу нищеты или голода (как это делает
капитализм). Скорее, по-прежнему будет доступен самый минимум
товаров, необходимых для выживания.
В том маловероятном случае, если этот всеобщий бойкот не приведет к изменению взглядов, остаются два варианта. Это либо роспуск
синдиката и обретение его членами новых рабочих мест, либо передача/продажа синдиката его нынешним пользователям (т.е. исключение
их из общества, от которого они явно не хотят отделяться). Решение о
том, какой вариант выбрать, будет зависеть от важности рассматриваемого рабочего места и желаний членов синдикатов. Если синдикат
отказался расформировываться, то наиболее логичным выбором был
бы второй вариант (если только синдикат не контролировал дефицитный ресурс). Второй вариант, возможно, был бы лучшим, ведь он позволил бы осознать преимущества ассоциации, поскольку исключенный синдикат должен был бы выживать самостоятельно, при условии
выживания за счет продажи продукта своего труда и вскоре вернулся
бы в лоно.
Кропоткин утверждал в этих терминах более 100 лет назад:
«Когда железнодорожная компания, объединенная с другими
компаниями, не выполняет своих обязательств, когда ее поезда
опаздывают и товары лежат на станциях без присмотра, другие
компании угрожают расторгнуть договор, и этой угрозы обычно
бывает достаточно.
Принято считать... что торговля держится только из боязни
судебных исков. Ничего подобного; девять раз из десяти торговец,
не сдержавший своего слова, не предстанет перед судьей... единственный факт достаточно побудить кредитора возбудить иск,
чтобы подавляющее большинство купцов навсегда отказались
иметь какие-либо дела с человеком, который вынудил одного из них
обратиться в суд.
266

Если это так, то почему средства, используемые сегодня среди... торговцев в торговле и железнодорожных компаний в организации транспорта, не могут быть использованы в обществе, основанном на добровольном труде?» [The Conquest of Bread, p. 153].
Таким образом, для обеспечения ответственности производителя
за производство перед потреблением в либертарианском коммунизме
(или любой другой форме анархизма) не требуется никакого бюрократического органа. Наоборот, общение и непосредственные действия
тех, кого затронули невосприимчивые производители, были бы эффективным и действенным средством обеспечения подотчетности
производства по отношению к потреблению.
I.4.8 Как насчет инвестиционных решений?
Очевидно, что данное общество должно учитывать изменения в
потреблении и поэтому инвестировать в новые средства производства.
Анархическое общество ничем не отличается. Как отмечает гильдейский социалист Г.Д.Х. Коул, «всегда и в соответствии с соображениями, которые время от времени меняются, важно, чтобы сообщество сохраняло баланс между производством для конечного использования и производством для использования в дальнейшем производстве. И это баланс – это вопрос, который должен решаться всем
сообществом и от его имени» [Guild Socialism Restated, p. 144].
То, как определяется этот баланс, зависит от рассматриваемой
школы анархистской мысли. Однако все согласны с тем, что такая
важная задача должна находиться под эффективным общественным
контролем.
Мютюэлисты видят решение проблем инвестирования в создании системы взаимных банков, которые снижают процентные ставки
до нуля. Это было бы достигнуто «путем организации кредита на основе принципа взаимности или мютюэлизма… В такой организации
кредит возводится в ранг социальной функции, управляемой сообществом; и, поскольку общество никогда не спекулирует, своим
членам он предоставит кредит... по фактической стоимости операции» [Charles A. Dana, Proudhon and his "Bank of the People", p.
36]. Ссуды будут выделены на проекты, которые, по мнению взаимных
банков, могут преуспеть и погасить первоначальную ссуду. Таким образом, увеличение денежной массы, подразумеваемое этими действиями по предоставлению кредита, не порождает инфляцию, поскольку
деньги не создаются произвольно, а скорее нацелены на проекты, ко267

торые, как считается, могут увеличить предложение товаров и услуг
в экономике (смотрите главу G.3.6). Другим ключевым источником
инвестиций были бы внутренние фонды (т. е. нераспределенные сбережения), как это имеет место в настоящее время в кооперативах: «Рабочие-менеджеры финансируют свои новые инвестиции частично из внутренних фондов и частично из внешних займов...
Предпринимательская деятельность рабочего-менеджера... производит прибыли и убытки, т. е. более высокий или более низкий доход
на одного работника» [Branko Horvat, "The Theory of the WorkerManaged Firm Revisited", pp. 9-25, Journal of Comparative
Economics, vol. 10, no. 1, p. 21]. Как обсуждалось в главе I.1.1, ликвидация фондового рынка не повредит инвестициям (почти все инвестиционные фонды получены из других источников) и устранит важное негативное влияние на экономическую деятельность.
Коллективисты и анархисты-коммунисты признают, что кредит
основан на человеческой деятельности, которая представлена в виде
денег. Как указывал Коул, «понимание этого пункта [об инвестициях] зависит от ясного понимания того факта, что все реальные
приращения капитала принимают форму направления части производительной силы труда и использования определенных материалов не для производства продукции и оказание услуг, связанных с
таким производством, в целях дальнейшего производства» [Там
же, p. 143]. Таким образом, анархо-коллективисты и анархокоммунисты соглашаются со своими кузенами-мютюэлистами, когда
они заявляют, что «всякий кредит предполагает труд, и если бы
труд прекратился, кредит был бы невозможен» и что «законным
источником кредита» был «трудящийся класс», который «должен
контролировать его» и «для чьей пользы [его следует] использовать» [Dana, там же, p. 35]
Следовательно, при коллективизме инвестиционные фонды существовали бы для синдикатов, коммун и их общинных («народных»)
банков. Они будут использоваться для хранения амортизационных отчислений, а также других средств, согласованных синдикатами для
инвестиционных проектов (например, конфедерации синдикатов могут договориться о распределении определенного процента своих трудовых чеков на общий счет, чтобы иметь необходимые средства для
крупных инвестиционных проектов). Точно так же отдельные синдикаты и коммуны также создадут хранилище средств для своих собственных инвестиционных проектов. Более того, конфедерации син268

дикатов, с которыми будут связаны эти «Народные банки», также будут играть определенную роль в принятии инвестиционных решений,
чтобы гарантировать, что производство удовлетворяет спрос, будучи
форумом, который решает, какие инвестиционные планы должны
быть профинансированы (это, мы подчеркиваем, едва ли можно
назвать «центральным планированием», поскольку капиталистические фирмы также планируют будущие инвестиции для удовлетворения ожидаемого спроса). В этом коллективистский анархизм подобен
мютюэлизму, и поэтому мы также ожидаем, что беспроцентный кредит будет организован для облегчения инвестиций.
В анархо-коммунистическом обществе все было бы немного подругому, поскольку в нем не было бы трудовых банкнот, используемых
в мютюэлизме и коллективизме. Это означает, что производственные
синдикаты договорятся о том, что определенная часть их общего объема производства и деятельности будет направлена на инвестиционные проекты. В действительности каждый синдикат может использовать ресурсы, одобренные кооперативным сообществом в форме согласованного требования на рабочую силу общества (инвестиции «являются по существу распределением материалов и труда и,
по существу, распределением производительной силы человека» [Cole, там же, pp. 144–145]). Таким образом, взаимопомощь обеспечивает подходящий запас ресурсов на будущее, от которого выиграют все.
Следует помнить, что сбережения не требуются до выдачи кредита. При капитализме, например, банки регулярно выдают кредит
сверх своих фактических резервов наличности (если бы они этого не
делали, то, во-первых, они были бы не очень хорошими капиталистами и, во-вторых, экономика остановилась бы). Процентная ставка
также не отражает предпочтение будущих товаров (как обсуждалось в
главе C.2.6, процентные ставки отражают рыночную власть, степень
монополии в кредитной индустрии, социальное и классовое положение людей и множество других факторов). Более того, развитая экономика заменяет процесс во времени процессом в пространстве. В
крестьянских и племенных обществах людям обычно приходилось
тратить время и энергию на изготовление собственных инструментов
(охотник должен был прекратить охоту, чтобы создать новый улучшенный лук или копье). Однако при разумно развитом разделении
труда разные люди производят инструменты, которыми пользуются
другие, и могут делать это одновременно с производством других. Ес269

ли бы рабочие, производящие инвестиционные товары, должны были
ждать, пока накопится достаточно сбережений, прежде чем приступить к работе, то сомнительно, чтобы какая-либо развитая экономика
могла функционировать. Таким образом, представление о том, что
«инвестиции» требуют сбережений, несколько неуместно, поскольку
разные рабочие места производят потребительские товары, а другие
производят инвестиционные товары. Вопрос становится одним из
обеспечения достаточного количества людей и ресурсов для обоих видов деятельности.
Как это будет работать? Очевидно, что инвестиционные решения
имеют последствия для общества в целом. Реализация этих решений
требует использования существующих возможностей и поэтому
должна быть обязанностью соответствующего уровня рассматриваемой конфедерации. Инвестиционные решения, принимаемые на
уровнях выше производственной единицы, становятся эффективными
в форме спроса на текущий выпуск синдикатов, которые имеют возможность производить требуемые товары. Это потребует от каждого
синдиката «подготовить бюджет, показывающий его оценку потребностей как в товарах или услугах для немедленного использования, так и в расширениях и улучшениях» [Cole, там же, p. 145]. Эти
бюджеты и инвестиционные проекты обсуждались бы на соответствующем уровне конфедерации (в этом коммунистический анархизм был
бы подобен коллективистскому анархизму).
Конфедерация синдикатов/коммун была бы идеальным форумом для обсуждения (сообщения) различных необходимых инвестиционных планов и для распределения скудных ресурсов между различными целями. Это может включать разделение инвестиций на две
группы – необходимые и необязательные – и использование статистических методов для учета влияния инвестиционного решения
(например, использование таблиц «затраты-выпуск» может быть использовано для определения того, действительно ли данное решение,
скажем, в сталелитейной промышленности потребует инвестиций в
производстве энергии). Таким образом будут учитываться социальные
нужды и социальные издержки, а также гарантировать, что инвестиционные решения не будут приниматься изолированно друг от друга,
что приведет к возникновению узких мест и недостаточности производства из-за отсутствия вводимых ресурсов из других отраслей.
Необходимыми инвестициями являются те, которые были согласованы с соответствующей конфедерацией. Это означает, что ресурсы
270

и производственные мощности приоритетны по отношению к ним,
как указано в согласованном инвестиционном проекте. Не нужно будет точно определять, какие синдикаты предоставят необходимые
товары для данного инвестиционного проекта, просто он имеет приоритет перед другими запросами. При капитализме, когда банк дает
компании кредит, он редко спрашивает, с какими именно компаниями будут заключены контракты, когда будут потрачены деньги, но,
скорее, он дает компании возможность распоряжаться трудом других
рабочих, снабжая их кредитом/деньгами. То же самое и в анархокоммунистическом обществе, за исключением того, что другие рабочие согласились предоставить свой труд для рассматриваемого проекта, назвав его «необходимой инвестицией». Это означает, что когда к синдикату поступает запрос на «необходимые инвестиции»,
синдикат должен попытаться удовлетворить его (т. е. он должен поместить запрос в свой производственный график перед «необязательными» запросами, предполагая, что у него есть возможность удовлетворить его). Список необходимых инвестиционных проектов,
включая то, что они требуют и если они были заказаны, будет доступен для всех синдикатов, чтобы гарантировать, что такой запрос является реальным.
Необязательные инвестиции – это просто инвестиционные проекты, не согласованные с конфедерацией. Это означает, что когда синдикат или коммуна размещает заказы у синдиката, они могут не быть
выполнены или их доставка может занять больше времени. Проект
может быть реализован, но это зависит от того, сможет ли синдикат
или коммуна найти работников, желающих выполнять эту работу. Это
применимо для небольших инвестиционных решений или тех, которые другие коммуны/синдикаты не считают важными.
У нас есть две взаимосвязанные инвестиционные стратегии.
Анархо-коммунистическое общество будет отдавать приоритет определенным формам инвестиций, используя «необходимые» и «необязательные» инвестиционные проекты. Это обобществление инвестиций позволит свободному обществу обеспечить удовлетворение
социальных потребностей при сохранении децентрализованной и динамичной экономики. Крупные проекты для удовлетворения социальных потребностей будут организованы эффективно, но с разнообразием для мелких проектов. Задачи обеспечения инвестиционного
производства, размещения заказов на определенные товары и т. д.
были бы столь же децентрализованы, как и другие аспекты свободной
271

экономики, и поэтому анархизм «предлагает... что узуфрукт орудий производства, включая землю, – должны быть свободны для
всех рабочих или групп рабочих», что «рабочие должны группироваться и организовывать свою работу в соответствии со своим
разумом и склонностью» и что «необходимые связи между различными
отраслями...
принцип
добровольности» [Charlotte
M.
Wilson, Anarchist Essays, p. 21].
Что касается того, когда потребуются инвестиции, ясно, что они
будут основываться на изменениях спроса на товары как при коллективистском, так и при коммунистическом анархизме. Как выразился
Гийом: «С помощью статистических данных, собранных во всех
коммунах региона, можно будет научно сбалансировать производство и потребление. В соответствии с этой статистикой, можно
будет также добавить больше помощи в тех отраслях, где производство недостаточно, и сократить количество людей там, где
производство избыточно» ["On Building the New Social Order", pp.
356-79, Bakunin on Anarchism, p. 370]. Очевидно, что вложения в
отрасли производства с высоким спросом были бы необходимы, и это
было бы легко увидеть из статистики, производимой колхозами и
коммунами. Том Браун сделал очевидный вывод:
«Товары, как и сейчас, будут производиться в большем разнообразии для рабочих, таких как производство различных видов и новых моделей товаров. Теперь, если какие-то товары непопулярны,
они останутся на полках... Из других товаров, более популярных,
магазины будут опустошены. Конечно, очевидно, что [магазинный]
продавец уменьшит свой заказ на непопулярную линию и увеличит
свой заказ на популярную» [Syndicalism, p. 55].
Как правило, синдикаты, производящие инвестиционные товары, будут склонны поставлять другие синдикаты, которые испытывают избыточный спрос раньше других, при прочих равных условиях.
Благодаря таким руководящим принципам и общению между производителями инвестиции пойдут в те отрасли, которые действительно в
них нуждаются. Другими словами, выбор покупателя (на что указывают люди, выбирающие продукцию различных синдикатов) будет
генерировать информацию, имеющую отношение к инвестиционным
решениям.
Поскольку производство будет децентрализовано настолько,
насколько это разумно и рационально, каждый населенный
272

пункт/регион сможет понять свои собственные требования и применять их по своему усмотрению. Это означает, что крупномасштабное
планирование не велось бы (при условии, конечно, что оно может сработать на практике) просто потому, что в нем не было бы необходимости. Это, в сочетании с разветвленной коммуникационной сетью, гарантирует, что инвестиции не только не дублируют неиспользуемые
предприятия в экономике, но и что инвестиции учитывают специфические проблемы и возможности, которые есть в каждом населенном
пункте. Конечно, коллективы будут экспериментировать с новыми
линиями и технологиями, а также с существующими направлениями
и, таким образом, инвестировать в новые технологии и продукты. Как
это происходит при капитализме, прежде чем принимать основные
инвестиционные решения по новым продуктам, будет проводиться
обширное потребительское тестирование.
Кроме того, для принятия инвестиционных решений также потребуется информация, показывающая различные результаты различных вариантов. Под этим мы просто подразумеваем анализ того,
как различные инвестиционные проекты соотносятся друг с другом с
точки зрения затрат и результатов по сравнению с существующими
методами. Это должно быть в форме анализа затрат и выгод (как указано в главе I.4.4) и должно показать, когда будет экономически, социально и экологически целесообразно переключать промышленные
технологии на более эффективные и/или более расширяющие возможности и/или более экологически чистые методы. Такая оценка
укажет уровни входных данных и сравнит их с вероятными результатами. Например, если новая производственная технология уменьшила
общее количество отработанных часов (по сравнению с часами, затраченными на производство машин, с теми, которые были сокращены
при их использовании), а также уменьшила количество отходов при
аналогичном выходе, то такая технология будет реализована.
Так же и с сообществами. Коммуна, очевидно, должна будет
принять решение и спланировать гражданские инвестиции (например, новые парки, жилье и т. д.). Они также будут иметь решающее
слово в промышленном развитии в своем районе, поскольку было бы
несправедливо, если бы синдикат просто решил построить цементный
завод рядом с жилищным кооперативом, если они этого не хотят.
Можно утверждать, что местная коммуна будет принимать решения
об инвестициях для синдикатов в своей области (например, синдикат
может разработать X планов, которые будут обсуждаться в местной
273

коммуне, и один план будет доработан в результате обсуждения). Региональные решения (например, новая больница) могут приниматься
на соответствующем уровне с информацией, поступающей от синдиката здравоохранения и потребительских кооперативов. Фактическое
место для инвестиционных решений будет разработано заинтересованными сторонами. Тем не менее, местные синдикаты должны быть
координационным центром для разработки новых продуктов и инвестиционных планов, чтобы стимулировать инновации.
Следовательно, при анархизме не требуется никакого рынка капитала, чтобы определить, нужны ли инвестиции и в какой форме они
будут приниматься. Работу, которую, как утверждают апологеты капитализма, в настоящее время выполняет фондовый рынок, можно заменить сотрудничеством и общением между рабочими местами в децентрализованной конфедеративной сети. Производители могут оценить относительные потребности различных потребителей продукта и
принять обоснованное решение о том, где его лучше всего использовать. Без частной собственности жилье, школы, больницы, рабочие
места и так далее уже не будут втиснуты в минимально возможное
пространство. Вместо этого они будут построены в «зеленой» среде.
Это означает, что человеческие постройки будут помещены в естественную среду и больше не будут стоять в стороне от природы. Таким
образом, человеческая жизнь может быть обогащена, и можно преодолеть зло, связанное с тесным размещением как можно большего
количества людей и вещей в маленьком пространстве, насколько это
«экономично».
Только отобрав инвестиционные решения от «экспертов» и передав их в руки простых людей, нынешние поколения смогут инвестировать в соответствии с выгодой для себя и будущих поколений. Едва
ли в наших интересах иметь систему, цель которой – сделать богатых
еще богаче и от прихотей которой зависят жизни миллионов людей.
I.4.9 Следует ли рассматривать технический прогресс как антианархический?
Необязательно. Это связано с тем, что технологии могут позволить нам «делать больше с меньшими затратами», технический прогресс может улучшить уровень жизни для всех людей, а технологии
могут использоваться для увеличения личной свободы: например, медицинские технологии могут избавить людей от бедствий боли, болезни и «естественно» короткой продолжительности жизни; технологию
можно применить для освобождения рабочей силы от рутинной рабо274

ты, связанной с производством; передовые коммуникационные технологии могут повысить нашу способность свободно общаться. Список
бесконечен. Таким образом, подавляющее большинство анархистов
соглашается с замечанием Кропоткина о том, что «развитие [промышленной] техники наконец дает человеку [sic!] возможность
освободиться от рабского труда» [Ethics, p. 2].
Например, повышение производительности при капитализме
обычно ведет к дальнейшей эксплуатации и господству, перемещению
рабочих, экономическому кризису и т. д. Однако в анархистском мире
этого не происходит. В качестве примера рассмотрим коммуну, в которой 5 человек хотят быть пекарями (или 5 человек необходимы для
работы в коммунальной пекарне) и 20 часов производства на человека
в неделю тратится на выпечку хлеба. Что же произойдет, если внедрение автоматизации по желанию, плану и организации самих
рабочих, сократит количество труда, необходимого для производства
хлеба, до 15 человеко-часов в неделю? Ясно, что никто не проиграет –
даже если чья-то работа «переместится», этот человек продолжит получать тот же доступ к средствам к жизни, что и раньше, – а может, и
выиграет. Последнее связано с тем, что 5 человеко-часов были освобождены от задачи по производству хлеба, и эти человеко-часы теперь
можно потратить в другом месте или преобразованы в отдых, в любом
случае повышая уровень жизни каждого человека.
Очевидно, что этот благоприятный исход связан не только с используемой технологией, но также (что крайне важно) с ее использованием в справедливой экономической и социальной системе: в конце
концов, нет никаких причин, по которым технологию нельзя применить для расширения прав и возможностей людей и увеличения их
свобод!
Конечно, технологии можно использовать для репрессивных целей. Человеческое знание, как и все другие вещи, можно использовать
для увеличения или уменьшения свободы, для увеличения или
уменьшения неравенства, для помощи рабочему или для его подчинения и так далее. Технологию, как мы утверждали в подразделе D.10,
нельзя рассматривать изолированно от общества, в котором она создается и используется. Большинство анархистов осознают, что, по
словам эксперта Дэвида Нобла, «капитал, вложенный в машины,
укрепляет систему господства [на капиталистическом рабочем
месте], и это решение инвестировать, которое могло бы в долгосрочной перспективе сделать выбранную технологию экономичной,
275

само по себе было не экономическим, а политическим решением с
культурной санкцией» [Progress Without People, p. 6]. В иерархическом обществе будут внедрены технологии, которые служат интересам сильных мира сего и помогают маргинализировать и лишить прав
и возможностей большинство («технологии политичны», по выражению Ноубла). Они не развиваются изолированно от людей и социальных отношений и властных структур между ними.
Именно по этим причинам анархисты придерживались самых
разных мнений относительно отношений между человеческим знанием и анархизмом. Некоторые, такие как Петр Кропоткин, сами были
учеными и видели большой потенциал в использовании передовых
технологий для расширения человеческой свободы. Другие держали
технологии на расстоянии вытянутой руки, опасаясь их угнетающего
использования, а некоторые полностью отвергли науку и технологии.
Все это, конечно, возможные анархистские позиции. Но большинство
анархистов поддерживают точку зрения Кропоткина, но со здоровой
дозой практического луддизма при рассмотрении того, как технологии используются (или как ими злоупотребляют) при капитализме
(«Рабочий будет уважать технику только тогда, когда она станет его другом, сокращая его труд, а не врагом, как сегодня, отнимая рабочие места, убивая рабочих» [Emile Pouget цит. по: David
Noble, Там же, p. 15]). Вернон Ричардс заявил очевидное:
«Мы утверждаем, что термин «производительность» имеет
значение или общественную значимость только тогда, когда всякое
производство служит общественной потребности...
Производительность имеет смысл, если она приводит как к
повышению уровня жизни, так и к увеличению досуга для всех.
“Производительность” в обществе, в котором мы живем, потому что она не есть средство для достижения социальной цели, а
средство, с помощью которого промышленники надеются получить
большую прибыль для себя и своих акционеров, трудящиеся должны
решительно сопротивляться, ибо она не приносит им ни большего
досуга, ни освобождения от наемного рабства, ведь для многих это
означает безработицу...
Попытки менеджеров и технократов упорядочить промышленность вызывают интуитивное сопротивление у большинства
рабочих, даже если у них в голове нет двух политических идей, чтобы сцепить их вместе, не потому, что они сопротивляются переменам как таковым, а потому, что они не видят, что “перемены”
276

принесут им какую-либо пользу. И, конечно, они правы! Тем не менее, такое отношение негативно, и задача анархистских пропагандистов должна состоять в том, чтобы донести до них это и указать на единственную альтернативу, которая, в широком смысле,
заключается в том, что производители богатства должны контролировать его на благо всех» [Why Work?, Vernon Richards (ed.),
p. 206].
Это означает, что в анархистском обществе технология должна
быть преобразована и/или развита, что расширит возможности тех,
кто ее использует, тем самым уменьшив любые связанные с ней репрессивные аспекты. Как утверждал Кропоткин, мы (потенциально)
находимся в хорошем положении, потому что «впервые в истории цивилизации человечество достигло точки, когда средства удовлетворения его потребностей превышают сами потребности. Поэтому уже не нужно налагать, как это делалось до сих пор, проклятие нищеты и деградации на огромные слои человечества, чтобы обеспечить благополучие и дальнейшее развитие немногих: благополучие можно обеспечить для всех без возложения на кого-либо
бремя угнетающего, унизительного труда, и человеколюбие может, наконец, построить всю свою общественную жизнь на основе
справедливости» [Там же, p. 2]. Для большинства анархистов вопрос
заключается в том, как мы можем очеловечить и модифицировать эту
технологию и сделать ее социально и индивидуально освобождающей,
а не уничтожить ее (конечно, там, где это применимо, определенные
формы технологии и промышленности будут устранены из-за их изначально деструктивного характера).
Для Кропоткина, как и для большинства анархистов, путь к гуманизации технологий и промышленности лежал через то, чтобы
«рабочие прибрали к рукам фабрики, дома и банки», и поэтому «этот простой факт произвел бы полную революцию в нынешнем производстве». Это будет началом процесса, который объединит промышленность и сельское хозяйство, поскольку «важно, чтобы мастерские, литейные заводы и фабрики развивались в пределах
досягаемости полей» [The Conquest of Bread, p. 190]. Такой процесс, очевидно, будет включать преобразование как структуры, так и
технологии капитализма, а не простое и бездумное его применение.
Как обсуждалось в главе A.3.9, хотя некоторые анархисты действительно стремятся уничтожить все формы технологии, большинство согласится с Бакуниным, когда он утверждал, что «уничтожить... все
277

орудия труда... означало бы обречь все человечество, которое сегодня бесконечно слишком многочисленно, чтобы существовать... на
простых дарах природы,.. на... голодную смерть». Его решение вопроса о технике заключалось, как и у Кропоткина, в том, чтобы поставить ее на службу тем, кто ее использует, создать «тесный и полный
союз капитала и труда», чтобы она «не... оставалась сосредоточенной в руках отдельного, эксплуататорского класса». Только это
могло «упразднить тиранию капитала» [The Basic Bakunin, pp.
90-1]. Поэтому большинство анархистов стремятся преобразовать, а не
устранить технологию, а для этого нам необходимо владеть средствами производства, прежде чем мы сможем решить, что сохранить, что
изменить, а что от чего избавиться как от бесчеловечного. Другими
словами, избавиться от босса недостаточно, хотя это необходимый
первый шаг!
Анархисты всех мастей признают важность критической оценки
технологии, промышленности и так далее. Первым шагом любой революции будет захват средств производства. Вторым непосредственным шагом будет начало радикальной трансформации теми, кто
использует технологии и на кого они воздействуют (то есть сообществами, теми, кто использует продукты, которые они производят, и так
далее). Мало кто из анархистов стремится сохранить нынешнюю промышленную структуру или применить в неизменном виде капиталистическую технологию. Мы сомневаемся, что многие рабочие, использующие эту технологию и работающие в промышленности, не изменятся. Скорее, они будут стремиться освободить используемые ими
технологии от влияния капитализма так же, как они освободили себя.
Это, конечно, повлечет за собой закрытие (может быть, мгновенное или в течение определенного периода времени) многих отраслей
промышленности и отказ от такой технологии, которую нельзя преобразовать во что-то более подходящее для использования свободными
людьми. И, конечно же, многие рабочие места будут преобразованы
для производства новых товаров, необходимых для удовлетворения
потребностей революционных людей, или закрыты из-за необходимости, поскольку социальная революция разрушит рынок их продукции
– например, производители экспортных товаров класса люкс или поставщики репрессивного оборудования для сил государственной безопасности. В целом социальная революция подразумевает трансформацию технологии и промышленности точно так же, как она подразумевает трансформацию общества.
278

Этот процесс преобразования работы можно увидеть на примере
Испанской революции. Сразу же после захвата средств производства
испанские рабочие приступили к их преобразованию. Они ликвидировали небезопасные и антисанитарные условия труда и рабочие места и создали новые рабочие места, основанные на безопасных и гигиеничных условиях труда. Рабочие методы трансформировались по мере того, как те, кто выполнял работу (и поэтому понимал ее), управляли ею. Многие рабочие места были преобразованы для производства
продукции, необходимой для военных действий (таких как оружие,
боеприпасы, танки и т. д.), а также для производства потребительских
товаров для удовлетворения потребностей местного населения, поскольку нормальные источники таких товаров, как и предсказывал
Кропоткин, были недоступны из-за экономической нестабильности и
изоляции. Излишне говорить, что это было только начало процесса,
но они ясно указывают путь, по которому будет развиваться любая либертарианская социальная революция, а именно полная трансформация работы, промышленности и технологии. Технологические изменения будут развиваться по новым направлениям, которые будут учитывать человеческие и экологические потребности, а не власть и прибыль меньшинства.
Явным в анархизме является вера в то, что капиталистические и
этатистские методы не могут использоваться в социалистических и
либертарных целях. В нашей борьбе за рабочее и общественное самоуправление есть осознание того, что рабочие места являются не только
местами производства, но и местами воспроизводства, воспроизводства определенных общественных отношений, основанных на специфических отношениях власти между теми, кто отдает приказы и тех,
кто им следует. Борьба за демократизацию рабочего места, за то, чтобы поставить коллективную инициативу непосредственных производителей в центр любой производственной деятельности, – это, безусловно, борьба за преобразование рабочего места, характера труда и,
по необходимости, технологий. Как утверждал Кропоткин:
«Революция – это нечто большее, чем простое изменение господствующей политической системы. Она предполагает пробуждение человеческого разума, десятикратное, стократное возрастание изобретательского духа; это заря новой науки… умы людей так
же глубоки и даже глубже, чем в их учреждениях... один только
факт захвата собственности буржуазии будет означать необхо279

димость полной реорганизации всей экономической жизни на рабочих местах, на верфях, заводах» [Там же, p. 192].
И некоторые думают, что при таком процессе промышленность и
технология останутся неизменными и что рабочие будут продолжать
выполнять ту же работу, тем же способом, теми же методами!
Для Кропоткина «все производство пошло в неправильном
направлении, поскольку оно ведется не с целью обеспечения всеобщего благосостояния» при капитализме [Там же, p. 101]. Благосостояние для всех, очевидно, включает тех, кто занимается производством,
и, таким образом, охватывает структуру промышленности и используемые технологические процессы. Точно так же благополучие включает окружающую среду и окружение человека, поэтому технологии и
промышленность нужно оценивать, исходя из экологической основы.
Технический прогресс в анархическом обществе, разумеется, должен
будет учитывать эти факторы, а также другие, которые люди считают
важными, иначе идеал «благополучия для всех» будет отвергнут
(смотрите обсуждение в главе I.4.15) того, как может выглядеть рабочее место будущего).
Таким образом, технология всегда разделяет и выражает основные ценности социальной системы, в которую она встроена. Если у вас
есть система (капитализм), которая все отчуждает, она, естественно,
будет производить отчужденные формы технологий и ориентировать
эти технологии на усиление себя. Капиталисты выберут технологию,
которая укрепит их власть и прибыль, и направят технологические
изменения в этом направлении, а не в том, что расширяет права и
возможности людей и делает рабочее место более эгалитарным.
Все это говорит о том, что технический прогресс не нейтрален, а
зависит от того, кто принимает решения. Как утверждает Дэвид
Нобл, «технологический детерминизм, точка зрения, согласно которой машины пишут историю, а не люди, неверна… Если социальные изменения, происходящие сейчас, кажутся нам необходимыми,
то это потому, что они вытекают не из какой-то бесплотной
технологической логики, а формируют социальную логику». Технология соответствует «интересам власти», но поскольку «технологический процесс является социальным процессом», то «он, как и
все социальные процессы, характеризуется конфликтом и борьбой,
и поэтому результат всегда в конечном счете неопределен». Взгляд
на технологическое развитие «как на социальный процесс, а не как на
автономную, трансцендентную и детерминированную силу может
280

быть освобождающим… потому что он открывает царство свободы, от которого слишком долго отказывались. Он возвращает людям их надлежащую роль субъектов истории, а не просто пешек
технологии… И само технологическое развитие, рассматриваемое
теперь как социальная конструкция, становится новой переменной,
а не первопричиной, состоящей из ряда возможностей и обещающей
множество вариантов будущего» [Forces of Production, pp. 324-5].
Это не означает, что мы должны отказаться от всех технологий и
промышленности, потому что они были сформированы классовым
обществом или развивались внутри него. Некоторые технологии, конечно, настолько безумно опасны, что они, без сомнения, будут быстро остановлены в любом здравомыслящем обществе. Точно так же некоторые виды технологий и промышленных процессов невозможно
будет трансформировать, поскольку они изначально предназначены
для угнетения. Многие другие отрасли промышленности, производящие абсурдные, устаревшие или излишние товары, конечно, автоматически исчезнут с исчезновением их коммерческого или социального
смысла. Но многие технологии, как бы в настоящее время их ни использовали не по назначению, практически не обладают присущими
им недостатками. Их можно легко адаптировать для других целей. Когда люди освободятся от господства, у них не будет проблем с тем,
чтобы отказаться от тех технологий, которые приносят вред, и приспособить другие для полезного использования.
Изменится общество, и технологии, внедренные и используемые,
также изменятся. Рассмотрение технического прогресса как новой переменной, зависящей от тех, кто принимает решения, и от типа общества, в котором они живут, позволяет нам увидеть, что технологическое развитие не является по своей сути антианархическим. Неугнетающее, неэксплуататорское, экологическое общество будет развивать
неугнетающую, неэксплуататорскую, экологическую технологию точно так же, как капитализм разработал технологию, которая способствует эксплуатации, угнетению и разрушению окружающей среды.
Таким образом, анархист задает вопрос о технологии: лучшая технология? лучшая для кого? лучшая для чего? лучшая по каким критериям, по каким видениям, по чьим критериям и чьим видениям?
Излишне говорить, что разные сообщества и разные регионы
выберут разные приоритеты и разные образы жизни. Как явствует из
Сарагосской резолюции НКТ о либертарном коммунизме, «те коммуны, которые отвергают индустриализацию… могут согласить281

ся на другую модель сосуществования». На примере «натуристов и
нудистов» утверждалось, что они «будут иметь право на автономное управление, освобожденное от общих обязательств», согласованных коммунами и их федерациями, а «их делегаты на конгрессах... Конфедерации автономных либертарных коммун будут уполномочены вступать в экономические контакты с другими сельскохозяйственными и промышленными коммунами» [цит. по: Jose
Peirats, The CNT in the Spanish Revolution, vol. 1, p. 106].
Однако для большинства анархистов технологический прогресс
важен в свободном обществе, чтобы максимизировать свободное время, доступное каждому, и заменить бессмысленный труд осмысленной
работой. Средством для этого является использование соответствующей технологии (а не поклонение технологии как таковой). Этого
можно достичь только путем критической оценки технологии и внедрения таких форм, которые расширяют возможности, понятны и подконтрольны отдельным лицам и сообществам, а также минимизируют
влияние на экологию. Только такой критический подход к технологии
может воздать должное силе человеческого разума и отразить творческие силы, которые в первую очередь развили технологию. Безоговорочное принятие технического прогресса так же плохо, как и безоговорочное антитехнологическое движение.
I.4.10 В чем преимущество широкой базы распределения излишков?
Мы отмечали ранее (в главе I.3.1), что конкуренция между синдикатами может привести к «кооперативному эгоизму» (если использовать термин Кропоткина) и что для устранения этой проблемы
необходимо расширить основу коллективизации, чтобы производство
основывалось на потребности, и, как следствие, излишки распределялись по всему обществу. Преимущество широкого распределения излишков заключается в том, что оно позволяет всем вести достойную
жизнь и останавливает рыночные силы, заставляющие людей работать усерднее и дольше, чтобы выжить при текущей экономической
системе (см. главу I.1.3). Мы надеемся, что консолидация синдикатов,
которые в противном случае конкурировали бы друг с другом, приведет к более эффективному распределению ресурсов и техническим
улучшениям, что позволит преобразовать работу и сократить время,
необходимое для производства. Мы подкрепим это утверждение иллюстрациями из Испанской революции, а также из сегодняшней системы.
282

Коллективизация в Каталонии охватила не только крупные отрасли, такие как муниципальный транспорт и коммунальные услуги,
но и более мелкие предприятия: небольшие фабрики, ремесленные
мастерские, сервисные и ремонтные мастерские и т. д. Августин Сухи
описывает этот процесс следующим образом:
«Ремесленники и владельцы небольших мастерских вместе со
своими работниками и учениками часто вступали в профсоюзы
своей профессии. Консолидируя усилия и объединяя ресурсы на братской основе, мастерские могли браться за очень большие проекты и
предоставлять услуги на гораздо шире... Коллективизация парикмахерских предоставляет прекрасный пример того, как осуществлялся переход мелкой мануфактуры и сферы обслуживания от капитализма к социализму...
До 19 июля 1936 года [дата Революции] в Барселоне было 1100
парикмахерских, большинство из которых принадлежало беднякам,
живущим впроголодь. Магазины часто были грязными и в плохом
состоянии. 5 000 помощников парикмахеров были одними из самых
низкооплачиваемых работников... Поэтому и владельцы, и помощники добровольно решили обобществить все свои магазины.
Как это было сделано? Все магазины просто присоединились к
профсоюзу. На общем собрании решили закрыть все убыточные магазины. 1100 магазинов были сокращены до 235 заведений, что позволило сэкономить 135 000 песет в месяц на аренде, освещении и
налогах. Остальные 235 магазинов были модернизированы и элегантно оборудованы. Из сэкономленных денег заработная плата
была увеличена на 40%. Все имели право на труд и все получали одинаковую заработную плату. Бывшие владельцы не пострадали от
социализации. Они были трудоустроены со стабильным доходом.
Все работали вместе в равных условиях и с равной оплатой. Различия между работодателями и работниками были стерты, и все составляли равное рабочее сообщество – социализм снизу вверх» [The
Anarchist Collectives, Sam Dolgoff (ed.), pp. 93-94].
Коллективы, а также улучшение условий труда также обеспечили доступ к другим товарам и услугам, в которых рыночные силы ранее отказывали людям из рабочего класса. По всей республиканской
Испании коллективы в городах и деревнях организовывали здравоохранение. Например, в деревне Магдалена де Пульпис жилье «было
бесплатным и полностью социализированным, как и медицинское
283

обслуживание... Лекарства, расходные материалы, перевод в больницы Барселоны или Кастельона, операции, услуги специалистов –
все это оплачивалось коллективом». Аналогично для образования,
когда коллективы создавали и управляли школами, колледжами и
университетами. Например, в Региональной крестьянской федерации
Леванта каждый коллектив организовал «одну или две бесплатные
школы для детей» и «почти ликвидировал неграмотность» (более
70% сельских жителей Испании были грамотными до Гражданской
войны). Они также организовали «Университет Монкада», который «давал курсы по животноводству, птицеводству, животноводству, сельскому хозяйству, науке о деревьях и т. д.» [Gaston
Leval, Там же, p. 156 and p. 125].
Эти примеры, утверждают социальные анархисты, показывают,
что сотрудничество обеспечивает эффективное распределение ресурсов и минимизацию потерь за счет сокращения ненужной конкуренции. Это также гарантирует, что необходимые товары и услуги, отвечающие жизненно важным областям человеческого благополучия и
развития, доступны для всех, а не для немногих. Вместо того, чтобы
уменьшить выбор, такое сотрудничество увеличило бы его, сделав такие вещи доступными для всех (а поскольку у потребителей есть выбор, из какого синдиката потреблять, а также прямая связь между потребительскими кооперативами и производственными единицами,
существует небольшая опасность того, что рационализация производства нанесет ущерб интересам потребителя).
Еще один способ, в котором широкое распределение излишков
может быть выгодным, – это исследования и разработки (НИОКР).
Создавая фонд для исследований и разработок, который не зависит от
состояния отдельных синдикатов, общество в целом может быть
улучшено за счет доступа к полезным новым технологиям и процессам. Следовательно, в либертарном социалистическом обществе люди
(как на рабочем месте, так и в сообществах), скорее всего, решат выделить значительные объемы ресурсов на фундаментальные исследования из доступной социальной продукции. Это потому, что результаты
этого исследования будут доступны для всех и, таким образом, помогут всем в долгосрочной перспективе. Кроме того, поскольку работники непосредственно контролируют свое рабочее место, а местное сообщество фактически «владеет» им, все вовлеченные стороны будут
заинтересованы в проведении исследований, которые сократят использование рабочей силы, загрязнение окружающей среды, отходы и
284

т. д. или увеличат производительность практически без социальных
последствий.
Здесь также следует упомянуть, что исследования будут проводиться все больше и больше, поскольку люди проявляют повышенный
интерес как к своей работе, так и к образованию. По мере того, как
люди освобождаются от рутины повседневной жизни, они будут исследовать возможности в соответствии со своими интересами, и поэтому исследования будут проводиться на многих уровнях общества –
на рабочем месте, в обществе, в сфере образования и так далее.
Это означает, что исследования и инновации будут отвечать
непосредственным интересам всех участников и что у всех будут средства для этого. При капитализме это не так. Большинство исследований проводится для того, чтобы получить преимущество на рынке за
счет повышения производительности или расширения производства в
новых (ранее нежелательных) областях. Любое повышение производительности часто приводит к безработице, деквалификации и другим
негативным последствиям для вовлеченных лиц. Либертарный социализм не столкнется с этой проблемой. Более того, следует подчеркнуть, что фундаментальные исследования – это не то, с чем хорошо
справляется капитализм свободного рынка. Как отмечает Даг Хенвуд,
фундаментальные научные исследования «сильно финансируются
государственным сектором и некоммерческими организациями, такими как университеты». Интернет и компьютер, например, были
проектами для Пентагона, и «правительство брало на себя основные
НИОКР в течение десятилетий, когда ни Уолл-стрит, ни частный
бизнес не проявляли никакого интереса. На самом деле, капитал заинтересовался только тогда, когда все начальные расходы были
взяты на себя государственным сектором и наконец-то появилась
прибыль… хорошие американские индивидуалисты не любят говорить о государственном секторе, поскольку их герой – отважный
предприниматель» [After the New Economy, p. 196 and p. 6]. Появление таких систем во всем мире указывает на то, что для проведения
фундаментальных исследований часто требуется общественная поддержка. Даже такой ведущий экономист-неоклассик, как Кеннет Эрроу, вынужден был в 1960-х годах признать, что рыночных сил недостаточно:
«Фундаментальные исследования, результаты которых используются только в качестве информационного вклада в другую
изобретательскую деятельность, особенно вряд ли будут возна285

граждены. На самом деле, они, вероятно, будут иметь коммерческую ценность для фирмы, проводящей их, только если другим фирмам будет запрещено использование информации. Но такое ограничение снижает эффективность изобретательской деятельности в
целом, а значит, уменьшит и ее количество» [цит. по: David
Schweickart, Against capitalism, p. 132].
С тех пор ничего не изменилось. Могло бы современное общество произвести столько инноваций, если бы не система Пентагона,
космическая гонка и так далее? Возьмем, к примеру, Интернет – маловероятно, что он сдвинулся бы с мертвой точки, если бы не государственное финансирование. Излишне говорить, конечно, что большая
часть этой технологии была разработана по злым причинам и целям и
нуждалась бы в радикальных изменениях (или, во многих случаях, в
упразднении), прежде чем ее можно было бы использовать в либертарном обществе. Однако факт остается фактом: маловероятно, что
чисто рыночная система могла породить большую часть технологий,
которые мы считаем само собой разумеющимися. Как утверждает Ноам Хомский:
«[Алан] Гринспен [тогдашний глава Федеральной резервной системы США] выступал перед редакторами газет в США. Он
страстно говорил о чудесах рынка, чудесах, вызванных потребительским выбором, и так далее. Он также привел примеры: интернет, компьютеры, обработка информации, лазеры, спутники,
транзисторы. Интересный список: это хрестоматийные примеры
творчества и производства в государственном секторе. В случае с
интернетом за 30 лет он проектировался,разрабатывался и финансировался в первую очередь в государственном секторе, в основном в Пентагоне, затем в Национальном научном фонде – это
большая часть оборудования, программного обеспечения, новых
идей, технологий и т. д. Всего за последние пару лет все это было
передано таким людям, как Билл Гейтс... В случае Интернета потребительский выбор был близок к нулю, и на решающих этапах
развития то же самое было верно для компьютеров, обработки информации и всего остального...
На самом деле из всех примеров, которые приводит Гринспен,
единственный, может быть, поднимающийся выше уровня шутки,
– это транзисторы, и это интересный случай. Транзисторы, на
самом деле, были разработаны в частной лаборатории – Bell
286

Telephone Laboratories AT&T, которая также внесла большой вклад в
развитие солнечных батарей, радиоастрономии, теории информации и многих других важных вещей. Но какова роль рынков и потребительского выбора в этом? Ну, опять же, оказывается, ноль. AT&T
была монополией, поддерживаемой государством, поэтому у потребителей не было выбора, и в качестве монополии они могли взимать высокие цены: по сути, налог на население, который они могли
использовать для таких учреждений, как Bell Laboratories... Итак,
опять же, это субсидируется государством. Как бы в подтверждение сказанного, как только отрасль была дерегулирована, Bell Labs
прекратила свое существование, потому что общество больше не
платило за это... Но это только начало истории. Правда, Белл
изобрел транзисторы, но он использовал технологию военного времени, которая, опять же, субсидировалась государством и была
инициирована государством. Кроме того, транзисторы в то время
было некому покупать, потому что их производство было очень дорогим. Таким образом, в течение десяти лет основным заготовителем было государство... Государственные закупки обеспечивали
предпринимательскую инициативу и направляли разработку технологии, которую затем можно было распространить в промышленности» [Rogue States, pp. 192-3].
Свободный рынок также может оказать негативное влияние на
инновации. Это связано с тем, что, чтобы порадовать акционеров более высокими ценами на акции, компании могут сократить средства,
доступные для реальных инвестиций, а также для НИОКР, что также
приведет к снижению роста и занятости в долгосрочной перспективе.
То, что акционеры могут осудить как «нерентабельное» (инвестиционные проекты и исследования и разработки), может улучшить положение общества в целом. Однако эти выгоды рассчитаны на долгосрочную перспективу, а при капитализме важны краткосрочные выгоды. Более высокие цены на акции здесь и сейчас необходимы для того,
чтобы выжить и увидеть долгосрочную перспективу.
Социализированная экономика с широкомасштабным разделением излишков и ресурсов могла бы легко распределять ресурсы для
НИОКР, долгосрочных инвестиций, инноваций и так далее. За счет
использования взаимных банков или конфедераций синдикатов и
коммун могут быть выделены ресурсы, учитывающие важность долгосрочных приоритетов, а также социальные издержки, которые не учитываются (более того, их выгодно игнорировать) при капитализме.
287

Вместо того, чтобы наказывать за долгосрочные инвестиции, исследования и разработки, социализированная экономика обеспечит наличие адекватных ресурсов, что в той или иной степени принесет пользу
всем членам общества.
Если мы посмотрим на профессиональную подготовку и образование, широкая база распределения излишков будет этому безмерно
способствовать. В условиях свободного рыночного капитализма профессиональное обучение страдает из-за того, что фирмы, стремящиеся
к прибыли, не будут нести расходы, которые пойдут на пользу другим.
Это означает, что фирмы будут неохотно тратить деньги на обучение,
если они опасаются, что обученные работники вскоре будут переманены другими фирмами, которые могут предложить больше денег, потому что они не понесли затрат на обучение. В результате немногие
фирмы предоставят необходимое обучение, поскольку они не могут
быть уверены, что обученные работники не уйдут к конкурентам (и,
конечно, обученная рабочая сила также, благодаря своим навыкам,
обладает большей властью на рабочем месте и менее заменима). Таким образом, наряду с технологическими разработками, широкая база
распределения излишков поможет улучшить навыки и знания членов
сообщества. Как отмечает кейнсианский экономист Майкл Стюарт, «есть как теоретические, так и эмпирические причины предполагать, что рыночные силы недостаточно обеспечивают расходы
на исследования и разработки, а также на образование и обучение» [Keynes in the 1990s, p. 77].
Путем социализации обучения через конфедерации рабочих
мест синдикаты могут повысить производительность за счет повышения уровня квалификации своих членов. Более высокие уровни квалификации также будут иметь тенденцию к увеличению инноваций и
удовольствия от «работы» в сочетании с рабочим самоуправлением.
Это связано с тем, что образованная рабочая сила, контролирующая
свое время, вряд ли будет мириться с рутинной, скучной, машинной
работой и будет искать способы ее устранения, улучшения рабочей
среды и повышения производительности, чтобы получить больше
свободного времени.
В дополнение к работе, проводимой синдикатами, учебными заведениями, коммунами и т. д., было бы важно предоставить ресурсы
отдельным лицам и небольшим группам для реализации «любимых
проектов». Конечно, у синдикатов и конфедераций будут свои иссле288

довательские институты, но новаторскую роль заинтересованного
«любителя» невозможно переоценить. Как утверждал Кропоткин:
«Что необходимо для развития духа новаторства, так это...
пробуждение мысли, смелость замысла, от которых увядает все
наше образование; это распространение научного образования, которое увеличило бы число исследователей в сотни раз. Это вера в
то, что человечество сделает шаг вперед, потому что именно энтузиазм, надежда на добрые дела вдохновляли всех великих изобретателей, только социальная революция может дать этот импульс
мысли, эту смелость, эту знание, это убеждение работать для
всех.
Тогда у нас будут обширные институты... огромные промышленные лаборатории, открытые для всех исследователей, где люди
смогут осуществлять свои мечты, исполнив свой долг перед обществом... где они будут проводить свои опыты; где они найдут других товарищей, специалистов в других отраслях промышленности,
которые также придут изучать какую-нибудь трудную проблему
и, следовательно, смогут помочь и просветить друг друга – встреча их идей и опыта приведет к тому, что будет найдено долгожданное решение» [The Conquest of Bread, p. 117].
Пример свободного программного обеспечения (операционные
системы, языки программирования, специальные пакеты и код) сегодня показывает потенциал этого. Таким образом, социализация будет
способствовать инновациям и научному развитию, предоставляя необходимые ресурсы (включая свободное время) для такой работы. Более того, это также обеспечило бы дух сообщества, необходимый для
расширения границ науки. Как утверждает Джон О'Нил:
«В конкурентной рыночной экономике существует препятствие для передачи информации. Рынок поощряет секретность,
что противоречит открытости в науке. Он предполагает такой
взгляд на собственность, при котором собственник имеет право
исключать других. В сфере науки такие права на исключение налагают ограничения на передачу информации и теорий, которые
несовместимы с ростом знания... наука имеет тенденцию к росту,
когда общение открыто... [Кроме того], необходимое условие для
приемлемости теории или экспериментальный результат состоит
в том, что он проходит общественное критическое рассмотрение
289

компетентных научных судей. Частная теория или результат защищены от критериев научной приемлемости» [The Market, p.
153].
Сегодня изобретатели часто «тщательно скрывают друг от
друга свои изобретения, так как им мешают патенты и капитализм – это проклятие современного общества, этот камень преткновения на пути интеллектуального и нравственного прогресса». В свободном обществе социализация гарантирует, что изобретатели смогут опираться на знания всех, включая прошлые поколения.
Вместо того, чтобы скрывать знания от других, в случае, если они получат конкурентное преимущество, они будут делиться знаниями,
обогащая всех участников, а также остальную часть общества. Таким
образом, «распространение научного образования, которое увеличило бы число ищущих», «вера в то, что человечество сделает шаг
вперед» и «энтузиазм, надежда на добро, которые вдохновляли всех
великих изобретателей» будут максимизированы, а инновации расширены [Kropotkin, Там же, p. 117 and pp. 116-7].
Социальные анархисты также предположили бы, что социализация принесет больше пользы, если взглянуть на существующие общества. Свидетельства из Великобритании, США, Австралии, Новой Зеландии и Китая показывают, что приватизация национализированных отраслей, связанных с неолиберализмом, не достигла заявленных
целей более дешевых и качественных услуг, но более чем преуспела в
своей негласной цели перераспределения богатства вверх (подробнее
смотри «В правительстве, которому мы доверяем: сбой рынка
и иллюзии приватизации» (In Government we Trust: Market
Failure and the delusions of privatisation) Уоррика Фаннелла, Роберта Юпа и Джейн Эндрю). Примеры приватизации железных дорог
и коммунальных служб, энергетический кризис в Калифорнии (когда
такие компании, как Enron, получали огромные спекулятивные прибыли, в то время как потребители столкнулись с отключениями электроэнергии) и скандал с очисткой воды в Сиднее в Австралии, к сожалению, слишком типичны. По иронии судьбы, в Великобритании после 30 лет тэтчеровской политики (сначала при тори, а затем при новых лейбористах) читатели правой прессы, поддерживавшие ее, получают статью за статьей с жалобами на «обдирание Британии» и еще
большее увеличение цены, взимаемые за приватизированные коммунальные услуги, сервисы и товары. Это следует подчеркнуть, если не
для того, чтобы предположить, будто анархисты стремятся к национа290

лизации (мы не стремимся, мы стремимся к социализации и рабочему
самоуправлению), но скорее для того, чтобы показать, что приватизация ресурсов не приносит пользы большинству людей в данном обществе.
Следует также отметить, что более неравные общества вредны
почти для всех в них живущих. Ричард Уилкинсон и Кейт Пикетт в
своей книге «Уровень духа: почему более равные общества почти всегда добиваются большего успеха» (The Spirit Level:
Why More Equal Societies Almost Always Do Better) показывают,
что почти все современные социальные и экологические проблемы
(включая плохое здоровье, отсутствие общественной жизни, насилие,
наркотики, ожирение, психические заболевания, длительные рабочее
время, большое количество заключенных) чаще встречается в неравном обществе, чем в более равноправном. Основываясь на тридцатилетних исследованиях, он показывает, что неравенство, как давно
утверждают анархисты, вредно для нас. Таким образом, обобществление богатства пойдет на пользу всем нам.
Наконец, есть вопрос о тех, кто не может работать, и об общем
обеспечении общественными благами. При широком распределении
излишков могут быть созданы коммунальные больницы, школы, университеты и так далее. Простой факт заключается в том, что в любом
обществе есть члены, которые не могут (на самом деле не должны) работать, если они этого не хотят, например, молодые, старые и больные. В индивидуалистическом анархическом обществе для этих людей
нет реального обеспечения, если только кто-то (член семьи, друг или
благотворительная организация) не предоставит им деньги, необходимые для оплаты больничных и так далее. Для большинства анархистов такая ситуация кажется слишком похожей на систему, против которой мы сейчас боремся, нежели привлекательной. Таким образом,
социальные анархисты утверждают, что каждый заслуживает право на
образование, здравоохранение и т. д. и поэтому может жить полноценной человеческой жизнью, обладая этим как правом, а не привилегией, за которую нужно платить. Социальная основа распределения
гарантирует, что каждый член коммуны может автоматически получать такие вещи по мере необходимости. Устранение обеспокоенности, которое, например, вызывает приватизированное здравоохранение, можно рассматривать как преимущество социализации, которое
не может быть отражено, скажем, в ВВП или аналогичных экономиче291

ских показателях (не говоря уже об этическом заявлении, которое оно
делает).
Однако важно отметить, что неприватизированная система здравоохранения более эффективна. Конкуренция, а также отказ в лечении людей также приводят к неэффективности, поскольку цены завышаются для оплаты рекламы, административных расходов, связанных с конкуренцией, выплаты дивидендов акционерам и так далее.
Это увеличивает расходы для тех, кому посчастливилось застраховаться, не говоря уже о стрессе, вызванном постоянным страхом потери
страховки или отказа в выплате из-за того, что страховая компания
приняла решение не в пользу пациента и его врача. Например, в 1993
г. в планах медицинского страхования Канады на накладные расходы
было отведено 0,9% расходов по сравнению с цифрами в США, составляющими 3,2% для Medicare и 12% для частных страховых компаний.
Кроме того, когда в 1971 году Канада приняла свою систему государственного финансирования, она и США потратили чуть более 7% ВВП
на здравоохранение. К 1990 году доля США выросла до 12,3% по сравнению с 9% в Канаде. С тех пор расходы продолжали расти и расти,
делая реформу здравоохранения ключевым интересом для населения,
которое страдает от нее (при условии, конечно, что им посчастливилось иметь частную страховку).
Безумие частного здравоохранения показывает преимущества
распределения излишков в масштабах всего общества. Конкуренция
наносит вред медицинскому обслуживанию и, как следствие, людям.
По словам Альфи Кона:
«Больше больниц и клиник управляются коммерческими корпорациями; многие учреждения, вынужденные бороться за «клиентов», похоже, ценят опытного директора по маркетингу выше,
чем квалифицированного сиделку. Как и в любом другом секторе
экономики, гонка за прибыль превращается в давление, направленное на снижение затрат, и самый простой способ сделать это здесь
– сократить услуги нерентабельным пациентам, то есть тем, кто
более болен, чем богат... Результат: больничные расходы на самом
деле выше в районах, здесь больше конкуренции за пациентов» [No
Contest, p. 240].
Американский либерал Роберт Каттнер соглашается:

292

«Американская система здравоохранения представляет собой
клубок несправедливости и неэффективности, и она становится
все хуже по мере того, как силы частного рынка пытаются рационализировать ее. Переход к всеобщей системе медицинского страхования одним махом разрубил бы этот гордиев узел. Он не только
обеспечит более эффективное и справедливое решение явно медицинских аспектов здравоохранения, но и, социализируя затраты на
плохое здоровье, создаст мощный финансовый стимул для общества
в целом, чтобы сделать упор на первичную профилактику... Каждая
страна с универсальной системой тратит меньше своего ВВП на
здравоохранение, чем в Соединенных Штатах... И почти в каждой
другой стране с универсальной системой продолжительность жизни от рождения выше (хотя примерно равна продолжительности
жизни в зрелом возрасте)... в большинстве стран с универсальной
системой также более высокая удовлетворенность пациентов.
Причины… должны быть очевидны. По своей природе универсальные системы тратят меньше денег на расточительные
накладные расходы и больше на первичную профилактику. Накладные расходы на медицинское страхование только в Соединенных
Штатах составляют около 1 процента ВВП по сравнению с 0,1
процента в Канаде. Хотя инфляция медицинских услуг является
проблемой повсюду, темпы инфляции затрат в универсальных системах были гораздо ниже... В период между 1980 и 1987 годами общие расходы на здравоохранение в Соединенных Штатах увеличились в 2,4 раза по сравнению с темпами роста ВВП. В странах с
универсальными системами они росли гораздо медленнее: в Швеции,
Франции, Западной Германии и Великобритании они составляли соответственно 1,2, 1,6, 1,8 и 1,7 процента...
Примечательно, что Соединенные Штаты тратят больше
всего денег на здравоохранение, но имеют наименьшее количество
коек на тысячу населения, самый низкий уровень госпитализации и
самый низкий уровень заполняемости – в сочетании с самыми высокими ежедневными расходами, самой высокой технологичностью и
самым большим количеством работников на одно койкоместо» [Everything for Sale, pp. 155-6].
В 1993 году США тратили 13,4% своего ВВП на здравоохранение
по сравнению с 10% в Канаде, 8,6% в Швеции и Германии, 6,6% в Великобритании и 6,8% в Японии. Только 40% населения США было
охвачено государственным здравоохранением, и более 35 миллионов
293

человек, 14% населения, не имели медицинской страховки на протяжении всего 1991 года, и примерно в два раза больше не имели страховки в течение некоторого периода в течение года. С точки зрения
показателей здоровья, люди США не получают соотношения цены и
качества. Ожидаемая продолжительность жизни выше в Канаде,
Швеции, Германии, Японии и Великобритании. США имеют самый
высокий уровень младенческой смертности и последние по основным
показателям здоровья, а также имеют меньше врачей на 1000 человек,
чем в среднем по ОЭСР. В целом, система США является началом универсальных систем других стран.
Конечно, будут возражать, что США – это не чистый «свободный
рынок», поэтому сравнения бессмысленны. Однако кажется странным, что более конкурентная система, более приватизированная система менее эффективна и менее справедлива, чем универсальные системы. Также кажется странным, что защитники конкуренции с радостью используют примеры из «реально существующего» капитализма
для иллюстрации своей политики, но отвергают негативные примеры
как продукт «нечистой» системы. Они хотят усидеть на двух стульях.
Примечательно, мы должны отметить, что использование излишков для общественных услуг (таких как больницы и образование)
можно увидеть из опыта испанской революции. Многие коллективы
финансировали новые больницы и колледжи для своих членов,
предоставляя сотням тысяч людей услуги, которые они никогда не
смогли бы позволить оплатить своим трудом. Это классический пример сотрудничества, помогающего кооператорам достичь гораздо
большего, чем они могли бы сделать самостоятельными изолированными действиями. То, как эта либертарная система здравоохранения
управлялась, и то, как другие общественные службы будут организованы в свободном обществе, обсуждается в главе I.5.12.
Таким образом, мы можем обобщить наш опыт различных видов
капитализма. Если вы хотите жить в обществе хорошо образованных
людей, работающих сегодня на равных в приятной обстановке и имеющих более чем достаточно свободного времени для реализации своих собственных проектов и деятельности, то требуется широкое распределение социального излишка. В противном случае вы могли бы
жить в обществе, где люди долго и усердно работают, чтобы выжить
на рынке, не имея времени или возможности для образования и досуга, и большую часть своего бодрствования ими управляют, чтобы обогатить немногих богатых, чтобы они могли жить праздной жизнью
294

(что, в свою очередь, будет вдохновлять вас на усердную работу, несмотря на то, что такое высокое неравенство порождает низкую социальную мобильность). Первое общество, по мнению некоторых, было
бы обществом самоотверженного альтруизма и «коллективизма», в то
время как второе, по-видимому, основано на «индивидуализме» и
личных интересах...
I.4.11 Если социализм устранит мотив прибыли, не пострадает ли производительность?
Во-первых, для полной ясности, под мотивом прибыли мы подразумеваем денежную прибыль. Поскольку анархисты считают, что
сотрудничество отвечает нашим личным интересам, т. е. мы извлекаем из него «прибыль» в самом широком смысле, мы не игнорируем
тот факт, что люди обычно действуют, чтобы улучшить свое положение. Однако денежная выгода – это очень узкая форма «корысти»,
настолько узкая, что во многих отношениях может нанести человеку
положительный вред (с точки зрения личного развития, межличностных отношений, экономического и социального благополучия и т. д.).
Другими словами, не воспринимайте нашу дискуссию здесь о «мотиве
прибыли» как подразумевающую отрицание личного интереса, как
раз наоборот. Анархисты просто отвергают «узкую концепцию жизни,
состоящую в том, что прибыль является единственным ведущим
мотивом человеческого общества» [Peter Kropotkin, Fields, Factories and Workshops Tomorrow, p. 25].
Во-вторых, мы не можем надеяться полностью справиться с пагубными последствиями конкуренции и стремлением к прибыли. Для
получения дополнительной информации мы рекомендуем работы
Альфи Кона «Без конкурса: Доводы против конкуренции» (No
Contest: The Case Against Competition) и «Наказание наградами: Проблема с золотыми звездами, планами поощрений,
пятерками, похвалой и другими взятками» (Punished by
Rewards: The Trouble with Gold Stars, Incentive Plans, A's,
Praise and Other Bribes). Он документирует обширные накопленные доказательства, опровергающие «здравый смысл» капитализма,
согласно которому конкуренция и прибыль являются лучшим способом организации общества.
По словам Кона, растущее количество психологических исследований показывает, что вознаграждение может снизить уровень производительности, особенно когда производительность связана с творчеством. Его книги обобщают связанные серии исследований, которые
295

показывают, что внутренний интерес к задаче – ощущение того, что
что-то стоит делать само по себе – обычно снижается, когда кто-то
вознаграждается за это. Большая часть исследований креативности и
мотивации была проведена Терезой Амабиле, доцентом психологии
Университета Брандейса, и она постоянно обнаруживала, что обещанные вознаграждения приносили наименьшую творческую работу. Таким образом, «вознаграждение убило творчество, и это было верно
независимо от типа задачи, типа вознаграждения, времени вознаграждения или возраста вовлеченных людей» [Punished by
Rewards, p. 45]. Такое исследование ставит под сомнение утверждение о том, что финансовое вознаграждение является единственным
эффективным или даже лучшим способом мотивации людей. Оно
бросает вызов бихевиористскому предположению о том, что любое
действие с большей вероятностью произойдет или будет лучше с точки зрения результата, если оно вознаграждается.
Эти результаты подтверждают результаты других научных областей. Биология, социальная психология, этнология и антропология –
все они представляют доказательства, подтверждающие сотрудничество как естественную основу человеческого взаимодействия. Например, этнологические исследования показывают, что практически все
культуры коренных народов действуют на основе в высшей степени
кооперативных отношений, а антропологи представили доказательства того, что преобладающей силой, движущей ранней человеческой
эволюцией, было кооперативное социальное взаимодействие, которое
привело к способности гоминидов к развитию культуры. Это даже погружается в капитализм, когда промышленная психология теперь
продвигает «участие рабочих» и работу в команде, потому что это решительно более продуктивно, чем иерархическое управление. Что еще
более важно, данные показывают, что кооперативные рабочие места
более продуктивны, чем те, которые организованы на других принципах. При прочих равных условиях производственные кооперативы будут в среднем более эффективными, чем капиталистические или государственные предприятия. Кооперативы часто могут добиться более
высокой производительности, даже если их оборудование и условия
хуже. Кроме того, чем лучше организация приближается к кооперативному идеалу, тем выше производительность.
Все это неудивительно для социал-анархистов (и должно заставить анархистов-индивидуалистов пересмотреть свою позицию). Петр
Кропоткин утверждал, что «[если] мы... спросим у природы: «Кто
296

наиболее приспособлен: те, кто постоянно воюет друг с другом, или
те, кто поддерживает друг друга? мы сразу видим, что те животные, которые приобретают навыки взаимопомощи, несомненно, являются наиболее приспособленными. У них больше шансов выжить,
и они достигают в своих соответствующих классах наивысшего
развития интеллекта и телесной организации» [Mutual Aid, p. 24].
Следует отметить, что, как отмечает один биолог, «идеи Кропоткина, хотя и неортодоксальные, были уважаемы с научной точки
зрения, и действительно, утверждение о том, что взаимопомощь
может быть средством повышения приспособленности, стало
стандартной частью современной социобиологии» [Douglas H.
Boucher, "The Idea of Mutualism, Past and Future", pp. 1-28, The
Biology of Mutualism: Biology and Evolution, Douglas H. Boucher
(ed.), p. 17]. Франс де Ваал (ведущий приматолог) и Джессика С. Флэк
утверждают, что Кропоткин является частью более широкой традиции, «в которой считалось, что животные помогают друг другу
именно потому, что, делая это, они достигают долгосрочных, коллективных преимуществ большей ценности, нежели краткосрочные
выгоды, полученные в результате прямой конкуренции». Они резюмируют, что «основной принцип идей [Кропоткина] был точным.
Почти семьдесят лет спустя, в статье, озаглавленной «Эволюция
взаимного альтруизма», [Роберт] Триверс усовершенствовал концепции, выдвинутые Кропоткиным, и объяснил, как сотрудничество и, что более важно, система взаимности (названная Триверсом “взаимным альтруизмом”), могла развиваться» ["'Any Animal
Whatever': Darwinian Building Blocks of Morality in Monkeys and Apes",
pp. 1-29, Journal of Consciousness Studies, Vol. 7, No. 1-2, p. 4].
Таким образом, современные исследования подтвердили аргументы Кропоткина. Это относится как к людям, так и к нечеловеческим видам. Что касается человека, то у нас есть убедительные доказательства того, что у нас есть внутренние способности и потребность в
сотрудничестве, а также внутреннее чувство справедливости и этики.
Это говорит о том, что сотрудничество является частью «человеческой
природы», поэтому исследования, показывающие, что такое поведение более продуктивно, чем конкуренция, не должны вызывать удивления – и доказательства впечатляют. Как уже отмечалось, Альфи Кон
также является автором книги «Без конкурса: Доводы против
конкуренции» (No Contest: The Case Against Competition) и
провел семь лет, изучая более 400 исследований, посвященных кон297

куренции и сотрудничеству. По Кону, есть три основных следствия
конкуренции:
Во-первых, это отрицательно сказывается на производительности и совершенстве. Это происходит из-за повышенной тревожности,
неэффективности (по сравнению с совместным использованием ресурсов и знаний) и подрыва внутренней мотивации. Конкуренция
смещает акцент на победу над другими и от внутренних мотиваторов,
таких как любопытство, интерес, превосходство и социальное взаимодействие. Исследования показывают, что совместное поведение,
напротив, постоянно приводит к хорошим результатам – вывод, который верен при широком диапазоне субъективных переменных. Интересно, что положительные преимущества сотрудничества становятся
более значительными по мере того, как задачи становятся более
сложными или когда требуется больше творчества и способности решать проблемы.
Во-вторых, конкуренция снижает самооценку и препятствует
развитию здоровых, самостоятельных личностей. Трудно достичь
сильного чувства собственного достоинства, когда самооценка зависит
от того, насколько мы сопоставимы с другими. С другой стороны, те,
чья идентичность формируется в зависимости от того, какой вклад
они вносят в групповые усилия, обычно обладают большей уверенностью в себе и более высокой самооценкой.
В-третьих, конкуренция подрывает человеческие отношения.
Люди – социальные существа; мы лучше всего выражаем нашу человечность во взаимодействии с другими. Порождая победителей и проигравших, конкуренция разрушает человеческое единство и препятствует сближению в обществе.
Социальные анархисты уже давно спорят об этом. В соревновательном режиме люди работают с противоположными целями или
исключительно ради (материальной) личной выгоды. Это приводит к
обеднению общества, а также иерархии, с отсутствием общественных
отношений, что приводит к обеднению всех вовлеченных людей (умственно, духовно, этически и, в конечном счете, материально). Это
приводит не только к ослаблению индивидуальности и социальной
дезорганизации, но и к экономической неэффективности, поскольку
энергия тратится впустую на классовые конфликты и направляется на
строительство больших и лучших клеток для защиты имущих от неимущих. Вместо создания полезных вещей человеческая деятельность
298

тратится на бесполезный труд, воспроизводящий несправедливость и
авторитарную систему.
В целом результаты конкуренции (задокументированные целым
рядом научных дисциплин) показывают ее бедность, а также указывают на то, что сотрудничество является средством выживания наиболее приспособленных.
Более того, представление о том, что материальное вознаграждение приводит к лучшей работе, просто неверно. Основанные на простой бихевиористской психологии, такие аргументы не выдерживают
испытания долгосрочным успехом (и, по сути, могут быть контрпродуктивными). В самом деле, это означает относиться к людям как к
немногим лучше, чем к домашним животным или другим животным
(Кон утверждает, что «не случайно теория, лежащая в основе «делайте это, и вы получите то», вытекает из работы с другими видами или из того, что управление поведением часто описывается
словами, более подходящими для животных». Другими словами,
это «по самой своей природе бесчеловечно». Вместо того, чтобы просто быть мотивированными внешними стимулами, подобно мотивации безмозглых роботов, люди не пассивны. Мы «существа, обладающие естественным любопытством к себе и своему окружению,
которые ищут и преодолевают трудности, пробуют и осваивают
навыки и достигают компетентности, а также ищут новые уровни сложности в том, что мы учимся и делаем… в общем, мы воздействуем на окружающую среду настолько, насколько она на нас воздействует, и мы делаем это не просто для того, чтобы получить
вознаграждение» [Punished by Rewards, p. 24 and p. 25].
Кон представляет обширные доказательства в поддержку своего
дела, которые вознаграждают вредную деятельность и отдельных лиц.
Здесь мы не можем отдать должное этому, поэтому приведем несколько примеров. Одно исследование со студентами колледжей показало,
что те, кому платили за работу над головоломкой, «тратили на нее
меньше времени, чем те, кому не платили», когда им был предоставлен выбор, работать над ней или нет. «Оказалось, что работа за вознаграждение снижает интерес людей к задаче». Другое исследование с детьми показало, что «внешнее вознаграждение снижает
внутреннюю мотивацию» [Там же, p. 70 and p. 71]. Десятки других
исследований подтвердили это. Это происходит потому, что вознаграждение фактически говорит о том, что данное действие не стоит
299

делать само по себе – и зачем кому-то хотеть делать что-то, для чего
его нужно подкупить?
На рабочем месте происходит аналогичный процесс. Кон представляет обширные доказательства того, что внешняя мотивация не
работает даже в этом случае. Действительно, он утверждает,
что «экономисты ошибаются, если думают о работе как о «бесполезности» – о чем-то неприятном, что мы должны делать, чтобы
купить то, что нам нужно, просто как о средстве для достижения
цели». Кон подчеркивает, что «предполагать, будто деньги – это
то, что движет людьми, значит принять скудное понимание человеческой мотивации». Более того, «риск любой системы поощрения или оплаты по результатам работы заключается в том, что
она сделает людей менее заинтересованными в своей работе и, следовательно, менее вероятно, что они будут подходить к ней с энтузиазмом и стремлением к совершенству. Кроме того, чем теснее мы связываем вознаграждение (или другие награды) с
производительностью, тем наибольший ущерб мы наносим» [Там же, p. 131, p. 134 and p. 140].
Кон утверждает, что идею о том, что люди будут работать только
ради прибыли или вознаграждения, «можно справедливо назвать
бесчеловечной», если «способность к ответственным действиям,
естественная любовь к обучению и желание делать хорошую работу уже являются частью того, кто мы есть». Кроме того,
это «способ попытки контролировать людей», и поэтому «любой,
кого беспокоит модель человеческих отношений, основанной главным образом на идее, что один человек контролирует другого, должен задуматься, так ли безобидны вознаграждения, какими их иногда изображают». Таким образом «невозможно обойти тот факт,
что основная цель вознаграждения по заслугам является манипулятивной». Один наблюдатель более прямо характеризует поощрения как «унизительные», поскольку на самом деле они передают
сообщение: “Угождайте большому папочке-боссу, и вы получите
вознаграждение, которое босс сочтет нужным”» [Там же, p. 26].
Учитывая, что большая часть работы контролируется другими и
может вызывать ненависть при капитализме, это не означает, что так
и должно быть. Ясно, что даже в условиях наемного рабства большинство работников могут найти и находят работу интересной и стремятся
выполнять ее хорошо – не из-за возможного вознаграждения или
наказания, а потому, что мы ищем смысл в своей деятельности и ста300

раемся делать ее хорошо. Учитывая, что исследования показывают,
что структуры работы, ориентированные на вознаграждение, вредят
производительности и совершенству, социальные анархисты не просто надеются обосновать свои идеи. Такое исследование подтверждает
комментарии Кропоткина:
«Наемный труд есть крепостной труд; он не может, не должен производить все, что мог бы произвести. И давно пора перестать верить легенде, которая представляет наемный труд как
лучший стимул к производительному труду. Если сегодня промышленность приносит в сотни раз больше, чем во времена наших дедов,
то это связано с внезапным бурным развитием физических и химических наук в конце [XVIII] века, не благодаря капиталистической
организации наемного труда, а вопреки ей» [The Conquest of
Bread, p. 150].
По этим причинам социальные анархисты уверены, что устранение мотива прибыли в контексте самоуправления не повредит производительности и творчеству, а, скорее, повысит их (в рамках авторитарной системы, в которой рабочие увеличивают власть и доходы бюрократов, мы можно ожидать разных результатов). Обеспечив контроль за своей работой и рабочими местами, все рабочие могут в полной мере проявить свои способности. Это приведет к всплеску творчества и инициативы, а не к их сокращению.
I.4.12 Не будет ли вновь возникать тенденция к капиталистическому предпринимательству?
Это обычное возражение правых «либертарианцев». Роберт Нозик, например, представил себе следующий сценарий:
«Мелкие производства непременно возникли бы в социалистическом обществе, если их не запретить. Я переплавляю некоторые
из моих личных вещей… и собираю машину из полученного материала. Я предлагаю вам и другим еженедельную лекцию по философии в
обмен на то, что вы крутите ручку моей машины, продукцию которой я обмениваю еще на какие-то другие вещи и т.д. Некоторые
люди могли бы даже захотеть бросить свою работу в социалистическом секторе и работать на полную ставку в этом частном секторе.... [Таким образом] частная собственность, даже на средства
производства, может возникнуть в социалистических обществах...
[и поэтому] социалистическому обществу пришлось бы запретить
301

капиталистические акты между совершеннолетними, совершенные
по взаимному согласию» [Анархия, государство и утопия].
В этом аргументе есть множество ошибочных предположений, и
мы обсудим их здесь. Ключевыми недостатками являются смешение
обмена с капитализмом и типично скудное собственническое представление о том, что свобода – это, по сути, свобода продать свою свободу, стать наемным рабом и, таким образом, несвободным. Оглядываясь на историю, можно сказать, что оба эти предположения ошибочны. Во-первых, хотя рынки и обмен существовали тысячи лет, капитализма не было. Наемный труд возник относительно недавно и
был доминирующим способом производства в лучшем случае пару сотен лет. Во-вторых, немногие люди (при наличии выбора) свободно
становились наемными рабами. Точно так же, как дети рабов часто
считали рабство «естественным» порядком, так же думают и нынешние рабочие. Однако, как и в случае с движимым рабством, для достижения такой «естественной» системы требовалось существенное
государственное принуждение.
Как обсуждалось в подразделе F.8, реально существующий капитализм не был создан процессом, описанным Нозиком: требовалось
существенное вмешательство государства, чтобы отделить рабочих от
средств производства, которые они использовали, и чтобы в конечном
итоге гарантировать, что ситуация, в которой они продали свою свободу владельцу собственности, считалась «естественной». Без этого
принуждения люди не стремятся продавать свою свободу другим.
Мюррей Букчин резюмировал исторические данные, отметив, что «в
каждом докапиталистическом обществе противодействующие силы... существовали, чтобы ограничить рыночную экономику». Он
указывал на «способность деревенских общин сопротивляться
вторжению торговли и деспотических политических форм в прочный общественный субстрат» [The Ecology of Freedom, pp. 2078]. Анархист-антрополог Дэвид Грэбер отмечает, что в древнем средиземноморском мире «[хотя] периодически встречаются свидетельства договоренностей, которые на современный взгляд выглядят
как договоры наемного труда, но при ближайшем рассмотрении они
почти всегда на самом деле оказываются договорами об аренде рабов... Таким образом, свободные мужчины и женщины избегали всего,
что отдаленно напоминало наемный труд, рассматривая его, по
сути, как рабство, сдавая себя в аренду». Это означает, что наемный
труд «(в отличие, скажем, от получения вознаграждения за профес302

сиональные услуги) предполагает определенную степень подчинения: рабочий должен в какой-то степени подчиняться своему работодателю. Именно поэтому в большую часть истории свободные
мужчины и женщины стремились избегать наемного труда, и поэтому на протяжении большей части истории капитализм… так и
не возник» [Possibilities, p. 92].
Таким образом, хотя идея о том, что люди с радостью станут
наемными рабами, может быть довольно распространенной сегодня
(особенно среди сторонников капитализма), история свидетельствует
о том, что люди, имея выбор, предпочтут самозанятость и будут сопротивляться наемному труду (часто до смерти). Как отмечал
Е. П. Томпсон, для рабочих конца XVIII–начала XIX вв. «разрыв в
статусе между “слугой”, наемным рабочим, подчиняющимся приказам и дисциплине хозяина, и ремесленником, который мог «приходить и уходить» по своему усмотрению, был достаточно широк,
чтобы люди скорее проливали кровь, чем позволяли толкать себя с
одной стороны на другую. правильно» [The Making of the English
Working Class, p. 599]. Более ста лет спустя сельский рабочий класс
Арагона выказал такую же неприязнь к наемному рабству. После того,
как коммунистические войска уничтожили их самоуправляемые коллективы, «обездоленные крестьяне, непримиримые коллективисты,
отказались работать в системе частной собственности и еще
меньше желали сдавать свой труд в аренду» [Jose Peirats, Anarchists in the Spanish Revolution, p. 258]. Сельская экономика рухнула, поскольку бывшие коллективисты отказались быть слугами
меньшинства.
Люди, вкусившие свободы, вряд ли вернутся к угнетению. Следовательно, любое представление о том, что люди станут наемными рабами по выбору в свободном обществе, основано на предположении,
будто то, что люди принимают по необходимости при капитализме,
без изменений перейдет в свободное общество. Это предположение
необоснованно, и анархисты ожидают, что, когда люди начнут бороться за свободу и вкусят удовольствия свободы, они не примут добровольно опять унизиться, имея хозяина – и, как показывает история, у
нас есть некоторые доказательства в поддержку нашего аргумента.
Думать о том, будут ли люди «свободны» отчуждать свою свободу, кажется странно униженным взглядом на свободу – это немного похоже
на провозглашение ограничением свободы «запрета» владения ра303

бами (и, как отмечено в главе F.2.2), Нозик поддерживал добровольные рабские контракты).
Таким образом, анархисты считают маловероятным видение Нозиком несвободы, развивающейся из свободы. Как отмечает анархосиндикалист Джефф Стейн, «единственная причина, по которой рабочие хотят быть нанятыми капиталистами, заключается в том,
что у них нет других средств к существованию, нет доступа к
средствам производства, кроме продажи себя. Для существования
капиталистического сектора должна существовать какая-то
форма частной собственности на производственные ресурсы и дефицит альтернатив. Рабочие должны быть в состоянии экономического отчаяния, чтобы они были готовы отказаться от равного
права голоса в управлении своими повседневными делами и согласиться с боссом» ["Market Anarchism? Caveat Emptor!", Libertarian
Labour Review, no. 13].
В анархическом обществе никому не нужно «запрещать» капиталистические действия. Все, что нужно делать людям, –
это воздерживаться от помощи потенциальным капиталистам в создании монополий на производственные активы. Это потому, что, как
мы отмечали в главе B.3.2, капитализм не может существовать без какой-либо формы государства для защиты таких монополий. В либертарно-социалистическом обществе, конечно, с самого начала не было
бы государства, и поэтому не могло быть и речи о том, чтобы оно
«воздерживало» людей от каких-либо действий, включая защиту монополий горе-капиталистов на средства производства. Другими словами, потенциальные капиталисты столкнутся с жесткой конкуренцией за рабочих в анархическом обществе. Это связано с тем, что самоуправляемые рабочие места могли бы предложить работникам больше
преимуществ (таких как самоуправление, лучшие условия труда и т.
д.), чем предполагаемые капиталистические. Будущие капиталисты
должны были бы предложить не только отличную заработную плату и
условия, но и, по всей вероятности, рабочий контроль и рассрочку на
использованный капитал. Шансы на получение прибыли после отмены различных монополий, связанных с капитализмом, невелики.
Таким образом, потенциальный капиталист «не [был бы] в состоянии получить помощь или людей для эксплуатации» и «не
нашел бы их, потому что никто, имеющий право на средства производства и свободный работать самостоятельно или наравне с
другими в крупных производственных организациях не хотел бы,
304

чтобы их эксплуатировал мелкий собственник» [Malatesta, Errico
Malatesta: His Life and Ideas, pp. 102-103]. Так где же поклонник
капитализма найдет людей, которые будут на него работать? Как
утверждал Кропоткин:
«Повсюду вы обнаружите, что богатство богатых проистекает из бедности бедных. Вот почему анархическому обществу не
нужно бояться появления [миллионера], который поселится в его
среде. Если каждый член сообщества знает, что после нескольких
часов производительного труда он [или она] будет иметь право на
все удовольствия, которые предоставляет цивилизация, и на те более глубокие источники наслаждения, которые искусство и наука
предлагают всем, кто их ищет, он [или она] не будет продавать
свою рабочую силу... Никто не согласится работать на обогащение
вашего [миллионера]» [Conquest of Bread, p. 61].
Однако предположим, что есть самозанятый изобретатель
Фергюсон, который изобретает новую инновацию без помощи обобществленного сектора. Украдут ли анархисты его идею? Нисколько.
Синдикаты, которые, согласно гипотезе, были организованы людьми,
верящими в то, что производители получат полную стоимость своего
продукта, заплатят Фергюсону справедливую сумму за его идею, которая затем станет общепринятой в обществе. Однако, если он откажется продать свое изобретение и вместо этого попытается заявить о патентной монополии на него, чтобы собрать группу наемных рабов для
эксплуатации, никто не согласится работать на него, если они не получат полный контроль как над продуктом их труда, так и над самим
процессом труда. И если предположить, что он действительно нашел
кого-то, готового работать на него (и, таким образом, подчиняться
ему), будущий капиталист должен был бы обеспечить такие превосходные условия и платить такую хорошую заработную плату, что его
прибыль уменьшилась бы почти до нуля. Более того, ему придется
столкнуться с рабочими, чьи соседи будут поощрять их к созданию
профсоюза и забастовке, требуя еще лучших условий и оплаты труда,
включая рабочий контроль и так далее. Такая боевая рабочая сила
была бы последним, чего пожелал бы капиталист. Кроме того, мы
могли бы предположить, что они также отказались бы работать на кого-то, если бы они также не получили капитал, который использовали
в конце своего контракта (т.е. система «покупки в рассрочку» на используемые средства производства). Другими словами, устранив госу305

дарственнические опоры капитализма, будущим капиталистам будет
трудно «конкурировать» с кооперативным сектором, и они не смогут
эксплуатировать чужой труд.
При системе общественного производства (при социальном
анархизме) и взаимных банков (при индивидуалистическом анархизме) ростовщичество, т. е. взимание платы за использование монополизированной вещи, примером которой являются патенты, стало
бы невозможным, и изобретатель будет, как и любой другой рабочий,
обмениваться продуктом своего труда. Как утверждал Бенджамин Такер, «патентная монополия… состоит в защите изобретателей и
авторов от конкуренции в течение периода времени, достаточного
для того, чтобы они могли вымогать у людей вознаграждение,
чрезвычайно превышающее трудовую меру их услуг – другими словами, предоставление некоторым людям права собственности на
срок в соответствии с законами и фактами природы и права взимать с других дань за пользование этим природным богатством,
которое должно быть открыто для всех, наполнил бы его выгодоприобретателей благотворным страхом перед конкуренцией, заставившим бы их довольствоваться оплатой за свои услуги, равной
той, которую другие рабочие получают за свои, и обеспечивать ее,
размещая свои продукты и работы на рынке с самого начала по таким низким ценам, что их направления деятельности будут не более заманчивыми для конкурентов, чем любые другие направления» [The Anarchist Reader, pp. 150-1].
Итак, если у кого-то есть рабочая сила для продажи, то он заслуживает свободного общества, в котором можно это сделать, как однажды заметил Такер. В такой среде количество людей, ищущих работу,
будет настолько низким, что уровень эксплуатации будет равен нулю.
Неудивительно, что столкнувшись с самозанятой ремесленной рабочей силой, капиталисты постоянно обращаются к государству за созданием «правильных» рыночных сил. Таким образом, без этатизма,
поддерживающего различные классовые монополии капиталистических привилегий, капитализм не стал бы господствующим.
Следует также отметить, что Нозик допускает в своем случае серьезную ошибку. Он исходит из того, что «права пользования», связанные с анархическим (т.е. социалистическим) обществом, идентичны «правам собственности» капиталистического общества. Это не так,
поэтому его аргумент ослабевает и теряет свою силу. Проще говоря, не
существует такой вещи, как абсолютный или «естественный» закон
306

собственности. Как указывал Джон Стюарт Милль, «полномочия исключительного использования и контроля очень разнообразны и
сильно различаются в разных странах и в разных состояниях общества». Таким образом, Нозик вводит в свой пример идеологическую
подоплеку, ошибочно истолковывая социализм (или любое другое
общество, если на то пошло) как определение распределения капиталистических прав собственности наряду с богатством. Как утверждал
Милль: «Одной из наиболее часто совершаемых ошибок, которая
является источником величайших практических ошибок в человеческих делах, является предположение, что одно и то же имя всегда
означает одно и то же скопление идей. Ни одно слово не было предметом такого рода недоразумений, как слово “собственность”» ["Chapters on Socialism," Principles of Political Economy, p.
432].
Другими словами, Нозик предполагает, что во всех обществах
капиталистические права собственности распределяются вместе с потребительскими и производственными благами. Как комментирует
Чейни К. Райан, «разные концепции справедливости различаются не
только тем, как они будут распределять владения общества, но и
тем, какие права люди имеют на свои владения после того, как они
были распределены» ["Property Rights and Individual Liberty", pp. 32343, Reading Nozick, Jeffrey Paul (Ed.), p. 331]. Это означает, что когда
товары распределяются в либертарном социалистическом обществе,
люди, которые их получают или берут, имеют особые права (использования) на них. Пока человек оставался членом коммуны и соблюдал
правила, которые он помог создать в этой коммуне, он мог в полной
мере использовать ресурсы этой коммуны и мог использовать свое
имущество по своему усмотрению (даже «переплавить его» создать
новую машину или что-то еще). Если бы он использовал эти ресурсы
для создания предприятияс целью найма (т. е. эксплуатации и угнетения) других, то он, по сути, заявил бы о своем выходе из цивилизованного общества и, как следствие, был бы лишен преимуществ сотрудничества. Фактически он окажется в той же ситуации, что и человек,
не желающий вступать в синдикат (смотрите главу I.3.7). Если бы человек действительно желал использовать ресурсы с целью найма рабочих, то он фактически отстранился бы от «социалистического общества» и, таким образом, общество запретило бы ему использовать его ресурсы (т.е. ему пришлось бы покупать доступ ко всем ресурсам, которые он в настоящее время захватил как должное).
307

Будет ли это ограничением свободы? Хотя это можно считать таковым с точки зрения скудных определений капитализма, это не так.
На самом деле, это отражает ситуацию в рамках капитализма: имущество, которым кто-то владеет, не является его или ее собственностью
(в капиталистическом смысле), точно так же, как служебный автомобиль в настоящее время не является собственностью работника при
капитализме. Хотя работник может использовать корпоративную машину вне работы, ему не хватает «свободы», чтобы продать ее или переплавить и превратить в производственные механизмы. Такое отсутствие абсолютной «собственности» в свободном обществе не уменьшает свободы больше, чем в данном случае.
Этот момент подчеркивает еще один недостаток аргументации
Нозика. Если его аргумент верен, то он в равной степени применим и
к капиталистическому обществу. В течение 40 часов и более в неделю
рабочие нанимаются начальником. В это время им даются ресурсы
для использования, и им определенно не разрешается переплавлять
эти ресурсы для создания своих машин или использовать ресурсы, к
которым им был предоставлен доступ, для реализации своих планов.
Это может в равной степени относиться и к арендованному жилью,
например, когда арендодатели запрещают работать из дома или продавать предоставленную мебель. Таким образом, по иронии судьбы, «капиталистическому обществу пришлось бы запретить капиталистические акты между совершеннолетними, совершенные
по взаимному согласию» – и оно делает это постоянно.
Более того, следует подчеркнуть, что капитализм не только запрещает капиталистические акты между совершеннолетними по обоюдному согласию, но и включает постоянный запрет на социалистические акты между совершеннолетними по обоюдному согласию.
Например, если рабочие согласятся создать профсоюз, начальник может их уволить. Если они решат контролировать свою работу, начальник может уволить их за неподчинение приказам. Таким образом, капитализм запрещает такие элементарные свободы, как ассоциация и
свобода слова, по крайней мере, для большинства, для наемных рабов.
Зачем людям искать такую «свободу» в свободном обществе?
Конечно, ответ Нозика на этот вопрос будет заключаться в том,
что вовлеченные лица «согласились» с этими правилами, когда подписывали контракт. Но то же самое можно сказать и об анархическом
обществе – они свободно вступают и свободно покидают его. Чтобы
присоединиться к анархо-коммунистическому обществу, нужно было
308

бы просто согласиться свободно «обменять» продукт своего труда с
другими членами этого общества, а не создавать в нем угнетающие
или эксплуататорские социальные отношения. Если это «авторитарно», то и капитализм авторитарен – и мы должны подчеркнуть, что,
по крайней мере, анархические ассоциации основаны на самоуправлении, и поэтому вовлеченные лица имеют равное право голоса в обязательствах, которыми они живут.
Заметьте также, что Нозик перепутал обмен с капитализмом («Я
предлагаю вам и другим еженедельную лекцию по философии в обмен… на другие вещи»). Это явная ошибка того, кто претендует на
звание эксперта по капитализму, потому что определяющей чертой
капитализма является не обмен (который, очевидно, имел место задолго до появления капитализма), а трудовые договоры, предусматривающие наемный труд. Пример Нозика – это просто прямой трудовой договор между производителем и потребителем. Он не предполагает наемного труда, что делает капитализм капитализмом. Либертарный социализм предотвращает только этот последний тип трансакций – и не «запрещая» их, а просто отказываясь поддерживать
условия, необходимые для их совершения, т. е. защиту капиталистической собственности.
Кроме того, мы должны отметить, что Нозик также смешивал «частную собственность на средства производства» с капитализмом. Освободительный социализм может быть легко совместим
с «частной собственностью на средства производства», когда
эта «частная собственность» ограничивается тем, что использует
самозанятый рабочий, а не капиталистической собственностью (смотрите главу G.2.1). Другими словами, Нозик перепутал докапиталистические формы производства с капиталистическими (смотрите главу
G.1.2). Таким образом, владение средствами производства людьми, не
входящими в свободную коммуну, вполне приемлемо для социальных
анархистов (смотрите главу I.6.2).
Таким образом, у анархистского общества будет гибкий подход к
(ошибочному) аргументу Нозика. Люди в свободное время могли
бы «обменять» свое время и имущество по своему усмотрению.
Это не «капиталистические акты», независимо от утверждений Нозика. Однако в тот момент, когда человек применяет наемный труд,
этим актом он нарушает соглашения со своими товарищами и, следовательно, больше не является частью «социалистического общества». Это означало бы, что он больше не будет иметь доступа к бла309

гам общественной жизни и к общему имуществу. По сути, он поставил
бы себя вне своего сообщества и должен быть справедлив к себе. Ведь
если он желает создать «частную собственность» (в капиталистическом смысле), то он не имеет права доступа к общему имуществу без
платы за это право. Для тех, кто становится наемными рабами, социалистическое общество, вероятно, было бы менее строгим. Как утверждал Бакунин:
«Поскольку свобода каждого человека неотъемлема, общество
никогда не должно позволять какому-либо лицу на законных основаниях отчуждать свою [или чужую] свободу или заключать какойлибо договор с другим на любой основе, кроме как на основе полного
равенства и взаимности. Однако он не должен иметь полномочий
лишить юридического статуса мужчину или женщину, настолько
лишенных всякого чувства личного достоинства, что они вступят
в отношения добровольного рабства с другим лицом, но будут считать их живущими за счет частной благотворительности и, следовательно, неспособными пользоваться политическими правами в
течение всего срока действия этого рабского положения» [Michael Bakunin: Selected Writings, pp. 68-9].
Наконец, мы должны также отметить, что Нозик также игнорировал тот факт, что приобретение должно предшествовать передаче,
а это означает, что до того, как произойдут «согласованные» капиталистические акты, им должны предшествовать индивидуальные акты.
Как утверждалось в главе B.3.4, Нозик не представил убедительных
аргументов, почему природные ресурсы, находящиеся в общем владении, могут быть присвоены отдельными лицами. Это значит, что его
защита передачи абсолютных капиталистических прав собственности
на ресурсы несостоятельна. Более того, его аргумент в пользу такого
присвоения игнорирует тот факт, что свободы очень определенно
ограничены частной собственностью (и следует иметь в виду, что уничтожение общедоступных ресурсов, таких как деревенские общины,
было навязано государством – см. главу F.8.3). Как указывалось в подразделе F.2, правых «либертарианцев» лучше было бы назвать «пропертарианцами» (почему свобода имеет первостепенное значение в
аргументах против социализма, а не тогда, когда частная собственность ограничивает свободу?). Как указывает Чейни С. Райан, Нозик «ссылается на личную свободу как на решающее основание для
отказа от шаблонных принципов справедливости [таких как соци310

ализм] и ограничений на владение капиталом... но там, где права
частной собственности, по общему признанию, ограничивают свободы среднего человека, он, кажется, совершенно счастлив обменять эти свободы на материальную выгоду для общества
в целом» [Там же, p. 339]. Это можно увидеть по его отсутствию комментариев о том, как капитализм запрещает социалистические акты
между совершеннолетними по обоюдному согласию, не говоря уже о
довольно многих многочисленных капиталистических актах в довершение.
Таким образом, приобретение ресурсов Нозиком основано на
том, что потенциальный капиталист крадет ресурсы, находящиеся в
общественной собственности, и запрещает другим использовать их.
Это, очевидно, ограничило бы свободу тех, кто в настоящее время их
использует, и поэтому вызвало бы яростное сопротивление со стороны
членов сообщества. Как заметил Мюррей Букчин, свободное общество
основано на «практике узуфрукта, свободе отдельных лиц в сообществе присваивать ресурсы только в силу того факта, что они их
используют. Такие ресурсы принадлежат пользователю до тех пор,
пока они используются» [The Ecology of Freedom, p. 116]. Поскольку потенциальный капиталист фактически не использует созданные
им машины, он будет постоянно беспокоиться о том, что их наемные
рабы просто экспроприируют их – при полной поддержке местной
коммуны и ее федераций.
Итак, в заключение, этот вопрос включает в себя некоторую
странную логику (и множество предположений, вызывающих вопросы), и в конечном итоге терпит неудачу в своей попытке доказать, что
либертарианский социализм должен «запрещать капиталистические акты между людьми». Кроме того, Нозик не может поддерживать создание частной собственности из общественной. Это также
подрывает капитализм, потому что эта система должна запрещать социалистические акты между отдельными людьми. Таким образом,
общество Нозика запретило бы захват неиспользуемой собственности
или посягательство на частную собственность, а также, скажем, создание профсоюзов против воли владельца собственности (который является сувереном над своей собственностью и теми, кто ею пользуется)
или использование ресурсов рабочего места с целью удовлетворить
потребности производителя, а не владельца. Таким образом, Нозик
показывает, как иерархическая природа капитализма означает, что
311

капиталистическое общество «запрещает социалистические акты
между совершеннолетними совершенные по взаимному согласию».
I.4.13 Кто будет выполнять грязную или неприятную работу?
Эта проблема затрагивает каждое общество, в том числе, конечно, и капитализм. При капитализме эта проблема «решается» путем
обеспечения того, чтобы такую работу выполняли те, кто находится в
самом низу социального уймища. Другими словами, на самом деле это
вообще не решает проблему – это просто гарантирует, что некоторые
люди будут заниматься этой работой большую часть своей трудовой
жизни. Большинство анархистов отвергают это ошибочное решение в
пользу чего-то лучшего, такого, что разделяет хорошее с плохим и таким образом гарантирует, что жизнь каждого станет лучше. То, как
это будет сделано, зависит от типа либертарного сообщества, членом
которого вы являетесь.
Очевидно, мало кто станет возражать против идеи, что люди будут добровольно заниматься тем, что им нравится делать. Однако есть
виды работ, которые мало кому понравятся (например, сбор мусора,
переработка сточных вод, опасные работы и т. д.). Так как же анархистское общество справится с этим?
Очевидно, что не все «работы» одинаково интересны или доставляют удовольствие. Иногда утверждают, что люди начнут объединяться или создавать синдикаты, которые занимаются более интересной деятельностью. В результате этого процесса избыток рабочих
окажется на более приятных «работах», в то время как скучные и
опасные будут страдать от нехватки желающих. Следовательно, согласно аргументу, социалистическое общество должно было бы заставлять людей выполнять определенную работу, а для этого необходимо государство. Очевидно, этот аргумент игнорирует тот факт, что
при капитализме обычно наименее хорошо оплачивается скучная,
опасная работа с худшими условиями труда. Кроме того, этот аргумент
игнорирует тот факт, что при рабочем самоуправлении скучная, опасная работа будет сведена к минимуму и максимально преобразована.
Только при капиталистической иерархии люди не в состоянии улучшить качество своей работы и рабочей среды. Как утверждал Джордж
Барретт:
«В настоящее время все так странно устроено, что это просто грязная и неприятная работа, которую люди будут делать за
копейки, и, следовательно, нет большой спешки изобретать маши312

ны, чтобы заменить их. В свободном обществе, с другой стороны,
ясно, что неприятная работа будет одной из первых вещей, которую машина будет призвана устранить. Поэтому вполне справедливо утверждать, что неприятная работа в значительной степени исчезнет в анархическом обществе» [Objections to Anarchism,
p. 361].
Более того, большинство анархистов сочло бы, что аргумент о
том, будто будет поток рабочих, занимающих «легкие» места работы,
абстрактен и игнорирует динамику реального общества. В то время
как многие люди попытаются создать новые продуктивные синдикаты, чтобы выразить себя в инновационной работе помимо существующих исследований и разработок, проводимых в рамках существующих синдикатов, идея о том, что большинство людей бросит свою текущую работу в мгновение ока, безумна. Рабочее место – это сообщество и часть сообщества, и люди будут ценить связи, которые у них
есть со своими коллегами по работе. Таким образом, они будут знать о
влиянии своих решений как на самих себя, так и на общество в целом.
Таким образом, хотя мы и ожидаем текучку рабочих между синдикатами, массовые переводы, заявленные в этом аргументе, маловероятны. Большинство рабочих, которые действительно хотели попробовать себя в новой работе, претендовали бы на рабочие места в синдикатах, которым требовались бы новые люди, а не создавали бы свои
собственные. Из-за этого текучка кадров будет умеренной и легко
управляемой.
Однако возможность массового дезертирства существует, и поэтому ее необходимо учитывать. Так как же либертарное социалистическое общество поступило бы с большинством своих рабочих, решивших выполнять интересную работу, оставив скучную и/или опасную работу невыполненной? Это, конечно, зависит от рассматриваемого типа анархизма, и каждый из них предлагает альтернативные
способы обеспечения того, чтобы индивидуальные предпочтения в
отношении определенных видов труда соответствовали требованиям
общественного спроса на труд.
При индивидуалистическом анархизме и мютюэлизме те, кто
желал бы выполнения определенной формы работы, заключали бы
соглашение с рабочими или кооперативом и платили бы им за выполнение соответствующей работы. В кооперативе, как утверждал Прудон, «образование, наставление и ученичество человека должны...
быть направлены так, чтобы, позволяя ему выполнять свою долю
313

неприятных и противных работ, они также могли бы давать разнообразную работу и знани и могли гарантировать ему... энциклопедическое менталитет и достаточный доход» [General Idea of
the Revolution, p. 222]. Что касается неприятных задач для других
людей (например, сбор и переработка коммунального мусора), то тогда отдельные лица объединялись бы в кооперативы, которые должны
были бы найти свое место на рынке, и это гарантировало бы, что такая
работа будет выполняться на тех условиях, на каких они заключили
бы контракты с другими на предоставление соответствующих услуг.
Однако это может привести к тому, что некоторые люди будут постоянно выполнять неприятную работу, и поэтому вряд ли это решение.
Как и при капитализме, мы можем видеть, как некоторые люди делают ужасную работу, потому что это лучше, чем вообще ничего не делать. Это решение поддержали бы немногие анархисты.
При коллективистском или коммунистическом анархическом
обществе такого исхода следует избегать, насколько это возможно.
Ноам Хомский указывает на две возможные альтернативы: одна, «в
которой нежелательная работа после всех усилий, направленных на
то, чтобы сделать ее значимой, распределяется», и другая, «где
нежелательная работа получает высокую дополнительную плату,
так что люди добровольно решают ее выполнять». Такие схемы «согласуются с... анархическими принципами», в отличие от нынешней ситуации, когда «нежелательная работа отдается наемным рабам» [Radical Priorities, p. 220]. Другой путь, в некоторой
степени дополняющий эти два, мог бы быть взят из «крестьянского
отношения к труду» и его «наиболее поразительной черты», степени, «в которой любой вид общинного труда, каким бы обременительным он ни был, может быть превращен самими работниками в
праздник, который служит укреплению общинных связей». [The
Ecology of Freedom, p. 342].
Было бы легко представить себе свободное сообщество, которое
как можно более справедливо распределяет такие задачи между членами сообщества, например, выделяя несколько дней в месяц всем
подходящим членам сообщества для выполнения работы, которую
никто не делает добровольно. Это вскоре гарантировало бы, что эту
работу выполнили бы, особенно если это было частью фестиваля или
перед вечеринкой. Таким образом, каждый разделяет как неприятные, так и приятные задачи (и, конечно, сводит к минимуму время,
затрачиваемое на это каждым человеком). Или, для очень популяр314

ных задач, людям также придется выполнять неприятные задачи. Таким образом, популярные и непопулярные задачи могут уравновешивать друг друга. Или такие задачи можно было бы случайным образом
чередовать посредством лотереи. Возможностей много и, несомненно,
свободный человек попробует много разных в разных областях.
Другим возможным решением могло бы быть следование идеям
Джосайи Уоррена и принятие во внимание нежелательности работы
при рассмотрении уровня полученных трудовых чеков или общего количества отработанных часов. Другими словами, в коллективистском
обществе индивидуумы, выполняющие неприятную работу, могут
быть «вознаграждены» (наряду с общественным уважением) несколько более высокой оплатой – например, количество трудовых чеков за
такую работу будет кратно стандартной сумме, причем фактическая
цифра связана с тем, насколько предложение превышает спрос (в
коммунистическом обществе возможно аналогичное решение, при котором количество необходимых часов, требуемых индивидууму, сокращается на величину, соответствующую нежелательности выполняемой работы). Фактические уровни «вознаграждения» будут определяться соглашениями между синдикатами. Например, если для данного вида работы желающих выполнять ее на 50 % больше, чем требуется на самом деле, то стоимость труда за один час работы в этой отрасли будет соответственно меньше одного часа. Если заявлено меньшее количество людей, чем требуется, то стоимость рабочей силы увеличится, как и время отпуска и т. д. Для «рабочих» мест, где предложение превышает спрос, было бы легко организовать схему разделения труда, чтобы обеспечить большинству людей возможность выполнять такую работу (наряду с такими методами, как повышение
стоимости часа труда, сокращение отпуска и т.п.).
Таким образом, «спрос и предложение» на рабочих вскоре приблизится друг к другу. Кроме того, коллективистское общество было
бы лучше, чем нынешняя система, для обеспечения разделения труда
и других методов равномерного распределения неприятных и приятных задач по всему обществу благодаря своим органам самоуправления и растущему общественному сознанию посредством участия и дебатов внутри них.
Решение анархо-коммунистического общества было бы похоже
на коллективистское. Между его членами по-прежнему будут существовать базовые соглашения о проделанной работе, и поэтому для
трудоустройства с избыточным предложением рабочих количество ча315

сов, необходимых для соблюдения согласованного минимума, будет
соответственно увеличиваться. Например, в отрасли со 100процентным избытком добровольцев минимальная потребность в них
увеличится (скажем) с 20 часов в неделю до 30 часов. В отрасли с
меньшим количеством претендентов, чем требуется, количество требуемых часов уменьшится, а также увеличится время отпуска и так далее. Как утверждал Г.Д.Х. Коул по этому поводу:
«Давайте прежде всего путем самого полного применения машин и научных методов устраним или сократим... «грязную работу», допускающую такое обращение. Этого никогда не пробовали...
при капитализме... Дешевле эксплуатировать и разорять людей...
Во-вторых, давайте посмотрим, без каких форм «грязной работы»
мы можем обойтись... [и] если какая-либо форма работы не только
неприятна, но и унизительна, мы обойдемся без нее, чего бы это ни
стоило. Ни один человек не должен быть допущен или принужден к
выполнению работы, которая унижает его достоинство. Втретьих, для той скучной или неприятной работы, которая еще
остается, давайте предложим любые особые условия, необходимые
для привлечения необходимых работников, не в виде более высокой
оплаты, а в виде более короткого рабочего дня, отпуска продолжительностью более шести месяцев в году, условия, достаточно привлекательные для людей, у которых есть другое применение их времени или внимания, с той целью, дабы необходимое количество людей добровольно взялось за это» [Guild Socialism Restated, p. 76].
С помощью этих методов будет достигнут баланс между отраслями промышленности, поскольку люди будут уравновешивать свое
стремление к интересной работе с их желанием иметь свободное время. Со временем, используя мощь соответствующих технологий, и такой «бухучет» будет сведен к минимуму или даже устранен по мере
свободного развития общества. До тех пор, пока это не будет автоматизировано, свободное общество должно будет поощрять людей добровольно идти на «работу», которую они не особенно хотят выполнять, с помощью этих и других методов.
Станет ясно, что считается неприятной работой в любом обществе – немногие (если вообще найдутся) добровольно возьмутся за нее.
Как и в любом развитом обществе, сообщества и синдикаты, которым
требовалась бы дополнительная помощь, информировали бы других о
своих потребностях с помощью различных существующих средств
316

массовой информации. Кроме того, вполне вероятно, что в каждом сообществе будет синдикат «подразделения деятельности», чья работа
будет заключаться в распространении информации об этих должностях и куда члены сообщества будут обращаться, чтобы узнать, какие
вакансии существуют для интересующего их направления «работы».
Таким образом, у нас есть средства, с помощью которых синдикаты и
коммуны могут искать новых партнеров, и средства, с помощью которых люди могут обнаружить эти места размещения. Очевидно, что некоторые задачи все же потребуют квалификации, и это будет учитываться, когда синдикаты и коммуны будут «рекламировать» помощь.
И важно помнить, что средства производства, необходимые новым синдикатам, с неба не падают. Другие члены общества должны
будут работать, чтобы производить требуемые товары. Поэтому
вполне вероятно, что синдикаты и коммуны согласятся на то, что
только определенный (максимальный) процент производства будет
выделяться начинающим синдикатам (в отличие от увеличения ресурсов существующих конфедераций). Очевидно, что такая цифра будет
периодически пересматриваться с учетом меняющихся обстоятельств.
Члены общества, решившие образовать синдикаты для новых производственных задач или синдикаты, выполняющие ту же работу, но независимые от существующих конфедераций, должны были бы заручиться согласием других рабочих на снабжение их необходимыми
средствами производства (точно так же, как сегодня они должны получить согласие банка на получение необходимого кредита для начала
нового бизнеса). Закладывая в бюджет доступные суммы, свободное
общество может гарантировать, что индивидуальные потребности в
определенных видах работы могут быть согласованы с потребностями
общества в полезном производстве.
И мы должны указать (просто чтобы убедиться, что нас правильно поняли), что не будет группы «планировщиков», решающих, какие
заявки на ресурсы будут приняты. Вместо этого отдельные лица и ассоциации будут обращаться за ресурсами к различным производственным единицам, рабочие которых, в свою очередь, решают, производить ли запрашиваемые товары. Если это укладывается в согласованный бюджет синдиката, то вполне вероятно, что они произведут
необходимые материалы. Таким образом, анархо-коммунистическое
общество обеспечит максимальную экономическую свободу для создания новых синдикатов и присоединения к существующим, а также
317

будет гарантировать, что общественное производство не пострадает в
процессе.
Конечно, ни одна система не идеальна – мы уверены, что не
каждый сможет выполнять работу, которая ему нравится больше всего
(можем добавить, что это также имеет место при капитализме). В
анархическом обществе будут исследоваться все способы обеспечения
того, чтобы люди занимались интересующей их работой. Если возможное решение будет найдено, мы уверены, что оно будет найдено. В
чем свободное общество должно убедиться, так это в том, что ни капиталистический рынок не перестроится (что гарантирует, что большинство будет ущемленными наемными рабами), ни процесс распределения по типу государственной социалистической «рабочей армии» (который гарантирует, что свободный социализм не останется
свободным или надолго социалистическим).
Таким образом, анархизм сможет обеспечить принцип добровольного труда и свободного объединения, а также обеспечить выполнение неприятной и нежелательной «работы». Более того, большинство анархистов уверены, что в свободном обществе такие требования
поощрения людей к добровольному выполнению неприятной работы
со временем исчезнут, поскольку чувства взаимопомощи и солидарности станут все более и более распространенным явлением. Действительно, вполне вероятно, что люди будут вызывать уважение за выполнение работы, которая другим может показаться неприятной, и
поэтому такая деятельность может стать «гламурной». Хвастовство
перед друзьями может стать мощным стимулом в любой деятельности. Итак, анархисты согласятся с Альбертом и Ханелем, когда они
скажут:
«В обществе, которое делает все возможное, чтобы обесценить уважение, которое проистекает из чего-либо, кроме демонстративного потребления, неудивительно, что большая разница в
доходах рассматривается как необходимость для побуждения к
усилиям. Но считать, что только показное потребление может
мотивировать людей, потому что при капитализме мы напряглись, чтобы сделать его таким, неоправданно. Существует множество свидетельств того, что людей можно побудить к большим
жертвам по причинам, отличным от стремления к личному богатству... есть веские основания полагать, что здоровые люди обычно
желают богатства только как средства достижения других целей, таких как экономическая безопасность, комфорт, социальный
318

статус, уважение, звание или власть» [The Political Economy of
Participatory Economics, p. 52].
Мы должны отметить здесь, что образовательные синдикаты,
очевидно, учитывали бы тенденции в требованиях к размещению на
«работе» при принятии решения о структуре своих классов. Таким образом, образование отвечало бы потребностям общества, а также потребностям личности (как и любой производственный синдикат).
I.4.14 Как насчет человека, который не будет работать?
Анархизм основан на добровольном труде. Если люди не хотят
работать, то их нельзя (не следует) принуждать к этому посредством
физического принуждения. Это заставляет задуматься о том, что происходит, если кто-то отказывается работать в свободном обществе.
С точки зрения мютюэлизма или анархо-коллективизма на этот
вопрос легко ответить, поскольку товары распределяются в соответствии с проделанной работой, и поэтому, если люди не работают, они
остаются зависимыми от благотворительности тех, кто работает (исключения для детей, стариков и больных, конечно же, будут действовать).
Итак, этот вопрос адресован анархо-коммунистам, и многие люди утверждают, что коммунизм невозможен, потому что люди просто
не будут работать, если им не будут платить. При этом игнорируется
множество людей, которые занимаются волонтерской работой (часто в
дополнение к своей «настоящей работе»). Также игнорируются те, кто
тратит свое время на участие в интересующих их проектах (например,
в фан-журналах), которые в других контекстах считались бы работой.
Классическим примером этого является Интернет, особенно вебстраницы, такие как Википедия, и программные проекты, такие как
php. Кроме того, есть деятельность самих прокапиталистов, часто фанатичных противников коммунизма (который они почти всегда приравнивают к сталинизму), проводящих свободное время, работая в википедии, группах новостей, веб-страницах и журналах, объясняя, как
коммунизм не мог работать, потому что люди никогда добровольно не
внесут вклад в общество! Одна из величайших ироний судьбы заключается в том, что те, кто ненавидит коммунизм, чаще всего своими
действиями доказывают его жизнеспособность.
Итак, утверждают анархо-коммунисты, в обществе, основанном
на самоуправляемом труде в приятной обстановке и при сокращении
рабочей недели до минимума, будет немного людей, отказывающихся
319

заниматься какой-либо производственной деятельностью. Возникает
вопрос, что делать с теми (правда, меньшинством), что отказываются
работать.
По этому вопросу есть некоторые разногласия. Некоторые анархисты утверждают, что ленивых нельзя лишать средств к существованию. Они утверждают, что социальное давление заставит тех, кто берет у сообщества, но не вносит в него вклад, прислушаться к своей совести и начать производить для сообщества, которое их поддерживает.
Если бы этого не произошло, то человека, отказавшегося внести свой
вклад, попросили бы уйти (свобода ассоциации означает свободу не объединяться). Как утверждал Кропоткин:
«Прежде всего, разве не очевидно, что если бы обществу, основанному на принципе свободного труда, действительно бы угрожали бездельники, то оно могло бы защитить себя без той авторитарной организации, которую мы имеем теперь, и не прибегая к
наемному труду [т. е. к оплате по труду]?
Представим себе группу нескольких добровольцев, соединившихся для какого-нибудь общего дела и ревностно работающих для
него за исключением одного члена, часто пренебрегающего своими
обязанностями... они… просто скажут как-нибудь тому товарищу,
поведение которого грозит благополучному ходу дела: “Друг мой,
мы очень охотно работали бы с тобою вместе, но так как ты часто не исполняешь своих обязанностей и относишься к делу небрежно, то нам приходится расстаться. Ищи себе других товарищей,
которые примирились бы о твоей небрежностью!”
Это – такое естественное средство, что к нему и теперь прибегают повсюду, и во всех отраслях промышленности... если [рабочий] работает плохо, если своею небрежностью или другими недостатками он мешает товарищам, если он с ними ссорится, – его
выживают из мастерской.
Обыкновенно люди, мало знакомые с делом, думают, что доброкачественность труда на фабриках поддерживается всеведущим
хозяином и его надсмотрщиками; в действительности же… необходимые условия труда поддерживаются самими рабочими» [Хлеб и
воля].
Большинство анархистов согласны с Камилло Бернери, когда он
утверждал, что анархизм должен основываться «не на принуждении к
работе, но и на долге по отношению к тем, кто не хочет рабо320

тать» ["The Problem of Work", pp. 59-82, Why Work?, Vernon
Richards (ed.), p. 74]. Это означает, что анархическое общество не будет
продолжать кормить, одевать, размещать кого-то в жилищах, кто может производить, но отказывается. Анархистам надоели богатые при
капитализме, которые потребляют, но не производят, – и не понимают, по какой причине они обязаны поддерживать новый паразитический класс после революции.
Очевидно, что есть разница между нежеланием работать и неспособностью работать. Больным, детям, старикам, беременным женщинам и так далее вольный коммунизм проявит заботу. Поскольку
воспитание детей будет считаться «работой» наряду с другими более
очевидными экономическими задачами, матерям и отцам не придется
оставлять своих детей без присмотра и работать, чтобы свести концы с
концами. Вместо этого будут учитываться потребности как родителей,
так и детей, а также будут созданы общественные ясли и центры по
уходу за детьми.
Мы должны подчеркнуть здесь, что анархическое общество никому не откажет в средствах к существованию. Это нарушило бы
принцип добровольности труда, лежащего в основе всех течений
анархизма. В отличие от капитализма средства к существованию не
будут монополизированы какой-либо группой, включая коммуну. Это
означает, что тот, кто не желает вступать в коммуну или не имеет веса
в коммуне и был изгнан или решил покинуть ее, будет иметь доступ к
средствам для заработка.
Мы заявили, что подчеркиваем этот факт, так как многие сторонники капитализма, похоже, не в состоянии понять этот момент
(или предпочитают его игнорировать и таким образом искажают позицию анархистов). В анархическом обществе никто не будет принужден вступать в коммуну только потому, что у него нет доступа к средствам производства и/или земле, необходимой для работы в одиночку. В отличие от капитализма, где доступ к этим предметам первой
необходимости зависит от покупки доступа к ним у класса капиталистов (и, таким образом, подавляющему большинству отказано [в доступе по умолчанию]), анархическое общество гарантирует, что все
имеют доступ и реальный выбор между жизнью и в коммуне и самостоятельным трудом. Этот доступ основан на фундаментальном различии между владением и собственностью: коммуна имеет столько
земли, сколько ей нужно, равно как и те, кто в ней не состоит. Используемые ресурсы подпадают под обычное обоснование владения – они
321

владеют ими только до тех пор, пока используют, и не могут запретить
другим использовать их, если не используют (т. е. это не собственность).
Таким образом, анархическая коммуна остается добровольным
объединением и обеспечивает конец всем формам господства. У члена
коммуны есть выбор: работать как часть сообщества, давать по способностям и брать по потребностям (или какие-либо другие средства
организации производства и потребления, такие как равный доход
или получение трудовых чеков и т. д.), или работать самостоятельно и,
таким образом, без общественных благ, а также без каких-либо обязательств (за исключением тех, которые связаны с использованием общественных ресурсов, таких как дороги и т. д.).
Таким образом, в большинстве, если не во всех, анархических сообществах у людей есть два варианта: либо они могут присоединиться
к коммуне и работать вместе на равных, либо они могут работать индивидуально или в независимом кооперативе и обмениваться продуктами своего труда с другими. Если человек вступает в коммуну и не
выполняет свои обязанности, даже после того, как его попросят коллеги, то его, возможно, изгонят и дадут достаточно земли, инструментов
или средств производства, чтобы он мог работать в одиночку. Конечно, если человек в депрессии, подавлен или иным образом испытывает трудности с выполнением общественных обязанностей, его друзья и
коллеги сделают все, что в их силах, чтобы помочь и проявить гибкость в подходе к проблеме. Какой метод будет использовать сообщество, будет зависеть от того, какой люди в этом сообществе считают
лучшим.
Однако большинство социальных анархистов считают, что проблема людей, пытающихся не работать, будет очень незначительной в
свободном обществе. Это связано с тем, что продуктивная деятельность является частью человеческой жизни и важным способом самовыражения. Когда работа будет добровольной и самоуправляемой, она
станет чем-то вроде увлечений сегодняшнего дня, и многие люди будут работать над своими хобби усерднее, чем на «настоящей» работе
(данную работу можно рассматривать как пример этого!). Сколько
времени потребуется для полной организации, конечно, неизвестно,
но одной из самых важных задач свободного общества будет обеспечение того, чтобы работа была преобразована, а бремя того, что осталось, было разделено, чтобы свести тяжелый труд к минимуму.
322

Именно природа занятости при капитализме, иерархическая
природа его рабочего места заставляет «работать», а не получать удовольствие. Работа необязательно должна быть частью дня, который
мы хотим закончить. Это не работу ненавидят. Скорее, люди ненавидят чрезмерную работу, неприятные обстоятельства и чужой контроль. Сократите рабочее время, улучшите условия труда, отдайте работу на самоуправление, и работа перестанет быть ненавистной вещью. Все это поможет гарантировать, что только идиот пожелает работать в одиночку, поскольку, как утверждал Малатеста, «человек,
желающий удовлетворять свои материальные потребности, работая в одиночку, будет рабом своего труда» [The Anarchist
Revolution, p. 15].
Таким образом, просвещенный личный интерес обеспечит добровольный труд и эгалитарное распределение, которое анархисты
считают предпочительным для подавляющего большинства населения. Паразитизм, связанный с капитализмом, остался бы в прошлом.
Таким образом, проблема «ленивого» человека не в состоянии понять
ни природу человечества, ни революционизирующее влияние свободы
на характер и содержание труда.
I.4.15 Как будет выглядеть рабочее место будущего?
Учитывая анархическое желание освободить художника во всех
нас, мы можем легко представить, что свободное общество полностью
изменит рабочую среду. Рабочие больше не будут безразличны к своим рабочим местам, а будут выражать себя в превращении рабочих
мест в приятные места, интегрированные как в жизнь местного сообщества, так и в местную среду. В конце концов, «никакое движение,
выдвигающее требования о рабочих советах, не может считаться
революционным, если оно не пытается способствовать радикальным преобразованиям в рабочей среде» [Murray Bookchin, PostScarcity Anarchism, p. 88].
Проблеск будущего рабочего места можно увидеть из реальной
классовой борьбы. Во время 40-дневной сидячей забастовки на заводе
Fisher Body № 1 во Флинте, штат Мичиган, в 1936 году «было сообщество из двух тысяч забастовщиков... Комитеты организовали отдых, информацию, занятия, почтовую службу, санитарию... были
занятия по парламентской процедуре, публичным выступлениям,
истории рабочего движения. Аспиранты Мичиганского университета читали курсы журналистики и писательского мастерства» [Howard Zinn, A People's History of the United States, p.
323

391]. В том же году, во время Испанской революции, коллективизированные рабочие места создавали библиотеки и образовательные
учреждения, а также финансировали школы, здравоохранение и обеспечивали другие социальные нужды (мы должны отметить, что эта
практика началась еще до революции, когда анархистские союзы финансировали школы, социальные центры, библиотеки и т. д.).
Будущее рабочее место будет расширено за счет включения образования и занятий по индивидуальному развитию. Это следует за
предложением Прудона, сделанным во время революции 1848 года, о
том, что мы должны «организовать ассоциацию, и тем самым каждая мастерская станет школой, каждый рабочий станет мастером, каждый ученик – подмастерьем» [No Gods, No Masters, vol. 1,
pp. 62-3]. Это означает, что в свободном обществе «рабочие союзы
должны играть очень важную роль... Связанные с системой народного образования, они станут и центрами производства, и центрами и для образования... Рабочие будут находиться в ежедневном
контакте с молодой армией сельскохозяйственных и промышленных
трудящихся. Труд и учеба, которые так долго и так глупо держались врозь, в конце концов встанут бок о бок в их естественном состоянии союза. Будучи ограниченным узкими специализированными
областями, профессиональное образование будет включать множество различных видов работы, которые, взятые в целом, гарантируют, что каждый учащийся станет всесторонним работником» [Proudhon, Selected Writings of Pierre-Joseph Proudhon, p.
87].
Это позволило бы работе стать частью более широкого сообщества, привлекая людей из разных областей, чтобы делиться своими
знаниями и узнавать новые соображения и идеи. Кроме того, школьники будут частично обучаться на рабочем месте, знакомясь с практическими аспектами многих различных форм работы и, таким образом,
принимать обоснованные решения о том, каким видом деятельности
они будут интересоваться, когда станут старше.
Очевидно, что рабочее место, которым управляют его работники,
также позаботится о том, чтобы рабочая среда была максимально
приятной. Нет больше «синдрома больного здания»4 или нездоровых
и напряженных рабочих зон, ибо «[разве] можно сомневаться в том,
Состояние, при котором люди в здании страдают от симптомов болезни или заражаются хроническими заболеваниями от здания, в котором они работают или
проживают – Е.С.
324
4

что в обществе равных, в обществе, где “рабочие руки” не будут
продаваться из-за куска хлеба, – труд станет на самом деле отдыхом и удовольствием? Всякая нездоровая или противная работа исчезнет, потому что при этих новых условиях она несомненно окажется вредной для всего общества в целом. Такой работой могут
заниматься рабы; свободный же человек создаст новые условия
труда – труда привлекательного и несравненно более производительного» [Кропоткин, Хлеб и Воля]. Рабочие места будут спроектированы таким образом, чтобы максимизировать пространство и
обеспечивать возможность индивидуального самовыражения. Мы
можем представить себе такие места, окруженные садами и огородами, за которыми ухаживали бы сами рабочие, создавая приятное
окружение на рабочем месте. По сути, будет разрушено деление на город и сельскую местность – рабочие места будут размещены рядом с
полями и интегрированы в окружающую среду:
«Устраивайте фабрики и заводы возле ваших полей и работайте в них. Я не говорю о гигантских зданиях, где перерабатываются громадные массы металлов, – их, конечно, приходится воздвигать в местностях, указанных самой природою, – я говорю о бесконечно разнообразных мастерских, где будет вырабатываться все,
что нужно прихотливому вкусу цивилизованных людей.... [где] будут привлечены желанием найти себе деятельность по вкусу и, при
помощи машин и двигателей, избирать соответствующие наклонностям занятия» [Кропоткин, Поля, фабрики и мастерские, стр
220 («Голос труда»)].
Это видение сельской и городской интеграции – лишь часть будущего, которое анархисты видят для рабочего места. Как утверждал
Кропоткин, «мы настаиваем на его объединении: на том, что идеалом общества (т. е. тем, к чему оно уже стремится) – является
такое общество, где каждый трудится физически и умственно; где
способный к труду человек работает в поле и в мастерской; где
каждая нация и каждая область, располагая разнообразием природных сил, сама производит и потребляет большую часть своих продуктов земледелия и промышленности» [Там же, стр. 14].
Будущее рабочее место будет выражением желаний тех, кто там
работал. Оно будет основано на приятной рабочей среде, в садах и с
обширной библиотекой, ресурсами для образовательных занятий и
других видов досуга. Все это и многое другое будет возможно в обще325

стве, основанном на самореализации и самовыражении, в котором
индивидуальность не будет подавлена властью и капитализмом. По
словам Кропоткина, будущее рабочее место будет «просторны[м], гигиеничны[м], а, слѣдовательно, и экономным, где человеческая
жизнь будет цениться более, чем машины и нажива громадными
барышами» [Там же, стр. 220]. Ибо, очевидно, «если в наше время
помещения большей части фабрик так грязны и нездоровы, то это
происходит оттого, что при постройке их рабочий совершенно не
принимался во внимание и человеческие силы тратятся в них самым нелепым образом» [Хлеб и воля].
«Итак, вкратце, — рассуждал Уильям Моррис, — наши здания
будут прекрасны своей красотой и простотой, как мастерские» и «помимо простых мастерских, у нашей фабрики будут иные
здания, которые могут нести в себе куда больше украшений: для
этого потребуется столовая, библиотека, школа, места для занятий разного рода и другие подобные сооружения» [A Factory as It
Might Be, p. 9]. Это возможно и сдерживается только капитализмом,
который осуждает такие взгляды на свободу как «экономически нецелесообразные». Однако такие утверждения игнорируют распределение доходов в классовом обществе:
«“Невозможно”, – сказал один антисоциалист. Мой друг, пожалуйста, помните, что большинство фабрик поддерживают сегодня большие и красивые сады, и нередко парки... только эти сады и
т.д. находятся в двадцати милях от фабрики, вне дыма, и поддерживаются только для одного члена фабрики, а конкретно для
спящего товарища» [Morris, Там же, pp. 7-8].
Приятные условия труда, основанные на самоуправлении работой, могут создать рабочее место, на котором может быть достигнута
экономическая «эффективность», не подрывая и не разрушая индивидуальность и окружающую среду (см. также главу I.4.9 для более
полного обсуждения анархизма и технологий).
I.4.16 Не будет ли общество вольного коммунизма неэффективным?
Часто утверждают, что анархо-коммунизм и другие формы нерыночного либертарного социализма будут способствовать неэффективной и непродуктивной работе. Основой этого аргумента является
то, что без рыночных сил, дисциплинирующих рабочих, и мотива
326

прибыли для их вознаграждения, у рабочих не было бы стимула работать так, чтобы свести к минимуму время или ресурсы. Конечным результатом этого будет неэффективное использование ресурсов, особенно личного времени.
В некотором смысле это правильное замечание; например, общество может (потенциально) извлечь выгоду из повышения производительности, поскольку чем меньше времени и ресурсов требуется
для производства определенного товара, тем больше и того, и другого
оно получает для других видов деятельности (хотя, конечно, в классовом обществе выгоды от увеличения производительности обычно достается, в первую очередь, тем, кто находится наверху, а для остальных
«другие виды деятельности» означают больше работы). Действительно, для человека достойное общество зависит от того, есть ли у людей
время делать то, что они хотят, развиваться так, как они хотят, получать удовольствие. Кроме того, делая больше с меньшими затратами,
вы также можете оказать положительное воздействие на окружающую
среду. Именно по этим причинам анархическое общество было бы заинтересовано в повышении эффективности и производительности
производства.
Свободное общество, несомненно, создаст новые критерии того,
что считается эффективным использованием ресурсов и времени. То,
что считается капитализмом «эффективного» использования, часто
означает то, что эффективно для увеличения власти и прибыли меньшинства, без учета расточительного использования личного времени,
энергии и потенциала, а также экологических и социальных издержек. Таких узких критериев для принятия решений или оценки эффективности производства не будет в анархическом обществе (см.,
например, наше обсуждение иррациональной природы ценового механизма в главе I.1.2). Когда мы используем термин «эффективность»,
мы имеем в виду словарное определение эффективности (т. е. сокращение потерь, максимальное использование ресурсов), а не то, как его
искажает капиталистический рынок (т. е. как то, что создает наибольшую прибыль для босса).
В то время как капитализм превратил повышение производительности в средство повышения рабочей нагрузки, обогащения
меньшинства и в целом пролетаризации рабочего класса, свободное
общество подошло бы к проблеме по-другому. Как утверждалось в
главе I.4.3, анархо-коммунистическое общество будет основано на
принципе «что за определенную плату (сегодня деньгами, зав327

тра трудом), по столько-то в день или в месяц, все их потребности жилища и еды бывают вполне удовлетворены
без всяких дальнейших хлопот. Предметы роскоши, конечно, не входят в этот договор» [Петр Кропоткин, Государственный коммунизм. Коммунистические общины]. Опираясь
на это, мы можем представить себе ситуацию, когда средний объем
производства в данной отрасли за определенный период времени используется для повышения эффективности и производительности.
Если данный синдикат может производить этот средний объем продукции по крайней мере среднего качества за меньшее время, чем согласованный средний/минимум (и, конечно, не вызывая экологических или социальных экстерналий), то члены этого синдиката могут и
должны иметь это свободное время.
Это было бы мощным стимулом к инновациям, повышению
производительности, внедрению новых машин и процессов, а также к
эффективной работе без повторного введения мотива прибыли и материального неравенства. Имея возможность иметь больше времени
для себя и своих собственных проектов, люди, вовлеченные в продуктивную деятельность, будут сильно заинтересованы в том, чтобы быть
эффективными. Конечно, если работа, о которой идет речь, доставляет
им удовольствие, то любое повышение эффективности будет способствовать тому, что делает их работу приятной, а не устранять ее.
Вознаграждение за эффективность свободным временем также
было бы важным средством обеспечения эффективного использования ресурсов, а также средством сокращения времени, затрачиваемого
на продуктивную деятельность, которая считалась скучной или нежелательной по иным причинам. Стимул к скорейшему завершению неприятных задач обеспечит эффективное выполнение задач и направленность инноваций на них. Более того, когда дело доходит до крупных инвестиционных решений, синдикат с большей вероятностью заставит других согласиться с его планами, если у синдиката будет превосходная репутация. Это, опять же, будет способствовать повышению
эффективности, поскольку люди будут знать, что они могут легче получать ресурсы для своих сообществ и рабочих мест (т.е. для себя), если их работа эффективна и надежна. Это будет ключевым средством
поощрения эффективного и действенного использования ресурсов.
Точно так же неэффективный или расточительный синдикат вызовет негативную реакцию со стороны своих коллег. Как мы утвер328

ждали в главе I.4.7, свободная коммунистическая экономика будет основана на свободной ассоциации. Если синдикат или сообщество приобрели репутацию как тех, кто неэффективно использует ресурсы, то
другие не стали бы связываться с ними (т. е. они не снабжали бы их
материалами или ставили их в конец очереди при принятии решения
о том, какие производственные запросы следует удовлетворять, и т.
д.). Как и в случае с синдикатом, который производил бы некачественные товары, неэффективный синдикат также подвергался бы
осуждению со стороны своих коллег. Это создаст среду, которая будет
способствовать эффективному использованию ресурсов и времени.
Все эти факторы: возможность увеличения свободного времени,
уважение и ресурсы, получаемые за эффективную и превосходную работу, и возможность отсутствия сотрудничества с другими, кто неэффективно использует ресурсы, – гарантируют, что анархо-коммунистическому или анархо-коллективистскому обществу не нужно было бы
бояться неэффективности. В самом деле, передача преимуществ повышения эффективности в руки тех, кто выполняет работу, несомненно, повысит эффективность.
При самоуправлении мы вскоре увидим, как время и ресурсы используются эффективно и продуктивно просто потому, что те, кто выполняет работу, будут иметь в ней непосредственный и реальный интерес. Вместо того чтобы отчуждать свою свободу, как при капитализме, они направят свои творческие способности и умы на преобразование производственной деятельности таким образом, чтобы она приносила удовольствие, а не была пустой тратой времени.
Неудивительно, что Кропоткин утверждал, что современные
знания могут быть применены к обществу, в котором «люди, работая
умом и руками при помощи изобретенных и имеющих быть изобретенными машин, могут сами доставлять себе все нужные богатства. Техника и наука не отстанут: направляемые наблюдением,
анализом и опытом, они ответят на все запросы, сокращая то необходимое для приобретения благосостояния время…они могут, по
крайней мере, обещать то удовлетворение, которое человек может
найти в разностороннем и полном применении своих способностей,
в работе без переутомления» [Поля, фабрики и мастерские, стр.
221-222 («Голос труда»)].

329

I.5 Как может выглядеть социальная структура анархии?
Социально-политическая структура анархии аналогична ее экономической структуре, т. е. основана на добровольной федерации децентрализованных, непосредственно демократических общинных собраний (коммун). В этих низовых политических единицах и их конфедерациях концепция «самоорганизации» становится концепцией
«самоуправления», т. е. формы муниципальной организации, в которой люди возвращают контроль над своими жилищами бюрократическому государству и капиталистическому классу, интересам, которым
он служит. Комментарии Бакунина здесь очень уместны:
«Подлинно народная организация начинается снизу, с ассоциации, с коммуны. Таким образом, начавшись с организации низшего
ядра и двигаясь вверх, федерализм становится политическим институтом социализма, свободной и стихийной организацией
народной жизни» [The Political Philosophy of Bakunin, pp. 273-4]
«Новой экономической фазе соответствует новая политическая фаза, — рассуждал Кропоткин, — Глубокий переворот, о котором мечтают социалисты, не совместим с политическими формами прошлого. Новое общество, основанное на полном равенстве всех
условий, на коллективном владении орудиями труда, не сумеет
приспособиться к представительному режиму… Мы, стремящиеся
к Социальной Революции, должны найти новый способ политической
организации, который соответствовал бы новому способу экономической организации.... Будущее принадлежит свободной группировке заинтересованных лиц, а не правительственной централизации, – свободе, а не власти» [Речи Бунтовщика].
Таким образом, социальная структура анархического общества
будет противоположна нынешней системе. Вместо того, чтобы быть
централизованой и нисходящей, как в государстве, она будет децентрализованной и организованной снизу вверх. Как утверждал Кропоткин, «социализм должен стать более популярным, более общинным и менее зависимым от непрямого управления через избранных
представителей. Он должен стать более самоуправляемым» [Anarchism, p. 185]. В этом Кропоткин (как и Бакунин) следовал
за Прудоном, который утверждал, что «[если] демократия не являет330

ся мошенничеством, а суверенитет народа – шуткой, следует признать, что каждый гражданин в сфере своей [или ее] промышленности, каждый муниципальный, районный или провинциальный совет
в пределах своей территории является единственным естественным и законным представителем суверена, и поэтому каждый
населенный пункт должен действовать непосредственно и самостоятельно в управлении интересами, которые он включает, и
осуществлять полный суверенитет по отношению к ним» [General
Idea of the Revolution, p. 276]. Хотя у анархистов есть разные концепции того, как будет устроена эта общинная система (как мы увидим), они полностью согласны с этими основными взглядами и принципами.
Цель состоит в том, чтобы «установить такой порядок вещей,
при котором принцип суверенитета народа, человека и гражданина
был
бы
воплощен
в
жизнь» и «при
котором
каждый
член» общества «сохраняя свою независимость и продолжая действовать как суверен, будет самоуправляемым», и любая социальная организация «занималась бы исключительно коллективными
делами, где, как следствие, были бы некоторые общие дела, но не было бы централизации». Это означает, что «федеративное, мютюэлистическое республиканское настроение» (которое в наши дни резюмируется выражением «самоуправление») «принесет победу рабочей
демократии во всем мире» [Proudhon, Anarchism, vol. 1, Robert
Graham (ed.), p. 74 and p. 77].
Это расширение прав и возможностей простых граждан через
децентрализацию и прямую демократию устранит отчуждение и апатию, которые сейчас свирепствуют, и (как это всегда происходит, когда
люди свободны) высвободит поток инноваций в борьбе с социальным
расколом, от которого сейчас страдает наш мир. Гигантский мегаполис с его иерархической и безличной администрацией, его разрозненными и изолированными «жителями» превратится в сеть сопричастных сообществ человеческого масштаба, каждое со своим уникальным
характером и формами самоуправления, кооперативно связанными
через федерацию с другими сообществами, начиная с муниципального, биорегионального и заканчивая глобальным уровнем.
Это означает, что социальная перспектива либертарного социализма столь же своеобразна, как и его экономическое видение. В то
время как господствующий социализм характеризуется поддержкой
централизованных государств, анархисты остаются верными социа331

лизму как идее равенства и утверждают, что он означает децентрализацию. Таким образом, у социализма «два различных лица. Когда говорят, что человек является социалистом, это подразумевает,
что он рассматривает монополию частной собственности на средства производства как причину существующего неравного распределения богатства и сопутствующих ему болезней... Социалисты
делятся на централизующую и децентрализующую партии, партию государства и партию федеративной коммуны» [Charlotte M.
Wilson, Anarchist Essays, p. 37]. Только такая федеральная, восходящая система может гарантировать, что люди могут управлять своей
судьбой и обеспечить подлинную свободу и равенство через массовое
участие и самоуправление.
Конечно, можно утверждать (и утверждалось), что люди просто
не интересуются «политикой». Кроме того, некоторые утверждают,
что эта незаинтересованность является причиной существования правительств – люди делегируют свои обязанности и власть другим, потому что у них есть более важные дела.
Однако такой аргумент ошибочен с эмпирической точки зрения.
Как мы указывали в главе B.2.6, централизация власти как во французской, так и в американской революциях произошла потому, что
немногие богатые считали, что рабочие проявляют слишком большой интерес к политике и социальным вопросам, а не наоборот
(«уничтожение центрального правительства, децентрализация и
раздробление власти предоставили бы народу решение всех дел
страны и привели бы к настоящей народной революции. Вот почему
буржуазия
стремилась
усилить
центральное
правительство» [Кропоткин, Речи Бунтовщика]). Проще говоря, государство
централизовано, чтобы способствовать правлению меньшинства,
исключая массы людей из участия в процессах принятия решений в
обществе. Этого и следовало ожидать, поскольку социальные структуры не развиваются случайно, а развиваются для удовлетворения конкретных нужд и требований. Конкретная потребность правящего класса состоит в том, чтобы править, а это означает маргинализацию
большей части населения. Его требованием является власть меньшинства, и это отражено в структуре государства (смотрите главу H.3.7).
Даже если мы игнорируем исторические свидетельства по этому
вопросу, анархисты не делают такого вывода из нынешней апатии, которая нас окружает. На самом деле мы утверждаем, что эта апатия является не причиной существования правительства, а результатом это332

го существования. Правительство по своей сути является иерархической системой, в которой обычные люди намеренно маргинализируются. Бессилие, которое люди чувствуют из-за работы системы, обеспечивает их апатичность по отношению к ней, тем самым гарантируя,
чтобы богатые и могущественные элиты управляли обществом без
помех со стороны угнетенного и эксплуатируемого большинства.
Более того, правительство обычно сует свой нос в области, в которых большинство людей на самом деле не заинтересованы. Некоторые вещи, такие как регулирование промышленности или безопасность и права рабочих, свободное общество могло бы оставить на
усмотрение тех, кого это затрагивает, для принятия собственных решений (мы сомневаемся, например, что работники будут подвергать
себя небезопасным условиям труда). В других, таких как вопрос личной морали и поступков, свободный народ не будет заинтересован (если это не вредит другим, разумеется). Это, опять же, уменьшило бы
количество вопросов, которые обсуждались бы в свободной коммуне.
Кроме того, благодаря децентрализации свободные люди будут в основном обсуждать местные проблемы, что уменьшит сложность многих вопросов и решений. Конечно, будут обсуждаться более широкие
вопросы, но они будут касаться конкретных проблем и, следовательно,
будут более сфокусированы по своему характеру, нежели проблемы,
поднятые в законодательных органах государства. Таким образом, сочетание централизации и иррационального желания обсуждать все
вопросы также способствует тому, чтобы «политика» казалась скучной
и неуместной.
Как отмечалось выше, этот результат не случаен и маргинализация «простых» людей действительно прославляется в буржуазной
«демократической» теории. Как отмечает Ноам Хомский:
«Теоретики демократии двадцатого века советуют: “Общественность должна быть поставлена на место”, чтобы “ответственные люди” могли “жить свободно от топота и рева растерянного стада”, “невежественных и вмешивающихся аутсайдеров”,
чья “функция” заключается в том, чтобы быть “заинтересованными зрителями действий”, а “не участниками, периодически придавая свой вес тому или иному лидерскому классу (выборы), а затем
возвращаясь к своим личным заботам”. (Уолтер Липпман). Огромная масса населения, “невежественная и умственно неполноценная”,
должна оставаться на своем месте ради общего блага, питаясь “необходимыми иллюзиями” и “эмоционально сильными упрощениями”
333

(государственный секретарь Вильсона Роберт Лансинг, Рейнхольд
Нибур). Их “консервативные” коллеги только более экстремальны в
своем преклонении перед мудрецами, которые являются законными
правителями – на службе у богатых и могущественных, незначительная сноска, о которой регулярно забывают» [Year 501, p. 18].
Эта маргинализация общества от политической жизни гарантирует, что богатых можно «оставить в покое», чтобы они могли использовать свою власть по своему усмотрению. Другими словами, такая маргинализация является необходимой частью полностью функционирующего капиталистического общества, и поэтому либертарные
социальные структуры не должны поощряться. Или, как выразился
Хомский, «чернь должна быть проинструктирована в ценностях
подчинения и узкой погоне за личной выгодой в рамках параметров,
установленных институтами господ; содержательная демократия, с народными объединениями и действиями, является угрозой,
которую необходимо преодолеть» [Там же, p. 18]. Эту философию
можно увидеть в заявлении американского банкира в Венесуэле во
времена кровавой диктатуры Хименеса:
«Здесь у вас есть свобода делать со своими деньгами все, что
вы хотите, и для меня это стоит всей политической свободы в мире» [цит. по: Chomsky, Там же, p. 99].
Сдерживание либертарных альтернатив этатизму – общая черта
нашей нынешней системы. Маргинализация и лишение людей прав и
возможностей подрывает и ослабляет их способность управлять своей
социальной деятельностью. Они развивают «страх свободы» и поддерживают авторитарные институты и «сильных лидеров», что, в свою
очередь, усиливает их маргинализацию.
Это последствие едва ли удивительно. Анархисты утверждают,
что желание участвовать и способность участвовать находятся в симбиотических отношениях: участие строится само на себе. Создавая социальные структуры, которые позволяют участие, участие будет увеличиваться. По мере того, как люди все больше берут под контроль
свою жизнь, увеличивается и их способность делать это. Задача взять
на себя ответственность за решения, которые имеют значение, является в то же время возможностью для личного развития. Начать чувствовать силу, ранее чувствуя себя бессильным, получить доступ к ресурсам, необходимым для эффективного участия, и научиться их ис334

пользовать – это освобождающий опыт. Как только люди становятся
активными субъектами, заставляющими что-то происходить в одном
аспекте своей жизни, они с меньшей вероятностью остаются пассивными объектами, позволяя чем-либо происходить, в других аспектах.
В общем, «политика» – слишком важная тема, чтобы оставлять
ее политикам, богачам и бюрократам. В конце концов, это (или, по
крайней мере, должно быть) то, что влияет на ваших друзей, сообщество и, в конечном счете, на планету, на которой вы живете. Такие вопросы нельзя оставлять никому, кроме вас.
Следовательно, осмысленная общественная жизнь, основанная
на обладающих собственными полномочиями индивидуумах, представляет собой явную возможность (действительно, она неоднократно
появлялась на протяжении всей истории). Именно иерархические
структуры при этатизме и капитализме, маргинализирующие и лишающие возможности большинство, лежат в основе нынешней широкомасштабной апатии перед лицом нарастающих социальных и экологических потрясений. Поэтому либертарные социалисты призывают к радикально новой форме политической системы, заменяющей
централизованное национальное государство, к форме, которая будет
основываться
на
конфедерациях
самоуправляющихся
сообществ: «Общество есть общество обществ; лига лиг лиг;
содружество содружеств содружеств, республика республик республик. Только там есть свобода и порядок, только
там есть дух, дух, который есть самодостаточность и общность,
единство и независимость» [Gustav Landauer, For Socialism, pp. 125126].
Создание такой системы потребовало бы демонтажа национального государства и восстановления отношений между сообществами
на основе самоопределения и свободной и равноправной конфедерации снизу. В следующих подразделах мы более подробно рассмотрим,
зачем нужна эта новая система и как она может выглядеть. Как мы неоднократно подчеркивали, это всего лишь предложения возможных
анархических решений социальной организации. Большинство анархистов признают, что анархические сообщества будут сосуществовать с
неанархическими после разрушения существующего государства. Поскольку мы анархисты, мы обсуждаем анархические взгляды. Мы
предоставим неанархистам возможность рисовать свои картины возможного будущего.
335

I.5.1 Что такое сообщества участия?
Ключевым понятием в анархической мысли является понятие
сообщества участия. Традиционно такие соучастные сообщества в
анархистской теории называются коммунами («Основной социально-экономической ячейкой анархистского общества является свободная, независимая коммуна» [A. Grachev, цит. по: Paul Avrich, The
Anarchists in the Russian Revolution, p. 64]).
Причина использования термина «коммуна» связана с корнями
анархизма во Франции, где она относится к самому низкому уровню
административного деления в республике. Во Франции коммуна может быть городом с 2-миллионным населением (отсюда Парижская
коммуна 1871 г.); город с населением 10 000 человек; или просто деревушка на 10 человек. Термин появился в XII веке от средневекового
латинского communia, что означает собрание людей, ведущих общую
жизнь (от латинского communis (вещи, проводимые совместно)).
Прудон использовал этот термин для описания социальных единиц
негосударственного общества, и последующие анархисты, такие как
Бакунин и Кропоткин, последовали его примеру. Поскольку термин
«коммуна» с 1960-х годов часто относится к «преднамеренным сообществам», где люди выпадают из общества и формируют свои контркультурные группы, а также жилые пространства, мы, во избежание
путаницы, решили использовать «участное сообщество» (анархисты
использовали и другие термины, в том числе «свободный муниципалитет»).
Эти общественные организации рассматриваются как способ
участия людей в принятии решений, которые затрагивают их самих и
их районы, регионы и, в конечном счете, планету. Средством достижения этой цели является создание сети сообществ («коммун»), основанных на самоуправлении посредством прямой, непосредственной
демократии лицом к лицу в низовых собраниях микрорайонов. Как
мы утверждали в главе I.2.3, такие собрания будут рождаться в ходе
социальной борьбы и, таким образом, отражать потребности борьбы и
тех, кто в ней участвует, поэтому наши комментарии здесь следует
рассматривать как обобщение существенных черт таких сообществ,
а не как чертежи.
В анархической мысли существуют две основные концепции свободной общины. Одно видение основано на делегатах на рабочем месте, другое – на районных собраниях. Мы будем рисовать каждый по
очереди.
336

Первый тип участного сообщества (в котором «федеративное
объединение всех союзов рабочих... будет составлять коммуну») более всего ассоциируется с Бакуниным. Он утверждал, что «будущая
общественная организация должна быть создана исключительно
снизу вверх путем свободной ассоциации или федерации рабочих,
сначала в их союзах, затем в коммунах, областях, нациях и, наконец,
в великой федерации, международной и всемирной» [Michael
Bakunin: Selected Writings, p. 170 and p. 206]. Это видение подчеркивалось более поздними анархическими мыслителями. Например,
испанский анархист Исаак Пуэнте считал, что в больших и малых городах «роль свободного муниципалитета играет местная федерация... Абсолютный суверенитет в местной федерации промышленных союзов принадлежит общему собранию всех местных производителей» [Libertarian Communism, p. 27]. Русский анархист Г. П.
Максимов видел «общинную конфедерацию» как «состоящую из тысяч свободно действующих рабочих организаций» [The Program of
Anarcho-Syndicalism, p. 43].
Это видение коммуны было создано во время многих последующих революциях (например, в России в 1905 и 1917 годах, а также в
Венгрии в 1956 году). Будучи основанной на рабочих местах, эта форма коммуны имеет то преимущество, что она основана на группах людей, которые естественным образом связаны в течение большей части
дня (Бакунин считал рабочие органы «естественной организацией
масс», поскольку они были бы «основаны на различных виды работ»,
которые «определяют
их
действительную
повседневную
жизнь» [The Basic Bakunin, p. 139]). Это облегчило бы организацию
собраний, обсуждение социальных, экономических и политических
вопросов, а также назначение и отзыв делегатов. Более того, она сочетает в себе политическую и экономическую власть в одной организации, обеспечивая тем самым фактическое управление обществом рабочим классом.
Другие анархисты противопоставляют районные собрания рабочим советам. Эти собрания будут общими собраниями, открытыми
для всех граждан в каждом районе, городе и деревне, и будут источником государственной политики для всех уровней конфедеративной
координации. Такие «городские собрания» вовлекут людей непосредственно в политический процесс и предоставят им равные права голоса при принятии решений, влияющих на их жизнь. Такие анархисты
указывают
на
опыт
Французской
революции
1789
г.
337

и «секции» Парижской Коммуны как на ключевой пример «народа,
управляющего собой непосредственно – когда это возможно – без
посредников, без хозяев». На основании этого опыта утверждается,
что «принципы анархизма... восходят к 1789 году и что они берут
свое начало не в теоретических рассуждениях, а в делах Великой
французской революции» [Peter Kropotkin, The Great French Revolution, vol. 1, p. 210 and p. 204]. Анархисты также указывают на клубы,
созданные во время революции 1848 года во Франции и в Парижской
коммуне 1871 года, не говоря уже об общественных собраниях, созданных в Аргентине во время восстания против неолиберализма в начале
XXI-го века.
Критики рабочих советов отмечают, что не все люди работают на
традиционных рабочих местах (например, многие из них являются
родителями, которые присматривают за детьми). Основывая коммуну
вокруг рабочего места, такие люди автоматически исключаются. Более
того, в большинстве современных городов многие люди не живут рядом с местом работы. Это означало бы, что местные дела не могут эффективно обсуждаться в системе рабочих советов, поскольку принимаемые решения не затрагивают многих, кто принимает участие в дебатах. Кроме того, некоторые анархисты утверждают, что системы, основанные на рабочем месте, автоматически генерируют «особые интересы» и, таким образом, исключают проблемы сообщества. Только
общественные собрания могут «превзойти традиционные особые
интересы работы, рабочего места, статуса и имущественных отношений и создать общий интерес, основанный на общих проблемах сообщества» [Murray Bookchin, From Urbanisation to Cities, p.
254].
Однако такие собрания сообществ могут иметь силу только в том
случае, если их можно быстро организовать для принятия решений, а
также назначения и отзыва делегатов. В капиталистическом городе
многие люди работают далеко от того места, где они живут, и поэтому
такие собрания приходится созывать после работы или в выходные
дни (таким образом, ключевой необходимостью является сокращение
рабочего дня/недели и обобществление промышленности). По этой
причине многие анархисты продолжают поддерживать видение рабочего совета относительно коммуны, дополненное общественными собраниями для тех, кто живет в районе, но не работает на традиционном рабочем месте (например, родители, воспитывающие маленьких
детей, старики, больные и так далее). Следует отметить, что это заме338

тили сторонники рабочих советов, и некоторые выступают за советы, в
которые входят делегаты как от жителей, так и от предприятий района.
Эти позиции не жестко и резко разделяются, совсем нет. Пуэнте,
например, считал, что в сельской местности доминирующей общиной
будут «все жители деревни или села, собравшиеся в собрание (совет)
с полными полномочиями по управлению местными делами» [Там
же, p. 25]. Кропоткин поддерживал советы русской революции,
утверждая, что «идея советов... советов рабочих и крестьян... контролирующих экономическую и политическую жизнь страны есть
великая идея, из этого необходимо следует, что эти советы должны состоять из всех, кто принимает участие в производстве природных богатств своими усилиями» [Anarchism, p. 254].
Какой метод, рабочие советы или общественные собрания, будет
использоваться в данном сообществе, будет зависеть от местных условий, потребностей и чаяний, и бесполезно устанавливать жесткие и
конкретные правила. Вполне вероятно, что будет использоваться какая-то комбинация этих двух подходов, когда советы рабочих будут
дополняться общественными собраниями до тех пор, пока сокращенная рабочая неделя и децентрализация городских центров не сделают
чисто общественные собрания более реалистичным вариантом.
Вполне вероятно, что в полностью свободном обществе общественные
собрания будут доминирующей социальной организацией, но в период сразу после революции это может быть невозможно сразу. Решающим фактором будут объективные условия, а не предсказания. При
капитализме анархисты придерживаются обеих форм организации,
выступая за сообщество и промышленный профсоюз в классовой
борьбе (смотрите главах J.5.1 и J.5.2).
Независимо от точного состава коммуны, у нее есть определенные ключевые особенности. Это была бы свободная ассоциация, основанная на взятых на себя обязательствах тех, кто в нее вступает. В свободной ассоциации участие необходимо просто потому, что это единственное средство, с помощью которого люди могут коллективно
управлять собой (и если они сами не будут управлять собой, это сделает кто-то другой). «Как уникальная личность, — утверждал Штирнер,
— вы можете самоутвердиться в одиночку в ассоциации, потому
что ассоциация не владеет вами, потому что вы тот, кто владеет
ею или кто пользуется ею в своих интересах». Правила, регулирующие ассоциацию, определяются ассоциацией и могут быть изменены
339

ей (и, таким образом, значительное улучшение по сравнению с «люби
или покинь»), как и политика, которой придерживается ассоциация.
Таким образом, ассоциация «не позиционирует себя как духовная сила, превосходящая мой дух. Я не хочу становиться рабом своих максим, а скорее хочу подвергнуть их своей постоянной критике» [Max
Stirner, No Gods, No Masters, vol. 1, p. 17].
Таким образом, сообщества участия свободно объединяются и
самоуправляются своими членами без разделения на тех, кто отдает
приказы, и тех, кто подчиняется им, как это обстоит в государстве.
Скорее ассоциированные управляют сами собой, и хотя собравшиеся
коллективно определяют правила, регулирующие их объединение, и
связаны ими как личности, они также выше их в том смысле, что эти
правила всегда могут быть изменены или отменены (смотрите главу
A.2.11 для подробностей). Как видно, сообщество участия представляет
собой новую форму общественной жизни, радикально отличающуюся
от государства, поскольку она децентрализована, самоуправляема и
основана на индивидуальной автономии и свободном согласии. Итак,
Кропоткин:
«Представительный режим – это организованное господство
буржуазии, исчезнет вместе с ней. Наступающая экономическая
фаза требует новой политической организации, не имеющей ничего
общего с представительством» [Речи Бунтовщика].
Эта «новая форма политической организации должна быть
выработана в тот момент, когда социалистические принципы войдут в нашу жизнь. И само собой разумеется, что эта новая форма
должна быть более народной, более децентрализованной и
более близкой к народному самосознанию, чем когда-либо
может быть представительное правительство». Кропоткин, как и
все анархисты, считал обреченной на провал идею о том, что социализм можно построить, взяв власть в нынешнем государстве или создав новое. Вместо этого он признал, что социализм будет построен
только с использованием новых организаций, отражающих дух социализма (таких как свобода, самоуправление и т. д.). Он, подобно Прудону и Бакунину до него, поэтому утверждал, что «[это] была
форма, которую должна принять социальная революция –
независимая коммуна... [чьи] жители решили обобщить потребление товаров, их обмен и их производство» [Kropotkin, Anarchism,
p. 184 and p. 163].
340

В двух словах, участное сообщество – это свободная ассоциация,
основанная на массовом собрании людей, живущих на общей территории, средствах, с помощью которых они принимают решения, влияющие на них самих, их сообщества, биорегионы и планету. Его основная задача состоит в том, чтобы обеспечить форум для поднятия
общественных проблем и принятия по ним решений. Более того, эти
собрания будут ключевым способом создания сообщества (и духа сообщества), построения и обогащения социальных отношений между
людьми и, что не менее важно, развития и обогащения людей самим
процессом участия в общественных делах. Обсуждая, думая и слушая
других, люди развивают свои способности и влияние, в то же время
управляя своими делами, таким образом гарантируя, что никто другой
не сделает этого (т.е. они управляют собой и больше не управляются
сверху другими). Как утверждал Кропоткин, самоуправление оказывает воспитательное воздействие на тех, кто его практикует:
«“Постоянство” общих собраний секций – то есть возможность созывать общее собрание, когда этого захотят члены секции,
и обсуждать все на общем собрании... будет политически воспитывать каждого гражданина... Постоянно действующая секция – всегда открытый форум – это единственный способ... обеспечить
честное и разумное управление» [The Great French Revolution,
vol. 1, pp. 210-1].
Помимо интеграции социальной жизни сообщества и поощрения политического и социального развития его членов, эти свободные
коммуны также будут интегрированы в местную экологию. Человечество будет жить в гармонии как с природой, так и с самим собой – как
обсуждалось в подразделе E.2, это будут эко-сообщества, являющиеся частью их местных экосистем со сбалансированным сочетанием сельского хозяйства и промышленности (как описано Кропоткиным в его классическом труде «Поля, фабрики и мастерские»).
Таким образом, свободная коммуна будет стремиться интегрировать
человека в социальную и общественную жизнь, сельскую и городскую
жизнь в сбалансированное целое, а человеческую жизнь в более широкую экологию. Таким образом, свободная коммуна сделает человеческое жилье полностью экологическим, положив конец резкому и
ненужному (а также дегуманизирующему и деиндивидуализирующему) отделению человеческой жизни от остальной части планеты.
Коммуна станет ключевым средством выражения разнообразия человечества и планеты, а также улучшения качества жизни в обществе:
341

«Коммуна... будет полностью посвящена улучшению коммунальной жизни местности. Обращаясь с просьбами к соответствующим синдикатам, строителям, здравоохранению, транспорту или энергетике, жители каждой коммуны смогут получить
все разумные средства к существованию. благоустройство, градостроительство, парки, детские площадки, деревья на улицах, поликлиники, музеи и картинные галереи. Предоставление, подобно
средневековому городскому собранию, возможности любому заинтересованному лицу принимать участие и влиять на дела и внешний вид своего города. Коммуна будет совсем другим органом, чем
городской совет...
В древние и средневековые времена города и деревни выражали
разные характеры разных местностей и их жителей. В красном
камне, портленде или граните, в штукатурке или кирпиче, в уклоне
крыши, расположении связанных зданий или узорах из сланца и соломы каждая местность добавляла к интересам путешественников... каждый выражал себя в замке, доме или соборе.
Как отличается унылое, унылое или кричащее показное однообразие современной Англии. Все города одинаковы. Те же “Вулворт”, кинотеатры “Одеон” и множество магазинов, те же “дома
советов” или “двухквартирные виллы”… Север, Юг, Восток или Запад, какая разница, где перемены?
С коммуной будет сметено безобразие и однообразие теперешней городской и деревенской жизни, и каждая местность и область, каждый человек сможет выразить радость жизни, живя
вместе» [Tom Brown, Syndicalism, p. 59].
Размер собраний по соседству будет варьироваться, но, вероятно,
он будет колебаться вокруг некоторого идеального размера, обнаруживаемого на практике, который обеспечит жизнеспособный масштаб
личного взаимодействия и позволит установить как разнообразные
личные контакты. Это предполагает, что любой город или поселок сам
по себе будет конфедерацией собраний – как это, конечно, очень эффективно практиковалось в Париже во время Великой французской
революции.
Такие собрания собирались бы регулярно, в крайнем случае раз в
месяц (вероятно, и чаще, особенно в периоды, когда требуется быстрое
и частое принятие решений, например революция) и рассматривали
бы самые разные вопросы. Говоря словами резолюции НКТ о либертарном коммунизме:
342

«Основой этой администрации будет коммуна. Эти коммуны
должны быть автономными и будут объединены в федерацию на региональном и национальном уровнях для достижения своих общих
целей. Право на автономию не исключает обязанности выполнять
соглашения о коллективных благах… [A] коммуна без каких-либо
добровольных ограничений обязуется придерживаться любых общих
норм, которые могут быть согласованы большинством голосов после свободного обсуждения... коммуна должна быть автономной и
объединенной с другими коммунами... коммуна будет обязана заниматься тем, что может представлять интерес для человека.
Она должна будет следить за организацией, эксплуатацией и
благоустройством поселения. Она будет следить за тем, чтобы
жители были расселены, а одежда и продукты были предоставлены
им союзами или ассоциациями производителей.
Точно так же она должна заниматься гигиеной, ведением коммунальной статистики и коллективными потребностями, такими
как образование, здравоохранение, а также обслуживанием и улучшением местных средств связи.
Она будет организовывать отношения с другими коммунами и
позаботится о том, чтобы стимулировать все творческие и культурные занятия.
Чтобы эта миссия могла быть выполнена должным образом,
должен быть назначен коммунальный совет... Ни один из этих постов не будет нести никаких исполнительных или бюрократических полномочий... [члены] будут выполнять свою роль производителей, собирающихся на заседаниях в завершение рабочего дня для
обсуждения подробных вопросов, которые могут не требовать
одобрения общинных собраний.
Собрания должны созываться так часто, как того требуют
общественные интересы, по требованию общинного совета или по
желанию жителей каждой коммуны… Жители коммуны должны обсуждать между собой свои внутренние проблемы» [цит. по: Jose
Peirats, The CNT in the Spanish Revolution, vol. 1, pp. 106-7].
Таким образом, коммунальное собрание обсуждает то, что затрагивает сообщество и тех, кто в нем находится. Поскольку эти ассоциации местного сообщества будут членами более крупных общинных органов, собрание также будет обсуждать проблемы, затрагивающие более широкие области, как указано, и уполномочивать своих делегатов
обсуждать их на собраниях конфедерации. Следует отметить, что эта
343

система с большим успехом применялась во время многочисленных
революций (см. главу J.5.4), и поэтому ее нельзя сбрасывать со счетов
как принятие желаемого за действительное.
Однако, конечно, реальные рамки свободного общества будут
выработаны на практике. Как верно заметил Бакунин, общество «может и должно организоваться иначе [чем то, что было
прежде], но не сверху вниз и по идеальному плану» [Michael
Bakunin: Selected Writings, p. 205]. Вероятнее всего, что потребуются конфедерации коммун. Мы обратимся к этому в следующей главе.
I.5.2 Зачем нужны конфедерации сообществ участия?
Поскольку не все вопросы носят локальный характер, общественные собрания также будут избирать уполномоченных и отзываемых делегатов в более крупные единицы самоуправления для решения проблем, затрагивающих городские районы, город или поселок в
целом, округ, био-регион, а в конечном итоге и всю планету. Таким
образом, собрания будут объединяться на нескольких уровнях, чтобы
разрабатывать и координировать общую политику для решения общих проблем. Говоря словами резолюции НКТ о либертарном коммунизме:
«Жители коммуны должны обсуждать между собой свои
внутренние проблемы… Федерации должны обсуждать основные
проблемы, затрагивающие страну или провинцию, и все коммуны
должны быть представлены на их встречах и собраниях, что позволяет их делегатам выражать демократическую точку зрения своих общин.
Если, скажем, должны быть построены дороги, соединяющие
деревни уезда, или возникнет какой-нибудь вопрос, связанный с перевозкой и обменом продуктов между земледельческими и промышленными уездами, то, естественно, каждая община, о которой
идет речь, будет иметь свое право сказать свое слово.
По вопросам регионального характера обязанностью региональной федерации является выполнение соглашений, которые будут представлять суверенную волю всех жителей региона вплоть
до конфедерации.
Аналогичным образом обсуждение всех проблем национального
характера должно следовать аналогичному образцу...» [цит. по: Jose Peirats, The CNT in the Spanish Revolution, p. 107].
344

Иными словами, коммуна «не может больше признавать никакого начальства: над ней не может быть ничего, кроме интересов
федерации, свободно принятых им самим в согласии с другими коммунами» [Kropotkin, No Gods, No Masters, vol. 1, p. 259].
Федерализм применим на всех уровнях общества. Как указывал
Кропоткин, анархисты «понимают, что если для управления независимыми коммунами не нужно никакого центрального правительства, если национальное правительство выброшено за борт и национальное единство достигается путем свободной федерации, то
центральное муниципальное управление становится столь же
бесполезным и вредным. Тот же федеративный принцип действует
и в коммуне» [Anarchism, pp. 163-164]. Таким образом, все общество
было бы свободной федерацией, от местного сообщества до глобального уровня. И эта свободная федерация будет основываться непосредственно на автономии и самоуправлении местных групп. При федерализме сотрудничество заменяет принуждение.
Эта потребность в сотрудничестве не подразумевает наличие
централизованного органа. Осуществление своей автономии путем
присоединения к самоуправляющимся организациям и, следовательно, согласие соблюдать решения, которые вы помогаете принимать, не
является отказом от этой автономии (в отличие от присоединения к
иерархической структуре, где вы отказываетесь от автономии внутри организации). Мы должны подчеркнуть, что в централизованной системе власть находится наверху, а роль тех, кто
внизу, состоит в том, чтобы просто подчиняться (не имеет значения,
избраны те, у кого есть власть, или нет, принцип тот же). При федеративной системе власть не передается в руки нескольких человек
(очевидно, что «федеративное» правительство или штат – это централизованная система). Решения при федеративной системе принимаются на базе организации и передаются вверх, поэтому власть остается
децентрализованной в руках всех. Совместная работа для решения
общих проблем и организации общих усилий для достижения общих
целей не является централизацией, и те, кто смешивает эти два понятия, совершают серьезную ошибку – они не понимают различных отношений власти, порождаемых каждым из них, и путают повиновение
с сотрудничеством.
Как и в экономической федерации синдикатов, нижние уровни
будут контролировать более высокие, тем самым устраняя нынешние
превентивные полномочия централизованных правительственных
345

иерархий. Делегаты координационных советов или конференций более высокого уровня будут проинструктированы на каждом уровне
конфедерации собраниями, из которых они выдвинуты, о том, как
решать любые проблемы. Эти инструкции будут иметь обязательную
силу, обязывая делегатов соблюдать рамки политики, внутри которой
они должны действовать, и предусматривая их отзыв и аннулирование
их решений, если они не будут выполнять свои полномочия. Делегаты
могут быть выбраны путем выборов и/или жеребьевки (т.е. путем случайного выбора по жребию, как в настоящее время выбирают присяжных). Как утверждал Мюррей Букчин:
«Конфедералистская точка зрения включает в себя четкое
различие между разработкой политики и координацией и реализацией принятой политики. Разработка политики является исключительным правом народных собраний, основанных на практике
демократии участия. За управление и координацию отвечают конфедеральные советы, которые становятся средством объединения
деревень, поселков, микрорайонов и городов в конфедеральные сети.
Власть исходит снизу вверх, а не сверху вниз, и в конфедерациях поток власти снизу вверх уменьшается по мере того, как сфера деятельности федерального совета расширяется территориально от
населенных пунктов до регионов, а от регионов до все более обширных территориальных зон» [From Urbanisation to Cities, p. 253].
Таким образом, за народом будет последнее слово в политике,
которая составляет сущность самоуправления, и каждый гражданин
получит свое право участвовать в координации общественных дел.
Другими словами, самоуправление будет осуществляться самим народом в рамках общинных собраний и конфедеральных координационных советов, а любые делегаты будут заниматься только реализацией
политики, сформулированной народом. Такая политика по-прежнему
подлежит утверждению районными и общественными собраниями в
силу их права отзывать своих делегатов и отменять свои решения. Излишне говорить, что чем выше была конфедерация, тем реже она собиралась и тем меньше ей приходилось бы рассматривать с точки зрения вопросов, требующих решения. На таком уровне можно было бы
достичь соглашений относительно только самых общих вопросов и
решений (по сути, только руководящие принципы, которые конфедерации-члены применяли бы по своему усмотрению).
346

В такой системе, несомненно, будет потребность в том, чтобы
определенные лица выполняли определенные задачи. Мы подчеркиваем слово «задачи», потому что их работа по существу носит административный характер, без полномочий. Например, отдельное лицо
или группа лиц могут быть избраны для поиска альтернативных источников питания для сообщества и сообщить о том, что они обнаружили. Они не могут навязать свое решение сообществу, поскольку у
них нет для этого полномочий. Они просто представляют свои выводы
органу, который поручил им [задание]. Эти выводы – не закон, которому должны следовать избиратели, а ряд предложений и информации, из которых собравшиеся люди выбрали то, что они считают лучшим. Или, если использовать другой пример, кто-то может быть избран для наблюдения за установкой выбранного источника питания,
но решение о том, какой источник питания использовать и какой конкретный проект реализовать, принимается всем сообществом. Точно
так же с любым делегатом, избранным в совет конфедерации.
Масштабы и уровни конфедерации можно выработать только на
практике. В целом можно с уверенностью сказать, что конфедерации
будут нужны в широком масштабе, начиная с поселков и городов, а затем переходя на региональный и другие уровни. Ни одна деревня, город или поселок не могут быть самодостаточными и не хотят быть самодостаточными – общение и связи с другими населенными пунктами являются неотъемлемой частью жизни, и анархисты не желают
возвращаться к изолированной форме местничества:
«Ни одно сообщество не может надеяться на достижение экономической автаркии, и оно не должно пытаться это сделать. С
экономической точки зрения широкий спектр ресурсов, необходимых
для производства многих из наших широко используемых товаров,
исключает самозамкнутую изолированность и местничество. Эту
взаимозависимость между сообществами и регионами вполне можно рассматривать как преимущество – как в культурном, так и в
политическом плане… Лишение культурного взаимообогащения,
которое часто является продуктом экономического взаимодействия, заставляет муниципалитет стремится замкнуться на себе
и раствориться в гражданском приватизме. Общие потребности и
ресурсы предполагают существование совместного пользования, а
вместе с совместным пользованием – общение, омоложение новыми
идеями и более широкий социальный кругозор, дающий более широкую восприимчивость к новому опыту» [Bookchin, Там же, p. 237].
347

В сочетании с этим соображением мы должны также поднять вопрос экономии за счет масштаба. Определенный уровень конфедерации может потребоваться для обеспечения эффективности определенных социальных и экономических услуг (мы имеем в виду экономию за счет масштаба для таких социальных потребностей, как университеты, больницы и учреждения культуры). В то время как в каждой коммуне может быть врач, ясли, местные коммунальные магазины и мелкие рабочие места, не у каждой может быть университет,
больница, фабрика и так далее. Они будут организованы на более широком уровне, поэтому для управления ими потребуется соответствующая конфедерация. Связи между биорегионами или более крупными территориями, основанные на распределении таких вещей, как
географически сосредоточенные месторождения полезных ископаемых, климатозависимые сельскохозяйственные культуры и производственные мощности, которые наиболее эффективны, когда сосредоточены в одной области, будут объединять сообщества конфедерально
на основе общих материальных потребностей, а равно как на основе
ценностей.
Это означает, что масштаб и уровень создаваемых коммунами
конфедераций будут разнообразны и обширны. Было бы трудно
обобщать их, тем более, что разные конфедерации будут существовать
для разных задач и интересов. Более того, любая система коммун
начиналась бы с существующих деревень, поселков и городов капитализма. Это неизбежно и, конечно, поможет определить первоначальный масштаб и уровень конфедераций.
В городских районах город должен быть разбит на конфедерации, и эти конфедерации будут составлять городскую или поселковую
ассамблею делегатов. В таком огромном городе, как Лондон, НьюЙорк или Мехико, было бы невозможно организовать иначе. У небольших городов, вероятно, могли бы быть более простые конфедерации. Мы должны подчеркнуть, что мало кто из анархистов считает,
что огромные города в свободном обществе есть нечто желательное, и
одной из главных задач социальной трансформации будет разбиение
мегаполиса на более мелкие единицы, интегрированные в местную
среду. Однако в этих огромных мегаполисах произойдет социальная
революция, и поэтому мы должны учитывать их в нашем обсуждении.
Таким образом, размер и масштабы конфедераций будут зависеть от практических соображений, основанных на том, что люди сочли оптимальными размерами для своих районных собраний и по348

требностей сотрудничества между ними, городами, поселками, регионами и так далее. Мы не можем и не хотим предсказывать развитие
свободного общества. Поэтому масштаб и уровни конфедерации будут
определяться теми, кто фактически создает анархический мир, хотя
почти наверняка уровни конфедерации будут зависеть от количества
требуемых делегатов. После определенного числа членов собранием
конфедерации может стать трудно управлять, что означает, что требуется другой уровень конфедерации. Это, несомненно, послужило бы
основой для определения масштаба и уровня конфедерации, гарантируя, что любое конфедеративное собрание может фактически управлять своей деятельностью и оставаться под контролем более низких
уровней.
Наконец, конфедерации необходимы для обеспечения возможности выражения солидарности в маловероятной ситуации местного
угнетения. В конце концов, история полна местных сообществ, которые угнетали меньшинства внутри них (наиболее очевидно, американский Юг), и поэтому необходима конфедерация, чтобы члены любого такого меньшинства могли обратиться за помощью и взаимопомощью, чтобы положить конец его господству. Однако в равной степени конфедерация необходима для обеспечения того, чтобы местные
коммуны могли экспериментировать и опробовать новые идеи, не дожидаясь, пока с ними согласится большинство, как это требуется в
централизованной системе.
Таким образом, конфедерации коммун необходимы для координации совместной деятельности и обсуждения общих вопросов и интересов. Также требуется защищать индивидуальную, общественную и
социальную свободу, а также разрешать социальные эксперименты и
защищать самобытность, достоинство, свободу и самоуправление сообществ и общества в целом. Таким образом «социализм есть федерализм», а «подлинный федерализм, политическая организация социализма, будет достигнут только тогда, когда эти народные низовые учреждения [а именно: «коммуны, промышленные и сельскохозяйственные ассоциации»] будут организованы по восходящей снизу
вверх» [Bakunin, Bakunin on Anarchism, p. 402].
I.5.3 Будут ли конфедерации производить бюрократов и политиков?
Конечно, любая организация таит в себе опасность того, что те
немногие, кому поручено выполнять задачи, могут злоупотребить
своим положением в личных целях или со временем превратиться в
349

бюрократию, обладающую властью над остальным обществом. Таким
образом, некоторые критики социального анархизма предполагают,
что система коммун и конфедераций была бы просто питательной
средой для политиков и бюрократов. Это, очевидно, относится и к государству, и многие обобщают этот опыт на все формы социальной организации, включая анархическую коммуну.
Признавая эту опасность, анархисты уверены, что в условиях
анархии такое развитие событий маловероятно. Всё потому, что, основываясь на нашем анализе и критике государства, мы уже давно выступаем за различные институциональные механизмы, которые
уменьшают опасность развития таких вещей. К ним относятся избрание делегатов, а не представителей, предоставление этим делегатам
императивного мандата и их немедленный отзыв избирателями. Им,
как правило, не платят, и поэтому, другими словами, ожидается, что
делегаты, насколько это возможно, останутся в своих нынешних сообществах и будут выполнять общие задачи после обычной работы. За
теми немногими исключениями из этого, которые могут иметь место,
делегаты будут получать среднюю заработную плату своей коммуны
при мютюэлизме и коллективизме, или не получат особого доступа к
коммунальным ресурсам – при коммунизме. Более того, кажется вероятным, что будет использоваться регулярная ротация делегатов и,
возможно, случайный отбор, как это происходит сегодня при исполнении служебных обязанностей присяжных во многих странах. Наконец, коммуны могли бы покинуть любую конфедерацию, если бы ее
структура становилась явно бесформенной и бюрократичной.
Этими методами делегаты общинных органов оставались бы под
контролем своих избирателей, а не становились бы, как в государстве,
их хозяевами. Более того, анархисты подчеркивали, что любой коммунальный орган должен быть рабочей организацией. Это уменьшит
бюрократические тенденции, поскольку делегируемые задачи будут
выполняться избранными делегатами, а не безликими (и обычно неизбираемыми) бюрократами. Это означает, как выразился Бакунин в
1868 г., что «Общинный совет» (состоящий из делегатов, «с императивными мандатами, подотчетными и сменяемыми в любое время») должен создавать «отдельные исполнительные комитеты из
своего состава для каждой ветви революционной администрации
Коммуны» [Bakunin, No Gods, No Masters, vol. 1, p. 155]. Таким образом, больше не будет группы людей, правительства, отдельного от
350

делегатов народа. Следует отметить, что это перекликается с комментариями Прудона 1848 года:
«Национальная ассамблея должна через организацию своих комитетов осуществлять исполнительную власть точно так же,
как она осуществляет законодательную власть… Помимо всеобщего избирательного права и как следствие всеобщего избирательного
права, мы хотим осуществления императивного мандата. Политики возражают против этого! Это значит, что в их глазах
народ, избирая представителей, не назначает мандатариев, а отрекается от их суверенитета! Это, конечно, не социализм: это даже не демократия» [Там же, p. 63].
Из-за мандата и отзыва любой делегат, который начнет злоупотреблять своим положением или даже голосовать не так, как это делает собрание коммуны, будет быстро отозван и заменен. Таким образом, человек может быть избранным делегатом сообщества, но это не
означает, что он обладает силой или властью (т. е.
он не представитель, а скорее делегат). По сути, он является агентом
местного сообщества, который контролируется этим сообществом и
подотчетен ему. Ясно, что такие люди не похожи на политиков. Они не
принимают и не могут принимать политические решения от имени
(т.е. управлять) тех, кто их избрал: им не дано право принимать решения за людей. Кроме того, люди в определенных организациях или с
определенными задачами будут часто меняться, чтобы предотвратить
профессионализацию политики и проблему того, что политики после
избрания в значительной степени остаются в одиночестве. И, конечно
же, они будут продолжать работать и жить с теми, кто их избрал, и не
получат никаких особых привилегий в связи с их избранием (в плане
большего дохода, лучшего жилья и т. д.). Это означает, что такие делегаты крайне маловероятно превратились бы в представителей или
бюрократов, так как находились бы под жестким контролем организаций, избравших их на такие посты. Как утверждал Кропоткин, общее
собрание общины, «постоянно действующее – форум всегда открытый – есть единственный способ... обеспечить честное и разумное управление», поскольку оно основано на «недоверии ко всем
исполнительным властям» [The Great French Revolution, Vol. 1, p.
211].
Нынешнее средство координации широкомасштабной деятельности – централизм через государство – представляет собой угрозу
351

свободе, поскольку, по выражению Прудона, «гражданин отказывается от суверенитета, город и стоящие над ним департамент и
провинция, поглощенные центральной властью, уже не являются
ничем иным, как учреждениями под прямым министерским контролем». «Последствия, — продолжал он, — скоро дают о себе знать:
горожанин и город лишаются всякого достоинства, умножаются
грабежи государства, пропорционально увеличивается бремя налогоплательщика. Теперь не правительство создается для народа, а
народ создается для правительства. Власть вторгается во все,
господствует над всем, поглощает все» [The Principle of Federation, p. 59]. При таком режиме неизбежно формирование особой касты политиков и бюрократов.
Более того, «принцип политического централизма открыто
противоречит всем законам социального прогресса и естественной
эволюции. В природе вещей лежит то, что всякий культурный прогресс сначала достигается внутри небольшой группы и лишь постепенно находит признание в обществе в целом. Поэтому политическая децентрализация является лучшей гарантией неограниченных возможностей новых экспериментов. Для такой среды каждому сообществу дается возможность осуществить то, что оно
способно сделать самому, не навязывая это другим. Практическое
экспериментирование является родителем любого развития общества. До тех пор, пока каждая отдельная община способна осуществлять в своей сфере изменения, которые ее граждане считают
необходимыми, пример каждой из них оказывает плодотворное влияние на другие части общества, поскольку у них есть возможность
взвесить преимущества, вытекающие из них, не будучи вынужденными перенимать их, если они не убеждены в их полезности. В результате прогрессивные сообщества служат для других образцом,
и этот результат оправдан естественным развитием вещей» [Rudolf Rocker, Pioneers of American Freedom, pp. 16-7]. Контраст с централизацией государства как нельзя более очевиден. Роккер продолжил:
«В сильно централизованном государстве ситуация совершенно обратная, и самая лучшая система представительства ничего
не может сделать, чтобы изменить это. Представители определенного района могут иметь на своей стороне подавляющее большинство определенного района, но в законодательном собрании
центрального государства, они останутся в меньшинстве, ибо по
352

природе вещей в таком органе не наиболее активные интеллектуально, а наиболее отсталые районы составляют большинство. Поскольку отдельный район действительно имеет право выражать
свое мнение, но не может проводить никаких изменений без согласия
центрального правительства, наиболее прогрессивные районы будут обречены на застой, в то время как наиболее отсталые будут
устанавливать нормы» [Там же, p. 17].
Неудивительно, что анархисты всегда подчеркивали то, что Кропоткин называл «местным действием», и рассматривали либертарную социальную революцию как «идущую путем провозглашения
независимых коммун, которые будут стремиться осуществить
экономическую трансформацию в соответствующем окружении» [Peter Kropotkin, Act For Yourselves, p. 43]. Таким образом,
продвинутые сообщества будут вдохновлять остальных следовать за
ними, показывая им практический пример того, что возможно. Только
децентрализация и конфедерация могут способствовать свободе и вытекающим из этого социальным экспериментам, которые обеспечат
социальный прогресс и сделают общество хорошим местом для жизни.
Более того, конфедерация необходима, чтобы максимизировать
самоуправление и уменьшить вероятность того, что делегаты будут
изолированы от людей, которые их уполномочили. Как объяснил Роккер:
«В небольшом сообществе отдельным лицам гораздо легче
наблюдать за политической сценой и знакомиться с проблемами,
которые необходимо решить. Это совершенно невозможно для
представителя в централизованном правительстве. Ни отдельный
гражданин, ни его [или ее] представитель полностью или даже приблизительно не контролирует огромный часовой механизм центральной государственной машины. Депутат вынужден ежедневно
принимать решения о вещах, о которых он [или она] не знает лично
и в оценке которых он [или она] должен, следовательно, зависеть
от других [т.е. бюрократов и лоббистов]. То, что такая система
обязательно ведет к серьезным ошибкам и промахам, это само собой разумеется. А так как гражданин по той же причине не в состоянии проверять и критиковать поведение своего представителя, классу профессиональных политиков предоставляется дополнительная возможность нечестно получить выгоду» [Там же, p.
17-18].
353

Следует подчеркнуть, что эти принципы хорошо зарекомендовали себя в массовом масштабе. Например, именно так действуют анархо-синдикалистские союзы, и, как в случае с НКТ в Испании в 1930-х
годах, они хорошо зарекомендовали себя, насчитывая более миллиона
членов. Также успешно применялись во время Испанской революции
и созданные федерации коллективов.
Таким образом, организация коммун и конфедераций защищает
общество и личность от опасностей централизации, от превращения
делегатов в представителей и бюрократов. Как подчеркивал Бакунин,
есть два способа организации общества, «как оно есть сегодня, от
высшего к низшему и от центра к периферии посредством насильственного единства и концентрации» и путь будущего, путем федерализма, «начиная со свободного индивида, свободной ассоциации и
автономной коммуны, от низшего к высшему и от периферии к
центру посредством свободной федерации» [Michael Bakunin:
Selected Writings, p. 88]. Иными словами, «организация общества
снизу вверх» [The Basic Bakunin, p. 131]. Это говорит о том, что свободному обществу нечего опасаться превращения своих делегатов в
политиков или бюрократов, поскольку оно включает в себя необходимые гарантии (выборы, мандаты, отзыв, децентрализация, федерализм и т. д.), что позволит сократить такое развитие до небольшого, а
значит, управляемого уровня (если не исключит его полностью).
I.5.4 Как что-то будет решаться на всех этих собраниях?
Анархисты почти не сомневаются, что конфедеративная структура будет эффективным средством принятия решений и не погрязнет в
бесконечных собраниях. У нас есть разные причины так думать. В
конце концов, как однажды заметил Мюррей Букчин, «история действительно дает нам ряд рабочих примеров форм, в значительной
степени либертарных. Она также дает нам примеры конфедераций
и лиг, которые сделали координацию самоуправления общин возможной без ущерба для их автономии и свободы» [The Ecology of
Freedom, p. 436].
Во-первых, мы сомневаемся, что свободное общество будет проводить все свое время в собраниях или организации конфедеративных
конференций. Одни вопросы важнее других, и немногие анархисты
желают проводить все свое время на собраниях. Цель свободного общества – позволить людям свободно выражать свои желания и потребности – они не могут этого делать, если постоянно присутствуют
на собраниях (или готовятся к ним). Так что, хотя общинные и конфе354

деративные собрания будут играть важную роль в свободном обществе, не думайте, что они будут происходить постоянно или что анархисты хотят сделать собрания средоточием индивидуальной жизни.
Отнюдь нет!
Таким образом, общие собрания могут происходить, скажем, раз
в неделю, или раз в две недели, или ежемесячно для обсуждения действительно важных вопросов. Не было бы реального желания постоянно встречаться, чтобы обсуждать все проблемы на свете, и немногие
люди потерпели бы это. Это означало бы, что такие встречи будут
проходить регулярно, а не постоянно, когда необходимо обсудить
важные вопросы (хотя, при необходимости, в чрезвычайных ситуациях, возможно, придется организовать постоянные собрания или ежедневные встречи, но это будет редко). Также не ожидается, что все будут присутствовать на каждом собрании, поскольку «[что] имеет решающее значение, здесь сам принцип: свобода человека участвовать, а не навязчивая необходимость делать это» [Там же, p. 435].
Это предполагает, что на собраниях будут присутствовать те, кто проявляет особый интерес к обсуждаемому вопросу, и в результате они
будут сфокусированы.
Во-вторых, крайне сомнительно, что свободные люди захотят
тратить огромное количество времени на такие собрания. Будучи
важными и существенными, общинные и конфедеративные собрания
функционировали бы в крайних случаях, а не были бы форумами для
болтовни. В этом случае те, кто участвует в таких встречах, быстро дадут понять о своих чувствах тем, кто попусту тратит время, и тем, кому
нравится звук собственного голоса. Так, Корнелиус Касториадис:
«Можно утверждать, что проблема количества остается, и
что люди никогда не смогут высказаться за разумное время. Это
неверный аргумент. Редко можно встретить собрание более двадцати человек, где каждый хотел бы высказаться, по той веской
причине, что когда нужно что-то решить, не существует бесконечного числа вариантов или бесконечного числа аргументов. На
свободных собраниях рядовых работников (созванных, например, для
принятия решения о забастовке) никогда не было «слишком много»
выступлений. После того, как высказываются два или три основных мнения и происходит обмен различными аргументами, вскоре
принимается решение.
Кроме того, длина речей часто обратно пропорциональна весу
их содержания. Русские вожди иногда говорят по четыре часа на
355

партийных съездах, ничего не говоря... О лаконизме революционных
собраний смотрите изложение Троцкого “Петроградский совет
1905 года”, или отчеты о собраниях заводских представителей в Будапеште в 1956 году» [Political and Social Writings, vol. 2, pp. 1445].
Как мы увидим ниже, так было и во время Испанской революции.
В-третьих, поскольку эти собрания и съезды занимаются исключительно совместной деятельностью и координацией. У различных ассоциаций и синдикатов есть функциональная потребность в сотрудничестве, и поэтому они будут собираться более регулярно и предпринимать действия по практической деятельности, затрагивающей конкретную часть сообщества или группу сообществ. Не каждый вопрос,
который интересует члена сообщества, обязательно лучше всего обсуждать на собрании всех членов сообщества или на собрании конфедерации. Как предположил Герберт Рид, анархизм «предлагает сначала ликвидировать бюрократию путем федеративной передачи
полномочий» и, таким образом, «передать синдикатам все... административные
функции»,
связанные
с
такими
вещами,
как «транспорт и распределение, здравоохранение и образование» [Anarchy and Order, p. 101]. Такие вопросы будут в основном
обсуждаться в вовлеченных синдикатах, и поэтому обсуждение в сообществе будет сосредоточено на важных вопросах и темах общей политики, а не на конкретных и подробных законах, обсуждаемых и реализуемых политиками, которые ничего не знают о проблемах или отраслях.
Сводя конференции к функциональным органам, основанным на
конкретных вопросах, проблемы бесконечных дискуссий могут быть
редуцированы, если не полностью устранены. Кроме того, поскольку
функциональные группы будут существовать вне этих общинных конфедераций (например, промышленные коллективы будут организовывать конференции о своей отрасли с приглашенными участниками
из потребительских групп), на большинстве общинных собраний будет
ограниченная повестка дня.
Другими словами, общинные ассамблеи и конференции будут
иметь конкретные, четко определенные повестки дня, и поэтому опасность того, что «политика» (за неимением лучшего слова!) отнимет у
всех время, незначительна. Таким образом, на этих конференциях будут обсуждаться не только абстрактные законы и бессмысленные дви356

жения всего под солнцем, о которых на самом деле мало кто знает, но
и конкретные проблемы, важные для участников. Кроме того, стандартная процедура может состоять в том, чтобы выбрать подгруппу
для изучения проблемы и предоставить отчет на более позднем этапе
с рекомендациями. Конференция может изменить, принять или отклонить любые предложения. Как утверждал Кропоткин, анархия будет основана на свободном соглашении «путем обмена писем и предложений, путем съездов, на которые представители являлись не
для того, чтобы написать закон, обязательный для всех, а для того,
чтобы, обсудивши разные вопросы, вернуться затем каждый к своей
компании с проектом соглашения, которое можно было принять
или отвергнуть» [Хлеб и Воля].
Утопична ли эта система? Учитывая, что такая система существовала и работала в разное время, можно смело утверждать, что нет.
Очевидно, мы не можем охватить все примеры, поэтому укажем только на два – на революционный Париж и Испанию.
Как указывает Мюррей Букчин, Париж «в конце XVIII века был,
по меркам того времени, одним из крупнейших и наиболее сложных в
экономическом отношении городов Европы: его население приближалось к миллиону человек... И все же в 1793 году, в разгар Французской революции, город институционально управлялся почти полностью [48] собраниями граждан... и его дела координировались Коммуной... и часто, фактически, самими собраниями, или
секциями, как они назывались, которые устанавливали свои собственные взаимосвязи без обращения к Коммуне» ["Transition to the
Ecological Society", pp. 92-105, Society and Nature, no. 3, p. 96].
Вот его рассказ о том, как общинное самоуправление работало на
практике:
«Что же представляли собой эти малоизвестные сорок восемь
районов Парижа… Как они были организованы? И как функционировали?
Идеологически секционеры (так называли их членов) верили
прежде всего в суверенитет народа. Эта концепция народного суверенитета, как замечает Альбер Собул, была для них “не абстракцией, а конкретной реальностью народа, объединенного в секционные
собрания и пользующегося всеми своими правами”. В их глазах это
было неотъемлемым правом, или, как заявила секция де ла Сите в
ноябре 1792 года, “каждый человек, который претендует на сувере357

нитет, будет рассматриваться как тиран, узурпатор общественной свободы и достойный смерти”.
По сути, суверенитетом должны были пользоваться все граждане, а не “представители”... Таким образом, радикальные демократы 1793 года предполагали, что каждый совершеннолетний гражданин в той или иной степени компетентен участвовать в управлении государственными делами. Таким образом, каждая секция... была построена вокруг демократии лицом к лицу:
в основном общее собрание людей, которое составляло самый важный совещательный орган секции и служило воплощением народной
власти в данной части города... каждый избрал по шесть депутатов в Коммуну, по-видимому, только для того, чтобы координировать работу всех секций в городе Париже.
У каждой секции также были свои различные административные комитеты, члены которых также набирались из общего собрания» [The Third Revolution, vol. 1, p. 319].
Неудивительно, что Кропоткин утверждал, что эти «секции»,
демонстрирующие «принципы анархизма... берут свое начало не в
теоретических рассуждениях, а в делах Великой французской революции» [The Great French Revolution, vol. 1, p. 204].
Общинное самоуправление практиковалось и в гораздо более
широком масштабе в революционной Испании, где рабочие и крестьяне образовывали коммуны и федерации коммун (подробнее смотрите
подраздел I.8). Гастон Леваль резюмировал опыт:
«В организации, приведенной в движение испанской революцией
и либертарным движением, которое было ее главной движущей силой, было структурирование снизу вверх, что соответствует
настоящей федерации и подлинной демократии... Учредительные
комитеты, безусловно необходимые, не выходят за пределы избравшей их организации, они остаются в ее среде, всегда контролируемые и доступные для членов. Если какие-либо лица своими действиями противоречат своим полномочиям, можно призвать их к
порядку, сделать им выговор, заменить их. Только посредством и в
такой системе “большинство устанавливает закон”.
Синдикалистские собрания были выражением и практикой либертарной демократии, демократии, не имеющей ничего общего с
демократией Афин, где граждане целыми днями обсуждали и спорили на Агоре; где противоречили фракции, соперничали кланы, амби358

ции, личности, где из-за социального неравенства драгоценное время было потеряно в бесконечных спорах...
Обычно эти периодические встречи продолжались не более нескольких часов. Они касались конкретных, определенных тем, вещественно и точно. И все, кому было что сказать, могли высказаться.
Комитет представлял новые проблемы, возникшие со времени
предыдущего собрания, результаты, получаемые применением такого-то и такого-то постановления... отношения с другими синдикатами, возврат продукции различных мастерских или фабрик...
Все это было предметом докладов и обсуждений. Затем собрание
выдвигало комиссии, члены этих комиссий обсуждали между собой,
какие решения принять, в случае разногласий готовился отчет
большинства и отчет меньшинства.
Это имело место во всех синдикатах по всей Испании,
во всех профессиях и во всех отраслях промышленности, в собраниях, которые в Барселоне с самого начала нашего движения объединяли сотни или тысячи рабочих, в зависимости от силы организаций. Настолько, что осознание обязанностей, ответственности
каждого распространялось все время до определяющей и решающей
степени...
Практика этой демократии распространялась и на земледельческие районы... Решение о назначении местного управляющего
комитета для деревень принималось общими собраниями жителей
деревень, как и делегатов для различных важных задач, которые
требовали необходимой координации действий, предагало и избирало все собравшееся население. Но стоит добавить и подчеркнуть,
что во всех коллективизированных деревнях и во всех частично коллективизированных деревнях, в 400 коллективах в Арагоне, в 900 в
районе Леванте, в 300 в кастильском регионе, если упомянуть
только большие группы... население собиралось еженедельно, раз в
две недели или ежемесячно и полностью информировалось обо всем,
что касалось общественного блага.
Этот писатель присутствовал на ряде таких собраний в Арагоне, где доклады по различным вопросам, составлявшим повестку
дня, позволяли жителям знать, так понимать и чувствовать себя
настолько умственно интегрированными в общество, так участвовать в управлении государственных дел, в обязанностях, чтобы
там не было взаимных обвинений, напряженности, которые всегда
возникают, когда власть принятия решений возложена на несколь359

ких лиц, избранных демократическим путем без возможности возражений. Собрания были публичными, возражения, предложения
публично обсуждались, каждый мог свободно, как и в синдикалистских собраниях, участвовать в дискуссиях, критиковать, предлагать и т.д. Демократия распространялась на всю общественную
жизнь» [Collectives in the Spanish Revolution, pp. 205-7].
Эти коллективы организовали федерации, охватившие тысячи
коммун и предприятий, целые отрасли промышленности, сотни тысяч
людей и целые регионы Испании. Таким образом, это было поразительным подтверждением аргумента Прудона о том, что при федерализме «суверенитет договаривающихся сторон... служит безусловной гарантией свободы... коммун и индивидов. Таким образом, у нас
больше нет абстракции народного суверенитета... но действенный
суверенитет трудящихся масс». «Рабочие массы действительно,
безусловно и действенно суверенны: как же им не быть, когда экономический организм – труд, капитал, собственность и активы –
принадлежит им целиком...?» [Anarchism, vol. 1, Robert Graham
(ed.), p. 75].
Другими словами, это возможно. Это сработало. Благодаря
значительным улучшениям в коммуникационных технологиях это
стало еще более жизнеспособно, чем раньше. Достигнем мы такого
самоуправляемого общества или нет, зависит от того, хотим мы быть
свободными или нет.
I.5.5 Разве сообщества участия и конфедерации не являются
просто новыми государствами?
Нет. Как мы видели в подразделе B.2, государство может быть
определено как своей структурой, так и своей функцией. Что касается
структуры, государство предполагает военно-политическое и экономическое доминирование правящей элиты на определенной географической территории, основанное на делегировании власти в руки
меньшинства, что приводит к иерархии (централизованной власти).
Таким образом, было бы серьезной теоретической ошибкой смешивать любую форму социальной организации с конкретной формой, которой является государство.
Как мы обсуждали в главе H.3.7, государство развило свои специфические характеристики в результате своей функции инструмента
классового правления. Если социальная организация не обладает
этими характеристиками, то она не является государством. Таким об360

разом, для анархистов «сущность государства» – это «централизованная власть или, другими словами, принудительная
власть, монополией которой обладает государство в той организации насилия, которая известна как «правительство»; в иерархическом деспотизме, юридическом, полицейском и военном деспотизме, который навязывает всем законы» [Luigi Fabbri, "Anarchy and
'Scientific' Communism", in The Poverty of Statism, pp. 13-49, Albert
Meltzer (ed.), pp. 24-5]. Вот почему Малатеста подчеркивал, что государство «означает делегирование власти, то есть отказ от инициативы и суверенитета всех в пользу меньшинства» [Anarchy, p.
41]. Если общественная организация не централизована и не осуществляется сверху вниз, то это не государство.
В системе федеративных сообществ участия нет правящей элиты
и, следовательно, нет иерархии, потому что власть сохраняется за единицами конфедерации самого низкого уровня за счет использования
ими прямой демократии и уполномоченных, ротационных и отзывных делегатов в конфедеративные органы. Это устраняет проблему в
«представительных» демократических системах делегирования власти, ведущую к изоляции избранных должностных лиц от и вне контроля массы людей, которые их избрали. Анархическое общество принимало бы решения «посредством съездов, на которые собирались
представители компаний, где они обсуждали между собою дело и
откуда возвращались к своим доверителям не с законами, а с проектами соглашений» [Кропоткин, Хлеб и Воля]. Таким образом, оно
основано на самоуправлении, а не на представительном правительстве (и его неизбежной бюрократии). Как выразился Прудон, «федеративная система противоположна иерархии или административной и правительственной централизации», и поэтому «конфедерация – это не совсем государство... То, что называется федеративной властью... больше не является правительством;
это орган, созданный... для совместного выполнения определенных
функций» [The Principle of Federation, pp. 40-1].
Возможно, возразят, что коллективное принятие решений есть
не что иное, как форма «этатизма», основанного на прямой, а не представительной, демократии – «этатистской», потому что индивид все
еще подчиняется правилам большинства и, следовательно, несвободен... Это возражение, однако, путает этатизм со свободным соглашением (т. е. сотрудничеством). Поскольку сообщества участия, как и
продуктивные синдикаты, являются добровольными ассоциациями,
361

решения, которые они принимают, основаны на взятых на себя обязательствах (см. главу A.2.11), и несогласные могут покинуть ассоциацию, если они того пожелают. Таким образом, коммуны являются не
более «государственническими», чем акт обещания и выполнения
своего слова.
Кроме того, в свободном обществе инакомыслие и прямые действия могут использоваться меньшинствами для отстаивания своих
интересов (или защиты своей свободы), а также для дебатов. Как
утверждает Кэрол Пейтмен, «[политическое] неповиновение – это
просто одно из возможных проявлений активной гражданской позиции, на которой основана самоуправляемая демократия» [The
Problem of Political Obligation, p. 162]. Таким образом, индивидуальная свобода может быть защищена в общинной системе, а общество обогащается оппозицией, конфронтацией и инакомыслием. Без
самоуправления и инакомыслия меньшинства общество превратилось
бы в идеологическое кладбище, которое душило бы идеи и индивидуумов, преуспевающих в дискуссиях («тех, кто сможет создать в
своих взаимоотношениях движение и жизнь, основанные на принципах свободного понимания... поймет, что разнообразие, даже
конфликт, есть жизнь, а единообразие есть смерть» [Kropotkin, Anarchism, p. 143]). Таким образом, общество, основанное на
добровольных соглашениях и самоуправлении, на основе межличностного сочувствия и личных интересов создало бы общество, поощряющее индивидуальность и уважение к меньшинствам.
Следовательно, природа коммуны, предполагающая участие,
противоположна этатизму. Эйприл Картер соглашается, заявляя,
что «приверженность прямой демократии или анархии в социальнополитической сфере несовместима с политической властью» и
что «единственная власть, которая может существовать в условиях прямой демократии, – это коллективная “власть”, наделенная
политическим телом... сомнительно, что власть может быть создана группой равных, которые принимают решения в процессе взаимного убеждения» [Authority and Democracy, p. 69 and p. 380].
Что перекликается, следует отметить, с замечанием Прудона о том,
что «истинным значением слова «демократия» было «свержение
правительства» [No Gods, No Masters, vol. 1, p. 42]. Бакунин
утверждал, что когда «управляет весь народ», то «управлять некому
будет. Это значит, что не будет ни правительства, ни государства» [The Political Philosophy of Bakunin, p. 287]. Десятилетия
362

спустя Малатеста высказал ту же мысль: «правительство всех больше
не является правительством в авторитарном, историческом и
практическом смысле этого слова» [No Gods, No Masters, vol. 2, p.
38]. И, конечно же, Кропоткин утверждал, что посредством непосредственно демократических секций Французской революции массы «практиковали [ред.] то, что позже будет описано как прямое
самоуправление», и выражали «принципы анархизма» [The Great
French Revolution, vol. 1, p. 200 and p. 204].
Анархисты утверждают, что людей и создаваемые ими институты
нельзя рассматривать изолированно. Авторитарные институты создадут людей рабского характера, которые не могут управлять собой. Поэтому мы считаем здравым смыслом, что люди, чтобы быть свободными, должны принимать участие в определении общих соглашений, которые они заключают со своими соседями, формирующими их
сообщества. В противном случае свободное общество не могло бы существовать, и люди подчинялись бы правилам, установленным для них другими (вряд ли следование приказам есть проявление
свободы). Несколько иронично, что те, кто подчеркивает «индивидуализм» и осуждает коммуны как новые «государства», выступают за
социальную систему, которая порождает исключительно иерархические социальные отношения, основанные на авторитете собственника.
Другими словами, абстрактный индивидуализм порождает авторитарные (т. е. государственные) социальные отношения (смотрите подраздел F.1). Поэтому анархисты признают социальную природу человечества и тот факт, что любое общество, основанное на абстрактном
индивидуализме (например, капитализме), будет характеризоваться
властью, несправедливостью и неравенством, а не свободой. Как указывал Букчин: «Говорить об “индивидууме” вне связи с его социальными корнями так же бессмысленно, как говорить об обществе, в
котором нет ни людей, ни институтов» [Anarchism, Marxism,
and the Future of the Left, p. 154].
Общества нельзя избежать, и «если все не должны быть психологически единообразными, а интересы общества настолько однородными по своему характеру, что инакомыслие просто бессмысленно, должно быть место для оппозиционных предложений, обсуждения, рационального объяснения и решений большинства – короче
говоря, для демократии» [Bookchin, Там же, p. 155]. Те, кто отвергает
демократию во имя свободы (как утверждают многие сторонники капитализма), обычно также видят необходимость в законах и иерархи363

ческой власти (особенно на рабочем месте). Это неудивительно, поскольку такая власть является единственным средством, с помощью
которого можно координировать коллективную деятельность, если
самоуправление отвергается (что иронично, поскольку возникающие в
результате институты, такие как капиталистическая компания, являются гораздо более государственными, чем самоуправляемые).
Таким образом, анархическая коммуна – это не новое государство, в котором одна часть сообщества (исторически почти всегда состоятельная элита) навязывает свои этические стандарты другой,
анархическая коммуна – это просто общественный форум. На этом
форуме обсуждаются вопросы, представляющие общественный интерес (например, управление общественным достоянием, контроль над
коммунальной экономической деятельностью и т. д.), и согласовывается политика. Кроме того, также обсуждаются интересы за пределами
местного района, и делегаты конфедеративных собраний получают
полномочия с учетом пожеланий сообщества. Таким образом, управление вещами заменяет управление людьми, а сообщество сообществ
существует для обеспечения того, чтобы интересы всех управлялись
всеми и чтобы свобода, справедливость и равенство для всех были не
просто идеалами. Более того, свободное общество было бы обществом
без профессиональных объединений вооруженных людей (т. е. без вооруженных сил и полиции). У него не было бы средств для того чтобы
обеспечить выполнения решений конференций и коммун, которые
отражали бы интересы меньшинства (потенциальных политиков или
бюрократов), а не общественное мнение.
Конечно, можно возразить, что общественное мнение может
быть столь же угнетающим, как и любое государство, и анархисты осознают эту возможность и принимают меры для борьбы с ней. Помните, сообщества и конфедерации свободного общества будут состоять из
свободных людей. Их не слишком заботило бы личное поведение других, если бы оно не влияло на их собственную жизнь. Таким образом,
они не будут стремиться ограничить свободу тех, кто живет с ними.
Поэтому сообщество вряд ли будет принимать такие решения, как,
например, запрет гомосексуальных отношений или цензура прессы.
Это не означает, что нет опасности того, что большинство будет ущемлять меньшинством. Как мы обсудим в следующей главе, анархисты
предлагают способы уменьшить или даже устранить ее. Достаточно
сказать, что свободное общество будет стремиться поощрять разнообразие и, таким образом, предоставлять меньшинствам свободу жить
364

своей жизнью (конечно, при условии, что они не угнетают и не эксплуатируют других).
По этим причинам в либертарно-социалистическом обществе не
было бы государства. Структурно оно будет основано на эгалитарных и
децентрализованных институтах, что является прямой противоположностью иерархическому и централизованному государству. Функционально оно будет основано на массовом участии всех, чтобы гарантировать, что они управляют своими делами, а не, как в государстве,
исключать большинство ради обеспечения правления элиты. Коммуны и конфедерации либертарной системы – это не просто государства
с новыми именами, а скорее форумы, на которых свободные люди
управляют своими делами, а не управляются государством, его политиками и бюрократами.
Вот почему Прудон доказывал, что «при демократической конституции... политическое и экономическое составляют... одну и ту
же систему... основанную на едином принципе взаимности... и образуют этот огромный гуманитарный организм, о котором ранее
ничто не могло дать представления... [Разве] это не перевернутая
с ног на голову система старого общества?» [Anarchism, vol. 1,
Robert Graham (ed.), pp. 74-5]
I.5.6. Не возникнет ли при либертарном социализме опасности «тирании большинства»?
Хотя возражение о «тирании большинства» действительно содержит важный момент, оно часто выдвигается из корыстных соображений. Все потому, что те, кто исторически поднимал этот вопрос
(например, и, как обсуждалось в главе B.2.5, создатели американской
конституции 1789 года, такие как Гамильтон и Мэдисон), считали, что
меньшинство нужно защитить, поскольку оно зажиточно. Иными словами, это возражение не против тирании большинства как таковой (у
них нет возражений, когда большинство поддерживает их право на их
богатство и власть), а скорее против попыток большинства изменить
свое общество на более справедливое и свободное. Подобные опасения
можно легко отбросить как гениальный аргумент в пользу правления
меньшинства, тем более что его сторонники (такие, как правые «частнособственники» и другие защитники капитализма) не имеют никаких проблем с автократическим господством собственников над своими наемными рабами!
Однако, как уже отмечалось, возражение против правления
большинства действительно содержит веский аргумент, к которому
365

обращались анархисты, а именно: как насчет свободы меньшинства в
самоуправляемом обществе? Так что это опасность, которую поднимают люди, которые определенно не стремятся к правлению меньшинства. Например, симпатизировавший анархизму Джордж Оруэлл
предположил:
«Тоталитарная тенденция... явно выражена в анархическом...
видении общества. В обществе, в котором нет ни закона, ни принуждения, единственным арбитром поведения является общественное мнение. Но общественное мнение, в силу огромного
стремления к конформизму, присущего стадным животным, менее
терпимо, чем любая система права. Когда людьми правит “нельзя”,
индивидуум может практиковать определенную эксцентричность:
когда ими якобы правит “любовь” или “разум”, на него постоянно
давят, чтобы заставить его вести себя и думать точно так же,
как и все остальные» [Inside the Whale and Other Essays, p. 132].
Конечно, эта опасность существует в любом обществе, будь то
его структура принятия решений, прямая (анархия) или косвенная
(при той или иной форме правления). Однако это не совсем решает
проблему, чтобы указать на этот очевидный факт. Анархисты первыми
выражают беспокойство по этому поводу, признавая, что большинство
часто представляет угрозу свободе из-за своего страха перед переменами (смотрите, например, классическое эссе Эммы Гольдман «Меньшинства против большинства»). Мы хорошо понимаем,
что масса, пока индивидуумы внутри нее не освобождаются, может
быть мертвым грузом для других, сопротивляясь изменениям и принуждая к конформизму. Как утверждала Гольдман, «даже больше,
чем установленная власть, именно социальное единообразие и одинаковость больше всего беспокоят человека» [Red Emma Speaks, p.
116]. Отсюда замечание Малатесты о том, что анархисты «имеют особую миссию – быть бдительными блюстителями свободы против
всех претендентов на власть и против возможной тирании большинства» [Errico Malatesta: His Life and Ideas, p. 161].
Однако вместо того, чтобы делать элитарные выводы из этого
факта жизни при капитализме и настаивать на формах правления и
организации, которые ограничивают народное участие (и поощряют
правление и тиранию меньшинства) – как это делают классические
либералы – либертарианцы утверждают, что только процесс самоосвобождения через борьбу и участие может разбить массу на свобод366

ных, самоуправляющихся личностей (как обсуждалось в главе H.2.11,
попытки ленинистов изобразить анархистов как представителей элиты одновременно лицемерны и ложны). Более того, мы также утверждаем, что участие и самоуправление – это единственный способ, с
помощью которого большинство может прийти к пониманию смысла
идей меньшинств и важности защиты свобод меньшинств. Это означает, что любая попытка ограничить участие во имя прав меньшинств
фактически усиливает стадный менталитет, подрывая меньшинство и
личную свободу, а не защищая их. Как утверждает Кэрол Пейтмен:
«доказательства подтверждают аргументы… что мы действительно учимся участвовать, участвуя, и что чувство политической эффективности с большей вероятностью развивается в
среде участия. Более того, данные свидетельствуют о том, что
опыт участия в структуре власти может быть также эффективным в снижении склонности к недемократическим установкам
у личности» [Participation and Democratic Theory, p. 105].
Таким образом, хотя есть повод для беспокойства (и анархисты
первыми его выражают), возражение «тирании большинства» не
учитывает огромную разницу между прямой и представительной
формами демократии.
В существующей системе, как мы указывали в подразделе B.5,
избиратели являются простыми пассивными зрителями случайных,
постановочных и тщательно отрепетированных дебатов между кандидатами, предварительно отобранными корпоративной элитой, которые оплачивают расходы на кампанию. Ожидается, что общественность сделает выбор просто на основе политической рекламы и новостных фрагментов. Как только выбор сделан, громоздкие и неэффективные процедуры отзыва гарантируют, что избранные представители могут действовать более или менее так, как им (точнее, их богатым спонсорам) заблагорассудится. Таким образом, функция избирателей в буржуазном «представительном правительстве» – ратификация уже сделанных за них «выборов»! То же самое и в случае
референдума, где народ «не должен предлагать вопросы: это
должно
делать
правительство.
Только
на
вопросы, предложенные прави-тельством, народ может ответить
“да” или “нет”, как ребенок на катехизисе. У людей даже не будет
возможности внести поправки» [Proudhon, General Idea of the
Revolution, p. 148].
367

Напротив, в свободном обществе решения принимаются после
публичного обсуждения на общественных собраниях, открытых для
всех. После того, как решения были приняты, меньшинства с перевесом голосов – даже меньшинства из одного человека – все еще имеют
широкие возможности представить аргументированные и убедительные контраргументы, чтобы попытаться изменить решение. Этот процесс дебатов, разногласий, вызовов и встречных вызовов, который
продолжается даже после того, как побежденное меньшинство временно уступило решению большинства, практически отсутствует в
представительной системе, где «тирания большинства» действительно является проблемой. Кроме того, меньшинства могут выйти
из объединения, если принятое решение действительно оскорбительно для них.
И не будем забывать, что, по всей вероятности, вопросы личного
поведения или деятельности не будут обсуждаться на сходках соседей.
Почему? Потому что речь идет об обществе, в котором большинство
людей считает себя уникальными, свободными личностями, которые
таким образом признают и действуют для защиты уникальности и
свободы других. Если люди не внушены религией или какой-либо
другой формой идеологии, они могут быть терпимы к другим и своей
индивидуальности. Если сейчас это не так, то это больше связано с
существованием авторитарных социальных отношений – отношений,
которые будут разрушены при либертарном социализме – и типом человека, который они создают, а не с каким-то врожденным человеческим недостатком.
Таким образом, в либертарном социалистическом сообществе
будут обширные области жизни, которые не будут касаться других
людей. Анархисты всегда подчеркивали важность личного пространства и «частных» зон. Действительно, для Кропоткина несостоятельность многих «утопических» общин напрямую вытекала из их отсутствия и желания «устроиться по образцу семьи и основать «“великую семью братьев и сестер”. Ради этого они селились под одним
кровом, где им приходилось всю жизнь оставаться в обществе все
тех же “братьев и сестер”. Но тесное сожительство под одним кровом – вообще вещь нелегкая. Два родных брата, сыновья одних и тех
же родителей, и то не всегда уживаются в одной избе или в одной
квартире… А потому было коренною ошибкою налагать на всех
членов жизнь “большою семьею” вместо того, чтобы, напротив,
обеспечить каждому наибольшую свободу и наибольшее охранение
368

внутренней жизни каждой семьи». В анархическом обществе постоянное согласие по всем вопросам нежелательно. Членам свободного
общества «нужно только договориться о каком-то выгодном методе совместной работы, а в остальном они свободны жить посвоему» [Small Communal Experiments and Why they Fail, pp. 89 and p. 22].
Что подводит нас к другому ключевому моменту. Когда анархисты говорят о демократизации или обобществлении домашнего хозяйства или любого другого объединения, мы не имеем в виду, что оно
должно быть лишено своего частного статуса и стать открытым для
регулирования путем всеобщего голосования в единой универсальной
публичной сфере. Скорее, мы имеем в виду, что домохозяйства и другие отношения должны иметь либертарные характеристики и соответствовать свободе всех их членов. Таким образом, общество, основанное на самоуправлении, не предполагает уничтожения частных сфер
деятельности – оно предполагает распространение анархических
принципов на все сферы жизни, как частную, так и общественную. Это
не означает подчинения частного общественному или наоборот.
В качестве примера можно указать на межличностные отношения. Анархисты выступают против подразумеваемого (а в прошлом
явного) патриархата в браке и предлагают в качестве альтернативы
свободную любовь. Как обсуждалось в главе H.4.2, свободная любовь
означает, что оба человека в отношениях имеют равную власть принимать решения, а не, как в браке, женщина становится собственностью мужа. Таким образом, самоуправление в данном контексте означает не прекращение межличностных отношений путем навязывания
коммуны всем сферам жизни, а, очевидно, создание межличностных
отношений, основанных на равенстве и свободе.
Так что маловероятно, что «тирания большинства» проявит себя там, где ее больше всего опасаются: в их домах, в том, как они ведут
себя с друзьями, в их личном пространстве, в том, как они действуют и
так далее. Пока индивидуальная свобода и права защищены, мало кого волнует, чем занимаются люди (включая права детей, которые также являются личностями, а не собственностью своих родителей).
Прямая демократия в анархической теории связана исключительно с
общими ресурсами, их использованием и управлением. Крайне маловероятно, что свободное общество будет обсуждать вопросы личного
поведения или морали, а вместо этого оставит их тем, кого они непосредственно затрагивают, – как и должно быть, поскольку всем нам
369

нужно личное пространство и эксперименты, чтобы найти наилучший
образ жизни, нам подходящий.
Сегодня авторитарное мировоззрение, характеризующееся неспособностью выйти за рамки категорий господства и подчинения,
передается путем обусловливания в семье, школе, религиозных учреждениях, клубах, братствах, армии и т. д. и порождает тип личности,
который нетерпим к любому человеку или группе, воспринимаемого
или воспринимаемой как угроза сохранению этого мировоззрения и
соответствующих ему институтов и ценностей. Таким образом, как
утверждал Бакунин, «общественное мнение» потенциально нетерпимо «просто потому, что до сих пор эта власть сама не очеловечивалась; она не очеловечивалась потому, что социальная жизнь, верным выражением которой она всегда является, основана... на поклонении божественности, а не в уважении к человечеству, во власти, а не в свободе, в привилегии, а не в равенстве, в эксплуатации, а
не в братстве людей, в беззаконии и лжи, а не в справедливости и
истине. Поэтому его реальные действия, всегда противоречащие
гуманитарным теориям, которые оно исповедует, постоянно оказывали разрушительное и разлагающее влияние» [God and the
State, p. 43]. Другими словами, «если общество когда-либо станет
свободным, то это произойдет благодаря освобожденным индивидуумам, чьи свободные усилия создают общество» [Emma
Goldman, Anarchism and Other Essays, p. 44]. В анархическом обществе будут предприняты сознательные усилия, чтобы растворить
институциональные и традиционные источники авторитарного/подчиненного типа личности и, таким образом, освободить «общественное мнение» от его нынешнего потенциала нетерпимости.
Это не означает, что такое общество свободных людей не застрянет в рутине и со временем станет угнетать меньшинства, которые ставят под сомнение определенные аспекты общественного мнения или
то, как оно работает. Общественное мнение и общественные организации могут развиваться на протяжении поколений таким образом,
которого никто не ожидает. Самый известный, хотя и вымышленный,
пример – это классическая научно-фантастическая книга Урсулы Ле
Гуин «Обездоленные», где анархическое общество Анарреса развило что-то вроде слабой неформальной бюрократии из-за рутины повседневной жизни и бессознательного давления общественного мнения. Когда главный герой, Шевек, и его друзья пытаются указать на
это и что-то предпринять (включая отъезд Швека из Анарреса в капи370

талистический мир Уррас), большинство на планете крайне враждебно относятся к этой деятельности (именно потому, что она идет вразрез с нормальной рутиной). Примечательно, однако, что значительное
меньшинство в конечном итоге поддерживает их деятельность, деятельность, которая может происходить именно потому, что общество
по-прежнему в своей основе анархо-коммунистическое, и поэтому у
несогласных есть богатые либертарные традиции и чувствительность,
чтобы основывать прямые действия на том, чтобы иметь права пользоваться нужными им ресурсами для распространения своих идей и
осуществления своего протеста.
В реальном мире лучшим примером может служить Mujeres
Libres в испанском анархическом движении 1930-х годов (подробнее
об этом важном движении смотрите классическую книгу Марты А.
Акельсберг «Mujeres Libres. Свободные женщины Испании». Эта организация возникла в ответ на тот факт, что многие
анархисты-мужчины, выражая теоретическую приверженность сексуальному равенству, были такими же сексистами, как и система, против
которой они боролись, и поэтому они подсознательно отражали угнетающее общественное мнение о том, какой должна быть позиция
женщины. Неудивительно, что многие женщины-анархистки были
(справедливо) возмущены этим и своим маргинальным статусом в либертарном движении, которое якобы стремилось отменить все формы
господства и иерархии. В ответ и часто перед лицом враждебности или
безразличия своих товарищей-мужчин они организовывались, чтобы
изменить эту ситуацию, бороться и преобразовывать общественное
мнение как внутри анархического движения, так и за его пределами.
Их деятельность увенчалась некоторым успехом пока, как и остальная
часть либертарианской революции, она не была подавлена победой
Франко в Гражданской войне.
Поэтому мы можем предположить, что в свободном обществе
общественное мнение вряд ли станет авторитарным. Это связано с
тем, что, как показывает пример Mujeres Libres, члены этого общества организуются для борьбы с такими событиями и используют различные средства для привлечения внимания общественности к этой
проблеме и борьбы с ней. Как только свободное общество будет построено, задача анархистов будет состоять в том, чтобы гарантировать,
что оно останется свободным, а это будет означать постоянное наблюдение за возможными источниками власти, включая те, которые связаны с организациями, развивающими неформальную бюрократию и
371

общественное мнение. В то время как свободное общество предусмотрело бы многочисленные меры предосторожности против такого развития событий, никакая система не была бы совершенной, и поэтому
необходимо было бы указывать на действия диссидентских меньшинств и протестовать, как если бы такие опасности, казалось, развивались.
Таким образом, следует отметить, анархисты признают, что
практика принятия на себя политических обязательств, подразумеваемая свободными ассоциациями, также подразумевает право на инакомыслие и неповиновение. Как отмечает Кэрол Пейтмен:
«Даже если невозможно быть несправедливым к себе, я голосую
не только за себя, а вместе со всеми. Вопросы о несправедливости
всегда уместны в политической жизни, ибо нет гарантии, что
партисипативное голосование действительно приведет к решениям в соответствии с принципами политической морали» [The
Problem of Political Obligation, p. 160].
Если человек или группа людей чувствуют, что конкретное решение угрожает их свободе (что является основным принципом политической морали в анархическом обществе), они могут (и должны)
действовать, чтобы защитить эту свободу:
«Политическая практика партисипативного голосования основывается на коллективном самосознании значения и причастности к гражданству. Члены политического объединения понимают,
что голосовать – значит одновременно брать на себя обязательства, брать на себя обязательства перед своими согражданами, а
также брать на себя обязательства их во взаимном обязательстве... отказ голосовать по определенному поводу указывает на то,
что отказывающиеся считают... [что] предложение... нарушает
принцип политической морали, на котором основана политическая
ассоциация... Отказ голосовать [или использовать прямое действие] можно рассматривать как апелляцию к “чувству справедливости” своих сограждан» [Pateman, Там же, p. 161].
Поскольку они больше не соглашаются с решениями, принимаемыми их сообществом, они могут воззвать к «чувству справедливости»
своих сограждан прямым действием и указать, что данное решение
может иметь последствия, о которых большинство не подозревало.
Следовательно, прямое действие и инакомыслие являются ключевым
372

аспектом анархического общества и помогают защититься от тирании
большинства. Анархизм отвергает позицию «люби или уходи», которая характерна для авторитарной организации.
Это видение самопринятого обязательства, основанного на индивидуальной свободе, указывает на основной недостаток аргумента
Йозефа Шумпетера против демократии как чего-либо, исключающего
политический метод принятия решений (в его случае, кто будет лидерами общества). Шумпетер предложил «мысленный эксперимент» по
воображению страны, которая, используя демократический процесс, «пришла к решению преследовать религиозное инакомыслие» (например, евреев и ведьм). Он утверждал, что мы не должны
одобрять эту практику только потому, что она была принята большинством или с использованием демократического метода, и, следовательно, демократия не может быть самоцелью [Capitalism,
Socialism and Democracy, pp. 240-3].
Однако такое систематическое преследование противоречило бы
правилам процедуры, если политический метод страны или сообщества должен быть назван «демократическим». Это связано с тем, что
для того, чтобы быть демократическим, меньшинство должно иметь
возможность на то, чтобы его идеи стали идеями большинства посредством аргументации, а для этого требуется свобода слова, дискуссий и
ассоциаций. Страна или сообщество, в которых большинство преследует или подавляет меньшинство, автоматически гарантирует, что
меньшинство никогда не сможет стать большинством (поскольку
меньшинство силой не может стать таковым) или убедить большинство в ошибочности своего пути (даже если оно не может стать большинством физически, оно может стать им морально, убедив большинство изменить свою позицию). Пример Шумпетера полностью нарушает демократические принципы и поэтому не может быть согласован
с ними (несколько непрозрачное различие Руссо между «всеобщей волей» и правилом большинства стремилось выразить это). Таким образом, тирания большинства является оскорблением как демократической теории, так и индивидуальной свободы (что неудивительно, поскольку первая коренится во второй).
Этот аргумент с еще большей силой применим и к самоуправляемому сообществу, и, таким образом, любая система, в которой большинство угнетает меньшинство, по определению не является самоуправляемой, поскольку одна часть сообщества исключена из
убеждения другой (порабощение части народа отрицает сам прин373

цип федерации» [Proudhon, The Principle of Federation, p. 42]). Таким образом, индивидуальная свобода и права меньшинств необходимы для самоуправления. Как утверждал Прудон, «мир озарился новым духом. Свобода противопоставила себя государству, и, поскольку идея свободы стала универсальной, люди поняли, что она не
является заботой только отдельного человека, а должна существовать и в группе» [цит. по: Martin Buber, Paths in Utopia, p. 28].
Поэтому неудивительно, что «свобода коллектива сокрушить индивидуума не является, однако, истинной свободой в глазах анархистов. Это один из тех обманов, которые революция должна разрушить» [Charlotte M. Wilson, Anarchist Essays, p. 25]
Следует, однако, подчеркнуть, что большинство анархистов не
думают, будто способ защититься от возможной тирании большинства
состоит в том, чтобы прибегнуть к принятию решений на основе консенсуса (когда никакие действия не могут быть предприняты, пока все
члены группы не согласятся) или система собственности (на основе
договоров). Как консенсус (смотрите главу A.2.12), так и контракты
(смотрите главу A.2.14) вскоре приводят к авторитарным социальным
отношениям, развивающимся во имя «свободы». Скорее, мы ищем
новые формы свободного соглашения, чтобы заменить договор и новые формы принятия решений, которые не заменяют возможную тиранию большинства реальной тиранией меньшинства.
Тогда есть свобода объединения. Как утверждал Малатеста, «ибо
если несправедливо, что большинство угнетает меньшинство, то и
обратное было бы столь же несправедливо; и если меньшинство
имеет право бунтовать, то и большинство имеет право защищать себя… Верно, что это решение не вполне удовлетворительно:
личности, исключенные из ассоциации, были бы лишены многих социальных преимуществ, без которых изолированное лицо или группа должны обойтись, потому что они могут быть обеспечены
только сотрудничеством большого числа людей. Но что бы вы хотели? Эти недовольные не могут справедливо требовать, чтобы
желания многих других были принесены в жертву ради них» [A Talk
about Anarchist-Communism, p. 29]. Другими словами, свобода ассоциации означает свободу не объединяться, и поэтому сообщества
могут исключать отдельных лиц или группы лиц, которые постоянно
мешают решениям сообщества, при условии, что они не уходят добровольно и не ищут сообщество, более соответствующее их потребно374

стям. Это очень важная свобода как для большинства, так и для меньшинства, и ее необходимо защищать.
Таким образом, хотя меньшинства имеют значительные права в
свободном обществе, большинство тоже. Можно представить, что существуют этические причины, по которым участники не будут действовать против совместной деятельности – поскольку они участвовали в процессе принятия решения, их действия сочтут ребячеством, если они отвергнут окончательное решение, потому что оно не в их
пользу. Более того, им также придется столкнуться с реакцией тех, кто
также принимал участие в процессе принятия решений. Вполне вероятно, что те, кто игнорировали такие решения (или активно им препятствовали), вскоре столкнутся с ненасильственными прямыми действиями в форме отказа от сотрудничества, избегания, бойкота и т.д.
Анархисты полагают, что такие случаи будут редкостью.
Поскольку изолированная жизнь невозможна, потребность в
общинных ассоциациях насущна. Только живя вместе в поддерживающем сообществе, можно поощрять и развивать индивидуальность
наряду с личной свободой. Однако анархисты осознают, что не все являются социальными животными и что бывают времена, когда людям
нравится замыкаться в своем личном пространстве. Таким образом,
мы поддерживаем свободную ассоциацию и федерализм наряду с солидарностью, общностью и самоуправлением. Большинство анархистов признали, что принятие решений большинством, хотя и не идеальное, является лучшим способом принятия решений в политической системе, основанной на максимизации личной и, следовательно,
социальной свободы. Самоуправление в низовых конфедеративных
собраниях и рабочих советах обеспечивает «горизонтальный» характер принятия решений (т.е. между равными), а не иерархический
(т.е. правительственный, между отдающим приказы и исполняющим
их). Другими словами, анархисты поддерживают самоуправление, потому что оно обеспечивает свободу, а не потому, что мы придерживаемся ошибочного предположения, будто большинство всегда право.
I.5.7 Что делать, если я не хочу вступать в коммуну?
Как и следовало ожидать, никто не будет принужден к вступлению в коммуну или участию в ее собраниях. Предположение об обратном противоречило бы анархическим принципам. Таким образом,
коммуна была бы свободным обществом, в котором индивидуальная
свобода уважалась бы и поощрялась.
375

Однако как быть с теми, кто живет в границах коммуны, но решает не вступать в нее? Например, местный район может включать
домохозяйства, которые хотят объединяться, и несколько, которые
этого не делают (на самом деле это произошло во время Испанской
революции). Что происходит с меньшинством несогласных?
Очевидно, что люди могут уйти, чтобы найти сообщества, более
соответствующие их собственным представлениям о добре и зле, если
они не могут убедить своих соседей в обоснованности своих идей. И,
что не менее очевидно, далеко не все захотят покинуть понравившийся район. Поэтому мы должны обсудить, что происходит с теми, кто
решает не искать более подходящего района. Обязательны ли решения общины для нечленов? Очевидно нет. Если человек или семья не
желают присоединяться к коммуне (по какой-либо причине), их свободы должны уважаться. Однако это также означает, что они не могут
получать выгоду от общественной деятельности и ресурсов (таких как
бесплатные парки, больницы и т. д.) и должны платить за их использование. Пока они не эксплуатируют и не угнетают других, анархическое сообщество будет уважать их решение (как обсуждалось, например, в главе G.2.1).
Многие, кто выступает против анархического самоуправления во
имя свободы, часто делают это, потому что хотят угнетать и эксплуатировать других. Другими словами, они выступают против сообществ
участия, потому что (справедливо) опасаются, что это ограничит их
способность обогащаться за счет труда других (этот тип оппозиции
можно увидеть в истории, когда богатые элиты во имя свободы заменили демократические формы принятия социальных решений представительными или авторитарными – смотрите главу B.2.5).
Само собой разумеется, что меньшинство, как и в любом обществе, будет существовать в рамках этических норм окружающего общества и будет вынуждено их придерживаться в том же смысле, в каком оно должно придерживаться неубийства людей (мало кто в здравом уме стал бы говорить, что принуждение людей не совершать убийства является ограничением их свободы). Поэтому, допуская максимальную свободу индивидуального инакомыслия, анархическое сообщество все же должно применять свои этические стандарты к тем, кто
находится за пределами этого сообщества. Отдельным лицам не будет
разрешено убивать, причинять вред или порабощать других, и они заявляют, что им разрешено делать это, потому что они не являются ча376

стью местного сообщества (смотрите главе I.5.8 о преступности в анархическом обществе).
Точно так же людям не будет разрешено приобретать частную
собственность (в отличие от владения) просто потому, что они этого
хотят. Этот отказ от частной собственности не был бы ограничением
свободы просто потому, что прекращение развития власти едва ли
можно считать авторитарным актом (по аналогии, сторонники капитализма не считают запрет воровства ограничением свободы, и поскольку эта точка зрения – в настоящее время – принимается большинством, она навязывается меньшинству). Независимо от того, что
утверждают защитники капитализма, «добровольные двусторонние
обмены» затрагивают третьи стороны и могут косвенно навредить
другим. Это легко увидеть на таких примерах, как концентрация богатства, оказывающая влияние на все общество, или экологические
последствия потребления и производства. Это означает, что анархистское общество будет осознавать, что неравенство и, следовательно,
этатизм могут снова развиться, и принимать меры против него. Как
выразился Малатеста, некоторые, «похоже, почти верят, что, свергнув правительство и частную собственность, мы позволим им снова спокойно возродиться из-за уважения к свободе тех, кто может
испытывать потребность быть правителями и собственниками...
Поистине любопытный способ интерпретации наших идей» [Anarchy, p. 43].
Предположение о том, что отказ в праве собственности является
ограничением свободы, ошибочно, поскольку именно потенциальный
капиталист пытается запретить другим свободу их собственности.
Члены свободного общества просто отказывались бы признавать притязания частной собственности – они просто игнорировали бы притязания так называемого капиталиста и знаки «не входить». Без государства или наемных головорезов, подкрепляющих их претензии, они
просто выглядели бы глупо.
Это означает, что анархисты не поддерживают свободу быть
начальником (анархисты с удовольствием будут работать с кем-то, но
не на кого-то). Конечно, те, кто желает заиметь частную собственность
вопреки желанию других, ожидают, что эти другие будут уважать их желание. Итак, когда горе-собственники радостно отгораживают свою «собственность» и исключают из нее других, не могут ли
эти другие вспомнить эти слова Вуди Гатри «Эта земля – твоя земля» и действовать соответственно?
377

«Когда я шел по пыльному шоссе,
Я видел знак с надписью “частная собственность”,
Но с другой стороны это ничего не сказало,
Эта земля была создана для нас с тобой»5.
В то время как такие владельцы счастливы исключать людей из
«своей» собственности, они, похоже, более чем счастливы использовать ресурсы, которыми владеют другие. Они в конечном счете – «безбилетники», желающие благ общества, но отвергающие связанные с
этим обязанности. В конце концов, такие «индивидуалисты» обычно
заканчивают тем, что поддерживают государство (институт, который
они якобы ненавидят) именно потому, что это единственное средство,
с помощью которого можно защитить частную собственность и их
«свободу» осуществлять власть.
Это не означает отказ от свободы жить так, как вы считаете нужным, используя необходимые для этого ресурсы. Это просто означает,
что вы не можете заявить о своей собственности на большее, чем вы
могли бы разумно использовать. Другими словами, «владение и пользование» были бы пределами владения, и, таким образом, собственность стала бы «тем контролем над вещью со стороны человека,
который получит либо общественную санкцию, либо единодушную
индивидуальную санкцию, когда законы социальной целесообразности будут полностью раскрыт» [Benjamin Tucker, Instead of a
Book, p. 131]. Как мы обсуждаем в главе I.6.2, эту точку зрения на права пользования разделяют как индивидуалисты, так и социальные
анархисты.
Поэтому анархисты поддерживают максимум экспериментов,
гарантируя, что социальные условия, которые позволяют такие эксперименты, защищены от концентрации богатства и власти. Как выразился Малатеста: «Анархизм включает в себя все и только те формы
жизни, которые уважают свободу и признают, что каждый человек имеет равное право пользоваться благами природы и продуктами своей деятельности» [The Anarchist Revolution, p. 14].
Таким образом, как способ устранения проблемы меньшинств,
стремящихся к власти и собственности, анархическая революция передает общественное богатство (начиная с земли) в руки всех и обещает защищать только те виды его использования, которые общество
считает справедливыми в целом. Другими словами, признавая, что
5

[Перевод без авторства. URL: https://muztext.com/lyrics/4412396].
378

«собственность» является продуктом общества, анархическое общество гарантирует, что «собственность» человека будет защищена его
или ее товарищами, когда она основана исключительно на фактическом владении и использовании. Таким образом, с попытками преобразовать инакомыслие меньшинства, скажем, в права собственности,
можно было бы бороться, просто игнорируя знаки «запретить въезд»
на собственности, принадлежащей, но не используемой отдельным
лицом или группой. Таким образом, люди могут не объединяться, но
их претензии на «собственность» будут основываться на правах использования, а не на правах собственности. Без государства, поддерживающего и защищающего «права» собственности, мы
видим, что все права – это, в конце концов, то, что общество считает
справедливым (разница между законом и общественным обычаем обсуждается в главе I.7.3). Что делает государство, так это навязывает
«права», которые не имеют такой основы (т. е. те, которые защищают
собственность элиты), или «права», которые были развращены богатством и которые были бы изменены по причине этого разврата, если
бы общество свободно распоряжалось своими делами.
Таким образом, люди будут свободны не присоединяться к сообществу участия и, следовательно, свободны ставить себя вне его решений и действий по большинству вопросов, которые не относятся к
фундаментальным этическим стандартам общества. Следовательно,
люди, желающие жить вне анархистских сообществ, будут свободны
жить так, как они считают нужным, но не смогут совершать убийства,
изнасилования, иметь частную собственность или совершать другие
действия, наносящие вред отдельным лицам. Следует отметить, кроме
того, что это не означает, что их имущество будет отобрано у них «обществом» или что «общество» будет указывать им, что с ними делать.
Свобода в сложном мире означает, что такие люди не смогут превратить свое имущество в собственность и, таким образом, воссоздать
капитализм (о различии между «собственностью» и «имуществом» см. главу B.3.1). Это сделает не «анархическая полиция» или
«запрещение» добровольных соглашений, а просто признание того,
что «собственность» является общественным творением, и созданием
социальной системы, которая будет поощрять людей отстаивать свои
права и сотрудничать друг с другом, чтобы защитить свою свободу от
тех, кто стремится низвести других до положения слуг, работающих на
них.
379

I.5.8 Что насчет преступности?
Для анархистов «преступление» лучше всего можно описать как
антиобщественные действия или поведение, которое причиняет вред
кому-то другому или вторгается в их личное пространство. Другими
словами, анархисты «верят, что действовать преступно означает
нарушать свободу других», и поэтому преступниками в свободном
обществе будут «те, кто покушается на личную неприкосновенность, свободу и благополучие других» [Malatesta, At the Café, p. 100
and p. 132].
Это определение преступления, конечно, похоже на то, которое
используется в капиталистическом обществе, но либертарианцы отмечают, что государство определяет как «преступление» многие вещи,
которые в здравом уме не стали бы делать (например, действия взрослых по обоюдному согласию наедине или экспроприация частной собственности). Точно так же свободное общество считало бы антисоциальными многие действия, которые государство защищает при капитализме (такие как присвоение ресурсов или эксплуатация чужого
труда). Этого следовало ожидать, поскольку социальные обычаи развиваются и отражают социально-экономическую основу данного общества. Отсюда Малатеста:
«Конечно, преступления, о которых мы говорим, являются
антиобщественными деяниями, то есть такими, которые оскорбляют человеческие чувства и которые ущемляют право других на
равенство в свободе, а не многие действия, которые уголовный кодекс наказывает только потому, что они оскорбляют привилегии
господствующих классов» [Errico Malatesta: His Life and Ideas,
pp. 105-6].
Анархисты утверждают, что первопричиной преступности является не какая-то извращенность человеческой природы или «первородный грех», а тип общества, в котором формируются люди. Например, анархисты отмечают, что, устранив частную собственность, можно было бы значительно снизить уровень преступности, поскольку сегодня большинство преступлений в настоящее время мотивировано
пороками, проистекающими из частной собственности, такими как
бедность, бездомность, безработица и отчуждение. Более того, приняв
анархические методы неавторитарного воспитания и обучения детей,
можно было бы ликвидировать и большинство оставшихся преступлений, поскольку они во многом обусловлены антисоциальными, из380

вращенными и жестокими «вторичными влечениями», развивающимися из-за авторитарного детского поведения – методами выращивания (смотрите подраздел J.6). Однако пока немногие «нарушают
равную свободу других... мы должны защищать себя» [Malatesta, Там же, p. 106].
Во-первых, нельзя сказать, что правительства обязаны защищать
людей от преступности и преступников. Скорее, как утверждал Александр Беркман, «разве оно само не создаёт и не поддерживает положение, которое способствует преступности? Разве вмешательство и насилие, на которых строятся любые государства, не культивируют дух нетерпимости и преследования, ненависти и ещё
большего насилия? Разве преступность не возрастает вместе с ростом порождённой государством ненависти и несправедливости?
Разве само государство не есть величайшая несправедливость и величайшее преступление?» Таким образом, преступность есть «результат экономических условий, социальной несправедливости и
зла, порождённого государством и монополией. Государство и закон
могут лишь наказать преступника. Они не исправят его и не
предотвратят преступления. Единственным спасительным средством против преступности было бы устранение её причин, но как
раз этого государство никогда не в состоянии сделать, ведь оно
призвано как раз защищать порождающие её условия». Это предполагает, что преступление, «как порождение государства, как результат угнетения и несправедливости при анархии исчезнет. Эти
пункты охватывают большую часть преступлений» [Азбука
анархизма]. Не следует также забывать, что сегодня мы находимся
под властью антиобщественного, ибо «хозяева и правители» –
это «преступники», которые «сильны и организовали свое господство на устойчивой основе» («Кто более вор, чем собственники,
разбогатевшие на воровстве продуктов труда рабочих?»)
[Malatesta, At the Café, p. 100 and p. 130].
Таким образом, «преступление» нельзя отделить от общества, в
котором оно совершается. Общество, по словам Эммы Гольдман, получает преступников, которых оно заслуживает. Например, анархисты
не считают необычным или неожиданным тот факт, что при капиталистических режимах Тэтчер и Рейгана, выступавших за свободный
рынок, резко возрос уровень преступности. Преступность, наиболее
очевидный симптом социального кризиса, удвоилась в Великобритании за 30 лет (с 1 миллиона случаев в 1950 году до 2,2 миллиона в 1979
381

году). Однако в период с 1979 по 1992 год уровень преступности вырос
более чем вдвое, превысив отметку в 5 миллионов в 1992 году. Эти 13
лет были свойственны правительству, твердо приверженному «свободному рынку» и «личной ответственности». Было вполне предсказуемо, что социальная дезорганизация, атомизация людей и рост бедности, вызванные освобождением капитализма от социального контроля, разорвут общество на части и повысят преступную активность.
Также неудивительно (с анархической точки зрения), что при этих
прорыночных правительствах мы также наблюдали сокращение
гражданских свобод, усиление государственной централизации и разрушение местного самоуправления. Как выразился Малатеста, классический либерализм, который представляли эти правительства, не
мог иметь другого эффекта, поскольку «репрессивные полномочия
правительства должны неизбежно возрастать, так как свободная
конкуренция приводит к еще большему раздору и неравенству» [Anarchy, p. 47].
Поэтому кажущийся парадокс, когда правительства с пламенной
риторикой об «индивидуальных правах», «свободном рынке» и «сбрасывании государства с нашей шеи», увеличивают государственную
власть и сокращают права, занимая свой пост во время взрыва преступности, вовсе не парадокс. «Сочетание риторики индивидуальной
свободы и огромного усиления государственной власти, — утверждает Кэрол Пейтмен, — не является неожиданной в то время, когда
влияние доктрины контрактов распространяется на последние,
самые сокровенные уголки и закоулки общественной жизни. Доведенный до конца, контракт подрывает условия своего существования. Гоббс давно показал, что контракт – на всем его протяжении
– требует абсолютизма и меча, чтобы сдержать войну» [The
Sexual Contract, p. 232].
Капитализм и теория контрактов, на которой он построен, неизбежно разорвут общество на части. Он основан на видении человечества как изолированных личностей, не связанных ничем, кроме денег.
Такое видение не может не институционализировать антиобщественные действия. Как утверждал Кропоткин, «общество, в человечестве,
зиждется вовсе не на любви и даже не на симпатии. Оно зиждется
на сознании – хотя бы инстинктивном, – человеческой солидарности, взаимной зависимости людей. Оно зиждется на бессознательном или полуосознанном признании силы, заимствуемой каждым
человеком из общей практики взаимопомощи; на тесной зависимо382

сти счастья каждой личности от счастья всех, и на чувстве справедливости или беспристрастия, которое вынуждает индивидуума
рассматривать права каждого другого, как равные его собственным правам» [Взаимная помощь как фактор эволюции (1907
г.)]. Социальная атомизация, необходимая и порожденная капитализмом, разрушает основные связи общества, а именно человеческую солидарность, а иерархия сокрушает индивидуальность, необходимую
для понимания того, что мы разделяем с другими гуманизм, и поэтому понимаем, почему мы должны быть этичными и уважать права
других. Примечательно, что, как отмечают Ричард Уилкинсон и Кейт
Пикетт в книге «Уровень духа: почему более равные общества
почти всегда добиваются большего успеха» (The Spirit Level:
Why More Equal Societies Almost Always Do Better), в более неравных обществах больше преступности и больше заключенных (равенство, а также снижение преступности постоянно дают людям другие преимущества).
Однако мы не говорим, что анархисты отвергают концепцию индивидуальной ответственности. Признавая, например, что изнасилование является результатом социальной системы, подавляющей сексуальность и основанной на патриархате (т.е. изнасилование больше
связано с властью, чем с сексом), анархисты не «сидят сложа руки» и
не говорят, что «это вина общества». Люди должны брать на себя ответственность за свои действия и осознавать последствия этих действий. Часть текущей проблемы с «кодексами законов» заключается в
том, что люди были лишены ответственности за разработку своего
этического кодекса, и поэтому у них меньше шансов разработать «цивилизованные» социальные стандарты (см. главу I.7.3).
Поэтому, хотя анархисты отвергают идеи закона и специализированной системы правосудия, они не закрывают глаза на тот факт,
что антиобщественные действия не могут полностью исчезнуть в свободном обществе. Они также не слепы к тому, что, каковы бы ни были
наши надежды на свободное общество, уменьшающее преступность,
мы не создадим его в одночасье («все дурные страсти... не исчезнут
одним махом. Еще долго будут существовать те, кто будет испытывать искушение навязать свою волю другим с помощью насилия,
кто захочет использовать благоприятные обстоятельства для создания привилегий для себя» [Malatesta, At the Café, p. 131]). Следовательно, какая-то система правосудия по-прежнему необходима для
383

рассмотрения оставшихся преступлений и разрешения споров между
людьми.
Это не означает, следует подчеркнуть, какого-то противоречия
внутри анархизма. Анархисты никогда не защищали такую «свободу»,
которая предполагает, что люди могут делать то, что хотят. Когда люди возражают против анархии, они часто спрашивают о тех, кто будет
воровать, убивать, насиловать и так далее, и, кажется, предполагают,
что такие люди будут вольны поступать так, как им заблагорассудится.
Это, разумеется, полное непонимание и наших идей, и свободы вообще. Проще говоря, если люди силой навязывают себя другим, то «они
есть правительство», и «мы будем противопоставлять им силу», ибо «если мы сегодня хотим совершить революцию против
правительства, то не для того, чтобы подчиниться безвольно новым угнетателям» [Malatesta, Там же, p. 99]. Это относится к защите свободного общества от организованной контрреволюции и от тех,
кто внутри него ведет антиобщественную («преступную») деятельность. Принцип тот же, разница только в масштабе.
Следует помнить, что только потому, что государство монополизирует или организует (общественную) службу, это не означает, будто
упразднение государства означает упразднение того полезного, что
оно обеспечивало. Например, многие государства владеют и управляют железнодорожной сетью, но упразднение государства не означает,
что поезда больше не будут ходить! В свободном обществе управление
железными дорогами будет осуществляться самими железнодорожниками в сотрудничестве с обществом. То же самое относится и к антиобщественному поведению, и мы находим Кропоткина, например,
указывающим на то, как «добровольные ассоциации» «заменяют собой государство во всех его функциях», включая «взаимную защиту» и «защиту территории» [Anarchism, p. 284].
Это относится к тому, что называют правосудием, а именно к
разрешению споров и антиобщественных действий («преступлений»).
Анархисты утверждают, что «люди не допустят, чтобы их благополучие и их свобода подвергались безнаказанному посягательству, и,
если возникнет необходимость, они примут меры, чтобы защитить себя от антиобщественной деятельности меньшинства. Но
для этого, какой цели служат люди, чья профессия заключается в
создании законов, в то время как другие люди проводят свою жизнь,
выискивая и изобретая нарушителей закона?» [Malatesta, Anarchy,
pp. 43-4]. Это означает, что в свободном обществе разрешение анти384

общественного поведения будет находиться в руках всех, а не в компетенции специализированного органа, отдельного от масс и стоящего
над ними. Как выразился Прудон, при анархии «полиция, судебная
власть, управление повсюду были бы переданы в руки рабочих» [General Idea of the Revolution, p. 281]. Итак:
«Пусть каждый дом, каждая фабрика, каждая ассоциация,
каждый муниципалитет, каждый район будут следить за своей полицией и тщательно управлять своими делами, и народ будет
охраняться и управляться. Какая необходимость в том, чтобы за
нами следили и нами управляли, чтобы мы платили из года в год...
миллионы? Давайте отменим префектов6, комиссаров и полицейских» [Там же, p. 273].
Как именно это будет работать, будут определять свободные люди в зависимости от обстоятельств, с которыми они столкнутся. Все,
что мы можем сделать, это набросать вероятные возможности и внести предложения.
Что касается разрешения споров между людьми, вполне вероятно, что будет развиваться какая-то форма арбитражной системы.
Участвующие стороны могут договориться о передаче своего дела третьей стороне (например, судья коммуны или взаимно согласованному
лицу или лицам). Если стороны не могут договориться (или если
жертва умерла), то вопрос может быть поднят на собрании общины и
назначен «суд» для рассмотрения вопроса. Эти «суды» будут независимы от коммуны, их независимость закреплена всенародными выборами, а не назначением судей исполнительной властью, защитой системы присяжных за счет случайного выбора граждан, и таким образом «все споры… будут передаваться на рассмотрение присяжных,
которые будут судить не только о фактах, но и о праве, справедливости закона [или общественного обычая], его применимости к
данным обстоятельствам, а также о наказании или ущербе, который необходимо понести в результате его нарушения». [Benjamin
Tucker, The Individualist Anarchists, p. 160] Для Такера суд присяжных был бы «великолепным учреждением, главной защитой от
угнетения» [Liberty, vol. 1, no. 16, p. 1].
Как предположил Малатеста, «когда между людьми возникнут
разногласия, разве арбитраж, добровольно принятый, или давление
6

Должностное лицо в администрации города – Е.С.
385

общественного мнения, возможно, не смогут с большей вероятностью установить, где истина, нежели безответственный магистрат, который имеет право выносить решения по всем и каждому
и неизбежно некомпетентен и, следовательно, несправедлив?» [Anarchy, p. 45]. Именно в рамках системы арбитража и общественных собраний будут обсуждаться и согласовываться вопросы, касающиеся антиобщественного поведения.
Что касается антиобщественных событий, когда они происходят,
[то] «когда остается остаток преступников, непосредственно заинтересованный коллектив должен подумать о том, чтобы поставить их в положение, при котором они не могут причинить вреда,
не делегируя никому конкретную функцию преследования преступников» [Malatesta, At the Café, p. 101]. В случае «полиции», она не
существовала бы ни в качестве государственного, ни в виде частного
специализированного органа или компании. Если бы местное сообщество действительно считало бы, что общественная безопасность требует группы людей, к которым можно было бы обратиться за помощью,
мы предполагаем, что была бы создана новая система. Такая система «не будет возложена, как сегодня, на особый официальный орган:
все трудоспособные жители будут призваны по очереди принимать
меры безопасности, установленные коммуной» [James Guillaume, "On Building the New Social Order", pp. 356-79, Bakunin on
Anarchism, p. 371].
Эта система могла бы быть основана на добровольной милиции,
в которой могли бы служить все члены сообщества, если бы они того
пожелали. Те, кто служил бы, не составляли бы профессиональной организации; вместо этого служба будет состоять из местных жителей,
которые присоединятся к ней на короткое время и будут заменены,
если они злоупотребят своим положением. Следовательно, вероятность того, что общинная милиция будет извращена властью, как нынешняя полиция или частная охранная фирма, выполняющая полицейские функции, будет значительно снижена. Более того, приучив
население вмешиваться в антисоциальные действия в составе милиции, они получат возможность делать это, когда не являются ее активной частью, что еще больше снизит потребность в этих услугах. Таким
образом, «мы будем защищаться... не делегируя никому особую
функцию защиты общества», и это является «единственным действенным методом» пресечения и снижения антиобщественной активности [Malatesta, Там же, p. 132].
386

Такой орган не имел бы монополии на защиту других, а просто
был бы наготове в случае необходимости. Это будет не в большей степени оборонная монополия (т.е. «полиция»), чем нынешняя пожарная служба является монополией. Сегодня людям не запрещено тушить пожары лишь потому, что существует пожарная служба, точно
так же люди будут свободны помогать останавливать антиобщественные преступления самостоятельно или вместе с другими в анархическом обществе.
Конечно, есть антиобщественные действия, которые совершаются без свидетелей, и поэтому «виновную» сторону установить не так-то
просто. Если бы такие акты имели место, мы можем представить себе
анархическое сообщество, выбирающее два направления действий.
Потерпевшая сторона может сама изучить факты или назначить для
этого агента, или, что более вероятно, на собрании сообщества будет
избрана специальная группа для расследования конкретных преступлений такого рода (при условии контроля и отзыва сообществом). Как
только следственный орган сочтет, что у него достаточно доказательств, он проинформирует общественность, а также затронутые стороны, а затем организует суд. Конечно, свободное общество будет
предлагать различные решения таких проблем, решения, которые еще
никто не рассматривал, и поэтому эти соображения являются всего
лишь предложениями.
Как часто говорят, профилактика лучше, чем лечение. Это относится как к преступности, так и к болезням, поэтому с преступностью
лучше всего бороться, искореняя ее причины, а не наказывая тех, кто
действует в ответ на эти причины. Как утверждала Эмма Гольдман,
преступность «не что иное, как неправильно направленная энергия.
Пока все современные институты, экономические, политические,
социальные, моральные, замышляют направлять человеческую
энергию в неправильное русло; пока большинство людей не на своем
месте, занимаясь тем, что они ненавидят, живя жизнью, которую
они ненавидят, преступление будет неизбежным, и все законы могут только увеличить, но никогда не устранить преступление» [Red Emma Speaks, p. 71]. Эрих Фромм спустя десятилетия высказал ту же мысль:
«Кажется правдоподобным, что уровень разрушительности в
индивиде пропорционален той степени, до какой ограничена его экспансивность. Мы имеем в виду не отдельные фрустрации того или
иного инстинктивного влечения, а общую скованность, препят387

ствующую спонтанному развитию человека и проявлению всех его
чувственных, эмоциональных и интеллектуальных возможностей.
У жизни своя собственная динамика: человек должен расти, должен
проявить себя, должен прожить свою жизнь… стремление к жизни
и тяга к разрушению не являются взаимно независимыми факторами, а связаны обратной зависимостью. Чем больше проявляется
стремление к жизни, чем полнее жизнь реализуется, тем слабее
разрушительные тенденции; чем больше стремление к жизни подавляется, тем сильнее тяга к разрушению. Разрушительность
– это результат непрожитой жизни. Индивидуальные или
социальные условия, подавляющие жизнь, вызывают страсть к разрушению, наполняющую своего рода резервуар, откуда вытекают
всевозможные разрушительные тенденции – по отношению к другим и к себе» [Бегство от свободы, стр. 192].
Поэтому, реорганизовав общество таким образом, чтобы оно давало каждому возможность и активно поощряло использование всех
наших интеллектуальных, эмоциональных и чувственных способностей, преступность вскоре перестала бы быть огромной проблемой,
какой она является сейчас. Что же касается антиобщественного поведения или столкновений между индивидуумами, которые все еще могут существовать в таком обществе, то они будут рассматриваться в системе, основанной на уважении к личности и признании социальных
корней проблемы. Ограничения будут сведены к минимуму. Анархисты считают, что общественное мнение и социальное давление будут
основными средствами предотвращения антиобщественных действий
в анархическом обществе, а такие действия, как бойкот и остракизм,
будут использоваться в качестве мощных санкций, чтобы убедить тех,
кто пытается их совершить, в ошибочности своего пути. Широкий отказ от сотрудничества со стороны соседей, друзей и коллег был бы
лучшим средством пресечения действий, наносящих вред другим.
Итак, Малатеста:
«Для того, чтобы с преступностью обращаться рационально,
чтобы искать ее причины и действительно делать все возможное
для ее устранения, необходимо возложить эту задачу на тех, кто
подвергается воздействию и страдает от последствий преступления, другими словами, на всю публику, а не тех, для кого существование преступления является источником власти и заработка» [Malatesta, At the Café, p. 135].
388

Мы должны отметить, что анархическая система правосудия
могла бы многому научиться у аборигенных обществ просто потому,
что они являются примерами социального порядка без государства.
Действительно, многие из идей, которые мы сегодня считаем важными для справедливости, можно найти в таких обществах. Как утверждал Кропоткин, «когда мы воображаем, что сделали большой шаг
вперед, вводя у себя, например, суд присяжных, – мы в действительности только возвращаемся к учреждению так называемых «варваров», претерпевшему ряд изменений в пользу правящих классов» [Государство, его роль в истории]. Подобно правосудию аборигенов (как задокументировано Рупертом Россом в книге «Возвращение к учениям: изучение справедливости аборигенов» (Returning to the Teachings: Exploring Aboriginal
Justice)), анархисты утверждают, что справедливость достигается путем обучения и исцеления всех участников. Публичное осуждение
проступка будет ключевым аспектом этого процесса, но правонарушитель останется частью сообщества и, таким образом, будет видеть последствия своих действий для других с точки зрения причиненного
горя и боли. Вполне вероятно, что правонарушители попытаются исправить свой поступок с помощью общественных работ или помощи
жертвам и их семьям.
Итак, с практической точки зрения почти все анархисты выступают против тюрем как по практическим, так и по этическим соображениям. У тюрем есть многочисленные негативные последствия для
общества, а также они часто усиливают преступное (т.е. антиобщественное) поведение. Анархисты используют очень точное описание
тюрем как «университетов преступности», в которых преступники,
впервые совершившие преступление, изучают новые методы и адаптируются к преобладающим в них этическим стандартам. Следовательно, тюрьмы будут иметь эффект увеличения преступных наклонностей тех, кого туда отправят, и, таким образом, окажутся контрпродуктивными. Кроме того, тюрьмы не влияют на социальные условия,
способствующие совершению многих форм преступности. Проще говоря, тюрьма «не улучшает заключенного... она не мешает ему совершать новые преступления. Тогда она не достигает ни одной из
поставленных перед собой целей» [Kropotkin, Anarchism, p. 228].
Более того, они неудачны с точки зрения воздействия на подвластных
им: «Мы знаем, что означают тюрьмы – они означают надлом тела и духа, деградацию, чахотку, умопомешательство» [Voltairine de
389

Cleyre, цит. по: Paul Avrich, An American Anarchist, p. 146]. Махновцы заняли обычную анархическую позицию по тюрьмам:
«Тюрьмы есть символ народного рабства. Они всегда строились только для народа, для рабочих и крестьян... Свободному народу они не нужны. Раз существуют тюрьмы, – народ не свободен...
Так махновцы определяли свое отношение к тюрьмам. В соответствии с этим, они разрушали тюрьмы во всех местах, где проходили» [Петр Аршинов, История махновского движения (1918-1921
гг.), стр. 149-150].
За исключением Бенджамина Такера, ни один крупный писатель-анархист не поддерживал это учреждение. Немногие анархисты
думают, что частные тюрьмы (например, частные полицейские) совместимы с их представлениями о свободе. Однако все анархисты против нынешней системы «справедливости», которая, по их мнению, организована вокруг мести и карающих последствий, а не устранения
причин.
Однако в любом обществе есть психопаты и другие люди, которые слишком опасны, чтобы позволить им свободно ходить. Сдерживание в этом случае будет единственным выходом, и таких людей,
возможно, придется изолировать от других в целях их личной и чужой
безопасности. Возможно, будут использоваться психиатрические
больницы, или будет создана карантинная зона для их использования
(возможно, остров, например). Однако такие случаи (мы надеемся)
будут редкими, и «следует заботиться в соответствии с наиболее
гуманными методами обращения с душевнобольными» [Voltairine de
Cleyre, The Voltairine de Cleyre Reader, p. 160]. Единственное, чего
следует избегать, так это создания профессиональной и специализированной системы «правосудия», поскольку это было бы ключевым
средством, с помощью которого государство могло бы реставрировать
себя. Как пояснил Малатеста, «главный ущерб, причиняемый преступлением, заключается не столько в единичном и преходящем
случае нарушения прав нескольких лиц, сколько в опасности того,
что оно послужит возможностью и предлогом для создания власти,
которая, будучи с виду защищающей общество, будет подчинять и
угнетать его». Иными словами, «было бы действительно большой
глупостью защитить себя от нескольких буйных людей, нескольких
бездельников и некоторых дегенератов, открыв школу праздности
и насилия» [Там же, p. 101 and p. 132]. Либертарный взгляд на пре390

ступность не основывается на идеализированном видении людей. «Мы не верим, — как предположил Малатеста, — ни в непогрешимость, ни даже в общую добродетель масс», скорее, «еще меньше
мы верим в непогрешимость и добродетель тех, кто захватывает
власть и издает законы», и поэтому мы должны «избегать создания
органов, специализирующихся на полицейской работе» [Errico
Malatesta: His Life and Ideas, p. 109 and p. 108]. Как утверждал
Джордж Барретт:
«Все, что мы можем сказать, это то, что... споры гораздо
лучше разрешаются без вмешательства властей. Если бы обе [стороны] были благоразумны, они, вероятно, взаимно согласились бы
позволить разрешить их спор какому-нибудь общему другу, чьему
мнению они могли бы доверять. Но если вместо того, чтобы идти
этим разумным курсом, они решат установить постоянную
власть, то неизбежным результатом будет катастрофа. Вопервых, этой власти нужно будет дать полномочия, чтобы претворять в жизнь свое решение в таких вопросах. Что тогда произойдет? Ответ довольно прост. Чувствуя себя превосходящей силой, она, естественно, в каждом случае будет забирать себе лучшее
из того, что оспаривается, а остальное отдавать своим друзьям.
Какой это странный вопрос. Он предполагает, что два человека, которые встречаются на условиях равенства и не согласны, не
могут быть разумными или справедливыми. Но, с другой стороны,
он предполагает, что третья сторона, начинающая с несправедливого преимущества и подкрепленная насилием, будет воплощением
самой справедливости. Здравый смысл непременно должен предостеречь нас от такого предположения, и если нам не хватает его,
то мы можем извлечь урок, обратившись к фактам жизни. Там мы
видим везде власть стоит рядом, и во имя справедливости и честной игры использует свое организованное насилие, чтобы забрать
львиную долю мирового богатства для правительственного класса» [Objections to Anarchism, pp. 349-50].
Поэтому вместо тюрем и свода законов, основанных на концепции наказания и мести, анархисты поддерживают использование общественного мнения и давления для прекращения антиобщественных
действий и необходимость терапевтической реабилитации тех, кто их
совершает. Вместо паразитической правовой системы, которая создает
и защищает неравенство и привилегии, анархисты соглашаются с
391

Кропоткиным: «Свобода, равенство и практическое человеческое сочувствие являются наиболее эффективными барьерами, которые
мы можем противопоставить антиобщественным инстинктам
некоторых из нас» [Там же, p. 218]. «Мы хотим справедливости, не
жесткой, а эластичной, – утверждал Такер, – мы хотим справедливости, не суровой, а умеренной милосердием, с достаточно чуткими
глазами, чтобы различать причины, условия и обстоятельства; мы
хотим справедливости, не поверхностной, но глубокой». Нынешняя
система жесткого закона, навязанного государством и реализуемого
судьей, была ложной, и «такая справедливость не нужна ни в одном
цивилизованном сообществе» [Там же, Vol. 13, No. 5, p. 4].
Таким образом, анархисты потратили немало времени на обсуждение этого вопроса. По иронии судьбы, учитывая, что многие считают проблему преступности самым слабым местом анархической теории, контуры решения этой проблемы в анархической теории хорошо
известны, как с точки зрения того, чего не следует делать, так и с точки зрения борьбы с преступностью и ее причин. Анархия основана на
том, что люди свободны, но свобода не означает «свободу» нарушать
равную свободу других. Это угнетение, это эксплуатация, это зародыш
государства и капитализма.
Можем порекомендовать раздел «Преступление и наказание» («Crime and Punishment») Малатесты (Errico Malatesta: His
Life and Ideas), а также эссе Кропоткина «Закон и власть»7 и «О
нравственном влиянии тюрем на заключенных»8 (оба в сборнике
«Anarchism»). «Тюрьмы: социальное преступление и провал» («Prisons: A social crime and Failure») Эммы Гольдман (Red
Emma
Speaks), «Преступление
и
наказание» («Crime
and
Punishment») де Клер (The Voltairine de Cleyre Reader ) и «Как вы
смеете быть девиантным?» («How Deviant Dare you get?») Колина
Уорда (Anarchy in Action) тоже стоит прочитать. Полезный сборник
статей по этому вопросу можно найти в книге «Под ярмом государства: Избранные ответы анархистов на темы о тюрьме и преступности» (Under the Yoke of the State: Selected Anarchist Responses to Prisons and Crime (edited by the Dawn Collective)).

7
8

Смотрите работу «Речи Бунтовщика» – Е.С.
Смотрите работу «В русских и французских тюрьмах» – Е.С.
392

I.5.9 А как насчет свободы слова при анархизме?
Свободы слова в анархическом обществе было бы намного больше, чем при капитализме. Это очевидно, утверждают анархисты, потому что мы «боремся против угнетения и тирании, за будущее, в
котором не будет ни господ, ни раов, ни богатых, ни бедных, ни
угнетателей, ни угнетенных... свобода каждого коренится в свободе
всех, и что в этой всеобщей свободе есть гарантия вольности, саморазвития, автономии и свободы слова для всех и каждого» [Emma
Goldman, A Documentary History of the American Years, p. 104].
Таким образом, либертарный социализм будет характеризоваться обширной свободой слова, а также свободой печати, средств массовой
информации и так далее.
Некоторые, однако, высказывают мысль, что все формы социализма угрожали бы свободе слова, печати и т. д. Обычная формулировка этого аргумента относится к государственному социализму и
звучит следующим образом: если бы государство (или «общество»)
владело всеми средствами коммуникации, то только те взгляды, которые поддерживало бы правительство, поступали бы к средствам массовой информации.
Это важный момент, и его необходимо решить. Однако прежде
чем сделать это, мы должны отметить, что при капитализме мейнстримные средства массовой информации фактически контролируются богатыми. Как мы утверждали в подразделе D.3, средства массовой
информации не являются независимыми защитниками свободы,
какими они любят изображать себя. В этом нет ничего удивительного,
поскольку газеты, телекомпании и т. д. – это капиталистические предприятия, принадлежащие богатым, а управляющие директора и редакторы – тоже богатые люди, заинтересованные в сохранении статускво. Следовательно, есть институциональные факторы, которые гарантируют, что «свободная пресса» будет отражать интересы капиталистических элит.
Однако в демократических капиталистических государствах нет
открытой цензуры. Радикальные и независимые издатели попрежнему могут печатать свои газеты и книги без вмешательства государства (хотя рыночные силы делают эту деятельность трудной и невыгодной с финансовой точки зрения). Утверждается, что при социализме, поскольку «общество» владеет средствами связи и производства, этой свободы не будет. Наоборот, как видно из всех примеров
393

«реально существующего социализма», такая свобода подавляется в
пользу точки зрения правящих элит.
Поскольку анархизм отвергает государство, мы можем сказать,
что этой опасности не существует при либертарном социализме. Однако, поскольку социальные анархисты выступают за обобществление
производства, не могут ли по-прежнему существовать ограничения на
свободу слова? Мы возражаем против, по трем причинам.
Во-первых, издательства, радиостанции и т. д. будут управляться
непосредственно их работниками. Их будут снабжать другие синдикаты, с которыми они заключат договоры, а не чиновники «централизованного планирования» (которых бы не существовало). Другими словами, нет никакой бюрократии чиновников, распределяющих (и, следовательно, контролирующих) ресурсы и, следовательно, средства
связи. Следовательно, анархическое самоуправление обеспечит широкий спектр мнений в различных журналах и газетах. Будут общественные газеты, радиостанции и т. д., и, очевидно, они будут играть
все более важную роль в свободном обществе. Но они не будут единственными средствами массовой информации. Ассоциации, политические партии, промышленные синдикаты и т. д. будут иметь свои средства массовой информации и/или будут иметь доступ к ресурсам,
находящимся в ведении синдикатов работников связи, что обеспечит
возможность выражения широкого спектра мнений.
Во-вторых, «высшей» властью в свободном обществе будут личности, из которых оно состоит. Эта власть будет выражаться в общественных собраниях и собраниях на рабочих местах, которые могут отзывать делегатов и отменять их решения. Сомнительно, чтобы эти собрания допустили группу потенциальных бюрократов, определяющих,
что они могут или не могут читать, видеть или слышать.
В-третьих, людям в свободном обществе было бы интересно
услышать разные точки зрения и обсудить их. Это естественный побочный эффект критического мышления (которое будет поощряться
самоуправлением), и поэтому они будут кровно заинтересованы в защите максимально широкого доступа к различным формам СМИ для
различных взглядов. Не имея личных интересов, которые нужно защищать, свободное общество вряд ли будет поощрять или терпеть
цензуру, связанную с капиталистическими СМИ («Я слушаю критику, потому что я жаден. Я слушаю критику, потому что я эгоистичен. Я не стал бы отказывать себе в чужих взглядах» [For Ourselves, The Right to be Greedy, Thesis 113]).
394

Таким образом, анархизм расширит свободу слова во многих
важных аспектах, особенно на рабочем месте (где в настоящее время
она запрещена при капитализме). Это будет естественным результатом общества, основанного на максимизации свободы и стремлении к
наслаждению жизнью: «Мы претендуем на право обсуждать... любую интересующую нас тему. Если свобода слова и свободная пресса
что-то значат, то они означают свободу обсуждения» [Goldman, Там же, p. 203]
Мы также хотели бы отметить, что во время испанской и русской
революций свобода слова была защищена в анархических районах.
Например, махновцы на Украине «полностью осуществили революционный принцип свободы слова, совести, печати, партийной и политической принадлежности. Во всех, занятых махновцами, городах и местечках... Печать объявлялась для всех свободной, организации и собрания тоже» [Петр Аршинов, История махновского
движения (1918-1921 гг.), стр. 150]. Это подтверждает Михаил Малет: «Одним из самых замечательных достижений махновцев было
сохранение свободы слова более широкой, чем у любого из их противников» [Nestor Makhno in the Russian Civil War, p. 175]. В революционной Испании республиканцы, либералы, коммунисты,
троцкисты и многие различные анархические группы были свободны
выражать свои убеждения. «Во время моего первого визита в Испанию в сентябре 1936 года, — сообщала Эмма Гольдман, — ничто меня
так не удивило, как степень политической свободы, которую я
нашла повсюду. Правда, она не распространялась на фашистов», но «все участники антифашистского фронта наслаждались
политической свободой, которой почти не существовало ни в одной
из так называемых европейских демократий». Что касается тех немногих ограничений, которые были введены, помните, что шла война,
поэтому было «ребячеством ожидать, что НКТ-ФАИ включит фашистов и другие силы, занятые их уничтожением, в расширение
полной политической свободы» [Vision on Fire, p.147 and p. 228].
Свобода слова в анархистских районах подтверждается множеством
других очевидцев, в том числе Джорджем Оруэллом в «Памяти Каталонии» (на самом деле цензуру ввели прокапиталистические республиканцы и коммунисты). Оба движения вели борьбу не на жизнь, а
на смерть против коммунистических, фашистских и прокапиталистических армий, поэтому такая защита свободы выражения мнений,
учитывая обстоятельства, заслуживает особого внимания.
395

Свобода слова, как и свобода объединений, распространяется на
все группы (включая, конечно, и религиозные). Единственным исключением, как отметила Гольдман, будут организации, которые активно борются за порабощение свободного общества. Другими словами, во время социальной революции маловероятно, что принцип свободы слова и свободы организации будет распространяться на тех, кто
поддерживает контрреволюционные силы. По мере уменьшения угрозы насилия со стороны этих сил будет возрастать свобода их сторонников.
Именно в этом контексте мы должны обсудить то, на что некоторые могли бы указать как на пример отрицания анархистами свободы
слова и ассоциации, а именно на сожжение церквей во время испанской революции. На самом деле, некоторые использовали бы это как
свидетельство нетерпимости анархистов к религии и к тем, кто с ними
не согласен. Анархисты отвергают такие обвинения.
Как известно, после успешного разгрома военно-фашистского
переворота в середине июля 1936 г. были сожжены католические храмы и убиты прихожане католической церкви. Однако эти действия не
были действиями против свободы религии или слова. Скорее, это
народные акты против репрессивной и реакционной роли католической церкви в испанском обществе, а также против ее активной поддержки фашизма на протяжении 1920-х и 1930-х годов, включая переворот Франко. Как резюмирует историк Пол Престон:
«Религия была тем вопросом, который можно было использовать для мобилизации массовой крестьянской поддержки интересов
олигархии. Потеряв политическую гегемонию в апреле 1931 года,
правящие классы еще больше ухватились за церковь как за один из
ключевых оплотов своего социального и экономического господства.
Равным образом, церковная иерархия, как крупный землевладелец,
имела несколько схожие взгляды на ценность союза с новой политической формацией, создаваемой для защиты олигархических аграрных интересов. Неудивительно, что по всей Республике духовенство
использовало кафедру и исповедальню для защиты существующего
социально-экономического порядка и для предвыборной пропаганды
сменявших друг друга правых политических организаций» [The
Coming of the Spanish Civil War, pp. 42-3].
Католическая церковь «была оплотом консервативных сил
страны», и не более чем через 15 дней после провозглашения респуб396

лики в 1931 году первосвятитель Испании «издал пастырское послание, осуждающее намерение нового правительства установить
свободу вероисповедания и отделить церковь от государства. Кардинал призвал католиков голосовать на будущих выборах против
администрации, которая, по его мнению, хотела уничтожить религию» [Antony Beevor, The Battle for Spain, p. 91 and p. 25]. Эта оппозиция Республике и поддержка правых, почти фашистских партий,
таких как CEDA, продолжались на протяжении 1930-х годов и достигли своего апогея с поддержкой церковью переворота Франко.
Не следует также забывать, что «католическая пресса аплодировала уничтожению нацистами немецких социалистических и
коммунистических движений. Испанские правые очень восхищались
нацизмом из-за его акцента на власти, отечестве и иерархии – все
три из которых были главными заботами. CEDA». Она также «призывала своих читателей последовать примеру Италии и
Германии и организоваться против дракона революции», в то время
как нацисты «подписали конкордат с Ватиканом». CEDA «приступит к установлению авторитарного режима полуфашистского
характера по австрийскому образцу». Таким образом, осведомленность о том, что произошло в Италии и Германии (при поддержке
церкви), остро ощущалась в анархических и других левых кругах, особенно потому, что «испанские правые не скрывали своей симпатии к
достижениям Гитлера и Муссолини. CEDA обладала многими атрибутами фашистской организации», и ее лидер «заявил о своей решимости создать корпоративное государство в Испании» [Там
же p. 69, p. 72, p. 120 and p. 121]. Как выразился один католический
писатель Франсуа Мориак, «христианство и фашизм смешались, и
[многие] не могут ненавидеть одно, не ненавидя при этом другое» [цит. по: Antony Beevor, Там же, p. 270].
Учитывая все это, нападки на католическую церковь действительно не вызывают удивления. Если бы после попытки фашистского
переворота люди сожгли бы офисы фашистской и профашистской
партий, мало кто удивился бы. Почему профашистская церковь должна считаться невосприимчивой к такому народному гневу? Как заметил Джордж Оруэлл:
«Никто не может винить [кого-то] за то, что он сердится,
когда церкви сжигают, а священников убивают или отправляют в
ссылку. Но я думаю, жаль, что этот кто-то не заглянул глубже в
397

причины, по которым происходят эти вещи» [Orwell in Spain, p.
314].
Неудивительно, что те священники, которые не поддерживали
правых, те, кто обращался с рабочим классом так же, как с богатыми,
были пощажены. В Стране Басков, где церковь поддерживала республику, не было сожжено ни одной церкви. Не пострадали и синагоги
или протестантская церковь. В Барселоне «квакеры открыли столовые, в которых работали женщины-беженки» [Gabriel Jackson, The
Spanish Republic and the Civil War, 1931-1939, p. 446].
Следует также подчеркнуть, что репрессии в фашистской зоне
были намного сильнее, чем в республиканской. Из церковной общины
в 115 000 человек было убито 6 845 («подавляющее большинство летом 1936 г.»). Это резко контрастирует с заявлениями правых в то
время. Следует отметить, что только в 1936 году в провинции Севилья
от фашистских репрессий погибло 8000 человек. В Кордове во время
войны погибло 10 000 человек – десятая часть населения. Как только
район был захвачен националистическими силами, после первоначального убийства захваченных войск, профсоюзных и партийных лидеров «началась
вторая,
более
интенсивная
волна
резни» («фактически любой, кто даже подозревался в голосовании за
Народный фронт, находился в опасности»). Это было организовано «местными комитетами, обычно состоящими из ведущих правых, таких как крупный землевладелец, командир местной гражданской гвардии, фалангист и довольно часто священник». Это
был «явно не только вопрос мести, они также руководствовались
идеей установить режим террора». Это, конечно, не помешало «безоговорочной поддержке генерала Франко Ватиканом и Испанской церковью», в то время как «католическая пресса за границей
подхватила националистическое восстание». Очевидно, что убийство (многих, многих других) левых во имя бога не касается католической иерархии и не остановило «официальную поддержку Франко
церковью» [Beevor, Там же, p. 92, p. 101, p. 99, p. 104, p. 250, p. 269 and
p. 270].
При Франко каждый должен был «подчиняться как власти
Церкви, так и своим мирским хозяевам. Франко был чрезвычайно
щедр, восстановив все привилегии и богатства Церкви, а также ее
власть в сфере образования, но взамен он ожидал, что духовенство
будет действовать фактически как еще одна рука государства». Другими словами, «националистическая Испания была не бо398

лее чем открытой тюрьмой для всех, кто не симпатизировал режиму», и «население поощряли доносить на людей в рамках своего
патриотического долга. Консьержи и смотрители стали полицейскими шпионами… а священники отмечали тех, кто не явился к мессе» [Beevor, Там же, p. 452, p. 453 and p. 454]. Все при твердой поддержке католической церкви.
Нападки на католическую церковь в республиканских районах
были не попыткой подавить религию как таковую, а продуктом
народной враждебности к коррумпированному институту, который
был глубоко реакционным, профашистским и самостоятельным крупным землевладельцем. Это означает, что осознание природы и роли
церкви «не оставляет больших сомнений в том, почему практически все церкви в Каталонии и восточном Арагоне были сожжены с
началом войны». Антиклерикальное движение было «народным движением и исконно испанским движением. Оно уходит своими корнями не в Маркса или Бакунина, а в положение самого испанского
народа» [Orwell, Там же, p. 300 and p. 315]. В то время как при Франко «неумолимая чистка от “красных и атеистов” должна была продолжаться в течение многих лет» в республиканских районах «худший из видов насилия был в основном внезапной и быстро
израсходованной реакцией подавленного страха, усугубленного желанием отомстить за прошлое». [Beevor, Там же, p. 91].
Таким образом, сожжение церквей в Испании имело очень мало
общего с анархическим атеизмом и гораздо больше было связано с социальной ролью католической церкви в Испании, ее реакционной позицией, ее ненавистью к профсоюзам и социальным протестам, а также тем фактом, что она поддерживала фашистский переворот. Это не
означает оппозицию свободе слова со стороны либертарных социалистов, а скорее является выражением народной оппозиции правящему
классу и профашистской организации.
Последнее замечание по этому вопросу. Учитывая фактическую
роль церкви в этот период и ее беззаветную поддержку фашизма в
1920-х годах, кажется странным, что католическая церковь объявила
убитых священников в Испании мучениками в рамках запланированных религиозных преследований. Это неправда, если они были мучениками, то они были мучениками своей профашистской политики, а
не своей веры («Политическая роль Церкви игнорировалась, когда
религиозные жертвы превращались в мучеников»). Примечательно,
что католическая церковь «ничего не сказала, когда националисты
399

расстреляли шестнадцать баскских священнослужителей, включая
архиепископа Мондрагона» (националисты также убили около двадцати протестантских священников). В 2003 году, когда Иоанн Павел
II беатифицировал учителя, убитого в июле 1936 года, он «все еще не
упомянул
баскских
священников,
убитых
националистами» [Beevor, Там же, p. 270, p. 92 and p. 527]. Очевидно, что священник, убитый фашистами при поддержке Ватикана, не имеет права на
причисление к лику святых.
Учитывая фактическую роль католической церкви в этот период,
удивительно, что католическая иерархия стремилась привлечь к ней
внимание. Возможно, средства массовой информации не будут упоминать эти неловкие факты, хотя этот контекст объясняет смерти и
поджоги церквей в 1936 году. Как мы отмечали в главе A.2.18, кажется,
что убийство рабочих заслуживает не комментариев, а убийства членов правящей элиты (и ее прислужников). Поэтому тот факт, что поджоги церквей и убийства священнослужителей хорошо известны, но
профашистская деятельность церкви (продукт ее реакционной политики и положения в правящей элите), которая спровоцировала это, не
должна вызывать удивления.
Таким образом, у свободного общества будет существенная свобода слова наряду с другими основными свободами (включая свободу
вероисповедания и ассоциации). Такие свободы будут уважаться, поддерживаться и поощряться для всех оттенков политических взглядов,
от левых до правых. Единственное исключение было бы, если бы организация активно поддерживала тех, кто стремился бы навязать
свое правление свободному народу, и в таких случаях могут быть приняты решения о некоторых ограничениях (их характер зависел бы от
состояния борьбы, и они уменьшались бы по мере уменьшения опасности).
Тем, кто утверждает, что отказ контрреволюционерам в свободе
слова приравнивается к этатизму или подразумевает противоречие
либертарным идеям, анархисты ответят, что такие аргументы ошибочны. Рассматривая с позиции этатизма, этот аргумент приравнивает
государственную цензуру к активному неповиновению свободных людей. Вместо того, чтобы правительство вводило запрет, члены свободного общества просто обсудили бы насущный вопрос и, если сочтут
целесообразным, активно и коллективно бойкотировали бы тех, кто
поддерживает попытки поработить их. Без электричества, бумаги,
распределительных сетей и т. д. реакционерам было бы трудно публи400

коваться или транслироваться. Что же касается противоречия либертарным идеям, то тут нет противоречия, как вряд ли состоит противоречие в том, чтобы поддерживать и поощрять свободу и в то же время
сопротивляться попыткам поработить вас! Таким образом, это предположение совершает ту же логическую ошибку, которую Энгельс допустил в своей диатрибе против анархизма, а именно, считая «авторитарным» уничтожение власти (см. главу H.4.7). Точно так же вряд ли
авторитарно сопротивляться тем, кто пытается навязать свою власть
вам или их сторонникам! Эта точка зрения, по-видимому, предполагает, что истинный «либертарианский» подход заключается в том, чтобы позволить другим навязывать вам свои правила, поскольку останавливать их – это «авторитарно»! Поистине странный способ понимания наших идей...
В заключение, основываясь как на теории, так и на практике, мы
можем сказать, что анархизм не будет угрожать свободе выражения
мнений. Действительно, разрушив существующую в настоящее время
капиталистическую олигополию и введя рабочее самоуправление
средствами массовой информации, в свободном обществе станет доступен гораздо более широкий спектр мнений. Вместо того, чтобы отражать интересы богатой элиты, СМИ будут отражать интересы общества в целом, а также отдельных лиц и групп внутри него.
I.5.10 Как насчет политических партий, групп интересов и
профессиональных объединений?
Политические партии и другие группы интересов будут существовать в анархическом обществе до тех пор, пока люди чувствуют
необходимость присоединиться к ним. Им ни в коем случае не запретят, а их участники будут иметь такие же права, как и все остальные.
Лица, являющиеся членами политических партий или объединений,
могут принимать участие в общественных и других собраниях и пытаться убедить других в правильности своих идей.
Однако между такой деятельностью и политикой в условиях капиталистической демократии есть ключевое различие. Все потому, что
выборы на ответственные посты в анархическом обществе не будут основываться на партийных билетах и не будут включать делегирование
власти. Описание Эмилем Пуже разницы между синдикалистским союзом и политическими выборами подчеркивает эту разницу:
«Составной частью профсоюза является личность. За исключением того, что член профсоюза избавлен от угнетающего явле401

ния, проявляющегося в демократических кругах, где благодаря почитанию всеобщего избирательного права наблюдается тенденция
к подавлению и умалению человеческой личности. В демократических условиях избиратель может воспользоваться своей волей
только для того, чтобы совершить акт отречения: его роль состоит в том, чтобы “присудить” свой “голос” кандидату, которого он
[или она] желает иметь в качестве своего «представителя.
Принадлежность к профсоюзу не имеет такого значения...
Вступая в союз, рабочий просто заключает договор – от которого
он может отказаться в любое время – с товарищами, равными ему
по воле и потенциалу... В профсоюзе, скажем, если дело дойдет до
назначения профсоюзного совета для ведения административных
дел, такой «отбор» не идет ни в какое сравнение с “выборами”:
форма голосования, обычно применяемая в таких обстоятельствах,
есть только средство, при этом труд может быть разделен, и он
не сопровождается каким-либо делегированием полномочий. Строго
предписанные обязанности совета профсоюзов носят чисто организационный характер. Совет выполняет возложенную на него задачу, никогда не отстраняя своих руководителей, не подменяя их и
не действуя вместо них.
То же самое можно сказать обо всех решениях, принятых в
профсоюзе: все они ограничены определенным и конкретным действием, тогда как при демократии выборы предполагают, что избранный кандидат был избран его [или ее] избирателем с картбланшем, дающим полномочия ему [или ей] решать и поступать
так, как ему [или ей] угодно, во всем и обо всем, даже без помех со
стороны вполне возможно противоположных взглядов его [или ее]
назначающих, возражения которых, в любом случае, как бы ни были
выражены, не имеют значения до тех пор, пока мандат избранного
кандидата действует.
Поэтому не может быть никаких возможных параллелей, не
говоря уже о путанице, между профсоюзной деятельностью и участием в разочаровывающих политических хлопотах» [No Gods, No
Masters, vol. 2, pp. 67-68].
Другими словами, когда люди избираются на административные
посты, они избираются для выполнения своего мандата, а не для выполнения программы своей партии. Конечно, если бы эти лица убедили своих товарищей по работе и граждан в правильности своей программы, то этот мандат и программа были бы тождественны. Однако
402

на практике это маловероятно. Мы могли бы представить себе, что
решения коллективов и коммун будут отражать сложные социальные
взаимодействия и различные политические взгляды их членов и различных групп внутри ассоциации.
Анархизм, вероятно, будет содержать множество различных политических группировок и идей. Относительное влияние их в коллективах и коммунах будет отражать силу их аргументов и актуальность
их идей, как и следовало ожидать в свободном обществе. Как утверждал Бакунин: «Упразднение этого взаимного влияния было бы
смертью. И когда мы защищаем свободу масс, мы отнюдь не предлагаем уничтожение любого из естественных влияний, оказываемых на них отдельными лицами или группами лиц. Мы хотим уничтожения искусственных, привилегированных, легальных, официальных влияний» [цит. по: Malatesta, Anarchy, p. 51]. Только когда
представительное правительство заменяет самоуправление, политические дебаты приводят к «выборной диктатуре» и централизации власти в руках одной партии, которая претендует на то, чтобы говорить от
имени всего общества, как если бы у последнего было единое мнение.
Эта свобода политической ассоциации существовала во всех
анархических революциях. Во время русской революции махновцы
при каждой возможности организовывали советы и региональные
съезды, на которых избирались делегаты, принадлежавшие к разным
политическим партиям. Например, члены социалистической левоэсеровской партии активно участвовали в махновском движении и посещали съезды советов (например, резолюция февральского съезда 1919
г. «была написана анархистами, левыми эсерами и председателем» [Michael Palij, The Anarchism of Nestor Makhno, 1918-1921,
p. 155]). В махновский Революционный военный совет, созданный на
Александровском съезде в конце 1919 г., были избраны три коммуниста, в то время как на этом съезде было 18 делегатов от рабочих, шесть
из которых были меньшевиками, а остальные 12 включали коммунистов [Micheal Malet, Nestor Makhno in the Russian Civil War, p. 111
and p. 124]. По словам махновского ответа на попытку большевиков
запретить один из их съездов:
«Военно-революционный совет... стоит вне зависимости и
влияния всяких партий, а только народа, избравшего его. А потому
его обязанность проводит в жизнь то, что поручил ему избравший
его народ и не препятствовать всем левым социалистическим партиям проповедовать свои идеи. А потому, если однажды больше403

вистская идея среди трудящихся будет иметь успех, то Военнореволюционный совет... заменится другой, “более” революционной
большевистской организацией» [цит. по: Петр Аршинов, История
махновского движения (1918-1921 гг.), стр. 102].
Таким образом, махновцы поддерживали право рабочего класса
на самоопределение, выраженное одним из делегатов конференции в
феврале 1919 г.:
«Никакая партия не имеет права удерживать в своих руках
государственную власть... Мы хотим, чтобы жизнь, все вопросы
решались на месте, а не по приказу какой-либо власти сверху, и
чтобы все крестьяне и рабочие решали свою судьбу, а избранные
должны только исполнить волю трудящихся» [цит. по: Palij, Там
же, p. 154].
«О мифе Махно» Джейсона Яновица [International Socialist
Review, № 53]). Эти утверждения проистекают из элементарного незнания того, как были организованы советы во время революции, в
сочетании с непониманием этого махновского воззвания от января
1920 года:
«В эти советы должны избираться только рабочие, участвующие в жизненно важной для народного хозяйства работе. Представителям политических организаций не место в советах рабочих
и крестьян, так как их участие в совете может превратить его в
совет партийных политических депутатов, тем самым ведя советский строй к гибели» [цит. по: Alexandre Skirda, Nestor Makhno:
Anarchy's Cossack, p. 164].
Когда в 1917 г. в Петрограде и других городах России образовывались советы, инициатива исходила (в отличие от 1905 г.) от политических партий, что обеспечивало наличие в их исполкомах представителей от политических партий (в отличие от выборных делегатов, оказавшихся членами политической партии). Так, например, «высокие
партийные руководители становились делегатами с правом голоса» в советах, будучи «избранными руководством каждой политической организации, а не самим советским собранием» [Samuel Farber, Before Stalinism, p. 31]. Таким образом, махновцы отвергали
средства, с помощью которых многие члены советов не избирались
непосредственно рабочими.
404

Кроме того, махновцы следовали за русскими анархосиндикалистами, которые выступали за «эффективные советы, организованные на коллективной основе с прямым делегированием рабочих и крестьян... а не политических болтунов, проникающих через
партийные списки и превращающих советы в говорильни» [The
Anarchists in the Russian Revolution, Paul Avrich (ed.), p. 118]. Такое использование партийных списков означало, что советскими делегатами мог быть кто угодно. Например, ведущий левый меньшевик
Мартов рассказывал, что в начале 1920 года химический завод «выставил против меня Ленина как кандидата [в Моссовет]. Я
получил семьдесят шесть голосов, а он – восемь (при открытом голосовании)» [цит. по: Israel Getzler, Martov, p. 202]. Как любой из
этих двух интеллектуалов на самом деле знал бы и отражал заботы и
интересы рабочих, «делегатами» которых они были бы? Если советы
должны были быть делегатами от трудящихся, то почему члены политических партий, которые не были рабочими, должны избираться
уполномоченными и отзывными делегатами в совет с места, которое
они никогда не посещали, разве что для сбора голосов?
Это относится, разумеется, и к другим сферам жизни. Анархисты
не думают, что общественная жизнь может быть сведена только к политическим и экономическим ассоциациям. У людей есть множество
различных интересов и желаний, которые они должны выражать,
чтобы вести по-настоящему свободную и полноценную жизнь. Поэтому анархическое общество увидит развитие многочисленных добровольных ассоциаций и групп, выражающих эти интересы. Например,
это могут быть потребительские группы, музыкальные группы, научные ассоциации, художественные ассоциации, клубы, жилищные кооперативы и ассоциации, ремесленные и хобби гильдии, фан-клубы,
ассоциации по защите прав животных, группы, основанные на гендере, сексуальности, вероисповедании и цвете кожи итак далее. Ассоциации будут создаваться для всех человеческих интересов и видов деятельности. Как утверждал Кропоткин:
«Тот, кому захочется иметь рояль, войдет в общество людей,
фабрикующих музыкальные инструменты. Там он будет отдавать
этому делу часть остающейся у него свободной половины дня. Какое бы ремесло он ни знал, лишь бы знал его в совершенстве, он сумеет приложить свою руку к фабрикации рояля, – и через несколько
времени он получит желанный рояль. Если его привлекает изучение
астрономии, он присоединится к обществу астрономов...и он полу405

чит нужный ему телескоп, а сам, в свою очередь, внесет свою долю
труда в общее дело... Одним словом, тех пяти или шести часов, которыми будет располагать каждый после того, как он отдаст несколько часов производству необходимого, будет более чем достаточно для удовлетворения всех бесконечно разнообразных потребностей, составляющих роскошь. Тысячи обществ возьмут на себя
эту обязанность» [Хлеб и Воля].
Таким образом, мы можем представить себе анархическое общество, основанное на ассоциациях и группах по интересам по каждому
предмету, который разжигает воображение людей и ради которого
люди хотят встречаться, чтобы выражать и отстаивать свои интересы.
Жилищные ассоциации, например, будут существовать, чтобы жители
могли управлять своими районами, проектировать и поддерживать
свои дома, а также местные парки и сады. Вегетарианские группы будут предоставлять информацию по вопросам, которые они считают
важными, пытаясь убедить других в ошибочности употребления мяса.
Группы потребителей будут вести диалог с синдикатами об улучшении
продуктов и услуг, гарантируя, что синдикаты будут производить то,
что требуется потребителям. Группы по охране окружающей среды
должны были бы наблюдать за производством и следить за тем, чтобы
оно не производило вредных побочных продуктов, и информировать
об их выводах как синдикаты, так и коммуны. Феминистские, гомосексуальные, бисексуальные и антирасистские группы будут существовать, чтобы распространять свои идеи, подчеркивая области, в которых все еще существуют социальные иерархии и предрассудки. Во
всем обществе люди будут объединяться, чтобы выражать себя и
убеждать других в своих идеях по самым разным вопросам.
Это относится к профессиональным группам, которые будут
стремиться к тому, чтобы те рабочие задачи, для выполнения которых
требуется квалификация (медицина и тому подобное), имели признанные стандарты и сертификаты. Таким образом, другие члены общества будут знать, является ли коллега признанным экспертом в своей области и имеет ли он соответствующую квалификацию для выполнения требуемой работы или предоставления совета. В то время
как свободное общество разрушило бы грань между интеллектуальным и физическим трудом, обеспечило бы конец разделения труда,
факт остается фактом: люди возжелают быть счастливыми от того, что
врач или медсестра, которых они посещают, знают, что они делают.
Именно здесь вступают в игру профессиональные группы, организу406

ющие обучение и сертификацию на основе взаимно согласованных
стандартов и квалификаций. Это, конечно, не остановит других, стремящихся практиковать такие задачи, но это будет означать, что немногие, если вообще будут, будут часто посещать кого-то без признанных профессиональных стандартов.
Следовательно, в анархическом обществе свободная ассоциация
будет играть более сильную и позитивную роль, чем при капитализме.
Таким образом, социальная жизнь приобрела бы множество измерений, и у человека был бы выбор из тысяч обществ, к которым можно
присоединиться, чтобы удовлетворить свои интересы, или создать новые с другими единомышленниками. Анархисты будут последними,
кто станет отрицать, что в жизни есть нечто большее, чем работа!
I.5.11 Как анархистское общество будет защищаться от жаждущих власти?
Распространенное возражение против анархизма заключается в
том, что либертарное общество будет уязвимо для головорезов или
тех, кто стремится к власти. Аналогичный аргумент заключается в
том, что группа без структуры лидерства становится открытой для харизматичных лидеров, поэтому анархия просто приведет к тирании.
Для анархистов такие аргументы странны. Обществом уже управляют головорезы и/или отпрыски головорезов. Короли изначально были просто успешными головорезами, установившими свое
господство над определенной территорией. Современное государство
развилось из структуры, созданной для установления этого господства. То же самое и с собственностью: большинство юридических прав
на землю восходят к ее насильственному захвату головорезами, которые затем передавали ее своим детям, которые затем продавали ее
или отдавали своим потомкам. Истоки нынешней системы насилия
можно увидеть в продолжающемся использовании насилия государством и капиталистами для обеспечения и защиты своего господства
над обществом. Когда дело доходит до драки, доминирующий класс с
радостью заново открывает для себя свое бандитское прошлое и применяет ультранасилие, чтобы сохранить свои привилегии. Погружение значительной части Европы в фашизм в 1920-х и 1930-х годах или
переворот Пиночета в Чили в 1973 году показывают, как далеко они
зайдут. Как утверждал Петр Аршинов (в несколько ином контексте):
«Государственники боятся свободного народа. Они утверждают, что без власти люди потеряют якорь общественности, рас407

сыпется и одичает. Это, конечно, вздор. Он говорится бездельниками, любителями власти и чужих трудов или слепыми мыслителями
буржуазного общества. Освобождение народа действительно означает вырождение и одичание, но не народа, а тех, кто благодаря
власти и привилегиям живет трудом рук его, соком его сердца...
Освобождение народа ведет к одичанию тех, кто живет на его рабстве» [История махновского движения (1918-1921 гг.), стр. 8384].
Поэтому анархистов не впечатляет аргумент о том, что анархия
не сможет помешать головорезам захватить власть. Он игнорирует тот
факт, что мы живем в обществе, где уже правят властолюбивые. Как
аргумент против анархизма он терпит неудачу и фактически является
аргументом против иерархических обществ.
Более того, он также игнорирует тот факт, что люди в анархическом обществе добились бы своей свободы, свергнув всех существующих и потенциальных головорезов, которые получили или желали
получить власть над другими. Они защитили бы эту свободу от тех, кто
хотел бы вновь навязать ее. Они бы организовались, чтобы управлять
своими делами и, следовательно, упразднили бы всякую иерархическую власть. И мы должны верить, что эти люди, после борьбы за свободу, спокойно позволят новой группе головорезов навязать себя? Как
утверждал Кропоткин:
«Единственный способ достичь состояния анархии – это для
каждого человека, которого угнетают, действовать так, как если
бы он [или она] был на свободе, вопреки всем авторитетам, утверждающим обратное... На практике на самом деле, территориальное расширение необходимо, чтобы гарантировать постоянство
любой данной индивидуальной революции. Говоря о революции, мы
имеем в виду совокупность такого количества успешных индивидуальных и групповых восстаний, которые позволят каждому человеку на революционизированной территории действовать совершенно свободно... без необходимости постоянно опасаться предотвращения или мести со стороны противоборствующей силы, поддерживающей прежнюю систему... В этих обстоятельствах очевидно,
что любая видимая репрессия может и будет встречена возобновлением тех же самых революционных действий со стороны отдельных лиц или затронутых групп, и что поддерживать состояние
анархии таким образом было бы гораздо легче, чем достичь состоя408

ния анархии теми же методами и перед лицом до сих пор непоколебимой оппозиции... их силах применить оперативную проверку, объявив бойкот такому человеку и отказавшись помогать ему своим
трудом или охотно снабжать его какими-либо предметами, находящимися в их распоряжении. В их силах применить против него силу. Они обладают этими полномочиями как индивидуально, так и
коллективно. Будучи бунтовщиками прошлого, вдохновленными духом свободы, или привыкшими наслаждаться свободой с младенчества, они вряд ли должны оставаться пассивными перед тем,
что они считают неправым» [Kropotkin, Act for Yourselves, pp. 878].
Таким образом, свободное общество будет использовать прямое
действие, чтобы противостоять потенциальному правителю, точно так
же, как оно использовало прямое действие, чтобы освободиться от существующих правителей. Оно будет организовано таким образом,
чтобы облегчить это прямое действие, поскольку оно будет основана
на сетях солидарности и взаимопомощи. Ущерб одному – это вред
всем, и потенциальный правитель столкнулся бы с целым освобожденным обществом, выступающим против него или нее. Столкнувшись с прямыми действиями населения (которые выражались бы в
отказе от сотрудничества, забастовках, демонстрациях, оккупациях,
восстаниях и т. д.), претенденту на власть было бы трудно навязать себя. В отличие от тех, кто привык к господству в существующем обществе, анархистский народ был бы обществом мятежников, и над ним
было бы трудно доминировать и завоевывать его: «В обществе будущего Анархия будет защитой, предотвращением реставрации любой власти, любого господтва, любого государства» [Carlo
Cafiero, "Anarchy and Communism", pp. 179-86, The Raven, No. 6, p.
180].
Анархисты указывают на пример подъема фашизма в Италии,
Испании и Германии. В районах с сильными анархическими движениями фашистам оказывалось наиболее сильное сопротивление. В то
время как в Германии Гитлер практически не встретил сопротивления, в Италии и Испании фашистам пришлось долго и упорно бороться за власть. Анархические и анархо-синдикалистские организации
боролись с фашистами изо всех сил, с некоторым успехом до момента
предательства со стороны республиканцев и марксистов. Основываясь
на этом историческом опыте, анархисты утверждают, что анархическое общество быстро и легко победит потенциальных головорезов,
409

поскольку люди привыкли практиковать прямое действие и самоуправление и не имели желания останавливаться. Свободный народ
быстро организовался бы в самоуправляемые ополчения для самообороны (точно так же, как они это сделали бы во время социальной революции для ее защиты – глава J.7.6).
Что касается самоуправления, результатом которого являются
«харизматичные» лидеры, то логика здесь поразительна. Как будто
иерархические структуры не основаны на структурах лидерства и не
требуют харизматичного лидера! Такой аргумент по своей сути противоречив, а также игнорирует природу современного общества и его
руководящих структур. Вместо массовых собраний, в которых доминируют лидеры, дело в том, что иерархические структуры являются
естественной питательной средой для диктаторов. Все великие диктаторы, которых видел мир, выходили на передний план в иерархических организациях, а не в либертарных. Гитлер, напри-мер, не
пришел к власти через самоуправление. Скорее, он использовал сильно централизованную и иерархически организованную партию, чтобы
взять под контроль централизованное иерархическое государство. Само бесправие населения в капиталистическом обществе приводит к
тому, что оно ищет лидеров, которые будут действовать от их имени, и
поэтому «харизматичные» лидеры являются естественным результатом. Анархическое общество, предоставляя права всем, усложнит, а не
уменьшит возможность потенциального лидера получить власть – мало кто, если вообще кто-либо, будет готов пожертвовать собой ради
блага другого.
Наша дискуссия о жаждущих власти, очевидно, связана с более
общим вопросом о том, вознаграждается ли этическое поведение в
анархическом обществе. Другими словами, может ли анархическое
общество быть стабильным, или над ним возьмут неэтичные люди?
Это один из самых тревожных аспектов жизни в мире, где погоня
за богатством является единственным наиболее важным аспектом
жизни – это то, что происходит с людьми, которые следуют этичному
пути в жизни. При капитализме этичные люди обычно не преуспевают так же, как те, кто наносит удар в спину своим товарищам, те, кто
срезает углы, потворствует острым методам ведения бизнеса, загоняет
конкурентов в землю и живет, ориентируясь на конечный результат,
но они выживают. Преданность фирме или группе, оказание услуги
ценой своего удобства, руки помощи нуждающемуся, дружба выше
денег – все это не имеет никакого значения, когда приходят счета.
410

Люди, которые действуют этично в капиталистическом обществе,
обычно наказываются, и наказываются за этичное и принципиальное
поведение. Действительно, капиталистический рынок вознаграждает
неэтичное поведение, поскольку оно обычно снижает затраты и, таким образом, дает тем, кто это делает, конкурентное преимущество.
Другое дело в свободном обществе. Анархизм основан на равном
доступе к власти и богатству. Каждый в анархическом обществе, независимо от того, что он делает, кем он является или какую работу выполняет, имеет право на участие в богатстве общества. Выживание или
процветание сообщества зависит от совместных усилий людей в этом
сообществе. Этическое поведение станет нормой в анархическом сообществе; те люди, которые действуют этично, будут вознаграждены
положением, которого они достигнут в обществе, и тем, что другие будут более чем счастливы работать с ними и помогать им. Люди, которые срезают углы, пытаются получить власть над другими, отказываются сотрудничать на равных или иным образом действуют неэтично,
потеряют свое положение. Их соседи и коллеги по работе отказывались бы сотрудничать с ними (или сводили сотрудничество к минимуму) и предпринимали бы другие формы ненасильственных прямых
действий, чтобы указать на неуместность определенных форм деятельности. Они обсуждали бы проблему с неэтичным человеком и пытались убедить его в ошибочности своего пути. В обществе, где все необходимое гарантировано, люди склонны действовать этично, потому
что этичное поведение повышает авторитет и положение человека в
таком сообществе. Капитализм и этичное поведение – взаимоисключающие понятия; анархизм поощряет и вознаграждает этичное поведение. Само собой разумеется, как мы обсуждали в главе I.5.8, анархисты осознают, что свободное общество должно защищать себя от любого антиобщественного поведения, остающегося в свободном и равноправном обществе, и стремление навязать свою волю другим определяет неэтичное и антиобщественное поведение, а стремление навязать свою волю другим определяет неэтичность и антисоциальность!
Поэтому, как видно, анархисты утверждают, что свободное общество не должно бояться потенциальных головорезов, «харизматичных» лидеров или неэтичных людей. Анархическое общество будет
основано на сотрудничестве свободных людей. Маловероятно, что они
будут мириться с плохим поведением, они будут использовать свои
прямые действия, а также социальные и экономические организации
для борьбы с ним. Более того, природа свободного сотрудничества бу411

дет вознаграждать этичное поведение, поскольку те, кто его практикует, получат взаимность от своих товарищей, а в худшем случае они будут защищать свою свободу!
Последний пункт. Некоторые люди, похоже, думают, что анархизм – это воззвание к могущественным существам не угнетать и не
доминировать над другими. Отнюдь нет. Анархизм – это угнетенные и
эксплуатируемые, отказывающиеся позволить другим доминировать
над собой. Это не апелляция к «лучшей стороне» босса или потенциального босса; речь идет о солидарности и прямом действии тех, кто
подчиняется боссу, чтобы избавиться от босса – соглашается на
это босс или нет! Как только это станет отчетливо понятно, идея о том,
что анархическое общество уязвимо для властолюбивых, становится
очевидной чепухой – анархия основана на сопротивлении власти и
поэтому по самой своей природе более устойчива к потенциальным
правителям, чем иерархия.
Итак, резюмируя, анархисты прекрасно понимают, что анархическому обществу придется защищаться как от внутренних, так и от
внешних попыток реставрировать капитализм и государство. Действительно, каждый революционный анархист утверждал, что революция
должна защищать себя (как показано в главе H.2.1, марксистские
утверждения всегда были мифами). Это касается как внутренних, так
и внешних попыток реставрировать власть.
I.5.12 Будет ли анархическое общество обеспечивать здравоохранение и другие общественные услуги?
Это зависит от типа анархического общества, о котором вы говорите. Разные анархисты предлагают разные решения.
В индивидуалистически-мютюэлистическом обществе, например, здравоохранение и другие общественные услуги будут предоставляться отдельными лицами или кооперативами на основе оплаты за
использование. Вполне вероятно, что отдельные лица или кооперативы/ассоциации будут подписываться на различных поставщиков страховых услуг или заключать прямые контракты с поставщиками медицинских услуг. Таким образом, система будет похожа на приватизированное здравоохранение, но без нормы прибыли, поскольку есть
надежда, что конкуренция снизит цены до уровня себестоимости.
Другие анархисты отвергают такую систему. Они выступают за
социализацию здравоохранения и других общественных услуг. Они
утверждают, что приватизированная система сможет удовлетворить
потребности только тех, кто может позволить себе платить за нее, и
412

поэтому будет нечестной и несправедливой. Кроме того, такие системы будут иметь более высокие накладные расходы (необходимость
платить акционерам и высокую заработную плату высшего руководства, что наиболее очевидно, не говоря уже об оплате пропаганды против «обобществленной» медицины), а также более высокую плату
(приватизированные коммунальные предприятия при капитализме,
как правило, взимают с потребителей больше, что неудивительно, поскольку по своей природе они являются естественными монополиями).
Глядя, например, на здравоохранение, потребность в медицинском обслуживании не зависит от дохода, и поэтому цивилизованное
общество признало бы этот факт. При капитализме медицинское
страхование, направленное на максимизацию прибыли, устанавливает
страховые взносы в соответствии с рисками застрахованных заболеть
или получить травму, при этом самые рискованные и самые больные
не смогут найти страховку ни за какую цену. Частные страховщики
избегают целых отраслей как слишком опасных для их прибыли из-за
вероятности несчастных случаев или болезней. Они регулярно пересматривают контракты и выбрасывают больных по малейшей причине
(что и понятно, учитывая, что они зарабатывают на минимизации выплат за лечение). Вряд ли это видение способно вдохновить свободное
общество или общество, совместимое с равенством и взаимным уважением.
Поэтому большинство анархистов выступают за социализированную и универсальную систему здравоохранения как по этическим
соображениям, так и по соображениям эффективности (см. главу
I.4.10). Излишне говорить, что анархическая система обобществленного здравоохранения будет во многом отличаться от нынешних систем всеобщего медицинского обслуживания, обеспечиваемого государством (которое, хотя его враги называют обобществленной медициной, лучше охарактеризовать как национализированную медицину,
однако следует следует подчеркнуть, что это лучше, чем приватизированная система). Такая система обобществленного здравоохранения
будет строиться снизу вверх и опираться на местную общину. В социально-анархическом обществе «медицинские услуги... будут бесплатными для всех жителей коммуны. Врачи не будут уподобляться капиталистам, пытающимся извлечь наибольшую прибыль из
своих несчастных пациентов, и будут рассчитывать лечить всех,
кто нуждается в их услугах». Более того, важную роль будет играть
413

профилактика, так как «медицинское лечение – это только лечебная сторона науки о здравоохранении; мало лечить больных, необходимо также предупреждать болезни. В этом истинная
функция гигиены» [James Guillaume, "On Building the New Social Order", pp. 356-79, Bakunin on Anarchism, p. 371]. То же самое относится и к другим общественным услугам и работам.
Отвергая приватизацию, анархисты также отвергают национализацию в пользу социализации и рабочего самоуправления. В этом мы
следуем Прудону, который утверждал, что существует ряд отраслей
промышленности и услуг, являющихся «общественными работами»,
которыми, по его мнению, лучше всего занимаются коммуны и их федерации. Таким образом, «контроль за проведением таких работ
будет принадлежать муниципалитетам и районам, находящимся в
их ведении», а «контроль за их выполнением будет лежать на рабочих ассоциациях». Это было обусловлено как их природой, так и либертарианскими ценностями, поскольку «прямая, суверенная инициатива населенных пунктов в организации принадлежащих им общественных работ является следствием демократического принципа
и свободного договора: их подчинение государству… есть… возврат
к феодализму». Рабочее самоуправление таких государственных служащих, опять же, является вопросом либертарных принципов, поскольку «рабочим становится необходимо организоваться в демократические общества с равными условиями для всех членов под
страхом возврата к феодализму». Железные дороги должны быть
отданы «ответственным обществам, не капиталистов, а РАБОЧИХ» [General Idea of the Revolution, p. 276, p. 277 and p. 151]
Этот опыт нашел отражение в испанской революции. Гастон Леваль
обсуждал «Достижения
в
государственном
секторе»
(«Achievements in the Public Sector») в своем классическом описании
коллективов. Синдикаты организовали водо-, газо- и электроснабжение в Каталонии, а трамваи и железные дороги работали эффективнее
и дешевле, чем при капиталистическом управлении. По всей Испании
работники службы здравоохранения реорганизовали свою промышленность по либертарным принципам и в сотрудничестве с коллективами, коммунами и союзами НКТ. Как резюмировал Леваль:
«Ибо социализация медицины была не просто инициативой воинствующих врачей-либертариев. Везде, где мы могли изучать деревни и городки, преобразованные революцией, медицина и существующие больницы были муниципализированы, расширены, пере414

даны под эгиду коллективов. Когда их не было, они были импровизированными. Социализация медицины становилась всеобщей заботой
на благо всех. Это стало одним из самых замечательных достижений испанской революции» [Collectives in the Spanish Revolution,
p. 278]
Таким образом, испанская революция показывает, как должна
работать анархическая служба здравоохранения. В сельской местности
местные врачи обычно вливались в сельский коллектив и оказывали
свои услуги, как и любой другой рабочий. Там, где не было местных
врачей, «коллективы организовывали лечение своих членов в больницах в близлежащих населенных пунктах. В некоторых случаях
коллективы сами строили больницы, во многих они приобретали
оборудование и другие вещи, необходимые их местным врачам». Например, коммерческая (районная) федерация коллективов
Монзона в Арагоне создала больницу в Бинефаре, Casa de Salud
Durruti. К апрелю 1937 г. в ней было 40 коек с отделениями общей
медицины, профилактики и гинекологии. Она принимала около 25
амбулаторных пациентов в день и была открыта для всех в 32 деревнях комарки9 [Robert Alexander, The Anarchists in the Spanish Civil
War, vol. 1, p. 331 and pp. 366-7].
В Леванте НКТ построила свое существующее Sociedad de
Socorros Mutuos de Levante (учреждение здравоохранения, основанное профсоюзом как своего рода общество взаимной выгоды, в котором было множество врачей и специалистов). Во время революции в
Mutua было 50 врачей, и она была доступна для всех связанных с ней
рабочих и их семей. Социализация здравоохранения приняла в Каталонии несколько иную форму, но на тех же либертарных принципах.
Гастон Леваль предоставил нам отличное резюме:
«Обобществление здравоохранения было одним из величайших
достижений революции. Чтобы оценить усилия наших товарищей,
нужно иметь в виду, что они восстановили здравоохранение во всей
Каталонии в столь короткий срок после 19 июля. Революция могла
рассчитывать на сотрудничество ряда преданных своему делу врачей, чья цель заключалась не в накоплении богатства, а в служении
страждущим и неимущим.

9

Региональный или локальный район управления или судебный округ – Е.С.
415

Союз работников здравоохранения был основан в сентябре
1936 года. В соответствии с тенденцией к объединению всех различных классификаций, профессий и услуг, обслуживающих данную отрасль, все работники здравоохранения, от носильщиков до врачей и
администраторов, были организованы в один большой профсоюз
медицинских работников...
Наши товарищи заложили основы новой службы здравоохранения… Новая медицинская служба охватила всю Каталонию. Она
представляла собой огромный аппарат, части которого были распределены в соответствии с различными потребностями, и все они
соответствовали общему плану. Каталония была разделена на девять зон... В свою очередь, из этих центров обслуживались все
окрестные села и города.
По всей Каталонии было разбросано двадцать семь городов с
тридцатью шестью медицинскими центрами, оказывающими услуги настолько тщательно, что каждая деревня, каждая деревня,
каждый изолированный крестьянин в горах, каждая женщина, каждый ребенок, где бы то ни было, получали адекватное, вплоть до современного, медицинское обслуживание. В каждой из девяти зон был
центральный синдикат и Контрольный комитет, расположенный в
Барселоне. Каждый отдел был автономен в своей сфере. Но эта автономия не была синонимом изоляции. Центральный комитет в
Барселоне, избранный всеми секциями, созывался раз в неделю по одному делегату от каждой секции для решения общих проблем и реализации общего плана...
Люди немедленно воспользовались проектами медицинского
синдиката. Синдикат управлял всеми больницами и клиниками.
Шесть больниц были открыты в Барселоне… Восемь новых санаториев были построены в переоборудованных роскошных домах, идеально расположенных среди гор и сосновых лесов. Это была непростая задача превратить эти дома в эффективные больницы со всеми новыми удобствами» [The Anarchist Collectives, Sam Dolgoff
(ed.), pp. 99-100].
Люди перестали платить за медицинские услуги. Каждый коллектив, если бы он мог себе это позволить, платил бы взнос в свой
центр здоровья. Были улучшены здания и сооружения, установлено
современное оборудование. Как и в других самоуправляемых отраслях, служба здравоохранения управлялась на всех уровнях общими
416

собраниями рабочих, которые избирали делегатов и администрацию
больниц.
Можно ожидать, что аналогичный процесс произойдет и в будущем анархическом обществе. Разумеется, оно будет основано на самоуправлении с тесными связями с местными коммунами и федерациями коммун. Каждая больница или медицинский центр будут автономными, но будут связаны в федерации с другими, что позволит совместно использовать ресурсы по мере необходимости, а службам здравоохранения позволит как можно быстрее приспосабливаться к местным нуждам и требованиям. Работники отрасли здравоохранения будут организовывать свои рабочие места, объединяться для обмена ресурсами и информацией, формулировать планы и улучшать качество
обслуживания населения в системе всеобщего самоуправления и социализации. Коммуны и их федерации, синдикаты и федерации синдикатов будут предоставлять ресурсы и эффективно владеть системой
здравоохранения, обеспечивая доступ для всех.
Аналогичные системы будут действовать и в других государственных службах. Например, в образовании мы ожидаем от членов
коммун организации системы бесплатных школ. Это видно из испанской революции. Действительно, испанские анархисты организовали
«Современные школы» еще до начала революции, от 50 до 100 школ в
различных частях страны финансировались местными анархическими
группами и профсоюзами НКТ. Во время революции повсюду в Испании синдикаты, коллективы и федерации коллективов образовывали
и основывали школы. Действительно, образование «продвигалось
беспрецедентными темпами. Большинство частично или полностью социализированных коллективов и муниципалитетов построили по крайней мере одну школу. К 1938 году, например, каждый коллектив в Федерации Леванта имел свою собственную школу» [Gaston Leval, цит. по: Sam Dolgoff, Там же, p. 168]. Эти школы
стремились, цитируя резолюцию НКТ о либертарном коммунизме, «помочь формировать людей с собственным разумом – и пусть
будет ясно, что, когда мы используем слово «человек», мы используем его в общем смысле – с этой целью учителю необходимо развивать все способности ребенка, чтобы ребенок мог полностью развить все свои способности» [цит. по: Jose Periats, The CNT in the
Spanish Revolution, p. 70]. Принципы либертарного образования,
поощрения свободы вместо авторитета в школе, применялись в широ417

ком масштабе (подробнее о современных школах и либертарианском
образовании см. в главе J.5.13).
Эта образовательная революция не ограничивалась коллективами или детьми. Например, Federacion Regional de Campesinos de
Levante создала институты в каждой из своих пяти провинций. Первый был создан в октябре 1937 года в старом монастыре, в котором
обучалось 100 человек. Федерация также создала два университета в
Валенсии и Мадриде, которые преподавали широкий спектр сельскохозяйственных предметов и сочетали обучение с практическим опытом в экспериментальной форме, прикрепленной к каждому университету. Коллективы Арагона образовали аналогичную специализированную школу в Бинефаре. НКТ принимала активное участие в преобразовании образования в Каталонии. Кроме того, местная федерация
НКТ в Барселоне создала школу для обучения женщин-рабочих взамен мужчин, забираемых в армию. Школой руководила анархофеминистская группа Mujeres Libres [Robert Alexander, Там же, p.
406, p. 670 and pp. 665-8 and p. 670].
В конечном счете, общественные услуги, существующие в социально-анархическом обществе, будут зависеть от желаний членов этого общества. Если, например, коммуна или федерация коммун желает
создать систему общинного здравоохранения или школы, то она будет
выделять ресурсы для ее осуществления. Она возложит задачу создания такой системы, скажем, на специальную комиссию, состоящую из
добровольцев из заинтересованных сторон, таких как профильные
синдикаты, профессиональные ассоциации, группы потребителей и
так далее. Например, для коммунального образования в комиссию
или рабочую группу могут входить делегаты от профсоюза учителей,
родительских ассоциаций, студенческих союзов и т.д. Управление такой системой, как и в любой другой отрасли, будет осуществляться теми, кто в ней работает. Функциональное самоуправление было бы
правилом, когда врачи руководили бы своей работой, медсестры –
своей и т. д., в то время как общее управление, скажем, больницей было бы основано на общем собрании всех работающих там, которые избирали бы и уполномочивали административный персонал и определяли политику, которой будет следовать больница. Другие заинтересованные стороны могли бы сказать свое слово, в том числе пациенты
– в системе здравоохранения и студенты – в системе образования. Как
утверждал Малатеста, «осуществление и нормальное функционирование общественных услуг, жизненно важных для нашей повседнев418

ной жизни, было бы более надежным, если бы их обеспечивали... сами
работники, которые путем прямого избрания или через соглашения, заключенные с другими, выбрали для себя такую работу и выполняют ее под непосредственным контролем всех заинтересованных сторон» [Anarchy, p. 41].
Излишне говорить, что никакая система общественных услуг не
будет навязываться тем, кто этого не желает. Она будет организована
для членов коммуны и членами коммуны, и поэтому лица, не входящие в коммуну, должны будут платить за доступ к коммунальным ресурсам. Однако маловероятно, что анархическое общество было бы
столь же варварским, как капиталистическое, и отказывало бы во
въезде больным и неплатежеспособным людям, а также отказывало
бы в экстренных случаях, потому что у них не было достаточно денег.
И точно так же, как другим рабочим не нужно вступать в синдикат или
коммуну, так и врачи, учителя и т. д. могли бы заниматься своим ремеслом вне общинной системы либо как отдельные ремесленники,
либо как члены кооператива. Однако при наличии бесплатных медицинских услуг вряд ли они на этом разбогатеют. Медицина, преподавание и т. д. вернутся к тому, что обычно побуждает людей изначально
заниматься этими профессиями – желание помогать другим и оказывать положительное влияние на общество.
Таким образом, как и следовало ожидать, общественные службы
будут организованы народом, организованным в свои синдикаты и
коммуны. Они будут основаны на рабочем самоуправлении своей повседневной работой и системой в целом. Неработающие, участвующие
в работе системы (пациенты, студенты и т.д.), не останутся без внимания и также будут играть важную роль в обеспечении обратной связи
для контроля качества услуг и обеспечения того, чтобы она отвечала
потребностям пользователей. Ресурсы, необходимые для поддержания
и расширения системы, будут предоставлены коммунами, синдикатами и их федерациями. Впервые общественные услуги будут действительно общественными, а не государственной системой, навязанной
народу сверху, или системой, посредством которой меньшинство обкрадывает большинство, эксплуатируя естественные монополии в
своих интересах.
Таким образом, государственные службы в свободном обществе
будут организованы теми, кто выполняет работу, и будут находиться
под эффективным контролем тех, кто их использует. Это видение общественных услуг, находящихся в ведении рабочих ассоциаций, могло
419

бы рассматриваться как действенная либертарная реформа при капитализме (не говоря уже о повышении требования превратить фирмы в
кооперативы, когда они спасаются во время экономического кризиса).
Равным образом, вместо национализации или приватизации коммунальные предприятия могли бы быть организованы как потребительский кооператив (т.е. принадлежать тем, кто им пользуется), в то время как повседневная работа могла бы быть в руках производственного
кооператива.

420

I.6 Что насчёт «Трагедии общин»?
Термин «Трагедия общины» – это фраза, которая описывает, почему, по мнению некоторых, ресурсы, находящиеся в общей собственности, будут разрушительно перепотребляться. Термин был впервые
предложен Гарретом Хардином в декабре 1968 года ["The Tragedy of
the Commons", Science, Vol. 162, No. 3859, pp. 1243-1248]. Он быстро
стал популярным среди тех, кто выступает против любой формы коллективной собственности или социализма, и стал основой для многих
аргументов в пользу приватизации.
Неудивительно, что, учитывая его популярность среди защитников капитализма и экономистов-неоклассиков, аргумент Хардина был
чистым мысленным экспериментом, не подкрепленным абсолютно
никакими эмпирическими данными. Он предложил сценарий, в котором пастбища, находящиеся в общей собственности, были открыты
для всех местных пастухов, чтобы они могли кормить на них свой скот.
Дополнив это предположение стандартными предположениями
неоклассической экономики, Хардин утверждал, что каждый пастух
будет стараться держать на пастбище как можно больше скота, чтобы
максимизировать свой доход. Это привело бы к перевыпасу скота и
разрушению окружающей среды, поскольку затраты на каждое дополнительное кормление животных ложатся на всех, кто пользуется
общиной, в то время как выгоду получает отдельный пастух. Однако
то, что является индивидуально рациональным, становится коллективно нерациональным, когда каждый пастух, действуя изолированно, делает то же самое. Чистым результатом действий отдельных людей является прекращение жизнедеятельности каждого пастуха, поскольку земля становится перегруженной.
Его статья была использована для обоснования как национализации, так и приватизации коммунальных ресурсов (первое часто
предшествовало второму). По мере того как государственная собственность выходила из моды, урок этого логического эксперимента
был столь же единообразен, сколь и прост: только приватизация общих ресурсов может обеспечить их эффективное использование и
предотвратить их перерасход и уничтожение. Эссе Хардина, появившееся перед ростом неолиберализма в 1970-х годах, часто упоминалось теми, кто стремился приватизировать национализированные отрасли промышленности и ликвидировать общинные институты в
421

племенных обществах стран третьего мира. То, что это привело к концентрации богатства в одних руках, не должно удивлять.
Нет нужды говорить, что с анализом Хардина связано множество
проблем. В первую очередь, это был чистый мыслительный эксперимент, который не был основан на исторической или современной
практике. Другими словами, он не отражал реальность общества как
социального института. Так называемая «Трагедия общины» таковой
не является. На самом деле это наложение «трагедии бесплатный
для всех (free-for-all)» на ресурсы, находящиеся в общинной собственности (в данном случае, на землю). В действительности, общинные ресурсы никогда не были «бесплатными для всех», и в то время как последние могут быть подвержены чрезмерному использованию и разрушению, первые смогли выжить в течение тысяч лет. Поэтому, к сожалению, сторонники частной собственности, которые так регулярно
ссылаются на «Трагедию общины», просто показывают свое невежество в отношении того, что такое настоящая община. Как отмечает социалист Аллан Энглер:
«Сторонники капитализма ссылаются на то, что они называют трагедией общин, чтобы объяснить бессмысленное разграбление лесов, рыбных и водных ресурсов, но общая собственность не
является проблемой. Когда собственность была общей для племен,
кланов и деревень, люди брали не больше своей доли и уважали права
других. Они заботились об общей собственности и при необходимости сообща защищали ее от тех, кто хотел ее испортить. При капитализме общей собственности не существует. (Государственная
(public) собственность – это форма частной собственности, собственность, принадлежащая государству как корпоративному лицу). Капитализм признает только частную собственность и бесплатную для всех собственность. Никто не несет ответственности за бесплатную для всех собственность, пока кто-то не заявит
о ней как о своей собственной. Тогда он имеет право делать с ней
все, что ему заблагорассудится, – право, присущее только капитализму. В отличие от общей или личной собственности, капиталистическая собственность не оценивается по себе или по своей полезности. Она оценивается по доходам, которые она приносит своему владельцу. Если владелец капиталистической собственности
может максимизировать свой доход путем ее ликвидации, он имеет
право сделать это» [Apostles of Greed, pp. 58-59].
422

Поэтому, как утверждает Колин Уорд, «местный, народный
контроль – это самый надежный способ избежать трагедии общин» [Reflected in Water, p. 20]. Учитывая, что социал-анархистское
общество является общинным, децентрализованным, ему незачем бояться нерационального чрезмерного использования или злоупотребления ресурсами, находящимися в общинном владении и пользовании.
Итак, реальная проблема заключается в том, что многие экономисты и социологи смешивают сценарий Хардина, в котором неуправляемые ресурсы бесплатны для всех, с ситуацией, которая преобладала при использовании общин, которые являли собой
общинно управляемые ресурсы в деревенских и племенных общинах. Историк Э.П. Томпсон, например, отметил, что Хардин
был «исторически неинформирован», когда предположил, что общины – это пастбища, открытые для всех. В действительности, управление общинами осуществлялось на основе общих соглашений
между теми, кто ими пользовался. В своем обширном исследовании на
эту тему Томпсон показал, что «аргумент [заключается] в том, что
поскольку ресурсы, находящиеся в общине, никому не принадлежат и
никем не охраняются, существует неумолимая экономическая логика, которая обрекает их на чрезмерную эксплуатацию... Несмотря на здравый смысл, он упускает из виду то, что сами общинники
не были лишены здравого смысла. Со временем и пространством
пользователи общин разработали богатое разнообразие институтов и общественных санкций, которые ограничивали и сдерживали
использование... По мере того, как старые... институты угасали,
они подпитывали вакуум, в котором политическое влияние, рыночные силы и народное утверждение боролись друг с другом без общих
правил» [Customs in Common, p. 108fn and p. 107]. Колин Уорд указывает на более свежий пример – Испанию после победы Франко:
«Водная история Испании показывает, что трагедия общин –
это не та трагедия, которую определил Гарретт Хардин. Общинный контроль развил сложную и изощренную систему справедливых
долей для всех. Частная собственность, рекомендованная Хардином, привела к эгоистичному индивидуализму, который, по его мнению, был неизбежен при коллективном доступе, или к возвышенному безразличию крупных землевладельцев» [Там же, p. 27].

423

Итак, некоторое время эссе Хардина «воспринималось как аргумент в пользу приватизации общин. Сейчас уже хорошо разработано положение о том, что аргумент Хардина вовсе не является трагедией общей собственности... Аргумент Хардина – это проблема
не общего владения, а открытого доступа в контексте частной
собственности на конкретные активы» [John O'Neill, Markets,
Deliberation and Environment, p. 54]. Важно отметить, что Хардин
позже признал свою ошибку и отметил, что «мне ясно, что название
моего первоначального вклада должно было быть “Трагедия неуправляемых общин”... Я могу понять, как я мог ввести в заблуждение других» [цит. по: O'Neill, там же, p. 199]. Но, конечно, к
тому времени ущерб уже был нанесен.
В утверждениях Хардина есть нечто весьма высокомерное, поскольку он, по сути, предполагал, что крестьяне не способны распознать определенную катастрофу и соответствующим образом изменить свое поведение. По-видимому, именно в этом случае в дело вступает просвещенная элита (правительственная и экономическая). Однако в реальном мире мелкие фермеры (и другие) создали свои собственные институты и правила для сохранения ресурсов и обеспечения своей общины ресурсами, необходимыми для выживания. Хардин, другими словами, проигнорировал то, что на самом деле происходит в реальных общинах, а именно общинный контроль и саморегулирование со стороны вовлеченных общин, которые развивают соответствующие общинные институты для этого.
Конечно, очевидный факт, что люди веками жили в обществах с
общинами и не злоупотребляли ими, опровергает самые фундаментальные предположения Хардина. «Если мы неправильно понимаем
истинную природу общин, – утверждает ученый Сьюзен Джейн Бак
Кокс, – мы также неправильно понимаем последствия гибели традиционной системы общин. Возможно, то, что существовало на
самом деле, было не “трагедией общин”, а скорее триумфом: в течение сотен лет – а возможно, и тысяч, хотя письменных записей,
подтверждающих более длительную эпоху, не существует – земля
успешно управлялась общинами». Это говорит о том, что речь идет
о «мифе о трагедии общин», основанном на аргументе, который «исторически ложен», поскольку «общины тщательно и кропотливо регулировались». Она указывает на более широкую проблему, а именно, не ошибаются ли «наши представления о природе человечества», поскольку «кажется вполне вероятным, что если бы
424

“экономический человек” управлял общинами, то трагедия действительно произошла бы», так что «возможно, кто-то другой
управлял общинами» ["No Tragedy on the Commons", pp. 4961, Environmental Ethics, vol. 7, p. 60, p. 53, p. 56 and p. 61].
Один экономист заметил, что «трагедия общин» имеет смысл
только тогда, когда предположения неоклассической экономики принимаются как должное. Если мы предполагаем, что атомизированные
индивиды имеют доступ к неуправляемым землям, то выводы Хардина вытекают автоматически. Однако, «если бы собственность была действительно общей, это подразумевало бы необходимое существование институциональных соглашений... между совладельцами для установления правил принятия решений, регулирующих
управление ресурсом. Говоря более ясно, для того чтобы общая собственность была действительно общей, необходимо ее существование в качестве института». Именно эти виды человеческих институтов игнорируются неоклассической экономикой, поэтому «так
называемую “трагедию общин” правильнее считать “трагедией
методологического индивидуализма”». Как отмечают многие критики, в статье содержится множество «концептуальных ошибок», которые «систематически повторяются экономистами». В итоге, «так
называемая трагедия общин никак не связана с общей собственностью, а связана с неограниченным и нерегулируемым доступом» [F.
Aguilera-Klink, "Some Notes on the Misuse of Classic Writings in
Economics on the Subject of Common Property", pp. 221-8, Ecological
Economics, No. 9, p. 223, p. 221, p. 224 and p. 226].
То же самое можно сказать и о тех, кто утверждает, что опыт сталинизма в Восточном блоке и других странах показывает, что общественная собственность ведет к загрязнению и уничтожению природных ресурсов. Подобные аргументы также свидетельствуют о недостаточной осведомленности о том, чем на самом деле является общая
собственность (не случайно пропертарианские правые используют такой аргумент). Это происходит потому, что ресурсы, о которых идет
речь, как мы уже говорили в главе B.3.5, не были в общей собственности или управлении – тот факт, что эти страны были диктатурами, исключал народный контроль над ресурсами. Таким образом, сталинизм, по сути, не показывает опасность наличия общин или общественной собственности. Скорее, он показывает опасность отсутствия
общественного контроля над теми, кто управляет ресурсами (и не случайно, что США гораздо более загрязнены, чем Западная Европа – в
425

США, как и в СССР, контролеры ресурсов не подлежат народному контролю и поэтому передают загрязнение населению). Сталинизм показывает опасность государственного использования ресурсов (национализация), а не общего использования ресурсов (обобществление),
особенно когда государство не находится под даже ограниченным
контролем своих подданных, подразумеваемым в представительной
демократии.
Это смешение ресурсов, находящихся в общественной и государственной собственности, конечно же, использовалось для оправдания
кражи общинной собственности богатыми и государством. Продолжающееся принятие этой «путаницы» в политических дебатах, как и
продолжающееся
использование
оригинальной
и
ошибочной «трагедией общин» Хардина, объясняется полезностью теории
для богатых и влиятельных людей, которые заинтересованы в подрыве докапиталистических общественных форм и краже общинных ресурсов. Большинство примеров, используемых для обоснования «трагедии общин», являются ложными примерами, основанными на ситуациях, в которых предполагается, что лежащий в основе
социальный контекст радикально отличается от того, что имеет место
при использовании истинных общин.
В действительности «трагедия общин» возникает только после
того, как богатство и частная собственность, поддерживаемые государством, начинают разъедать и разрушать общинную жизнь. Это хорошо
видно из того факта, что общины существовали тысячи лет и исчезли
только после того, как рост капитализма – и мощное центральное государство, которого он требует – разрушил общинные ценности и традиции. Без влияния концентрации богатства и государства люди собираются вместе и договариваются о том, как использовать общинные
ресурсы, и делали это на протяжении тысячелетий. Именно так
успешно управлялись общины до того, как богатые стремились увеличить свои владения и лишить бедных доступа к земле, чтобы сделать
их полностью зависимыми от власти и прихотей класса собственников.
Таким образом, как подчеркивал Кропоткин, государство «систематически уничтожали все учреждения, в которых до
того находило себе выражение стремление людей ко взаимной поддержке. Деревенские общины были лишены права мирских сходов,
собственного суда и независимой администрации; принадлежавшие
им земли были конфискованы» [Взаимопомощь как фактор эво426

люции, стр. 231]. Возможности свободного обсуждения и согласия
были уничтожены во имя «абсолютных» прав собственности и сопутствующих им власти и авторитета. Как политическое влияние, так и
рыночные силы были и остаются под контролем богатства: «Было два
случая, которые диктовали абсолютную точность: суд по закону и
процесс огораживания. И оба случая благоприятствовали тем, кто
обладал властью и кошельками, против мелких потребителей».
Народное утверждение мало что значило, когда государство обеспечивало соблюдение прав собственности в интересах богатых. В конечном
счете, «парламент и закон навязали капиталистам определение исключительной собственности на землю» [Thompson, Там же, p. 134
and p. 163]. Как предположила Кокс, многим арендаторам было «отказано в средствах правовой защиты от незаконных злоупотреблений более влиятельных землевладельцев», а «земельная
реформа, спонсируемая богатыми землевладельцами, часто была не
более чем изощренным захватом земли» [Там же, p. 58 and p. 59].
Джеррард Уинстэнли, диггер (и прото-анархист), лишь выражал широко распространенные народные настроения, когда жаловался,
что «в приходах, где находятся общины, богатые нормандские фригольдеры10 или новые (более жадные) джентри11 переполняют общины овцами и скотом, так что неполноценные арендаторы и бедные
рабочие едва могут содержать корову, а сами полуголодные» [цит.
по: Maurice Dobb, Studies in the Development of Capitalism, p.
173]. Рабочий класс «оставляют в покое» только, чтобы он голодал.
Как уже говорилось в подразделе F.8, огораживания были частью более широкого государственного навязывания капитализма
обществу. Конечно, сторонники капитализма часто оправдывали огораживание ростом производительности труда, который, по их словам,
был результатом огораживания (по сути, повторяя более ранний и
ошибочный аргумент Локка – смотрите главу B.3.4). На это есть три
возражения. Во-первых, нельзя считать, что повышение производительности не могло быть достигнуто за счет сохранения общин и применения общинниками усовершенствованных методов и технологий,
которые способствовали повышению производительности после заФригольдер – английские свободные землевладельцы, пользующиеся правом
избирательства в парламенте. Наиболее близким русским аналогом является государственный крестьянин – А.Р.
11 Джентри – мелкопоместное нетитулованное дворянство в Англии 16–18 вв., приспособившееся к развитию капитализма за счёт увеличения не только земельных
угодий, но и капитала – А.Р.
427
10

крытия общин. Во-вторых, он игнорирует ключевой вопрос свободы и
заменяет ее собственностью (увеличение богатства считается более
важным, чем сокращение свободы рабочего класса). В-третьих, что
более важно, патерналистское обоснование принуждения и действий
государства не очень хорошо сочетается с оппозицией таких апологетов к (определенным формам) государственного вмешательства сегодня (таким как налогообложение или народная земельная реформа).
Если «цель оправдывает средства» (а именно к этому сводятся их аргументы) применительно к сельскому рабочему классу, то у них нет
достаточных оснований для противодействия налогообложению богатой элиты или прорабочей земельной реформе в условиях демократии
или народной социальной революции.
В заключение. Аргумент «трагедии общин» концептуально ошибочен и эмпирически неверен (что неудивительно, учитывая, что в
поддержку аргумента не было представлено никаких реальных эмпирических доказательств). К сожалению, это не помешало Хардину и
тем, кто вдохновился его аргументами, предложить политику, основанную на несколько сомнительном понимании истории и человечества. Возможно, это не так уж удивительно, учитывая, что предположения Хардина (которые определяют его выводы) основаны не на реальных людях и не на исторических свидетельствах, а на фундаментальных компонентах капиталистической экономической теории. Хотя при капитализме и краткосрочности, навязанной рыночными силами, можно легко представить, что желание получить прибыль перевесит интерес человека к долгосрочному выживанию своего сообщества, такая перспектива появилась относительно недавно в истории
человечества.
Фактически, общинная собственность создает сильный стимул
для защиты таких ресурсов, поскольку люди осознают, что они понадобятся их потомству, и поэтому склонны заботиться о них. Имея в
наличии больше ресурсов, они смогли бы противостоять давлению
краткосрочности и, таким образом, противостоять максимизации текущего производства без оглядки на будущее. У капиталистических
владельцев есть противоположный стимул, поскольку, как утверждается в подразделе E.3, если они не максимизируют краткосрочную
прибыль, то их не будет в долгосрочной перспективе (так что, если
древесина приносит больше прибыли, чем многовековые леса, тогда
деревья будут вырублены). Сочетая общинную собственность с децентрализованным и федеративным общественным самоуправлением,
428

анархизм будет более чем способен эффективно управлять ресурсами,
избегая ловушек как приватизации, так и национализации.
I.6.1 Как можно использовать собственность, «принадлежащую всем в мире»?
Во-первых, мы должны указать на заблуждение, обычно лежащее в основе этого возражения. Предполагается, что раз все владеют
чем-то, то со всеми нужно советоваться, для чего это используется.
Это, однако, применяет логику частной собственности к некапиталистическим общественным формам. Хотя верно, что в анархистском
обществе все владеют коллективной «собственностью», это не означает, что все ею пользуются. Карло Кафьеро, один из основателей
коммунистического анархизма, заявил очевидное:
«Общее богатство, разбросанное по всей планете, принадлежит по праву всему человечеству, и те, кто оказался в пределах досягаемости этого богатства и в состоянии им воспользоваться,
будут использовать его сообща. Жители той или иной страны будут пользоваться землей, машинами, мастерскими, домами и т.д.
этой страны, и все они будут пользоваться ими сообща. Как часть
человечества, они будут осуществлять здесь фактически и непосредственно свои права на часть богатства человечества. Но если
житель Пекина посетит эту страну, он [или она] будет пользоваться теми же правами, что и остальные: вместе с остальными
он будет пользоваться всеми богатствами страны, как и в Пекине» [No Gods, No Masters, vol. 1, p. 250].
Поэтому анархисты считают, что те, кто использует часть богатства общества, имеют наибольшее право голоса в том, что с ним
происходит (например, рабочие контролируют средства производства,
которые они используют, и работу, которую они выполняют при использовании этих средств). Это не означает, что те, кто пользуется
этим богатством, могут делать с ним все, что им заблагорассудится.
Пользователи могут быть отозваны местным сообществом, если они
злоупотребляют своим положением (например, если рабочее место загрязняет окружающую среду, то местное сообщество может принять
меры, чтобы остановить или, если необходимо, закрыть это рабочее
место). Таким образом, права пользования (или узуфрукта) заменяют
права собственности в свободном обществе, в сочетании с сильной дозой «мыслить глобально, действовать локально».
429

Не случайно в обществах без государства отсутствует частная
собственность. Как отмечал Мюррей Букчин, «индивидуальное присвоение товаров, личное право на инструменты, землю и другие ресурсы... довольно распространено в органических [т.е. аборигенных]
обществах... довольно часто встречается в органических [т.е. аборигенных] обществах... В то же время совместная работа и совместное использование ресурсов в масштабах, которые можно
назвать коммунистическими, также достаточно распространены... Но главным в обоих этих, казалось бы, контрастных отношениях является практика узуфрукта». Такие безгосударственные
общества основаны на «принципе узуфрукта, свободе отдельных
лиц в сообществе присваивать ресурсы просто в силу того, что они
их используют... Такие ресурсы принадлежат пользователю до тех
пор, пока они используются. Функция, по сути, заменяет нашу
освященную концепцию владения» [The Ecology of Freedom, p. 116].
Будущее общество без государства, на которое надеются анархисты,
также будет основано на таком принципе.
По сути, критики социального анархизма путают собственность с
владением и считают, что отмена собственности автоматически отменяет права владения и пользования. Однако, как утверждается в подразделе B.3, собственность и владение – это совершенно разные понятия. По словам Шарлотты Уилсон:
«Собственность – это господство отдельного лица или коалиции лиц над вещами; это не претензия какого-либо лица или лиц на
использование вещей – это узуфрукт, совсем другое дело. Собственность означает монополию на богатство, право препятствовать
другим использовать его, независимо от того, нужно оно владельцу
или нет. Узуфрукт подразумевает право на использование такого
богатства, которое обеспечивает потребности пользователя. Если какой-либо индивид закрывает часть этого богатства (которое
он не использует и не нуждается в собственном использовании) от
своих товарищей, он обманывает все сообщество» [Anarchist
Essays, p. 40].
Таким образом, анархистское общество имеет простое и эффективное средство принятия решений об использовании ресурсов, находящихся в коммунальной собственности, основанное на владении и
узуфрукте. Главное помнить, как обсуждалось в главе I.3.3, что обобществление означает, что доступ свободен: пользователи ресурса не
430

подвергаются иерархическим социальным отношениям для того, чтобы его использовать. Обобществление не означает, что люди могут,
скажем, зайти на чье-то рабочее место и просто забрать машину или
компьютер. Скорее, это означает, что когда кто-то присоединяется к
рабочему месту, он участвует в использовании общего ресурса и делает
это как свободный и равноправный сотрудник, а не как послушный
наемный раб. Если ресурс не используется, то у них есть свободный
доступ к нему. Если он используется, то им распоряжаются те, кто его
использует, причем доступ предоставляется согласованными способами, которые обеспечивают эгалитарные, а значит свободные, отношения и результаты.
Что касается решения о том, для чего используется та или иная
территория общего пользования, то это относится к местным сообществам, которые живут рядом с ней. Если, например, местный самоуправляемый завод хочет расшириться и захватить территорию, то
местное сообщество, которое использует (и таким образом контролирует) местную территорию, обсудит это и придет к соглашению по
этому поводу. Если меньшинство действительно возражает, оно
может использовать прямое действие, чтобы донести свою точку зрения. Но анархисты утверждают, что рациональные дебаты среди равных не приведут к слишком большому результату. Или, предположим,
некий человек хочет организовать участок земли на определенной
территории, которая не была выделена под парк. Тогда он или она
уведомляет об этом собрание общины соответствующим образом
(например, на доске объявлений или в газете), и если никто не возражает на следующем собрании или в течение определенного времени,
то выделение участка продолжается, поскольку никто больше не желает использовать данный ресурс.
Другие сообщества объединяются с этим, и совместная деятельность также обсуждается на дебатах, при этом сообщество (как и отдельный человек) может не объединяться, если пожелает. Другие сообщества могут и будут возражать против экологически и личностно
деструктивных практик. Взаимосвязь экосистем и свободы хорошо известна, и сомнительно, что свободные люди будут сидеть сложа руки и
позволять кому-то из них уничтожать свою планету.
Поэтому те, кто использует что-либо, контролируют это. Это
означает, что будут созданы «группы пользователей» для управления
ресурсами, используемыми более чем одним человеком. Для рабочих
мест это будут (в основном) те, кто там работает (с возможным участи431

ем групп потребителей и кооперативов). Жилищные ассоциации, состоящие из жильцов, будут управлять жильем и ремонтом. Ресурсы,
используемые ассоциациями внутри общества, такие как школы, мастерские, компьютерные сети и т.д., находящиеся в коммунальной
собственности, будут управляться на ежедневной основе теми, кто ими
пользуется. Группы пользователей будут определять правила доступа
(например, расписание и правила бронирования) и порядок их использования, ремонта и улучшения. Такие группы будут подотчетны
местному сообществу. Таким образом, если община посчитает, что деятельность какой-либо группы внутри нее разрушает общинные ресурсы или ограничивает доступ к ним, этот вопрос будет обсуждаться
на соответствующем собрании. Таким образом, заинтересованные стороны сами управляют своей деятельностью и ресурсами, которые они
используют (и поэтому, скорее всего, будут заинтересованы в обеспечении их правильного и эффективного использования), но без частной собственности и вытекающих из нее иерархии и ограничений свободы.
Наконец, рассмотрим столкновения прав пользования, т.е. случаи, когда два или более людей, коммун или синдикатов хотят использовать один и тот же ресурс. В целом, такие проблемы могут быть
решены путем обсуждения и принятия решений вовлеченными сторонами. Этот процесс будет выглядеть примерно следующим образом:
если спорящие стороны разумны, они, вероятно, придут к обоюдному
согласию, чтобы их спор разрешил какой-нибудь общий друг, мнению
которого они могли бы доверять, или они передадут его в руки присяжных, случайно выбранных из общины или общин, о которых идет
речь. Это произойдет только в том случае, если они не смогут договориться между собой о разделе данного ресурса.
Однако одно можно сказать наверняка: такие споры гораздо
лучше решать без вмешательства власти или воссоздания частной собственности. Если заинтересованные лица не пойдут по вышеописанному разумному пути и вместо этого решат создать орган власти, катастрофа будет неизбежной. Прежде всего, этот орган должен быть
наделен полномочиями для исполнения своих решений в таких вопросах. Если это произойдет, то новый орган, несомненно, оставит себе лучшее из того, что оспаривается (разумеется, в качестве платы за
оказанные услуги!). Если бы частная собственность была введена
вновь, такие авторитарные органы возникли бы скорее раньше, чем
позже, с созданием двух новых классов угнетателей – владельцев соб432

ственности и исполнителей «справедливости». В конце концов, странно думать, что две стороны, встретившиеся на условиях равенства и не
согласные друг с другом, не могут быть разумными или справедливыми, и что третья сторона, обладающая властью, подкрепленной насилием, будет воплощением самой справедливости. Здравый смысл
должен предостеречь нас от такой иллюзии, а если здравый смысл отсутствует, то история показывает, что использовать власть или собственность для решения споров неразумно!
И, заметим, столь же ошибочно утверждение ленинистов, что
только централизация может обеспечить общий доступ и пользование. Централизация, передавая контроль от пользователей органу,
претендующему на представительство «общества», заменяет опасность злоупотреблений со стороны небольшой группы рабочих опасностью злоупотреблений со стороны бюрократии, наделенной властью
и полномочиями над всеми. Если члены коммуны или синдиката могут злоупотреблять своим положением и ограничивать доступ ради
собственной выгоды, то это могут делать и люди, составляющие бюрократию, собранную вокруг централизованного органа (независимо от
того, является ли этот орган, теоретически, подотчетным на выборах
или нет). Более того, вероятность этого гораздо выше, как показывает
опыт ленинизма. Таким образом, децентрализация является ключом к
общей собственности и доступу, а не централизация.
Общинная собственность нуждается в общинных структурах,
чтобы функционировать. Права пользования и обсуждение среди равных заменяют права собственности в свободном обществе. Свобода не
может выжить, если она заперта в клетке законов, навязанных государственными или частными структурами.
I.6.2 Разве общинная собственность не влечет за собой ограничение свободы личности?
Этот тезис выражается в разных формах. Джон Генри Маккей
(анархо-индивидуалист) выразил эту мысль следующим образом:
«Стали бы вы [социальный анархист] в системе общества,
которую вы называете “свободным коммунизмом”, препятствовать личностями обмениваться своим трудом между собой посредством своего собственного средства обмена? И далее: Не помешаете ли вы им занимать землю для личного пользования?"... От [этого] вопроса нельзя было уклониться. Если он отвечал “Да!”, то признавал, что общество имеет право контроля над индивидом, и вы433

брасывал за борт автономию личности, которую он всегда ревностно защищал; если же он отвечал “Нет!”, то признавал право
частной собственности, которое он только что так категорично
отрицал» [Patterns of Anarchy, p. 31].
Однако в анархистской теории есть простой и ясный ответ на
этот вопрос. Чтобы разобраться, что это за ответ, достаточно вспомнить, что в анархистском обществе права пользования заменяют права
собственности. Другими словами, люди могут обмениваться своим
трудом по своему усмотрению и занимать землю для собственного
пользования. Это ни в коем случае не противоречит отмене частной
собственности, потому что владение и пользование (occupancy and use)
прямо противоположны частной собственности (смотрите подраздел
B.3). Обобществление коренится в этой концепции «владения и пользования», и это означает, что в свободном коммунистическом обществе люди могут владеть и пользоваться любой землей и такими инструментами и оборудованием, которые им нужны – они не обязаны
вступать в свободное коммунистическое общество (смотрите главу
I.5.7). Однако в противном случае они не могут претендовать на блага,
которые другие получают от кооперации и общинной жизни.
Это видно из рассуждений Шарлотты Уилсон об анархизме,
написанных за несколько лет до того, как Маккей опубликовал свой
«неизбежный» вопрос. Она задает вопрос: «Признает ли анархизм...
тогда... отсутствие личной собственности?». В ответ она отмечает,
что «каждый мужчина [или женщина] волен брать то, что ему [или
ей] нужно», и поэтому «вряд ли можно представить, что предметы
личной необходимости и удобства не будут присваиваться» людьми для личного потребления и использования. Ибо «когда
собственность не защищена никакими правовыми актами, не подкреплена вооруженной силой и не в состоянии купить личные услуги, ее возрождение в таких масштабах, которые представляют
опасность для общества, не вызывает особого опасения. Сумма,
присваиваемая каждым индивидуумом... должна быть оставлена на
усмотрение его совести и давления, оказываемого на него моральным чувством и различными интересами его соседей». Эта система «узуфрукта» распространялась бы и на «орудия производства –
включая землю», будучи «свободной для всех рабочих или групп рабочих», ибо «пока капитал и капитал не присвоены, рабочие свободны, а когда у них есть хозяин, рабочие также являются рабами» [Anarchist Essays, p. 24 and p. 21]. Это происходит потому, что,
434

как и все формы анархизма, коммунистический анархизм основывается на различии между собственностью и владением.
Другими словами, в свободном обществе владение заменяет
частную собственность. Это относится и к тем, кто решил присоединиться к свободному коммунистическому обществу, и к тем, кто хочет
остаться вне его. Это ясно из работ многих ведущих теоретиков свободного коммунизма (как указано в главе G.2.1), никто из которых не
считал, что овладение землей для личного пользования (или домом,
или средствами производства) влечет за собой «право частной собственности». Например, рассматривая вопрос о земле, мы видим, что
и Кропоткин, и Прудон рассуждают одинаково. Для первого: «Кто же
может присвоить себе самый ничтожный участок земли... не совершив вопиющей несправедливости?» [Conquest of Bread, p. 90].
Для второго: «Земля не может быть присвоена». Никто не отрицал,
что люди могут использовать землю или другие ресурсы, просто их
нельзя превратить в частную собственность. Так, Прудон сказал: «Каждый жилец, таким образом, обязательно является владельцем или узуфруктуарием, – функция, которая исключает право
собственности» [What is Property?, p. 103 and p. 98]. Очевидно,
Джон Генри Маккей, в отличие от Кропоткина, не читал своего Прудона! Как утверждал Уилсон:
«Знаменитая сентенция Прудона “Собственность – это кража” является ключом к не менее знаменитой загадке... “От каждого
по способностям, каждому по потребностям”. Когда рабочие ясно
поймут, что, получая в собственность железные дороги и корабли,
шахты и поля, фермы и фабрики, сырье и машины, и все остальное,
что им необходимо для их труда, они заявляют о своем праве свободно использовать на благо общества то, что общественный труд
создал или использовал в прошлом, и что в обмен на свой труд они
имеют справедливое право брать из готового продукта все, что им
лично необходимо» [Там же, pp. 20-1].
Это можно увидеть на примере либертарного коммуниста Уильяма Морриса и его отзыва о Прудоне. Моррис считал французского
анархиста «наиболее примечательной фигурой» из группы «социалистических мыслителей, которые служат своего рода связующим
звеном между утопистами и школой... научных социалистов». Что
касается его критики собственности, Моррис утверждал, что в кни435

ге «Что такое собственность?» Прудон «занимает позицию коммуниста в чистом виде» [Political Writings, p. 569 и p. 570].
Неудивительно, что Кропоткин утверждает, что «всё принадлежит всем! И если мужчина и женщина вносят свою долю работы
для производства необходимых предметов, они имеют право на
свою долю из всей массы того, что будет произведено всеми!». Далее
он заявил, что «свободн[ый] коммунизм... даёт всем возможность
пользоваться продуктами, собранными или сфабрикованными сообща и оставляет за каждым свободу потребления по своему вкусу,
у себя дома» [Анархия и её место в социалистической эволюции (репринтное издание), стр. 4 и стр. 5]. Это, очевидно, подразумевает ситуацию «владения и пользования» (с теми, кто фактически
использует ресурс, контролируя его).
Эта поддержка владения, конечно же, не означает противоречия
с коммунизмом, как предполагает Маккей. Цель коммунизма – предоставить плоды общества в распоряжение общества, чтобы они использовались и потреблялись по желанию членов этого общества. По существу, индивидам не мешают брать и использовать произведенные
товары, и, очевидно, это автоматически означает «исключение» других от их использования и потребления. Это никоим образом не подразумевает воссоздание частной собственности в каком-либо значимом смысле. Примечательно, что такая точка зрения была довольно
распространена в человеческом обществе, и многие авторы отмечали, «как много языков не имеют глагола для обозначения односторонней собственности» [David Graeber, Possibilities, p. 23].
Например, группа друзей отправляется на пикник и делится
принесенными продуктами. Если кто-то берет яблоко из общей щедрости и съедает его, то, очевидно, оно больше не доступно для других.
Однако это не меняет общей собственности на продукты питания, на
которой основан пикник. Аналогичным образом, в коммунистическом
обществе люди по-прежнему будут иметь свои собственные дома и,
конечно, будут иметь право ограничить вход только тем, кого они пригласили. Люди не будут приходить с улицы и занимать главную
спальню на том сомнительном основании, что она не используется,
так как жилец смотрит телевизор в гостиной, находится в отпуске или
гостит у друзей.
Таким образом, коммунизм основан на очевидном факте, что
индивиды будут «присваивать» (использовать) продукты общества
для удовлетворения своих собственных потребностей (при условии,
436

что они смогут найти кого-то, кому нужно их производить). Однако,
что он делает, так это лишает людей возможности превратить владение в частную собственность и, как следствие, подчинить других своей
воле посредством наемного труда или арендного хозяйства.
Другими словами, владение (личная «собственность») не трансформируется в общественную собственность. Отсюда коммунистическая поддержка индивидов, не вступающих в коммуну, обрабатывающих свою землю или орудия труда и живущих своими руками. Будучи
основанным на владении, это полностью совместимо с коммунистическими принципами и отменой частной собственности. Это происходит
потому, что люди используют данные ресурсы и по этой простой причине пользуются теми же правами, что и остальные члены коммунистического общества. Таким образом, случай с нечленами свободного
коммунизма очевиден – они также будут иметь доступ к тому, чем они
владели и пользовались, например, к земле, жилью и средствам производства. Разница в том, что некоммунисты должны были бы обмениваться товарами с остальным обществом, а не брать то, что им нужно, из коммунальных магазинов.
Повторю еще раз: ресурсы, которые используют некоммунисты, не становятся частной собственностью, потому что они используются, и они возвращаются в общую собственность, когда ими перестают владеть и пользоваться. Другими словами, владение заменяет собственность. Таким образом, анархо-коммунисты согласны с
анархо-индивидуалистом Джоном Беверли Робинсоном, когда он писал:
«Существует два вида владения землей: собственность или
владение, при котором владелец является абсолютным господином
земли, чтобы использовать ее или не использовать, как ему заблагорассудится; и владение, при котором он обеспечен владением землей, которую он использует и занимает, но не имеет на нее никаких
прав, если он перестает ее использовать. Для надежного владения
урожаем, зданиями или другими продуктами ему не нужно ничего,
кроме владения землей, которую он использует» [Patterns of
Anarchy, p. 273].
Эта система, заметим, использовалась в сельских коллективах во
время Испанской революции, при этом люди могли свободно оставаться вне коллектива, обрабатывая только столько земли и оборудования, сколько они могли «овладеть и использовать» своим собственным трудом. Аналогичным образом, люди внутри коллектива
437

работали сообща и брали все необходимое из общих запасов (смотрите
подраздел I.8).
Комментарии Маккея поднимают еще один интересный вопрос.
Учитывая, что анархо-индивидуалисты выступают против существующей системы частной собственности на землю, их система подразумевает, что «общество имеет право контроля над индивидом». Если
мы посмотрим на систему «владения и пользования» землей, которую
поддерживает Такер, мы обнаружим, что она основана на ограничении собственности на землю (и, соответственно, владельцев земли).
Как уже говорилось в главе G.1.2, Такер предвкушал время, когда общественное мнение (т.е. общество) ограничит количество земли, которую могут приобрести индивиды, что, с точки зрения Маккея, контролирует их действия и нарушает их автономию. Что, надо сказать,
неудивительно, поскольку индивидуализм требует главенства остального общества над индивидом в плане правил, касающихся владения
и пользования владением (или «собственностью») – как неявно признают сами анархо-индивидуалисты.
Маккей продолжает утверждать, что «каждый серьезный человек
должен заявить о себе: он за социализм, и тем самым за силу и против свободы, или за анархизм, и тем самым за свободу и против силы» [Там же, p. 32]. Что, заметим, является странным заявлением,
поскольку, как указано в подразделе G.1, анархо-индивидуалисты, такие как Бенджамин Такер, считали себя социалистами и выступали
против капиталистической частной собственности (при этом, как ни
странно, многие из них называли свою систему владения «собственностью»).
Однако заявление Маккея заставляет задуматься: поддерживает
ли частная собственность свободу? Он не рассматривает и даже не
признает тот факт, что частная собственность неизбежно приведет к
тому, что владельцы такой собственности получат контроль над теми,
кто ею пользуется, но не владеет, и тем самым лишат их свободы
(смотрите подраздел B.4). Как утверждал Прудон:
«Покупатель проводит границы, огораживает себя и говорит:
“Это мое; каждый сам по себе, каждый сам за себя”. Вот, значит,
участок земли, на который отныне никто не имеет права ступить, кроме владельца и его друзей; который не может принести
пользу никому, кроме владельца и его слуг. Пусть они множатся, и
скоро людям... негде будет отдыхать, негде будет укрыться, нечем
будет обрабатывать землю. Они будут умирать от голода у две438

рей владельца, на краю той собственности, которая была их правом по рождению; а владелец, видя их смерть, воскликнет: “Так погибают бездельники и бродяги”» [Там же, p. 118].
Конечно, как предположил Прудон, несобственник может получить доступ к собственности, став слугой, продав свою свободу собственнику и согласившись подчиниться его власти. Неудивительно,
что он утверждал, что «второе следствие собственности – это деспотизм» [Там же, p. 259]. Как уже говорилось в главе G.4.1, это указывает на огромное противоречие в любой форме индивидуалистического анархизма, защищающего частную собственность, которая выходит за рамки владения и порождает наемный труд. Это происходит
потому, что и государство, и владелец собственности принимают на
себя единоличную власть над данной территорией и всем, что в ней
находится. Неудивительно, что Эмиль Пуже, вторя Прудону, утверждал, что:
«Собственность и власть – это всего лишь различные проявления и выражения одного и того же “принципа”, который сводится
к принуждению и закреплению рабства человека. Следовательно,
единственное различие между ними – это точка зрения: если смотреть под одним углом зрения, то рабство представляется преступлением собственности, тогда как если смотреть под другим
углом зрения, то оно является преступлением власти» [No Gods,
No Masters, vol. 2, p. 66].
Таким образом, вопрос меняется, если кто-то претендует на
большее количество ресурсов, чем он может использовать как человек
или как кооперативная группа. Если они пытаются ограничить доступ
других к ресурсам, которые они не используют, то другие вправе просто игнорировать притязания потенциального монополиста. Без государства, обеспечивающего соблюдение прав капиталистической собственности, попытки воссоздать частную собственность будут разбиваться о землю под смех соседей, поскольку эти свободные люди защищают свою свободу, игнорируя попытки потенциального капиталиста подчинить себе труд других людей ради собственной выгоды,
монополизируя жизненные средства. Неудивительно, что Маккей не
рассматривает тот факт, что частная собственность требует широкой
силы (т.е. государства) для ее защиты от тех, кто использует или может использовать ее, но не владеет ею.
439

Таким образом, Маккей игнорирует два важных аспекта частной
собственности. Во-первых, частная собственность основана на силе,
которая должна использоваться для обеспечения права собственника
исключать других (основная причина существования государства). А
во-вторых, он игнорирует антилибертарную природу «собственности»,
когда она создает наемный труд – другую сторону «частной собственности», – в котором свобода работников явно ограничена владельцами, чьей собственностью они наняты пользоваться. В отличие от свободного коммунистического общества, в котором члены коммуны
имеют равные права, власть и право голоса в рамках самоуправляемой
ассоциации, при «частной собственности» владелец собственности
управляет теми, кто ее использует. Когда владелец и пользователь
идентичны, это не является проблемой (т.е. когда владение заменяет
собственность), но как только владение становится собственностью,
возникает деспотизм, как отмечал Прудон. Как выразилась Шарлотта
Уилсон:
«Собственность – не претензия на пользование, а право препятствовать другим пользоваться – позволяет людям, присвоившим средства производства, держать в подчинении всех тех, кто
ничем не владеет... и кто вынужден работать, чтобы жить. Никакой труд невозможен без земли, материалов, инструментов или
машин; таким образом, хозяева этих вещей являются хозяевами и
обездоленных рабочих и могут жить в праздности за счет их труда... Мы ищем обобществления богатства не в ограничениях, налагаемых властью на собственность, а в устранении, путем прямого
личного действия народа, тех ограничений, которые защищают
собственность от требований народной справедливости. Ибо и
власть, и собственность являются проявлениями эгоистического
духа господства» [Там же, pp. 57-8].
Поэтому кажется, что во имя «свободы» Джон Генри Маккей и
множество других «индивидуалистов» в конечном итоге поддерживают власть и (фактически) некое государство. Это неудивительно, поскольку частная собственность является противоположностью личного владения, а не его основой. Таким образом, общинная собственность не ограничивает свободу личности (или даже личное пользование ресурсами), а фактически является ее единственной защитой. Вот
почему все анархисты согласятся с Эммой Гольдман в том, что «мы
стремимся упразднить частную собственность, государство... мы
440

стремимся освободить людей от тиранов и правительства» [A
Documentary History of the American Years, vol. 1, p. 181].

441

I.7 Не уничтожит ли либертарный социализм индивидуальность?
Нет. Либертарный социализм подавляет индивидуальность
только у тех, кто настолько поверхностен, что не может отделить свою
личность от того, чем владеет. Однако, как бы то ни было, это важное
возражение против любой формы социализма и, учитывая пример
«социалистической» России, требует более подробного обсуждения.
Основное предположение, лежащее в основе этого вопроса, заключается в том, что капитализм поощряет индивидуальность, но это
предположение может быть ошибочным на многих уровнях. Как отмечал Кропоткин, «личная свобода оставалась и в практике и в теории более кажущейся, чем действительной», а «недостаточное развитие личности (ведущее к стадности) и недостаток личной творческой силы и почина бесспорно составляют один из главных недостатков нашего времени. Экономический индивидуализм не сдержал
своих обещаний: он не дал нам яркого развития индивидуальности» [Этика]. По сути, современный капитализм свел индивидуальность к пародии на то, чем она могла бы и должна быть (смотрите главу I.7.4). Неудивительно, что Эмма Гольдман утверждала, что:
«Часто повторяемый лозунг нашего времени... что наша эпоха
– это эпоха индивидуализма... Только те, кто не вникал в суть вещей, могут быть убеждены в этом. Разве не немногие накопили все
богатства мира? Разве не они хозяева, абсолютные короли ситуации? Однако их успех объясняется не индивидуализмом, а инертностью, безволием, абсолютной покорностью массы. Последние хотят, чтобы над ними господствовали, чтобы ими руководили, чтобы их принуждали. Что касается индивидуализма, то ни разу в истории человечества у него не было меньше шансов для выражения,
меньше возможностей утвердить себя нормальным, здоровым образом» [Anarchism and Other Essays, pp. 70-1].
Итак, мы видим систему, которая, казалось бы, основана на
«эгоизме» и «индивидуализме», но члены которой, будучи свободными, являются стандартизированными индивидуумами, которые почти
не выражают свою индивидуальность. Далеко не увеличивая индивидуальность, капитализм стандартизирует и ограничивает ее – то, что
она вообще выжила, скорее говорит о силе человечества, чем о какихлибо преимуществах капиталистической системы. Такое обеднение
442

индивидуальности неудивительно в обществе, основанном на иерархических институтах, призванных обеспечить послушание и подчинение. Учитывая это, неудивительно, что такие либертарные коммунисты, как Кропоткин, утверждают, что «что касается знания сущности индивидуального развития, то я не думаю, чтобы
оно могло быть по индивидуалистическим линиям. Индивидуальное – да, без сомнения, но индивидуалистическое – у меня есть сомнения. Это означало бы: узкий эгоизм – регрессивная эволюция,
и даже это было бы ограничено определенным числом» [Kropotkin,
цит. по: Ruth Kinna, "Kropotkin's theory of Mutual Aid in Historical
Context", pp. 259-283, International Review of Social History, No.
40, p. 268].
Итак, можем ли мы сказать, что либертарный социализм увеличит индивидуальность или же конформизм и отсутствие «индивидуализма» – это постоянная черта человеческой расы? Для того чтобы
сделать какое-то заявление по этому поводу, мы должны рассмотреть
неиерархические общества и организации. В главе I.7.1 мы обсудим
племенные культуры как пример неиерархических обществ. Здесь же
мы укажем, как анархистские организации будут защищать и усиливать самоощущение индивида.
Анархистские организации и тактика направлены на поощрение
индивидуальности. Это децентрализованные, партисипативные организации, и поэтому они предоставляют участникам «социальное пространство», необходимое для самовыражения и развития их способностей и потенциала, ограниченных при капитализме. Как отметил Гастон Леваль в своей книге об анархистских коллективах времен Испанской революции, «что касается коллективной жизни, то свобода каждого – это право спонтанно участвовать своей мыслью, своей волей, своей инициативой в полную меру своих возможностей.
Негативная свобода – это не свобода, это небытие» [Collectives in
the Spanish Revolution, p. 346].
Благодаря возможности принимать участие в процессах принятия решений, которые непосредственно влияют на вас, и управлять
ими, повышается ваша способность мыслить самостоятельно, и таким
образом вы постоянно развиваете свои способности и личность. Спонтанная активность, описанная Левалем, имеет важное психологическое воздействие. Так, Эрих Фромм сказал: «При всякой спонтанной
деятельности индивид сливается с миром. Но его личность не
только сохраняется, она становится сильнее. Ибо личность
443

сильна постольку, поскольку она деятельна» [Бегство от
свободы, стр. 190].
Поэтому индивидуальность не атрофируется в анархистской организации, как это происходит при капитализме. Она будет становиться сильнее по мере того, как люди будут участвовать и действовать
в рамках социальной организации. Другими словами, индивидуальность требует сообщества. Как однажды заметил немецкий философ и
социолог Макс Хоркхаймер, «когда каждый человек решает заботиться только о себе без посторонней помощи, индивидуальность
переживает упадок... Абсолютно изолированный индивид всегда был
иллюзией. Такие наиболее ценимые личные качества как независимость, стремление к свободе, сочувствие и чувство справедливости
являются столь же общественными, сколь и индивидуальными добродетелями, в то время как всесторонне развитый индивид являет
собой завершение всесторонне развитого общества» [Затмение
разума, стр. 156].
Суверенная, самодостаточная личность является продуктом здорового сообщества в той же степени, что и индивидуальная самореализация и реализация желаний. Существует тенденция к тому,
что сообщество обогащает и развивает индивидуальность, и эта
тенденция прослеживается на протяжении всей истории человечества.
Это говорит о том, что абстрактный индивидуализм капитализма является скорее исключением, чем правилом в социальной жизни. Другими словами, история показывает, что совместная работа с другими
равными укрепляет индивидуальность гораздо больше, чем так называемый «индивидуализм», связанный с капитализмом. Отсюда необходимость, как выразился Мюррей Букчин, «остановить опустошение и упрощение человеческого духа, человеческой личности, человеческого сообщества, человеческой идеи добра» [The Ecology of
Freedom, p. 409].
Общинная поддержка индивидуальности неудивительна, поскольку индивидуальность – это продукт взаимодействия социальных сил и индивидуальных качеств. Чем больше человек отрезает
себя от социальной жизни, тем больше вероятность того, что его индивидуальность пострадает. Это видно из 1980-х гг., когда в Великобритании и США были избраны неолиберальные правительства, поддерживающие индивидуализм, связанный с капитализмом свободного рынка. Продвижение рыночных сил привело к социальной атоми444

зации, социальной дезорганизации и более централизованному государству. Когда это прокатилось по всему обществу, результатом стало
разрушение социальной жизни, что привело к этическому и культурному обнищанию многих людей, поскольку общество становилось все
более приватизированным. Два десятилетия спустя Дэвид Кэмерон,
лидер Консервативной партии, жаловался на разбитое общество в Великобритании, при этом, конечно, умело избегая обсуждения неолиберальных реформ, навязанных его предшественницей Тэтчер, которые сделали его таким.
Другими словами, многие из характеристик, которые мы связываем с развитой индивидуальностью (а именно способность думать,
действовать, придерживаться собственных мнений и стандартов и так
далее), являются (по сути) социальными навыками и поощряются хорошо развитым сообществом. Уберите этот социальный фон, и эти
ценные аспекты индивидуальности будут подорваны отсутствием
применения, страхом перед авторитетом, атомизацией и ограниченным социальным взаимодействием. Если взять, например, рабочие
места, то очевидно, что иерархическая рабочая среда маргинализирует человека и гарантирует, что он не сможет выражать свое мнение, в
полной мере использовать свои мыслительные способности или
управлять своей деятельностью. Это скажется на всех аспектах жизни
человека.
Иерархия во всех ее формах порождает угнетение и подавление
индивидуальности (смотрите подраздел B.1). В такой системе, как
утверждал левый классический либерал Джон Стюарт Милль, «деловая» сторона групповой деятельности будет «правильно осуществляться», но за счет вовлеченных в нее индивидов. Анархисты согласны с Миллем, когда он назвал это «доброжелательной диктатурой» и спросил: «Что за человеческие существа могут сформироваться при таком режиме? Какого развития могут достичь при
таком режиме их мыслительные или деятельные способности?... Их
моральные способности также заторможены. Там, где сфера деятельности человека искусственно ограничена, его чувства сужены
и урезаны» [Representative Government, pp. 203-4]. Как и анархисты, он распространил свою критику политических организаций на
все формы ассоциаций и заявил, что если «человечество будет продолжать совершенствоваться», то в конце концов будет преобладать
одна форма ассоциации, «не та, которая может существовать
между капиталистом как начальником и рабочими, не имеющими
445

права голоса в управлении, а ассоциация самих рабочих на условиях
равенства, коллективно владеющих капиталом, с помощью которого они осуществляют свою деятельность, и работающих под руководством управляющих, избираемых и сменяемых ими самими» [The Principles of Political Economy, p. 147].
Следовательно, анархизм будет защищать и развивать индивидуальность, создавая средства, с помощью которых все люди смогут
участвовать в принятии решений, которые влияют на них, во всех аспектах их жизни. Анархизм строится на главном утверждении, что индивиды и их институты не могут рассматриваться в отрыве друг от
друга. Авторитарные организации создают подневольную личность,
которая чувствует себя в безопасности, подчиняясь авторитету и тому,
что считается нормальным. Либертарная организация, основанная на
участии и самоуправлении, будет способствовать формированию
сильной личности, которая знает свой собственный разум, думает сама за себя и чувствует уверенность в своих силах.
Поэтому, как утверждал Бакунин, свобода «не может быть
фактом уединения, но взаимодействия, не исключения, но напротив
того – соединения, ибо свобода каждого индивида есть не что иное,
как отражение его человечности или его человеческого права в сознаний всех свободных людей, его братьев, его равных». Свобода «нечто весьма положительное, весьма сложное и в особенности в высшей степени общественное, ибо она может быть осуществлена
лишь при помощи общества и лишь при более тесном равенстве и
солидарности каждого со всеми». Иерархическая власть по необходимости убивает свободу личности, поскольку «свойство привилегии
и всякого привилегированного положения, убивать ум и сердце людей», а «власть действует столь же развратительно на тех,кто
облечен ею, сколько и на тех, кто принужден ей покоряться» [Избранные сочинения, Т. 2, стр. 264, стр. 266, стр. 167; Т. 1, стр. 238].
Либертарная реорганизация общества будет основываться на самоограничении и самоосвобождении личности, а участие в самоуправляемых организациях будет способствовать воспитанию в людях
ответственности и радости свободы. Как отмечает Кэрол Пейтмен, «участие развивает и воспитывает те самые качества, которые необходимы для него; чем больше индивиды участвуют, тем
лучше они способны это делать» [Participation and Democratic
Theory, pp. 42-43]. Это, конечно, подразумевает взаимную интерактивную трансформацию людей, их социальных отношений и органи446

заций (говоря словами испанского анархиста Гарсиа Оливера: «Кого
не изменила революция? Не стоило совершать её, чтобы остаться
прежними» [цит. по: Абель Пас, Дуррути в Испанской революции, Т. 2, стр. 116]).
Такая реорганизация (как мы увидим в подразделе J.2) основана
на тактике прямого действия. Эта тактика также поощряет индивидуальность, побуждая человека бороться за себя, своей собственной активностью с тем, что он считает неправильным. Как сказал Вольтарина де Клер:
«Каждый человек, который когда-либо считал, что у него есть
право на отстаивание, и смело шел и отстаивал его, сам или совместно с другими, разделяющими его убеждения, был сторонником
прямого действия...
Каждый человек, который когда-либо имел план сделать чтолибо, и пошел и сделал это, или изложил свой план другим, и добился
их сотрудничества, чтобы сделать это вместе с ним, не обращаясь
к внешним авторитетам, чтобы они сделали это за них, был сторонником прямого действия. Все кооперативные эксперименты –
это, по сути, прямое действие.
Каждый человек, который когда-либо в своей жизни имел разногласия с кем-либо, которые нужно было уладить, и хотел прямо
обратиться к другим людям, вовлеченным в это дело, чтобы уладить их... был сторонником прямого действия. Примерами таких
действий являются забастовки и бойкоты...
Эти действия... являются спонтанными ответными действиями тех, кто чувствует себя угнетенным ситуацией» [The
Voltairine de Cleyre Reader, pp. 47-8].
Поэтому тактика анархистов основывается на самоотстаивании, а
это только и может развить индивидуальность. Самодеятельность может возникнуть только при наличии независимого, свободно мыслящего «я». Поскольку самоуправление основано на принципе прямого
действия («все кооперативные эксперименты – это, по сути, прямое действие»), можно предположить, что индивидуальности нечего
бояться в анархистском обществе. Действительно, анархисты подчеркивают важность индивидуальности в обществе. Цитируя анархдкоммуниста Дж. Бернса-Гибсона:

447

«Уничтожить индивидуальность – значит уничтожить общество. Ибо общество реализуется и живет только в отдельных
членах. У общества нет мотива, который бы не исходил от его отдельных членов, нет цели, которая бы не была сосредоточена в них,
нет разума, который бы не принадлежал им. “Дух эпохи”, “общественное мнение”, “общее благо или добро” и тому подобные фразы
не имеют смысла, если их рассматривать как характеристики чего-то, что витает или плавает между мужчинами и женщинами.
Они называют то, что пребывает в индивидах и исходит от них.
Индивидуальность и общность, следовательно, в равной степени
составляют наше представление о человеческой жизни» [цит. по:
William R. McKercher, Freedom and Authority, p. 31].
Неудивительно поэтому, что анархизм «признает и ценит индивидуальность, которая означает характер, поведение и источники поведения, свободную инициативу, креативность, спонтанность, автономию» [J. Burns-Gibson, цит. по: McKercher, Там же, p.
31f]. По словам Кропоткина, анархизм «стремится к наиболее полному развитию индивидуальности в сочетании с наивысшим развитием добровольной ассоциации во всех ее аспектах... постоянно
меняющихся, постоянно модифицируемых» [Anarchism, p. 123].
Для анархистов настоящая свобода требует социального равенства. Ибо «для того, чтобы люди могли осуществлять максимальный контроль над своей жизнью и окружающей средой, структуры
власти в этих областях должны быть организованы таким образом, чтобы они могли участвовать в принятии решений» [Pateman, Там же, p. 43]. Следовательно, индивидуальность будет защищена, поощряться и развиваться в анархистском обществе
гораздо больше, чем в классовом, иерархическом обществе, таком как
капитализм. Как утверждал Кропоткин:
«[Либертарный] коммунизм – лучшая основа для развития и
свободы личности; не тот индивидуализм, который толкает людей к войне всех против всех... а тот, который представляет собой
полное расширение способностей мужчины [и женщины], высшее
развитие того, что в нем [или в ней] есть изначального, наибольшую плодотворность интеллекта, чувств и воли» [Там же, p. 141].
Именно потому, что жизнь обогащается чудесами, а ни одно из
них не является более прекрасным, чем индивидуальность, анархисты
448

выступают против капитализма во имя социализма – либертарного
социализма, свободной ассоциации свободных индивидуумов.
I.7.1 Указывают ли племенные культуры на то, что общинность защищает индивидуальность?
Да. Во многих племенных культурах (или культурах аборигенов)
мы находим сильное уважение к индивидуальности. Как отметил антрополог Пол Радин, «уважение к личности, независимо от возраста и пола» было одной из «выдающихся черт цивилизации аборигенов», а также «удивительная степень социальной и политической
интеграции, достигнутая ими» и «представление о личной безопасности» [цит. по: Murray Bookchin, Remaking Society, p. 48].
Мюррей Букчин прокомментировал заявление Радина:
«Уважение к личности, которое Радин называет первым атрибутом аборигенов, заслуживает того, чтобы быть подчеркнутым сегодня, в эпоху, которая, с одной стороны, отвергает коллектив как разрушающий индивидуальность, а с другой стороны, в
оргии чистого эгоизма фактически разрушила все границы эго свободно плавающих, изолированных и атомизированных личностей.
Сильный коллективизм может быть даже более благоприятным
для личности, как показывают тщательные исследования некоторых аборигенных обществ, чем общество “свободного рынка” с его
акцентом на эгоистическом, но обедненном “я”» [Там же, p. 48].
Эта индивидуализация, связанная с племенными культурами,
была также отмечена историком Говардом Зинном. Он цитирует своего коллегу историка Гэри Нэша, описывающего культуру ирокезов
(которая, по-видимому, типична для большинства коренных американских племен):
«Законы и предписания, шерифов и констеблей, судей и присяжных, суды и тюрьмы – аппарат власти в европейских обществах – нельзя было обнаружить в лесах Северо-Востока до прихода
европейцев. Тем не менее границы приемлемого поведения были
очерчены абсолютно четко. Гордясь собой как самостоятельными
личностями, ирокезы обладали ясным представлением о добре и
зле» [цит. по: Зинн, Народная история США (репринт), стр. 19].
Это уважение к индивидуальности существовало в обществе, основанном на коммунистических принципах. Как отмечает Зинн, у
449

ирокезов «землей владела община, и работы на ней проводились
совместно. Охота также была коллективной, добыча делилась
между жителями деревни. Дома считались общими, и в них проживало по нескольку семей. Ирокезам была чужда концепция частной
собственности на землю и на жилища». В этом общинном обществе
женщины «играли очень важную роль и были уважаемы», а семьи
строились матрилинейно. Власть была разделена между полами (в отличие от европейской идеи мужского доминирования). Аналогичным
образом, детей «в процессе приобщения к культурному наследию
своего народа и единству со своим племенем, дети этих индейцев
обучались самостоятельности, отказу подчиняться превосходящей
силе. Их учили, что люди равны по статусу и что следует делиться
имуществом». Как подчеркивает Зинн, коренные американские племена «уделяли особое внимание развитию личности, силе воли, независимости и уступчивости, страстности и могуществу, связям
людей между собой и с окружающей природой» [Там же, стр. 18 и С.
19-20].
Таким образом, племенные общества показывают, что община
защищает индивидуальность, а жизнь в ней фактически поощряет
сильное чувство индивидуальности. Этого следовало ожидать, так как
равенство – единственное условие, при котором человек может быть
свободным и, следовательно, иметь возможность развивать свою личность в полной мере. Более того, эта общинная жизнь происходила в
анархистской среде:
«Основополагающим принципом индейской формы правления
всегда было неприятие управления. Индивидуальная свобода рассматривалась практически всеми краснокожими к северу от Мексики как нечто незыблемое, более важное, чем обязательства личности по отношению к своей общине или народу. Такая анархистская
позиция определяла и поведение, начиная с мельчайшей социальной
единицы – семьи. Родители-индейцы не были склонны заниматься
вопросами дисциплины своих детей. Каждое проявление последними
собственной воли расценивалось первыми как благой знак становления зрелого характера...» [Ван Эвери, цит. по: Зинн, Там же, стр.
113].
Кроме того, племена коренных американцев также указывают на
то, что общинный образ жизни и высокий уровень жизни могут сочетаться и действительно сочетаются. Например, в 1870-х годах в племе450

ни чероки «земля принадлежала коллективно, а жизнь была сытой
и процветающей», и Министерство внутренних дел США признало,
что это «чудо прогресса, с успешным производством людей, живущих
в значительном комфорте, уровнем образования, “равным тому,
что дает обычный колледж в штатах”, процветающей промышленностью и торговлей, эффективным конституционным правительством, высоким уровнем грамотности и состоянием “цивилизации и просвещения”, сравнимым со всем известным: “То, что британцам потребовалось пятьсот лет, чтобы достичь в этом
направлении, они достигли за сто лет”, – удивленно заявил Департамент» [Noam Chomsky, Year 501, p. 231].
Сенатор Генри Дауэс из Массачусетса посетил их в 1883 году и
описал то, что он нашел, в восторженных выражениях: «Среди этого
народа не было ни одного нищего, и народ не задолжал ни одного
доллара. Он построил свою собственную столицу... и построил свои
школы и больницы». Ни одна семья не испытывала недостатка в жилье. Несмотря на это (или, возможно, правильнее сказать, благодаря
этому), Дауэс рекомендовал уничтожить общество: «Они зашли так
далеко, как только могли зайти, потому что владеют своей землей
сообща... нет никакого стремления сделать свой дом лучше, чем у
соседей. Нет эгоизма, который является основой цивилизации. Пока
этот народ не согласится отдать свои земли и разделить их между
своими гражданами так, чтобы каждый мог владеть землей, которую он обрабатывает, он не добьется большого прогресса» [цит. по:
Chomsky, Там же, p. 231-2]. Введение капитализма – как обычно, с
помощью государства – привело к бедности и нищете, что еще раз показывает, что связь между капитализмом и высоким уровнем жизни
не является однозначной, независимо от утверждений об обратном.
Несомненно, наличие доступа к средствам существования гарантировало, что членам таких культур не приходилось ставить себя в ситуации, которые могли бы породить подневольный характер. Поскольку им не нужно было выполнять приказы начальника, им не
нужно было учиться подчиняться другим, и поэтому они могли развивать свои собственные способности управлять собой. Это самоуправление позволило развить в таких племенах обычай, называемый в антропологии «принципом невмешательства» (the principle of noninterference). Это принцип защиты чьего-либо права на выражение
противоположного мнения, и он повсеместно распространен в пле451

менном мире, причем настолько, что его можно смело назвать универсальным.
Принцип невмешательства – это мощный принцип, который
распространяется от личного до политического и на все стороны повседневной жизни (например, племенные группы «уважают личность своих детей так же, как и взрослых в своих общинах» [Bookchin, The Ecology of Freedom, p. 115]). Большинство современных людей, привыкших к повсеместной иерархии, приходят в
ужас, когда осознают, в какой степени она практикуется, но она оказалась неотъемлемой частью живой анархии. Это означает, что люди
просто не ограничивают деятельность других, и точка (если только это
поведение не угрожает выживанию племени). Это фактически превращает абсолютную терпимость в обычай (важно отметить разницу
между законом и обычаем: закон мертв, а обычай жив – смотрите главу I.7.3). Это не означает идеализации таких сообществ, поскольку во
многих отношениях они должны считаться несовершенными анархическими обществами (главным образом, очевидно, в том, что многие
из них в конечном итоге превратились в иерархические системы, что
предполагает существование неформальной иерархии, несомненно,
являющейся продуктом религии и других факторов).
Как люди, привыкшие к власти, мы имеем такой большой багаж,
связанный с «вмешательством» в жизнь других людей, что просто
представить себе ситуацию, которая устранила бы это ежедневное занятие для многих, невозможно. Но подумайте об этом. Прежде всего, в
обществе, где люди не вмешиваются в поведение друг друга, люди
чувствуют доверие и силу благодаря этому простому социальному
факту. Их самооценка становится выше уже потому, что им доверяют
ответственность за осознанный и наученный выбор. Это не выдумка;
индивидуальная ответственность является ключевым аспектом социальной ответственности.
Поэтому, учитывая силу индивидуальности, зафиксированную в
племенах, где нет частной собственности, нет государства и практически нет других иерархических структур, можем ли мы не сделать вывод, что анархизм будет защищать индивидуальность и даже развивать ее в направлениях, блокированных капитализмом? По крайней
мере, мы можем сказать «возможно», и этого достаточно, чтобы поставить под сомнение догму о том, что капитализм – единственная система, основанная на уважении к личности.
452

I.7.2 Анархисты поклоняются прошлому или «благородному
дикарю»?
Нет. Впрочем, это обычная атака на социалистов со стороны сторонников капитализма и на анархистов со стороны марксистов. И те, и
другие утверждают, что анархизм «смотрит назад», противостоит
«прогрессу» и желает общества, основанного на несоответствующих
идеях свободы. В частности, идеологи капитализма утверждают, что
все формы социализма основываются на идеале «благородного дикаря» (смотрите, например, работу гуру капитализма свободного рынка
Фридриха фон Хайека «Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма»).
Анархисты хорошо знают об ограниченности «первобытнокоммунистических» обществ, используемых нами в качестве примеров анархических тенденций в истории или обществе. Мы также знаем
о проблемах, связанных с использованием любого исторического периода в качестве примера «анархизма в действии». Возьмем, к примеру, «свободные города» средневековой Европы, которые Кропоткин
использовал как пример потенциала децентрализованных, объединенных коммун. Его иногда обвиняли в том, что он «медиевист» (как
и Уильям Моррис), в то время как он лишь указывал на то, что капитализм не обязательно должен быть равен прогрессу и что существовали альтернативные социальные системы, которые поощряли свободу так, как ее ограничивает капитализм.
Подобным образом марксисты часто обвиняют Прудона в том,
что он «мелкобуржуазный» и смотрит назад, на доиндустриальное
общество ремесленников и крестьян. Конечно, ничто не может быть
дальше от истины. Прудон жил во Франции, которая была преимущественно доиндустриальной и основывалась на крестьянском и ремесленном производстве. Поэтому он основывал свои социалистические
идеи на потребностях трудящихся людей, как они требовались в то
время. Когда Прудон рассматривал крупное производство (например,
железные дороги, фабрики и т.д.), он предлагал создать кооперативные ассоциации для управления ими. Эти ассоциации поддерживали
бы достоинство рабочего, сохраняя существенную черту ремесленной
и крестьянской жизни, а именно контроль над работой и продуктом со
стороны рабочего. Таким образом, он использовал «прошлое» (кустарное производство) для анализа текущих событий (индустриализация), чтобы создать решение социальной проблемы, которое основывалось на свободе, подавленной капитализмом (а именно, самоуправ453

ление рабочих в производстве), и расширяло ее. Вместо того чтобы
смотреть назад и поклоняться исчезающему прошлому, Прудон анализировал настоящее и прошлое, извлекал из них любые положительные черты и применял их к настоящему и будущему (смотрите
также главу I.3.8). В отличие от Маркса, который утверждал, что индустриализация (т.е. пролетаризация) является предварительным условием социализма, Прудон хотел справедливости и свободы для людей
рабочего класса в течение своей жизни, а не в какое-то (неопределенное) время в будущем после полного развития капитализма.
И снова вряд ли стоит удивляться тому, что многие сторонники
капитализма игнорируют понимание, которое можно получить, изучая племенные культуры и вопросы, которые они поднимают о капитализме и свободе. Вместо этого они уклоняются от поднятых вопросов и обвиняют социалистов в идеализации «благородного дикаря».
Как уже было сказано, ничто не может быть дальше от истины. Действительно, это утверждение было направлено против Руссо (которого
часто считают отцом социалистической и анархистской идеализации
«благородного дикаря»), хотя он прямо спрашивал: «Нужно разрушить общество, уничтожить “твое” и “мое”, вернуться в леса
жить там вместе с медведями? – такой вывод вполне в духе моих
противников; но я предпочитаю их опередить и тем избавить от
позора». Аналогично, Руссо часто считают идеализатором «естественного человека», но на самом деле он писал, что «люди, которые в
этом [естественном] состоянии не имели между собою ни какоголибо рода отношений морального характера, ни определенных обязанностей, не могли быть ни хорошими, ни дурными и не имели ни
пороков, ни добродетелей» [Рассуждение о происхождении и
основании неравенства между людьми, стр. 146 и стр. 95]. Руссо
не понял, что его противники, как тогда, так и сейчас, похоже, не знают стыда и с удовольствием будут утверждать, что он выступал за прямо противоположное тому, что писал на самом деле. Либертарии также подвержены этому (особенно со стороны марксистов), особенно когда мы смотрим на историю, черпаем из нее либертарные течения, а
затем нас осуждают как отсталых утопистов.
Из этого анализа истории либертарные социалисты делают вывод, что атомизированная личность, ассоциирующаяся с капиталистическим обществом, не является «естественной» и что капиталистические социальные отношения способствуют ослаблению индивидуальности. Все многочисленные нападки на либертарно-социалистический
454

анализ прошлых обществ являются результатом попыток капиталистов отрицать историю и утверждать, что «прогресс» достигает своего
окончательного покоя в капитализме. Как утверждает Дэвид Уотсон:
«Когда мы рассматриваем людей, живущих в одних из самых
суровых, самых властных условиях на земле, которые, тем не менее,
могут делать то, что им нравится, когда им приходит в голову
такая мысль, мы должны быть в состоянии наблюдать современные сомнения в превосходстве цивилизации, не возмущаясь. Примитивизм, в конце концов, отражает не только взгляд на жизнь до
возникновения государства, но и законный ответ на реальные условия жизни в условиях цивилизации... Большинство людей не живет в
обществах аборигенов, и большинство племенных народов сами сейчас сталкиваются с совершенно новыми условиями, которым придется противостоять новыми способами, если они хотят выжить
как народы. Но их образ жизни, их история напоминают нам о том,
что возможны и другие способы существования. Подтверждение нашего первобытного прошлого предлагает нам понимание
нашей истории – не единственное возможное понимание, конечно,
но одну из важных, законных отправных точек для аргументированного обсуждения (и страстной реакции на) этого мира, который
мы должны оставить позади» [Beyond Bookchin, p. 240].
Это важное исследование истории и современного общества,
чтобы увидеть, какие другие способы жизни существовали и существуют. Слишком легко забыть, что то, что существует при современном капитализме, существовало не всегда (как это делает, например,
неоклассическая экономика с ее атомистическим и антиисторическим анализом). Также полезно помнить, что то, что многие
люди сейчас считают «нормальным», не всегда было таковым. Как мы
уже говорили в главе F.8.6, первое поколение промышленных наемных рабов ненавидело эту систему, считая ее тиранической и противоестественной. Изучение истории, предыдущих культур и процесса становления иерархического общества и сопротивления ему угнетенных
может обогатить наш анализ и деятельность здесь и сейчас и помочь
нам представить себе анархическое общество, проблемы, с которыми
оно может столкнуться, и возможные пути их решения.
Если задача анархистов состоит в том, чтобы разрушить властные отношения и господство, то имеет смысл добраться до корня проблемы. Иерархия, рабство, принуждение, патриархат и т.д. намного
455

старше капитализма, и вряд ли достаточно просто проанализировать
экономическую систему капитализма, которая является лишь нынешней и наиболее коварной формой иерархической цивилизации. Аналогично, не обращаясь к культурам и сообществам, которые функционировали достаточно хорошо до возникновения государства, иерархий
и классов, анархисты не имеют достаточных оснований, чтобы доказать людям, что анархия желательна или возможна. По этой причине
исторический анализ и восхваление положительных сторон племенных и других обществ очень важны.
Более того, как отметил Джордж Оруэлл, нападки, отвергающие
этот критический анализ как поклонение «благородному дикарю»,
упускают суть:
«Во-первых, вам скажут, что невозможно “отменить прогресс”, “повернуть его вспять”... Далее вас обвинят в апологии средневековья и начнут разливаться насчет стародавних ужасов...
Впрочем, обличение канувших веков для певцов современности тема
побочная, главным номером их программы является дифирамб сегодняшнему человеку, с его невиданно высокими запросами, его неслыханно высоким жизненным стандартом. Обратите внимание, что
все это пока не ответ. Нелюбовь к механизированному будущему
вовсе не означает непременных реверансов перед какой-либо прошлой эпохой... Картина чаемой прекрасной жизни не нуждается в
подтверждающих реальностях исторических аналогий с указанием
времени и места» [Дорога на Уиган-Пирс].
Следует также отметить, что подобные нападки на анархистские
исследования прошлых культур предполагают, что эти культуры вообще не имеют хороших сторон, и таким образом указывают на своего
рода интеллектуальный подход «все или ничего» к современной жизни. Идея о том, что прошлые (и нынешние) цивилизации, возможно,
в чем-то были правы, а в чем-то нет, и их следует исследовать, отвергается ради абсолютно некритичного подхода к современному обществу по принципу «люби его или уходи». Конечно, хорошо известная
капиталистам «свободного рынка» любовь к капиталистической жизни и ценностям XIX века (в частности, к мрачной реальности викторианской Британии или Америки позолоченного века) не дает оснований для подобных заявлений о «поклонении прошлому» со стороны
сторонников этой системы.
456

Поэтому нападки на анархистов как на сторонников идеала
«благородного дикаря» свидетельствуют больше о противниках анархизма и их страхе взглянуть на последствия системы, которую они
поддерживают, чем об анархистской теории.
I.7.3 Требуется ли закон для защиты прав личности?
Нет, далеко не так. Очевидно, что, по выражению Кропоткина, «ни одно общество невозможно без определенных общепризнанных принципов нравственности. Если бы каждый привык обманывать своих товарищей, если бы мы никогда не могли положиться на
обещания и слова друг друга, если бы каждый относился к своему
товарищу как к врагу, против которого оправданы все средства
войны,
–
никакое
общество
не
могло
бы
существовать» [Anarchism, p. 73]. Однако это не означает, что правовая система (с ее бюрократией, корыстными интересами и бесчеловечностью) является лучшим способом защиты прав личности в обществе.
То, что анархисты предлагают вместо существующей правовой
системы (или альтернативной правовой системы, основанной на религиозных или «естественных» законах) – это обычай, а именно разработка живых «правил поведения», которые выражают то, что общество считает правильным в каждый данный момент. Однако возникает вопрос, если для определения справедливого исхода используется
согласованный набор принципов, то чем это отличается от законов?
Разница в том, что «порядок обычаев» будет преобладать, а не
«верховенство закона». Обычай – это совокупность живых институтов, пользующихся поддержкой политического тела [в западной политической мысли древняя метафора, с помощью которой государство,
общество или церковь и их институты рассматриваются как биологическое (обычно человеческое) тело. – прим пер.], тогда как закон –
это кодифицированная (читай – мертвая) совокупность институтов,
отделяющая социальный контроль от моральной силы. Это, как может
подтвердить любой наблюдатель современного западного общества,
отталкивает всех. Справедливый исход – это предсказуемый, но не
обязательно неизбежный результат межличностного конфликта, потому что в анархическом обществе людям доверяют делать это самим.
Анархисты считают, что люди должны вырасти в социальной среде,
свободной от путаницы, порожденной фундаментальным расхождением между моралью и социальным контролем, чтобы полностью осознать последствия. Однако важнейшим компонентом является доверие
со
стороны
общества
к
людям,
способным
нахо457

дить функциональные решения межличностных конфликтов. Это
резко контрастирует с нынешней ситуацией, когда люди инфантилизированы государством посредством постоянной бомбардировки фиксированными социальными структурами, устраняющими всякую возможность выработки людьми своих собственных уникальных решений.
Поэтому анархисты признают, что социальные обычаи меняются
вместе с обществом. То, что когда-то считалось «нормальным» или
«естественным», может стать восприниматься как угнетение и ненависть. Это происходит потому, что «представление о добре или зле
меняется в зависимости от степени развития интеллекта или
приобретенных
знаний.
В
нем
нет
ничего
неизменного» [Kropotkin, Там же, p. 92]. Только устранив мертвую руку прошлого, этическая база общества может развиваться и расти вместе с
составляющими его людьми (смотрите главу A.2.19 для обсуждения
анархистской этики).
Мы также хотели бы отметить, что законы (или «Закон») также
ограничивают развитие этического или морального чувства человека.
Это происходит потому, что они снимают с них ответственность за
определение того, является ли что-то правильным или неправильным.
Все, что им нужно знать, это то, законно ли это действие. Мораль поступка не имеет значения. Такая «национализация» этики очень
удобна для капиталиста, правительства или другого эксплуататора.
Кроме того, капитализм ограничивает развитие этики индивида, поскольку создает среду, в которой эту этику можно купить. Процитируем шекспировского «Ричарда III»:
«2-й убийца: Вроде бы еще капля совести осталась.
1-й убийца: А ты вспомни, сколько нам денег отвалят, когда
дело будет сделано.
2-й убийца: Черт подери, я и забыл про деньги. Пусть умрет!
1-й убийца: А где ж она теперь, твоя совесть?
2-й убийца: У герцога Глостера в кошельке».
Поэтому, коль скоро «Закон» защищает права личности, он создает необходимые условия (такие как деперсонализация этики, существование концентрации богатства и т.д.) для подрыва индивидуального этического поведения, а значит и уважения к правам других людей. Как сказал английский либертарный социалист Эдвард Карпентер, «я думаю, что мы можем с полным основанием сделать следу458

ющее общее заявление, а именно, что законная собственность является, по сути, негативной и антисоциальной вещью, и что, если она
не дополнена или не смягчена человеческими отношениями, она
наверняка окажется позитивно вредной. На самом деле, если главный аргумент человека – “Закон это позволяет”, вы можете быть
уверены, что он замышляет что-то плохое!». Государство заставляет человека вступать в отношения с управляющим органом. Это означает, по словам анархиста Дж. Б. Смита, «отнять у человека его
непосредственный интерес к жизни и к своему окружению... притупить его нравственное чувство... научить, что он никогда не должен полагаться на себя... [но] на небольшую часть людей, которые
избраны, чтобы делать все... [что] в значительной степени разрушает его [или ее] восприятие добра и зла» [цит. по: William R.
McKercher, Freedom and Authority, p. 48 and p. 67f]
Индивидуальные права, по мнению анархистов, лучше всего защищены в социальной среде, основанной на самоуважении и симпатии. Обычай, поскольку он основан на результатах многочисленных
индивидуальных действий и мыслей, отражает (и таким образом поощряет развитие) индивидуальных этических норм и, следовательно,
обобщенного уважения к другим. Таким образом, «при анархизме все
правила и законы будут не более чем предложениями для руководства присяжных, которые будут судить не только о фактах, но и о
законе, справедливости закона, его применимости к данным обстоятельствам, а также о наказании или ущербе, который будет
нанесен в случае его нарушения... При анархизме закон будет
настолько гибким, что он будет подстраиваться под каждую чрезвычайную ситуацию и не будет нуждаться в изменениях. И он будет считаться справедливым пропорционально своей гибкости, а не
как
сейчас
пропорционально
своей
жесткости» [Benjamin
Tucker, The Individualist Anarchists, pp. 160-1]. Такер, как и другие
анархо-индивидуалисты, считал, что роль присяжных была очень
значительной в английской традиции общего права и что они были
постепенно выхолощены государством. Эта система присяжных, основанная на общем праве/обычае, могла бы стать средством обеспечения справедливости в свободном обществе.
Терпимость к другим людям в гораздо большей степени зависит
от установок данного общества, чем от его системы законов. Другими
словами, даже если закон уважает права личности, если другие члены
общества не одобряют какое-либо действие, они могут и будут дей459

ствовать, чтобы остановить его (или ограничить права личности). Все,
что может сделать закон, это попытаться предотвратить это, но, учитывая силу общественных обычаев, это часто ограничено по масштабам, и приходится ждать, пока люди не признают необходимость перемен. Нет необходимости говорить о том, что правительства могут
быть и были гораздо более активны в отрицании и игнорировании
индивидуальных прав, поэтому обращение к ним за справедливостью,
мягко говоря, проблематично!
Как таковые, анархисты хорошо знают, что социальные обычаи
могут быть угнетающими, и, как обсуждалось в главе I.5.6, выступают
за прямые действия угнетенных меньшинств для борьбы с любой тенденцией к «диктатуре большинства». Анархисты, как полагал Кропоткин, «менее всего склонен недооценивать роль, которую самоутверждение личности играло в развитии человечества». Однако
это «часто представляло, и продолжает представлять, нечто совершенно отличное и нечто более обширное и глубокое, чем та мелочная, неразумная умственная узость, которую большинство писателей выдает за “индивидуализм” и “самоутверждение”». «Возмущение личностей против этих учреждений [взаимной помощи] всегда принимало двоякий характер»: при одном личность восстает и
стремится «к очищению старых учреждений от чуждых им элементов, или к выработке высших форм свободного общежития, основанных, опять-таки, на началах Взаимной Помощи», и те, кто стремится «разрушить охранительные учреждения взаимной поддержки, с тем, чтобы на место их поставить свой собственный произвол, и таким образом увеличить свои собственные богатства и
усилить свою собственную власть» [Взаимопомощь как фактор
эволюции, С. 11-2]. Мы стремимся поддерживать и поощрять первых.
Однако, признавая потенциальную тиранию обычая, анархисты
подчеркивают, что, во-первых, это естественная часть человеческого
общества, а во-вторых, она ничтожна по сравнению с фактической тиранией государства и законов, которые оно навязывает обществу в интересах немногих. Факты, которые, нет необходимости говорить, правящие элиты стараются скрыть. Как объяснял Кропоткин, «все наше
воспитание – религиозное, историческое, юридическое и социальное
– проникнуто мыслью, что человек, предоставленный самому себе,
становится диким зверем. При отсутствии власти люди грызлись
бы между собой; от “толпы” нельзя ожидать ничего другого, кроме
460

животности и войны каждого против всех. Эта человеческая толпа
погибла бы, если бы над ней не были избранники... Именно они не допускают всеобщей драки всех против всех». Он утверждал, что это
чепуха, поскольку «научное изучение развития человеческих обществ и учреждений приводит нас к совершенно другим выводам.
Оно нам показывает, что обычаи и приемы, созданные человечеством в целях взаимной помощи, защиты и мира вообще, были выработаны именно “толпой” без имени. И именно эти обычаи позволили человеку, как и существующим в наше время животным видам,
выжить в борьбе за существование». Представление о том, что государство было просто инструментом народа, вряд ли подтверждается
историей и современной практикой, поскольку государство и его законы «ничего не внесли в течение истории, кроме того, что было уже
выработано в обществе обычным правом» и добавили к
ним «несколько новых правил, сделанных в интересах богатых, вооруженных и воинов» [Современная наука и анархия]. Неудивительно, что государство извращает социальные обычаи в своих собственных интересах и интересах экономически и социально сильных:
«Но когда общество разделилось на два враждебных класса, из
которых один хотел установить свое господство, а другой стремился избежать его ига, между ними завязалась борьба. В наши дни
победитель старается закрепить совершившийся факт, сделать
его неоспоримым, святым и почитаемым, пользуясь всем тем, чему
поклоняются побежденные. Закон появляется на сцену; его санкционирует священник, а воин предоставляет к его услугам свой меч.
Закон стремится утвердить обычаи, выгодные для господствующего меньшинства... Но если Закон представлял бы собою сборник
предписаний, выгодных только для господствующих классов, то он
не был бы принят, и никто не подчинился бы ему. Вот почему законодатели положили в основу своего кодекса оба течения обычаев...
морали и солидарности, выработанные совместной жизнью, и положения, санкционирующие неравенство. Обычаи, необходимые для
существования общества, ловко совмещены в этом кодексе с принципами, выгодными для господствующих классов и требуют к себе
одинакового уважение со стороны народа... Вот каков Закон; свой
двойственный характер он сохранил и до сих пор» [Кропоткин, Речи
бунтовщика].
Другими словами, закон "использовал социальные чувства человека, чтобы добиться принятия не только моральных предписаний,
461

которые были приемлемы для человека, но и постановлений, полезных только для меньшинства эксплуататоров, против которых он мог
бы восстать" [Kropotkin, цит. по: Malatesta, Anarchy, pp. 24-5]
Поэтому анархисты утверждают, что государственные институты
не только не нужны для создания этического общества (т.е. общества,
основанного на уважении индивидуальности), но и активно подрывают такое общество. То, что экономически и политически влиятельные
люди утверждают, что государство является необходимым условием
для свободного общества и индивидуального пространства, вряд ли
удивительно, поскольку, по словам Малатесты, правящая элита «не
может долго сохранять себя, не скрывая свою истинную природу за
притворством общей пользы... она не может навязать признание
привилегий немногих, если она не притворяется защитницей прав
всех» [Там же, p. 24]. Таким образом, законы «поддерживают правительственную машину, которая гарантирует Капиталу эксплуатацию и захват всех богатств» и «стрем[ятся] облегчить эксплуатацию рабочего капиталистом» [Кропоткин, Там же]. И люди, «жаждущие свободы, начинают попытки получить ее, умоляя
своих хозяев быть достаточно добрыми, чтобы защитить их, изменив законы, которые эти хозяева сами же и создали!» [Kropotkin, Anarchism, p. 200].
Поэтому важно помнить, для чего существует государство, и какие бы действия и права оно ни продвигало для индивида, оно существует для защиты сильных от бессильных. Любые права человека,
признанные государством, являются продуктом социальной борьбы и
существуют благодаря победам в классовой войне, а не по доброте
правящих элит. Кроме того, капитализм сам по себе подрывает этические основы любого общества, поощряя людей привыкать обманывать
своих собратьев и относиться к ним как к конкурентам, против которых оправданы любые средства. Таким образом, капитализм подрывает основной социальный контекст и обычаи, в которых развивается
личность и которые необходимы ей для того, чтобы стать полностью
человечной и свободной. Неудивительно, что для введения свободного рынка всегда требовалось сильное государство – во-первых, для
защиты богатства от все более бесправных людей, а во-вторых, для того, чтобы попытаться удержать общество вместе, поскольку капитализм разрушает социальную ткань, которая делает общество достойным жизни.
462

Более подробно об этом вопросе можно прочитать в классическом эссе Кропоткина «Закон и Власть» (содержится в книге «Речи
бунтовщика»).
I.7.4 Капитализм защищает индивидуальность?
В условиях, когда многие утверждают, что любая форма социализма уничтожит свободу (а значит, и индивидуальность), стоит задуматься о том, действительно ли капитализм защищает индивидуальность. Ответ должен быть отрицательным. Капитализм создает стандартизацию, которая помогает исказить индивидуальность, а тот факт,
что индивидуальность существует при капитализме, говорит больше о
человеческом духе, чем о капиталистических социальных отношениях.
Почему же система, основанная, казалось бы, на идее индивидуальной выгоды, приводит к такому омертвлению личности? Есть четыре основные причины:
1. Капитализм порождает иерархическую систему, которая подавляет самоуправление во многих сферах жизни;
2. Отсутствие общности, которая не обеспечивает необходимой
поддержки для поощрения индивидуальности;
3. Психологическое воздействие «индивидуальной выгоды», когда
она отождествляется исключительно с денежной выгодой (как
при капитализме);
4. Влияние конкуренции на создание конформизма и бездумного
повиновения авторитету.
Мы уже неоднократно обсуждали первый пункт (смотрите,
например, подраздел B.4). По словам Эммы Гольдман, при капитализме
человек «должен
продавать
свой
труд»,
поэтому
его «склонности и суждения подчинены воле хозяина». Это, естественно, подавляет индивидуальную инициативу и навыки, необходимые для того, чтобы знать и выражать собственное мнение.
Это «обрекает миллионы людей быть просто ничтожествами, живыми трупами без оригинальности и инициативы... которые
накапливают горы богатства для других и платят за это серым,
скучным и жалким существованием для себя». «Не может быть
свободы в широком смысле этого слова, – подчеркнул Гольдман, –
пока корыстные и коммерческие соображения играют важную роль
463

в определении личного поведения» [Red Emma Speaks, p. 50]. Отсюда Букчин:
«С вытеснением сообщества рыночной системой... мы наблюдаем сопутствующее вытеснение самой личности. Как духовные и
институциональные узы, связывавшие людей в яркие социальные
отношения, разрушаются массовым рынком, так и жилы, обеспечивающие субъективность, характер и самоопределение, лишаются
формы и смысла. Изолированное, кажущееся автономным эго “современности” оказывается всего лишь шелухой некогда достаточно
цельной личности, чья полнота как эго была возможна потому, что
она была укоренена в достаточно цельной и полной общности» [The
Ecology of Freedom, p. 211].
Что касается первого пункта, то, учитывая социальные отношения, на которых он основан, капитализм не может способствовать развитию индивидуальности, а только вредит ей. Как утверждал Кропоткин, «то подчинение[] людям, признанным высшими, то преклонение[] перед метафизическими существами... ведет только к умственному рабству, к принижению личной предприимчивости» [Современная наука и анархия]. Что касается второго пункта, то мы уже обсуждали его выше и не будем повторяться (смотрите
подраздел I.7). Последние два пункта заслуживают более подробного
обсуждения, и мы сделаем это здесь.
Если говорить в первую очередь о третьем пункте, то когда подобная «жадность» становится ведущим аспектом жизни человека (и
общества, в котором он живет), он обычно приносит в жертву собственное эго. Вместо того, чтобы человек доминировал над своей
«жадностью», «жадность» доминирует над ним, и в итоге он оказывается одержим одним из аспектов самого себя. Этот «эгоизм» скрывает
бедность эго, которое его практикует. Как утверждал либертарномарксистский психоаналитик Эрих Фромм:
«Эгоизм – это не любовь к себе, а прямая её противоположность. Эгоизм – это вид жадности, и, как всякая жадность, он
включает в себя ненасытность, в результате которой истинное
удовлетворение в принципе недостижимо. Алчность – это бездонный, истощающий человека колодец; человек тратит себя в бесконечных стараниях удовлетворить такую потребность, которая не
464

удовлетворяется никогда... человек такого типа далеко не в восторге от себя самого, что в глубине души он себя ненавидит.
Загадка этого кажущегося противоречия разрешается очень
легко: эгоизм коренится именно в недостатке любви к себе... В нём
нет внутренней уверенности, которая может существовать лишь
на основе подлинной любви и утверждения» [Бегство от свободы,
С. 91-2].
Другими словами, «эгоистичный» человек позволяет своей жадности доминировать над своим эго, и он приносит свою личность в
жертву этому новому Богу. Это ясно видел Макс Штирнер, который
осуждал «эгоист[ов] в обычном смысле, [которые] думают только о
своей выгоде, своекорыстны, трезвы, расчетливы», который приводит к тому, что эго «владеет какая-нибудь одна страсть, ради которой он жертвует остальными» [Единственный и его собственность, С. 70-1]. Как и все «призраки» (spooks), капитализм приводит к
самоотрицанию индивида и тем самым к обеднению индивидуальности. Поэтому неудивительно, что система, которая, казалось бы, основана на «эгоизме» и «индивидуализме», в конечном итоге ослабляет
индивидуальность.
Что касается четвертого пункта, то влияние конкуренции на индивидуальность столь же разрушительно. Действительно, «культура,
нацеленная на создание стандартизированных, специализированных, предсказуемых человеческих компонентов, не может найти
лучшего способа отшлифовать их, чем превратить все возможные
аспекты жизни в предмет конкуренции. “Победа” в этом отношении не формирует стойких индивидуалистов. Она формирует роботов-конформистов» [George Leonard, цит. по: Alfie Kohn, No
Contest: The Case Against Competition, p. 129]. Почему так?
Конкуренция основана на том, чтобы превзойти других, а это
возможно только в том случае, если вы делаете то же самое, что и они.
Однако индивидуальность – это самое уникальное, что есть на свете,
и «уникальные характеристики по определению не могут быть
ранжированы, а участие в процессе ранжирования требует существенного соответствия». Обширные исследования влияния конкуренции говорят о том, что она на самом деле «поощряет ранговое соответствие», а также подрывает «существенный и подлинный вид
индивидуализма», ассоциируемый такими свободными мыслителями,
как Торо [Alfie Kohn, Там же, p. 130 and p. 129]. Помимо того, что кон465

куренция обедняет индивидуальность, поощряя конформизм, она
также делает нас менее свободомыслящими и бунтарями:
«Отношение к властям и общее поведение имеют значение в
тех соревнованиях, которые проводятся в офисе или аудитории. Если я хочу получать самые высокие оценки в классе, я вряд ли стану
оспаривать версию учителя по той или иной теме. Через некоторое
время я могу вообще перестать мыслить критически... Если люди
склонны “идти вместе, чтобы быть вместе”, то еще больше стимулов идти вместе, когда цель – быть номером один. В офисе или на
заводе, где коллеги по работе являются конкурентами, опередить
следующего человека в продвижении по службе означает угодить
начальнику. Конкуренция действует, чтобы погасить прометеев
огонь бунтарства» [Там же, p. 130].
В главе I.4.11 мы отметили, что когда художественное задание
превращается в конкурс, в работах детей проявляется значительно
меньше спонтанности и креативности. Другими словами, конкуренция
снижает креативность и, следовательно, индивидуальность, потому
что творчество «антиконформистское по своей сути: это не что
иное, как процесс уникального (idiosyncratic) мышления и принятия
риска. Конкуренция подавляет этот процесс». Поэтому конкуренция приводит к сужению нашей жизни, отказу от новых вызовов в
пользу стремления победить и быть «успешным». Это превращает «жизнь в серию состязаний [и] превращает нас в осторожных,
послушных людей. Мы не блистаем как личности и не принимаем
коллективных действий, когда участвуем в гонке» [Kohn, Там же, p.
130 and p. 131].
Итак, далеко не защищая индивидуальность, капитализм ставит
множество барьеров (как физических, так и ментальных) на пути людей, которые пытаются выразить свою свободу. Анархизм существует
именно потому, что капитализм не создал того свободного общества, о
котором заявляли его сторонники.

466

I.8 Показывает ли революционная Испания, что либертарный социализм может работать на практике?
Да. Революционная Испания «показывает вам, каковы люди,
когда они пытаются вести себя как люди, а не как винтики капиталистической машины» [George Orwell, Orwell in Spain, p. 254]. В
центре преобразований стояли НКТ (Национальная конфедерация
труда, анархо-синдикалистский профсоюз) и ФАИ (Федерация Анархистов Иберии). Как выразился Мюррей Букчин:
«В Испании миллионы людей взяли в свои руки крупные сегменты экономики, коллективизировали их, управляли ими, даже
отменили деньги и жили по коммунистическим принципам труда и
распределения – и все это в разгар ужасной гражданской войны, но
без хаоса или даже серьезных потрясений, которые предсказывали и
продолжают предсказывать авторитарные “радикалы”. Действительно, во многих коллективизированных районах эффективность,
с которой работало предприятие, намного превышала эффективность аналогичного предприятия в национализированном или
частном секторах. Этот “зеленый росток” революционной реальности имеет для нас большее значение, чем самые убедительные теоретические аргументы в пользу обратного. В этом отношении не
анархисты являются “несбыточными мечтателями”, а их оппоненты, которые отвернулись от фактов или бесстыдно скрывают
их» ["Introductory Essay," The Anarchist Collectives, Sam Dolgoff
(ed.), p. xxxix].
Анархист и деятель НКТ Гастон Леваль отмечает, что в тех областях, которые победили фашистское восстание 19 июля 1936 года,
произошла глубокая социальная революция, основанная, в основном,
на анархистских идеях:
«В Испании в течение почти трех лет, несмотря на гражданскую войну, унесшую миллион жизней, несмотря на противодействие политических партий... эта идея либертарного коммунизма
была воплощена в жизнь. Очень быстро более 60% земли было коллективно обработано самими крестьянами, без помещиков, без
начальников, без введения капиталистической конкуренции для
стимулирования производства. Почти во всех отраслях промышленности, на заводах, фабриках, мельницах, в мастерских, на
467

транспорте, в коммунальном хозяйстве рядовые рабочие, их революционные комитеты и синдикаты реорганизовали и управляли
производством, распределением и коммунальным хозяйством без
капиталистов, высокооплачиваемых менеджеров и власти государства.
Даже больше: различные аграрные и промышленные коллективы немедленно установили экономическое равенство в соответствии с основным принципом коммунизма: “От каждого по способностям, каждому по потребностям”. Они координировали свои усилия через свободные ассоциации в целых регионах, создавали новые
богатства, увеличивали производство (особенно в сельском хозяйстве), строили больше школ и улучшали коммунальное обслуживание. Они установили не буржуазную формальную демократию, а
подлинную низовую функциональную либертарную демократию,
где каждый человек непосредственно участвовал в революционном
переустройстве общественной жизни. Они заменили войну между
людьми, “выживание сильнейшего”, универсальной практикой взаимопомощи, и заменили соперничество принципом солидарности...
Этот опыт, в котором прямо или косвенно участвовали около
восьми миллионов человек, открыл новый образ жизни для тех, кто
искал альтернативу антисоциальному капитализму, с одной стороны, и тоталитарному государственному фальшивому социализму – с другой» [Там же, pp. 6-7].
Таким образом, около восьми миллионов человек прямо или
косвенно участвовали в новой экономике, основанной на либертарности, в течение того короткого времени, когда она смогла выстоять перед военными нападениями фашистов, атаками и саботажем коммунистов и республиканского государства. Это само по себе говорит о
том, что либертарные социалистические идеи носят практический характер.
Чтобы читатель не подумал, что Леваль и Букчин преувеличивают достижения и игнорируют неудачи испанских коллективов, в
следующих главах мы представим конкретные детали и ответим на
некоторые возражения, часто выдвигаемые дезинформированными
критиками. Мы постараемся представить объективный анализ революции, ее многочисленных успехов, сильных и слабых сторон, допущенных ошибок и возможных уроков, которые можно извлечь из этого опыта, как из успехов, так и из неудач. Однако это вряд ли будет
справедливо по отношению к коллективизации, поскольку она «при468

нимала бесконечное разнообразие форм от деревни к деревне, и даже
в различных коллективизированных фирмах в городах... присутствовал элемент импровизации и исключительных условий военного времени, в которых находилась страна (т.е. войны против фашизма), и договоренности имели как свои недостатки, так и свои
положительные стороны» [Jose Peirats, The CNT in the Spanish
Revolution, vol. 1, p. 223].
Эта революция под влиянием либертарности (как правило) игнорируется историками, или о ее существовании упоминается
вскользь. Некоторые так называемые историки и «объективные исследователи» оклеветали ее и лгали (когда не игнорировали) о роли,
которую играли в ней анархисты. Коммунистические истории особенно ненадежны (если использовать вежливое слово для обозначения их
деятельности), но, похоже, что почти каждая политическая точка
зрения делала это (включая либеральную, так называемую правую
«либертарианскую», сталинистскую, троцкистскую, марксистскую и
так далее). Поэтому любая попытка исследовать, что на самом деле
произошло в Испании и какова была роль анархистов в этом, сопряжена с большими трудностями. Более того, позитивная роль, которую
анархисты сыграли в революции, и положительные результаты наших
идей при их практическом применении также преуменьшаются, если
не игнорируются. Действительно, искажения испанского анархистского движения просто поражают воображение (смотрите замечательную
книгу Джерома Р. Минца «Анархисты Каса Вьехас» (The Anarchists
of Casa Viejas) и статью Х. Ромеро Мауры «Испанский случай» (The
Spanish case) [Anarchism Today, J. Joll and D. Apter (eds.)], где опровергаются многие стандартные утверждения и искажения историков
об испанском анархистском движении). Мифы, порожденные марксистами различных оттенков, пожалуй, не стоит и говорить, что они
наиболее обширны (ответ на некоторые из наиболее распространенных мифов смотрите в приложении «Марксисты и испанский анархизм»).
Все, что мы можем сделать здесь, это представить краткое описание произошедшей социальной революции и попытаться разрушить
несколько мифов, которые были созданы вокруг деятельности НКТ и
ФАИ в те годы. Мы должны подчеркнуть, что это может быть лишь
кратким введением в испанскую революцию. Мы концентрируемся на
экономических и политических аспектах революции, поскольку не
можем охватить все. Однако мы должны упомянуть о социальных
469

преобразованиях, которые произошли по всей нефашистской Испании. В ходе революции традиционные социальные отношения между
мужчинами и женщинами, взрослыми и детьми, индивидом и личностью были изменены, изменены в либертарном ключе. Боевик НКТ
Абель Пас дал хорошее представление о том, что произошло:
«Промышленность находится в руках рабочих, и во всех производственных центрах развеваются красные и черные флаги, а также надписи, сообщающие о том, что они действительно стали коллективами. Революция кажется всеобщей. Изменения очевидны и в
социальных отношениях. Былые барьеры, которые раньше произвольно разделяли мужчин и женщин, разрушены. В кафе и других
общественных местах происходит такое смешение полов, которое
раньше было просто немыслимо. Революция привнесла в социальные
отношения братский характер, который углубляется с практикой
и ясно показывает, что старый мир мертв» [Durruti: The People
Armed, p. 243].
Социальные преобразования расширили возможности отдельных людей, а те, в свою очередь, преобразовали общество. Боевиканархист Энрикета Ровира представляет яркую картину самоосвобождения, которое принесла революция:
«Атмосфера тогда, чувства были очень особенными. Это было
прекрасно. Ощущение... как бы это сказать... власти, не в смысле
господства, а в смысле того, что все находится под нашим контролем, ни под чьим. Возможности. У нас было все. У нас была
Барселона: Она была наша. Вы выходили на улицы, и они были наши:
здесь – НКТ, там – комитет того или другого. Все было совершенно по-другому. Полно возможностей. Чувство, что вместе мы
действительно можем что-то сделать. Что мы можем все изменить» [цит. по: Martha A. Ackelsberg and Myrna Margulies
Breithart, "Terrains of Protest: Striking City Women", pp. 151-176, Our
Generation, vol. 19, No. 1, pp. 164-5].
Более того, преобразование общества, произошедшее во время
революции, распространилось на все сферы жизни и работы. Например, во время революции «был создан профсоюз работников здравоохранения, настоящий эксперимент в социализированной медицине.
Они оказывали медицинскую помощь, открывали больницы и клиники» [Juan Gomez Casas, Anarchist Organisation: The History of the
470

FAI, p. 192]. Мы обсуждаем этот пример довольно подробно в главе
I.5.12 и поэтому не будем делать этого здесь. Мы просто подчеркиваем,
что этот подраздел является лишь введением в то, что произошло, и
не обсуждает (да и не может обсуждать) все аспекты революции. Мы
просто даем обзор, освещая либертарные аспекты революции, способы организации самоуправления рабочих, как организовывались коллективы и что они делали.
Нет необходимости говорить о том, что в ходе революции было
допущено множество ошибок. Мы указываем и обсуждаем некоторые
из них в дальнейшем. Более того, многое из того, что произошло, не
совсем соответствовало тому, что многие считают основными этапами
коммунистической (либертарной или иной) революции. Также, следует подчеркнуть, что многое из этого не отражало заявленных до революции целей самого НКТ. В экономическом плане, например, сами
коллективы были неожиданным развитием, основанным на либертарных принципах, но также отражающим реальность ситуации, в которой оказались боевики НКТ. То же самое можно сказать и о том, что
немногие коллективы вышли за рамки мютюэлизма или коллективизма, несмотря на то, что НКТ стремился к либертарнокоммунистической экономике. В политическом плане страх перед победой фашистов заставил многих анархистов принять сотрудничество
с государством как меньшее зло. Однако отвергать Испанскую революцию из-за того, что она не соответствовала идеалам, заложенным
заранее горсткой революционеров, было бы сектантской и элитарной
глупостью. Ни одна революция рабочего класса не является чистой,
ни одна массовая борьба не лишена противоречий, ни одна попытка
изменить общество не является совершенной. «Не ошибается только
тот, кто ничего не делает», – как верно заметил Кропоткин
[Anarchism, p. 143]. Вопрос в том, создает ли революция систему институтов, которая позволит участникам обсуждать проблемы, с которыми они сталкиваются, изменять принятые решения и исправлять
допущенные ошибки. В этом испанская революция явно преуспела,
создав организации, основанные на инициативе, автономии и силе
людей рабочего класса.
Для получения дополнительной информации о социальной революции, антология Сэма Долгоффа «Анархистские коллективы» (Anarchist Collectives) является отличным отправным пунктом. Книга Гастона Леваля «Коллективы в испанской революции» (Collectives in the Spanish Revolution) – еще один важный
471

текст. «Анархисты в испанской революции» (Anarchists in the
Spanish Revolution) Хосе Пейраца и его трехтомная полуофициальная история «НКТ в испанской революции» (The CNT in the
Spanish Revolution) являются ключевыми работами. «Уроки испанской революции» (Lessons of the Spanish Revolution) Вернона Ричардса – отличная критическая анархистская работа о революции и роли анархистов. «Испания 1936-1939: Социальная революция и контрреволюция» (Spain 1936-1939: Social
Revolution and Counter-Revolution) (под редакцией Вернона
Ричардса) – полезный сборник статей того времени. Книга Абеля Паса «Дуррути в испанской революции» (на русском издана в 2 томах) – классическая биография самого известного боевика испанского
анархизма (это расширенная версия его более ранней книги «Дуррути: народ вооружен» (Durruti: The People Armed)).
Мнения Эммы Гольдман об испанской революции собраны в книге «Видение в огне» (Vision on Fire).
Книга Роберта Александера «Анархисты в гражданской
войне в Испании» (The Anarchists in the Spanish Civil War) является хорошим общим обзором роли анархистов в революции и
гражданской войне, как и книга Бернетта Боллотена «Гражданская
война в Испании» (The Spanish Civil War). В антологии Даниэля
Герена «Нет богов, нет господ» (No Gods, No Masters) есть два
раздела об испанской революции, один из них посвящен коллективам.
Прекрасное эссе Ноама Хомского «Объективность и либеральная
наука» (Objectivity and Liberal Scholarship) показывает, как либеральные книги о гражданской войне в Испании могут вводить в заблуждение, быть несправедливыми и по сути своей идеологическими (это
классическое эссе можно найти в книгах «Хомский об анархизме» (Chomsky on Anarchism), «Читая Хомского» (The Chomsky
Reader) и «Американская власть и новые мандарины» (American Power and the New Mandarins)). Книга Джорджа
Оруэлла «Памяти Каталонии» не может быть лучше в качестве
введения в тему (Оруэлл был в ополчении ПОУМ на Арагонском
фронте и находился в Барселоне во время Майских дней 1937 года).
Этот классический рассказ вместе с другими работами Оруэлла об
этом конфликте включен в антологию «Оруэлл в Испании» (Orwell in Spain). Книга Мюррея Букчина «Испанские
анархисты» (The Spanish Anarchists) – полезная история, но она
заканчивается как раз в момент начала революции, поэтому ее необ472

ходимо дополнить книгой «Вспомнить Испанию» (To Remember
Spain) и эссе «Оглядываясь на Испанию» (Looking Back at Spain).
Книга Стюарта Кристи «Мы, анархисты!» (We, The Anarchists!) –
это важная история Федерации анархистов Иберии.
I.8.1 Испанскую революцию нельзя использовать в качестве
модели для современных обществ?
Совсем наоборот. В революции участвовало больше городских
рабочих, чем сельских. Таким образом, хотя коллективизация действительно была широко распространена в сельской местности, революция также принесла свои плоды в городах и в промышленности.
В целом, «регионами, наиболее затронутыми» коллективизацией, «были Каталония и Арагон, где было задействовано около 70
процентов рабочей силы. В целом по республиканской территории
было задействовано около 800 000 человек на земле и чуть более
миллиона в промышленности. В Барселоне рабочие комитеты взяли
под контроль все службы, нефтяную монополию, судоходные компании, фирмы тяжелого машиностроения, такие как “Вулкано”,
автомобильную компанию Форда, химические компании, текстильную промышленность и множество мелких предприятий... Такие
службы, как водо-, газо- и электроснабжение, работали под новым
руководством уже через несколько часов после штурма казарм
Атаразанас... Перепрофилирование соответствующих заводов на
военное производство означало, что металлургические предприятия к 22 июля начали выпускать вооруженные автомобили... Промышленные рабочие Каталонии были самыми квалифицированными
в Испании.... Одним из самых впечатляющих подвигов тех первых
дней было возрождение системы общественного транспорта в то
время, когда улицы все еще были замусорены и забаррикадированы».
Через пять дней после прекращения боев в Барселоне работало 700
трамвайных вагонов вместо обычных 600, все они были раскрашены в
черно-красные цвета НКТ-ФАИ [Antony Beevor, The Spanish Civil
War, pp. 91-2].
Около 75% испанской промышленности было сосредоточено в
Каталонии, оплоте анархистского рабочего движения, и там произошла широкомасштабная коллективизация фабрик. Как справедливо
заметил Сэм Долгофф, это «решительно опровергает утверждение,
что анархистские организационные принципы неприменимы в промышленных районах, а если и применимы, то только в примитивных аграрных обществах или в изолированных экспериментальных
473

сообществах» [The Anarchist Collectives, pp. 7-8]. Согласно Августину Сухи:
«Коллективизировать и поставить на прочный фундамент
промышленность, в которой занято почти четверть миллиона
текстильщиков на десятках фабрик, разбросанных по многочисленным городам, – дело непростое. Но барселонский синдикалистский
текстильный профсоюз совершил этот подвиг за короткое время.
Это был чрезвычайно важный эксперимент. Диктатура боссов была свергнута, а заработная плата, условия труда и производство
определялись рабочими и их избранными делегатами. Все функционеры должны были выполнять указания членов профсоюза и отчитываться непосредственно перед рабочими на рабочих местах и
профсоюзных собраниях. Коллективизация текстильной промышленности раз и навсегда разрушила легенду о том, что рабочие не
способны управлять большой и сложной корпорацией» [Там же, p.
94].
Более того, Испания 1930-х годов не была отсталой, крестьянской страной, как иногда предполагается. В период с 1910 по 1930 год
промышленный рабочий класс вырос более чем в два раза и составил
более 2 500 000 человек. Это составляло чуть более 26% трудоспособного населения (по сравнению с 16% двадцатью годами ранее). В 1930
году только 45% работающего населения было занято в сельском хозяйстве [Ronald Fraser, The Blood of Spain, p. 38]. Только в Каталонии 200 000 рабочих были заняты в текстильной промышленности и
70 000 – в металлообработке и машиностроении. Это сильно отличалось от ситуации в России в конце Первой мировой войны, где городской рабочий класс составлял всего 10% населения.
К 1930-м годам капиталистические общественные отношения
проникли и в сельскую экономику: сельское хозяйство было ориентировано на мировой рынок, а около 90% сельскохозяйственных земель
находилось в руках буржуазии [Fraser, там же, p. 37]. Таким образом,
к 1936 году сельское хозяйство было преимущественно капиталистическим, а испанский агробизнес использовал большое количество рабочих, которые либо не имели достаточно земли, чтобы содержать себя, либо были безземельными. Рабочее движение в испанской сельской местности в 1930-х годах как раз и опиралось на эту многочисленную группу сельских наемных работников (например, социалистический профсоюз земельных работников ВСТ в 1933 году насчитывал
474

451 000 членов, что составляло 40% от общего числа его членов). В
России во время революции 1917 года сельское хозяйство состояло в
основном из мелких ферм, на которых крестьянские семьи работали в
основном для собственного пропитания, обменивая или продавая излишки.
Поэтому испанскую революцию нельзя отбросить как продукт
доиндустриального общества. Городские коллективизации произошли
преимущественно в наиболее промышленно развитой части Испании
и показывают, что анархистские идеи применимы к современным обществам. Действительно, отбросив марксистские мифы, НКТ организовала большинство профсоюзов городского рабочего класса, а сельскохозяйственные рабочие составляли меньшинство ее членов (к 1936
году НКТ начала набирать силу в Мадриде, который ранее был оплотом социализма, в то время как основная область роста ВСТ в 1930-х
годах, по иронии судьбы, был связан с сельскими рабочими). Революция в Испании была делом рук (в основном) сельских и городских
наемных рабочих (вместе с бедными крестьянами), боровшихся с хорошо развитой капиталистической системой.
Таким образом, анархическая революция в Испании имеет много
уроков для революционеров в развитых капиталистических странах и
не может быть отброшена как продукт промышленной отсталости.
Основная сила анархистского движения находилась в городах, и неудивительно, что социальная революция произошла как в наиболее
развитых промышленных районах, так и на земле.
I.8.2 Как анархисты смогли заручиться массовой поддержкой населения в Испании?
Революционный анархизм был представлен в Испании в 1868
году Джузеппи Фанелли, соратником Михаила Бакунина, и нашел
благодатную почву как среди рабочих, так и среди крестьян. Те историки, которые с ликованием отмечают, что Бакунин послал человека,
не говорившего по-испански, распространять свои идеи в Испании,
забывают, насколько близки друг к другу латинские языки. Фанелли
был более чем понятен своим испано- и каталонскоговорящим слушателям, которые, надо отметить, уже были знакомы с идеями Прудона.
Главная причина, по которой идеи Бакунина получили такую готовую поддержку в Испании, заключалась в том, что они отражали
идеи, которые крестьяне уже разработали сами. Крестьяне поддержали анархизм из-за сельской традиции иберийского коллективизма,
существовавшей на протяжении многих поколений. Городские рабо475

чие поддерживали его, потому что его идеи прямого действия, солидарности и свободной федерации профсоюзов соответствовали их потребностям в борьбе против капитализма и государства. Ни тем, ни
другим не нужно было объяснять, что капитализм является угнетающим и эксплуататорским, и что государство существует для защиты
этой классовой системы. Кроме того, многие испанские рабочие хорошо понимали опасность централизации, а республиканская традиция
в Испании находилась под сильным влиянием федералистских идей
(отчасти взятых из работ Прудона, популяризированных Пи-иМаргалем, который вскоре стал президентом Первой республики).
Движение распространялось между селом и городом, когда городские
профсоюзные организаторы и анархистские боевики посещали деревни, а крестьяне и безземельные сельскохозяйственные рабочие приезжали в промышленные города, такие как Барселона, в поисках работы.
Таким образом, с самого начала анархизм в Испании был связан
с рабочим движением (как того и хотел Бакунин), и поэтому у анархистов была практическая область для применения своих идей и распространения анархистского послания. Применяя свои принципы в повседневной жизни, анархисты в Испании добились того, что анархистские идеи стали общепринятыми и были приняты значительной частью населения.
Принятие анархизма невозможно отделить от структуры и тактики НКТ и его предшественников. Практика прямого действия и солидарности побуждала рабочих полагаться на себя, выявлять и решать
свои собственные проблемы. Децентрализованная структура анархистских профсоюзов оказывала воспитательное воздействие на их
членов. Обсуждая вопросы, борьбу, тактику, идеалы и политику на
профсоюзных собраниях, члены профсоюза воспитывали себя и, в
процессе самоуправления в борьбе, готовились к свободному обществу. Сама организационная структура НКТ обеспечивала доминирование анархистских идей и политическую эволюцию членов профсоюза. Как сказал один боец НКТ из Касас Вьехас, новые члены «просили
слишком многого, потому что им не хватало образования. Они думали, что могут добраться до неба без лестницы... они начинали
учиться... Была добрая воля, но не хватало образования. По этой
причине мы представляли идеи собранию, а плохие идеи отбрасывались» [цит. по: Jerome R. Mintz, The Anarchists of Casas Viejas, p.
27].
476

Именно работая на профсоюзных собраниях, анархисты оказывали влияние на своих товарищей по работе. Идея о том, что анархисты через ФАИ контролировали НКТ, является мифом. Например, не
все анархисты в НКТ были членами ФАИ. Почти все члены ФАИ были
также рядовыми членами НКТ, которые на равных участвовали в
профсоюзных собраниях. Анархисты не были членами ФАИ, что следует указать. Хосе Боррас Касакароса подтвердил, что «необходимо
признать, что ФАИ не вмешивалась в дела НКТ сверху или авторитарным образом, как это делали другие политические партии в
профсоюзах. Она делала это от основания через боевиков... решения,
которые определяли курс CNT, принимались под постоянным давлением этих боевиков». Хосе Кампос отметил, что боевики ФАИ «как
правило, отвергали контроль над конфедеральными комитетами и
принимали его только в особых случаях......Если кто-то предлагал
предложение на ассамблее, другие члены ФАИ поддерживали его,
обычно успешно. Таково было индивидуальное положение фаиста в
открытом собрании» [цит. по: Stuart Christie, We, the Anarchists, p.
62].
Этим объясняется успех анархизма в НКТ. Анархистские идеи,
принципы и тактика, представленные на профсоюзных собраниях,
оказались хорошими идеями и не были отброшены. Другими словами,
структура организации решающим образом влияла на содержание принимаемых решений, поскольку идеи, тактика, политика
профсоюза и так далее обсуждались членами профсоюза, и те из них,
которые лучше всего подходили для жизни членов профсоюза, принимались и реализовывались. Собрания НКТ показали обоснованность аргументов Бакунина в пользу самоуправляемых профсоюзов
как средства обеспечения контроля рабочих над своей судьбой и организацией. По его словам, профсоюзные «секции могли защищать
свои права и свою автономию [против профсоюзной бюрократии]
только одним способом: рабочие созывали общие собрания членов...
На этих больших собраниях секций вопросы, стоявшие на повестке
дня, подробно обсуждались, и на них преобладало самое прогрессивное мнение» [Bakunin on Anarchism, p. 247]. НКТ был построен на
таких «народных собраниях», с тем же радикализирующим эффектом.
Он показал на практике, что боссы (как капиталистические, так и
профсоюзные) не нужны – рабочие могут управлять своими делами
напрямую. Как школа для анархизма она не могла быть лучше, поскольку показала, что анархистские принципы не утопичны. Основы477

ваясь на самоуправлении рабочих в классовой борьбе, НКТ готовила
своих членов к самоуправлению в революции и новом обществе.
Испанская революция также показывает важность анархистского
образования и средств массовой информации. В стране с очень высоким уровнем неграмотности распространялось огромное количество
литературы о социальной революции, которая зачитывалась на собраниях для тех, кто не умел читать. Анархистские идеи широко обсуждались: «Были десятки тысяч книг, памфлетов и трактатов, огромные и смелые культурные и народные образовательные эксперименты (школы Феррера), которые достигли почти каждой деревни
и хутора по всей Испании» [Sam Dolgoff, The Anarchist Collectives,
p. 27]. Обсуждение политических, экономических и социальных идей
шло непрерывно, и «centro [зал местных профсоюзов] стал местом
сбора для обсуждения социальных вопросов, мечтаний и планов на
будущее. Те, кто стремился научиться читать и писать, сидели вокруг... и учились» [Mintz, там же, p. 160]. Один боевик-анархист описывал это следующим образом:
«С какой радостью принимали ораторов на каждом собрании...
В тот вечер мы говорили обо всем: о правящем неравенстве режима
и о том, что человек имеет право на жизнь без эгоизма, ненависти,
без войн и страданий. Нас позвали в другой раз, и собралась толпа
больше, чем в первый раз. Так пуэбло [народ (исп.)] начало развиваться, борясь с нынешним режимом, чтобы завоевать что-то, чем
они могли бы себя обеспечить, и мечтая о том дне, когда можно будет создать то общество, которое одни изображают в книгах, другие передают из уст в уста. Жадные до знаний, они читали все подряд, спорили, обсуждали и болтали о различных способах идеального
социального существования» [Perez Cordon, цит. по: Mintz, там же, p.
158]
Газеты и периодические издания были чрезвычайно важны. К
1919 году более чем в 50 городах Андалусии выходили собственные
либертарные газеты. К 1934 году членство в НКТ составляло около
миллиона человек, а анархистская пресса охватывала всю Испанию. В
Барселоне НКТ издавал ежедневную газету «Solidaridad Obrera» (Рабочая солидарность) тиражом 30 000 экземпляров. Журнал
ФАИ «Tierra y Libertad» (Земля и воля) выходил тиражом 20 000
экземпляров. В Хихоне выходил журнал «Vida Obrera» (Рабочая
жизнь), в Севилье «El Productor» (Производитель) и в Сараго478

се «Accion y Cultura» (Действие и культура), каждый из которых
имел большой тираж. Их было гораздо больше.
Помимо руководства борьбой, организации профсоюзов, выпуска книг, газет и периодических изданий, анархисты также организовывали либертарные школы, культурные центры, кооперативы, анархистские группы (ФАИ), молодежные группы (Либертарная молодежь) и женские организации (движение Свободные женщины). Они
применяли свои идеи во всех сферах жизни и таким образом обеспечивали, чтобы обычные люди видели, что анархизм практичен и актуален для них.
В этом заключалась большая сила испанского анархистского
движения. Это было движение, «которое не только обладало революционной идеологией, но и было способно мобилизовать действия
вокруг целей, прочно укоренившихся в жизни и условиях рабочего
класса... Именно эта способность периодически выявлять и выражать широко ощущаемые потребности и чувства, вместе с присутствием на уровне сообщества, стала основой силы радикального
анархизма и позволила ему создать массовую базу поддержки» [Nick
Rider, "The practice of direct action: the Barcelona rent strike of 1931", pp.
79-105, For Anarchism, David Goodway (Ed.), p. 99].
Историк Темма Каплан подчеркнула это в своей работе об андалузских анархистах. Она утверждала, что анархисты были «укоренены» в социальной жизни и создали «движение, прочно основанное
на культуре рабочего класса». Они «создали профсоюзы, группы по
интересам, такие как секции домохозяек, и широкие культурные ассоциации, такие как рабочие кружки, где читалась и обсуждалась
анархистская пресса». Их «большая сила... заключалась в слиянии
общинных и боевых профсоюзных традиций. В городах, где подавляющее большинство работало в сельском хозяйстве, профсоюзы
сельскохозяйственных рабочих отождествлялись с общиной в целом... анархизм... показал, что требования сельскохозяйственных
рабочих и пролетариев могут быть объединены с поддержкой общины для создания ситуации восстания... Было бы ошибкой...
утверждать, что “деревенский анархизм” в Андалусии отличался
от воинствующего юнионизма, или что это движение было суррогатной религией» [Anarchists of Andalusia: 1868-1903, p. 211, p.
207 and pp. 204-5].
Испанские анархисты, до и после создания НКТ, боролись на заводах и вне их за экономические, социальные и политические вопро479

сы. Отказ анархистов игнорировать любые аспекты жизни привел к
тому, что они нашли много желающих услышать их послание, основанное на идеях индивидуальной свободы. Такое послание не могло
не радикализировать рабочих, так как «требования НКТ шли гораздо
дальше, чем требования любого социал-демократа: с его акцентом
на истинное равенство, автогестию [самоуправление] и достоинство рабочего класса, анархосиндикализм выдвигал требования,
которые капиталистическая система не могла предоставить рабочим» [J. Romero Maura, "The Spanish case", pp. 60-83, Anarchism
Today, D. Apter and J. Joll (eds.), p. 79].
Забастовки, из-за отсутствия средств на проведение забастовок,
зависели от взаимопомощи, что способствовало развитию сильного
чувства солидарности и классового сознания у членов НКТ. В забастовках участвовали не только рабочие. Например, рабочие в Хересе
ответили боссам, импортирующим рабочих из Малаги, «собственным
оружием – бойкотом тех, кто использует штрейкбрехеров. Самые
заметные бойкоты были направлены против землевладельцев в
окрестностях Хереса, которые также имели коммерческие заведения в городе. Рабочие и их жены отказывались покупать там товары, а женщины располагались поблизости, чтобы отпугивать других покупателей» [Mintz, там же, p. 102].
Структура и тактика НКТ поощряли политизацию, инициативу и
организаторские способности его членов. Это был федеральный, децентрализованный орган, основанный на прямом обсуждении и принятии решений снизу вверх («Традицией НКТ было обсуждать и рассматривать все», как сказал один боевик). Кроме того, НКТ создал
жизнеспособный и практический пример альтернативного метода организации общества. Метод, который был основан на способности
простых людей самостоятельно управлять обществом и который на
практике показал, что специальные правящие органы нежелательны и
не нужны. Это породило революционный рабочий класс, подобного
которому мир редко видел. Как отметил Хосе Пейрац, «выше профсоюзного уровня НКТ была исключительно политической организацией..., социальной и революционной организацией для агитации и восстания» [Anarchists in the Spanish Revolution, p. 239]. НКТ была
организована таким образом, чтобы способствовать солидарности и
классовому сознанию. Её организация была основана на едином
профсоюзе (sindicato unico), который объединял всех рабочих одного рабочего места в один профсоюз. Вместо того чтобы организовы480

ваться по профессиям и таким образом разделять рабочих на множество различных профсоюзов, НКТ объединяла всех рабочих на рабочем месте в одну организацию, все профессии, квалифицированные и
неквалифицированные, были в одной организации, что повышало и
поощряло солидарность, а также увеличивало их боевую мощь, устраняя разделение внутри рабочей силы. Все профсоюзы в районе объединялись в местную федерацию, местные федерации – в региональную федерацию и так далее. Как утверждал Дж. Ромеро
Маура, «территориальная основа организационных связей объединяла всех рабочих одного района и способствовала укреплению солидарности рабочего класса сверх корпоративной [отраслевой или
профессиональной] солидарности» [Там же, p. 75].
Таким образом, структура НКТ способствовала укреплению классовой солидарности и сознания. Кроме того, будучи основанным на
прямом действии и самоуправлении, профсоюз обеспечивал, чтобы
рабочие привыкали управлять своей собственной борьбой и действовать от своего имени, напрямую. Это подготовило их к управлению
своими личными и коллективными интересами в свободном обществе
(что видно на примере успеха самоуправляемых коллективов, созданных в ходе революции). Таким образом, процесс самоуправляемой
борьбы и прямого действия готовил людей к необходимости социальной революции и анархического общества – он создавал, как утверждал Бакунин, семена будущего в настоящем.
Другими словами, «путь к радикализации... лежит через непосредственное участие в борьбе и в создании альтернативных социальных институтов». Каждая забастовка и акция расширяла возможности участников и создавала жизнеспособную альтернативу существующей системе. Например, хотя забастовки и продовольственные протесты в Барселоне в конце Первой мировой войны «не привели к свержению правительства, созданные тогда модели организации послужили образцом для анархистского движения на долгие годы» [Martha A. Ackelsberg and Myrna Margulies Breithart, "Terrains of
Protest: Striking City Women", pp. 151-176, Our Generation, vol. 19, No.
1, p. 164]. То же самое можно сказать о каждой забастовке, что подтверждает акцент Бакунина и Кропоткина на том, что забастовка не
только создает классовое сознание и уверенность, но и структуры, необходимые не только для борьбы с капитализмом, но и для его замены.
481

Таким образом, анархизм получил массовую поддержку благодаря участию анархистов в массовой борьбе и движениях, показав, что
его идеи и идеалы применимы к опыту рабочего класса. На самом деле, даже задаваться вопросом, почему анархизм получил поддержку в
Испании, значит, в какой-то степени, неявно предполагать вместе с
марксистами различных оттенков, что только государственный социализм отражает потребности людей рабочего класса. Обсуждая вопрос,
почему социал-демократические или коммунистические движения не
заменили анархизм в Испании, историк Х. Ромеро Маура правильно
заметил, что это «основано на ложном предположении, что анархосиндикалистская концепция борьбы рабочих в дореволюционном обществе полностью расходилась с тем, что означал реальный социальный процесс (отсюда постоянные ссылки на “религиозные” “мессианские” модели в качестве объяснения)». Обсудив и опровергнув
пять распространенных предположений об успехе анархизма в Испании, он пришел к выводу, что «объяснение успеха испанского анархосиндикализма в организации массового движения с устойчивым революционным настроем следует искать в самой природе анархистской концепции общества и путей достижения революции» [Там же, p. 78 и p. 65].
Именно революционная природа НКТ создала боевой состав, который был готов и способен использовать прямые действия для защиты своей свободы. В отличие от марксистских немецких рабочих, организованных централизованно и обученных повиновению, требуемому иерархией, которые не сделали ничего, чтобы остановить Гитлера, испанский рабочий класс (как и их товарищи из анархистских
профсоюзов в Италии) вышел на улицы, чтобы остановить фашизм.
Революция в Испании не «просто произошла»; она стала результатом почти семидесяти лет упорной анархистской агитации и революционной борьбы, включая длинную серию забастовок, протестов,
бойкотов, восстаний и других форм прямого действия, которые подготовили крестьян и рабочих к организации народного сопротивления в
ответ на попытку фашистского переворота в июле 1936 года и к взятию контроля за обществом, когда они победили фашизм на улицах.
I.8.3 Как были организованы испанские промышленные
коллективы?
Марта А. Акельсберг дает нам отличное краткое резюме того, как
были организованы промышленные коллективы:
482

«Ранее существовавшие структуры организации рабочих сделали возможным захват рабочими большей части промышленной
экономики, особенно в Каталонии... Были созданы заводские комитеты, которые руководили производством и координировали работу с другими предприятиями в той же отрасли. Профсоюзные
организации координировали как производство, так и распределение промышленных товаров по отраслям и регионам... В большинстве коллективизированных отраслей промышленности общие собрания рабочих определяли политику, а выборные комитеты
управляли делами на повседневной основе» [Free Women of Spain,
p. 100].
Коллективы были основаны на демократическом самоуправлении рабочих на своих рабочих местах, используя производственные
активы, которые находились под опекой всего рабочего сообщества и
управлялись через федерации рабочих ассоциаций:
«Коллективы, организованные во время гражданской войны в
Испании, были экономическими ассоциациями рабочих без частной
собственности. Тот факт, что коллективные предприятия управлялись теми, кто на них работал, не означал, что эти предприятия
становились их частной собственностью. Коллектив не имел права
продавать или сдавать в аренду все или любую часть коллективизированного завода или мастерской. Законным распорядителем был
НКТ, Национальная конфедерация рабочих ассоциаций. Но даже НКТ
не имела права делать все, что ей заблагорассудится. Все должно
было решаться и утверждаться самими рабочими на конференциях
и конгрессах» [Augustin Souchy, The Anarchist Collectives, p. 67].
В Каталонии «каждая фабрика избирала свой административный комитет, состоящий из наиболее способных рабочих. В зависимости от размера фабрики, в функции этих комитетов входили
внутренняя организация фабрики, статистика, финансы, переписка, отношения с другими фабриками и с обществом... Через несколько месяцев после коллективизации текстильная промышленность
Барселоны находилась в гораздо лучшем состоянии, чем при капиталистическом управлении. Это был еще один пример, показывающий, что низовой социализм снизу не уничтожает инициативу.
Жадность – не единственная мотивация в человеческих отношениях» [Souchy, там же, p 95].
483

Таким образом, индивидуальный коллектив был основан на массовом собрании тех, кто там работал. Это собрание назначало административный персонал, которому поручалось выполнять решения собрания и который должен был отчитываться и был подотчетен этому
собранию. Например, в Кастельон-де-ла-Плана «каждый месяц технический и административный совет представлял общему собранию синдиката отчет, который рассматривался и обсуждался, если это было необходимо, и, наконец, вводился в действие, когда
большинство считало его полезным. Таким образом, вся деятельность была известна и контролировалась всеми рабочими. Мы
находим здесь практический пример либертарной демократии» [Gaston Leval, Collectives in the Spanish Revolution, p. 303].
Власть лежала в основе коллектива, а «все важные решения принимались общими собраниями рабочих», которые «были широко посещаемы и регулярно проводились... Если администратор делал что-то, что
не было санкционировано общим собранием, он мог быть смещен на
следующем собрании». Пример этого процесса можно увидеть на
примере компании «Casa Rivieria». После поражения армейского переворота «контрольный комитет (Comite de Control) был назначен
профсоюзом металлистов Барселоны, чтобы взять на себя временный контроль над предприятиями... Через несколько недель после 19
июля состоялось первое общее собрание рабочих фирмы... На нем
был избран комитет предприятия (Comite de Empresa), который
должен был взять контроль над предприятием на более постоянной
основе... Каждая из четырех секций фирмы – три фабрики и офисный персонал – проводила свои собственные общие собрания не реже
одного раза в неделю. На них они обсуждали вопросы от самых важных до самых пустяковых» [Robert Alexander, The Anarchists in the
Spanish Civil War, vol. 1, p. 469 и p. 532].
В заключение можно сказать, что коллективы в Испании отличались самоуправлением на рабочем месте. Они успешно реализовали
давнюю либертарную цель – превратить промышленность из автократии в демократию, заменить наемный труд свободным, основанным
на ассоциации равных (смотрите главу I.3.1). Однако было бы ошибкой считать (как делают многие, особенно марксисты), что НКТ и ФАИ
рассматривали создание самоуправляемых коллективов как конец революции. Это далеко не так. Хотя они воплотили в себе такие ключевые либертарные принципы, как самоуправление трудящихся, в основе своей они были продуктом как анархистских идей, так и конкрет484

ной ситуации, в которой они были созданы. Вместо того чтобы стремиться к рыночной системе производственных кооперативов, НКТ
выступала за полное обобществление экономики и создание либертарного коммунизма. В результате коллективы рассматривались как
развитие на пути к этой цели, а не как самоцель. Более того, как отмечает историк Рональд Фрейзер, «сомнительно, что НКТ всерьез
предполагал коллективизацию промышленности... до этого времени» [The Blood of Spain, p. 212]. Политика НКТ была направлена
против декрета о коллективизации правительства Каталонии, который, например, формализовал (и контролировал) спонтанные достижения революции, выраженные коллективами.
Поэтому коллективы были (первоначально) формой «самоуправления, находящейся на грани капитализма и социализма, которая, как мы утверждаем, не возникла бы, если бы революция смогла
полностью распространиться под руководством наших синдикатов».
Другими словами, революция привела к отмене наемного труда, но не
системы оплаты труда. Таким образом, на смену капитализму пришел
мютюэлизм, а не социализм, которого желает большинство анархистов (а именно либертарный коммунизм). Поскольку экономическое и
политическое развитие тесно связаны, тот факт, что НКТ не осуществил политический аспект революции, означал, что революция в
экономике была обречена на провал. Как подчеркнул Леваль, в «промышленных коллективах, особенно в крупных городах, дела шли подругому вследствие противоречивых факторов и оппозиции, созданной сосуществованием социальных течений, исходящих из различных
социальных классов» [Gaston Leval, Collectives in the Spanish
Revolution, pp. 227-8 and p. 227].
То, что первые формы революции не были такими, как ожидалось, не должно удивлять. В конце концов, никакие социальные преобразования никогда в точности не соответствуют надеждам тех, кто
за них выступал, а у людей были более насущные дела, такие как возобновление производства и борьба с Франко. Поэтому совершенно понятно, что коллективы воплощали лишь некоторые, а не все аспекты
целей НКТ и ФАИ! Более того, социальные изменения не приводят к
мгновенным идеальным преобразованиям, и рабочим «пришлось
строить новые схемы потребления и распределения, новые типы
социальных отношений между пролетариатом и крестьянством и
новые способы производства» [Abel Paz, Durruti in the Spanish
Revolution, p. 451]. Этот процесс был начат, даже если вначале он
485

был незавершенным. О том, что эти организации ставили перед собой
более широкую цель, можно судить по тому, что профсоюзные активисты стремились расширить степень социализации. Поэтому, опять
же в соответствии с либертарной теорией, коллективы также выражали желание сотрудничать внутри и между отраслями (смотрите главу
I.3.5). Эти попытки федерации и координации будут рассмотрены в
следующем главе, наряду с некоторыми выводами, которые можно
сделать из этих экспериментов. Как и следовало ожидать, эта попытка
внедрения либертарного социализма имела как недостатки, так и
успехи.
I.8.4 Как координировались испанские промышленные коллективы?
Методы сотрудничества, опробованные коллективами, значительно различались. Первоначально было очень мало попыток координировать экономическую деятельность за пределами рабочего места. Это неудивительно, учитывая, что подавляющая необходимость
заключалась в возобновлении производства, преобразовании гражданской экономики в экономику военного времени и обеспечении
гражданского населения и ополченцев необходимыми товарами. Это
привело к развитию ситуации анархического мютюэлизма, когда многие коллективы продавали продукт своего труда на рынке.
Это привело к некоторым экономическим проблемам, поскольку
между коллективами не существовало системы институтов для обеспечения эффективной координации деятельности, что привело к бессмысленной конкуренции между коллективами (что привело к еще
большим проблемам). Поскольку изначально не существовало ни
конфедераций коллективов, ни взаимных/общинных банков, это привело к сохранению неравенства, изначально существовавшего между
коллективами (из-за того, что рабочие захватили богатые и бедные
капиталистические фирмы), и сделало многочисленные попытки взаимопомощи между коллективами трудными и часто носящими ситуативный характер.
Учитывая, что программа либертарного коммунизма НКТ признавала, что полностью кооперативное общество должно быть основано на производстве для потребления, боевики НКТ боролись против
этой системы мютюэлизма и за межзаводскую координацию. Им удалось убедить своих товарищей по работе в трудностях мютюэлизма путем свободных дебатов и дискуссий в своих профсоюзах и коллективах. При этом степень обобществления с течением времени менялась
486

(как и следовало ожидать). Вначале, после поражения войск Франко,
формальной координации и организации было мало. Самым важным
было возобновить производство. Однако вскоре необходимость координации стала очевидной (как и предсказывалось в анархистской теории и программе НКТ). Гастон Леваль приводит пример Hospitalet del
Llobregat в отношении этого процесса:
«Местная промышленность прошла через этапы, почти повсеместно принятые в той революции... Вначале были организованы
комитеты, выдвинутые занятыми в них рабочими. Производство и
продажа продолжались в каждой из них. Но очень скоро стало ясно,
что такая ситуация порождает конкуренцию между фабриками...
создавая соперничество, которое было несовместимо с социалистическим и либертарным мировоззрением. Поэтому CNT выступил с
лозунгом: “Все отрасли промышленности должны быть объединены
в синдикаты, полностью социализированы, а режим солидарности,
за который мы всегда выступали, должен быть установлен раз и
навсегда”.
Эта идея сразу же получила поддержку» [Collectives in the
Spanish Revolution, pp. 291-2].
Другим примером был профсоюз деревообработчиков, который
провел масштабные дебаты по вопросу обобществления и принял соответствующее решение (профсоюз цеховиков (shopworkers' union)
провел аналогичные дебаты, но большинство рабочих отвергли обобществление). По словам Рональда Фрейзера, «делегат профсоюза обходил маленькие мастерские, указывал рабочим на то, что условия
работы были вредными и опасными, что революция все это изменит, и добивался их согласия закрыться и перейти в построенные
профсоюзом Double-X и 33 EU» [Ronald Fraser, Blood of Spain, p.
222].
Пленум синдикатов собрался в декабре 1936 года и сформулировал нормы обобществления, в которых анализировалась неэффективность капиталистической промышленной системы. В докладе пленума
говорилось следующее:
«Основным недостатком большинства мелких производственных цехов является раздробленность и отсутствие технической и коммерческой подготовки. Это препятствует их модернизации и объединению в более совершенные и эффективные производ487

ственные единицы, с лучшими возможностями и координацией...
Для нас обобществление должно исправить эти недостатки и системы организации в каждой отрасли... Чтобы обобществить промышленность, мы должны объединить различные подразделения
каждой отрасли промышленности в соответствии с общим и органичным планом, который позволит избежать конкуренции и других
трудностей, препятствующих хорошей и эффективной организации производства и распределения» [цит. по: Souchy, Anarchist
Collectives, p. 83].
Как отметил Сухи, этот документ очень важен для эволюции
коллективизации, поскольку он указывает на осознание того,
что «рабочие должны учитывать, что частичная коллективизация
со временем выродится в своего рода буржуазный кооперативизм» [Там же, p. 83]. Таким образом, многие коллективы не конкурировали друг с другом за прибыль, поскольку излишки объединялись
и распределялись на более широкой основе, чем отдельный коллектив.
Этот процесс происходил во многих различных профсоюзах и
коллективах, и неудивительно, что формы координации привели к
различным формам организации в различных областях и отраслях,
как и следовало ожидать в свободном обществе. Однако две наиболее
важные формы можно назвать синдикализацией и конфедерацией
(мы будем игнорировать формы, созданные декретом о коллективизации, поскольку они не были созданы самими рабочими).
Синдикализация (наш термин) означала, что промышленный
профсоюз НКТ управлял всей отраслью. Это решение было опробовано профсоюзом деревообработчиков после длительных дебатов. Одна
часть профсоюза, в которой «доминировала ФАИ, утверждала, что
анархистское самоуправление означает, что рабочие должны создавать и управлять автономными центрами производства, чтобы избежать угрозы бюрократизации». Однако победили сторонники синдикализации, и производство было организовано в руках профсоюза, а административные должности и делегатские собрания избирались рядовыми членами профсоюза. Однако «главная неудача... (и
это поддержало первоначальное возражение анархистов) было то,
что профсоюз стал похож на большую фирму» и его «структура
становилась все более жесткой» [Ronald Fraser, Blood of Spain, p.
222]. По словам одного боевика, «со стороны он стал выглядеть как
американский или немецкий трест», а рабочим было трудно добить488

ся каких-либо изменений, и они «чувствовали, что их не особенно
вовлекают в процесс принятия решений» [цит. по: Fraser, там же, p.
222 and p. 223]. Однако это не помешало рабочим переизбрать почти
все должности на первом ежегодном общем собрании.
В конечном итоге, основное организационное различие между
управляемой профсоюзом отраслью и капиталистической фирмой заключалось в том, что рабочие могли голосовать за руководство отрасли (и отзывать его) на относительно регулярных собраниях Генеральной Ассамблеи. Хотя это и является значительным улучшением капитализма, вряд ли это лучший пример самоуправления на основе участия в действии. Однако следует подчеркнуть, что экономические
проблемы, вызванные Гражданской войной и сталинистской контрреволюцией, очевидно, оказали бы влияние на внутреннюю структуру
любой отрасли, поэтому нельзя утверждать, что созданная форма организации была полностью ответственна за имевшую место маргинализацию.
Другой важной формой сотрудничества было то, что мы будем
называть конфедерализацией. Эта система была основана на горизонтальных связях между рабочими местами (через профсоюз НКТ) и
допускала максимальное самоуправление и взаимопомощь. Эта форма сотрудничества практиковалась в текстильной промышленности
Бадалоны (и потерпела поражение в профсоюзе деревообработчиков).
Она основывалась на том, что каждое рабочее место управлялось своим избранным руководством, продавало свою продукцию, получало
свои заказы и получало выручку. Однако «все, что делала каждая
фабрика, докладывалось профсоюзу, который отслеживал прогресс
и вел статистику. Если профсоюз считал, что конкретный завод
действует не в лучших интересах коллективизированной промышленности в целом, предприятие информировали и просили изменить
курс». Эта система гарантировала, что «опасности большого “профсоюзного треста”, как и атомизированного коллектива, были
предотвращены» [Fraser, там же, p. 229]. По словам одного боевика,
профсоюз «действовал скорее как социалистический контроль коллективизированной промышленности, чем как прямой иерархический исполнительный орган». Федерация коллективов создала «первую в Испании систему социального обеспечения» (которая
включала пенсионные выплаты, бесплатные лекарства, оплату больничных и декретных), был организован компенсационный
фонд, «чтобы позволить экономически слабым коллективам пла489

тить своим рабочим, причем сумма взноса каждого коллектива была прямо пропорциональна количеству занятых рабочих» [цит. по:
Fraser, там же, p. 229].
Как видно, промышленные коллективы координировали свою
деятельность различными способами, с разной степенью успеха. Как и
следовало ожидать, были допущены ошибки и найдены различные
решения, поскольку анархическое общество вряд ли может быть создано «в одночасье» (как обсуждалось в главе H.2.5, анархисты всегда
знали, что общественные преобразования требуют времени). Поэтому
неудивительно, что рабочие НКТ столкнулись с многочисленными
проблемами и были вынуждены развивать свой эксперимент по самоуправлению так, как им позволяли объективные условия. К сожалению, благодаря фашистской агрессии и закулисной борьбе Коммунистической партии и Республиканцев, эксперимент не продлился достаточно долго, чтобы полностью ответить на все вопросы о жизнеспособности опробованных решений. Однако, учитывая время, мы уверены, что они решили бы стоявшие перед ними проблемы, поскольку
проведенный социальный эксперимент был не только весьма успешным, но и многообещающим.
I.8.5 Как были организованы и координировались испанские сельскохозяйственные кооперативы?
Хосе Пейрац описал коллективизацию среди крестьянства следующим образом:
«Экспроприированные земли были переданы крестьянским синдикатам, и именно эти синдикаты организовали первые коллективы. Как правило, владения мелких собственников пользовались уважением, но при условии, что только они или их семьи будут обрабатывать землю, не используя наемный труд. В таких районах, как
Каталония, где преобладали традиции мелкого крестьянского землевладения, земельные владения были разбросаны. Там не было
больших поместий. Многие из этих крестьян вместе с НКТ организовывали коллективы, объединяя свою землю, животных, инструменты, кур, зерно, удобрения и даже собранный урожай.
Частные фермы, расположенные посреди коллективов, мешали
эффективной обработке земли, разделяя коллективы на разрозненные участки. Чтобы побудить владельцев переехать, им давали
больше или даже лучшие земли, расположенные по периметру коллектива.
490

Коллективист, которому нечего было внести в коллектив,
принимался в него с теми же правами и теми же обязанностями,
что и остальные. В некоторых коллективах вступающие должны
были вносить свои деньги (Жиронделла в Каталонии, Лагунарротта в Арагоне и Сервера-дель-Маэстра в Валенсии)» [The Anarchist
Collectives, p. 112].
Долгофф заметил, что «верховная власть принадлежала и фактически осуществлялась членами на общих собраниях, а вся власть исходила от низовых организаций народа и возвращалась к ним» [Там
же, p. 119fn]. Пейрац также отметил, что коллективы были «яростно
демократичными» в отношении принятия решений. Например, в
Адемузе «собрания проводились каждую субботу», а в Алколеа-деСинка «они проводились, когда это было необходимо» [Anarchists in
the Spanish Revolution, p. 146]. Очевидец Гастон Леваль резюмировал этот взрыв самоуправления следующим образом:
«Регулярные общие собрания членов созывались еженедельно,
раз в две недели или ежемесячно... и эти собрания были полностью
свободны от напряженности и обвинений, которые неизбежно возникают, когда власть над решениями принадлежит нескольким людям – даже если они демократически избраны. Собрания были открыты для участия в них всех желающих. Демократия охватывала
всю общественную жизнь. В большинстве случаев даже “индивидуалисты”, которые не были членами коллектива, могли участвовать
в дискуссиях, и коллективисты к ним прислушивались» [The
Anarchist Collectives, p. 119fn].
Работа «обычно выполнялась в группах на кооперативной основе. В небольших коллективах все работники собирались, чтобы обсудить работу, которую необходимо выполнить, и то, как ее распределить. В более крупных коллективах представители каждой
рабочей группы собирались через регулярные промежутки времени.
Общие собрания коллектива собирались еженедельно, раз в две недели или ежемесячно и решали самые разные вопросы – от графика
работы и заработной платы до распределения пищи и одежды» [Martha A. Ackelsberg in Free Women of Spain, p. 106]. Именно
на этих собраниях лицом к лицу принимались решения о распределении ресурсов как внутри коллектива, так и за его пределами. Здесь,
491

при рассмотрении важности взаимопомощи, обращались к индивидуальному чувству сопереживания. Как вспоминал один активист:
«Были, конечно, и те, кто не хотел делиться и говорил, что
каждый коллектив должен заботиться о себе сам. Но их обычно
убеждали на собраниях. Мы старались говорить с ними на понятном им языке. Мы спрашивали: “Как вы думаете, справедливо ли было, когда касик [местный начальник] позволял людям голодать, если не было достаточно работы?”, и они отвечали: “Конечно, нет”. В
конце концов, они приходили в себя. Не забывайте, что коллективистов [в Арагоне] было триста тысяч, но только десять тысяч из
нас были членами НКТ. Нам предстояло многому научиться делать» [цит. по: Ackelsberg, там же, p. 107].
Кроме того, во многих районах Испании (например, в Арагоне и
Леванте) были созданы региональные федерации коллективов. Федерации создавались на конгрессах, на которые коллективы той или
иной области направляли делегатов. На этих съездах согласовывался
ряд общих правил о том, как будет функционировать федерация и какие обязательства будут иметь друг перед другом входящие в нее коллективы. Конгресс избирал административный совет, который брал на
себя ответственность за реализацию согласованной политики. Федерация Леванта была организована следующим образом:
«900 коллективов были объединены в 54 кантональные федерации, которые группировались между собой и в то же время подразделялись на пять провинциальных федераций, которые на высшем уровне заканчивались Региональным комитетом... [Он] был выдвинут непосредственно ежегодными съездами, подотчетными им,
и сотнями крестьянских делегатов, выбранных их товарищами....
По их инициативе Федерация Леванте была разделена на 26 общих
секций в соответствии со специализацией в работе и других видах
деятельности. Эти 26 секций составляли единое целое, которое,
возможно, впервые в истории охватывало всю общественную жизнь
за пределами государства и правительственных структур» [Gaston
Leval, Collectives in the Spanish Revolution, p. 154].
Устав Федерации Арагона был согласован на учредительном
съезде в середине февраля 1937 года 500 делегатами. В нем говорилось, что будет создано «столько окружных федераций», сколько будет сочтено «необходимым для правильного управления коллекти492

вами», а Федерация будет «проводить свои очередные конгрессы с
интервалом в шесть месяцев, а также внеочередные.... по своему
усмотрению». Новые коллективы могли присоединяться после «согласия на общем собрании жителей коллектива». Целью федерации было «координировать экономический потенциал региона
и... быть направленной на солидарность в соответствии с нормами
автономии и федерализма» [цит. по: Jose Peirats, The CNT in the
Spanish Revolution, vol. 1, p. 240].
У этих федераций было много задач. Они обеспечивали распределение излишков продукции на фронт и в города, отсекая посредников и обеспечивая прекращение эксплуатации. Они также организовывали обмен между коллективами. Кроме того, федерации позволяли отдельным коллективам объединять ресурсы для улучшения инфраструктуры района (строительство дорог, каналов, больниц и т.д.) и
инвестировать в средства производства, которые не мог позволить себе ни один коллектив. Таким образом, отдельные коллективы объединили свои ресурсы, увеличили и улучшили средства производства и
социально-экономическую инфраструктуру своих регионов. Все это в
сочетании с ростом потребления в деревнях и городах, а также с питанием ополченцев, сражающихся с фашистами на фронте.
Сельская коллективизация позволила высвободить потенциальную творческую энергию, существовавшую среди сельских рабочих и
крестьян, энергию, которая была растрачена в условиях частной собственности. Народные собрания позволяли выявлять и решать проблемы и улучшения в общине напрямую, опираясь на идеи и опыт
каждого и обогащаясь дискуссиями и дебатами. Цитируя одного из
участников: «Мы всегда были готовы адаптировать наши идеи в
каждой сфере коллективной жизни, если что-то не получалось. В
этом было преимущество наших коллективов перед государственными, как в России. Мы были свободны. Каждая деревня могла делать то, что хотела. Был местный стимул, местная инициатива» [цит. по: Ronald Fraser, Blood of Spain, p. 357]. Как мы обсудим в
следующей главе, это позволило сельской Испании превратиться из
страны, где царили бедность и страх, в страну растущего благосостояния и надежды.
I.8.6 Чего добились сельскохозяйственные коллективы?
В основном, самоуправление в коллективах в сочетании с сотрудничеством в сельских федерациях позволило улучшить качество
сельской жизни. С чисто экономической точки зрения, производство
493

увеличилось, и, как резюмирует историк Бенджамин Мартин: «Хотя
невозможно делать обобщения по поводу захвата сельских земель, нет
сомнений в том, что качество жизни большинства крестьян, участвовавших в кооперативах и коллективах, заметно улучшилось» [The
Agony of Modernisation, p. 394]. Другой историк, Энтони Бивор, отмечает, что «с точки зрения производства и улучшения стандартов
для крестьян самоуправляемые коллективы, по-видимому, были
успешными. Они также способствовали развитию гармоничных
общественных отношений» [The Spanish Civil War, p. 95].
Более важным, однако, является то, что улучшение качества
жизни включало в себя увеличение свободы, а также потребления.
Перефразируя слова члена коллектива «Beceite» в Арагоне: «Это было чудесно... жить в коллективе, в свободном обществе, где можно
было говорить то, что думаешь, где, если деревенский комитет казался неудовлетворительным, можно было сказать. Комитет не
принимал никаких важных решений, не созвав всю деревню на общее
собрание. Все это было замечательно» [цит. по: Ronald Fraser, Blood
of Spain, p. 288]. Как предполагает Бивор, «самоуправляемые коллективы были гораздо счастливее, если не лучше, по сравнению с
тем, что было раньше. Важно было то, что рабочие сами управляли своими коллективами – явный контраст с бедствиями государственной коллективизации в Советском Союзе» [Там же, p. 95]. Вот
несколько примеров, приведенных Хосе Пейрацем:
«В Монблане коллектив выкопал старые бесполезные лозы и
посадил новые виноградники. Земля, улучшенная современной обработкой с помощью тракторов, дала гораздо больший и лучший
урожай... Многие арагонские коллективы строили новые и ремонтировали старые дороги, устанавливали современные мукомольные
мельницы, перерабатывали сельскохозяйственные и животные отходы в полезные промышленные продукты. Многие из этих улучшений были впервые инициированы коллективами. В некоторых деревнях, например, в Каланде, были построены парки и бани. Почти все
коллективы создали библиотеки, школы и культурные центры» [The Anarchist Collectives, p. 116].
Гастон Леваль отметил, что «Крестьянская федерация Леванта... произвела более половины всего урожая апельсинов в Испании:
почти четыре миллиона килограммов. Затем она перевезла и продала через свою собственную коммерческую организацию (без по494

средников) более 70% урожая. (Коммерческая организация Федерации включала собственные склады, грузовики и лодки. В начале 1938
года экспортная секция создала свои собственные агентства во
Франции: Марселе, Перпиньяне, Бордо, Шербуре и Париже). Из 47
000 га, отведенных под производство риса во всей Испании, коллектив в провинции Валенсия обрабатывал 30 000 га» [Там же, p. 124].
Снова процитируем Пейраца:
«Озабоченность культурными и педагогическими инновациями
была событием, не имеющим прецедента в сельской Испании. Коллективисты Ампосты организовали классы для полуграмотных,
детские сады и даже школу искусств и профессий. Школы Сероса
были бесплатными для всех соседей, будь то коллективисты или
нет. В Грау была открыта школа, названная в честь самого знаменитого жителя, Хоакина Косты. В коллективе Каланда (население
всего 4 500 человек) обучалось 1 233 ребенка. Лучших учеников отправляли в лицей в Каспе, все расходы оплачивал коллектив. В школе
Алькоризы (население 4 000 человек) учились 600 детей. Многие
школы располагались в заброшенных монастырях. В Гранаделле
(население 2 000 человек) занятия проводились в заброшенных казармах гвардейцев. Граус организовал библиотеку печати и школу
искусств и профессий, которую посещали 60 учеников. В том же
здании размещалась школа изобразительных искусств и музей высокого класса. В некоторых деревнях впервые был установлен кинотеатр. В Пеналбе кинотеатр был установлен в церкви. В Виладекане построили экспериментальную сельскохозяйственную лабораторию» [Там же, p. 116].
Пейратс подытожил достижения сельскохозяйственных коллективов следующим образом:
«В сфере распределения кооперативы коллективов устранили
посредников, мелких торговцев, оптовиков и спекулянтов, тем самым значительно снизив потребительские цены. Коллективы
устранили большинство паразитических элементов из сельской
жизни, и уничтожили бы их полностью, если бы их не защищали
коррумпированные чиновники и политические партии. Неколлективизированные районы получили косвенную выгоду от снижения
цен, а также от бесплатных услуг, часто оказываемых коллекти495

вами (прачечные, кинотеатры, школы, парикмахерские, салоны красоты и т.д.)» [Там же, p. 114].
Леваль подчеркнул следующие достижения (среди прочих):
«В аграрных коллективах солидарность проявлялась в
наибольшей степени. Не только каждый человек был обеспечен всем
необходимым, но и районные федерации все чаще применяли принцип
взаимопомощи в межколлективном масштабе. Для этого они создавали общие резервы, чтобы помогать деревням, к которым природа менее благосклонна. В Кастилии для этой цели были созданы
специальные учреждения. В промышленности эта практика, повидимому, началась в Оспиталете, на каталонских железных дорогах, а позднее была применена в Алькое. Если бы политический компромисс не препятствовал открытому обобществлению, практика
взаимопомощи получила бы гораздо более широкое распространение... Завоеванием огромной важности стало право женщин на
средства к существованию, независимо от рода занятий и профессии. Примерно в половине аграрных коллективов женщины получали
такую же зарплату, как и мужчины, в остальных – меньше, видимо, на том основании, что они редко были холосты... Во всех аграрных коллективах Арагона, Каталонии, Леванта, Кастилии, Андалусии и Эстремадуры работники формировали группы для разделения
труда или земли; обычно они были закреплены за определенными
участками. Делегаты, избранные рабочими группами, встречались
с делегатом коллектива по сельскому хозяйству для планирования
работы. Эта типичная организация возникла совершенно спонтанно, по местной инициативе... Кроме того... коллектив в целом собирался на собрания раз в неделю, раз в две недели или раз в месяц....
Собрание рассматривало деятельность назначенных им советников, обсуждало особые случаи и непредвиденные проблемы. Все жители – мужчины и женщины, производители и непроизводители –
принимали участие в обсуждении и принятии решений... В земледелии наиболее значительными достижениями были: быстрое увеличение использования машин и ирригации, большая диверсификация
[продуктов] и лесоразведение. В животноводстве: селекция и размножение пород; адаптация пород к местным условиям; крупномасштабное строительство коллективных животноводческих помещений» [Там же, pp. 166-167].
496

Коллективизация, как отмечает Грэм Келси, «позволила рационализировать сельские общества и более эффективно использовать
имеющиеся экономические ресурсы. Вместо того чтобы плотники и
каменщики простаивали без дела, потому что ни один богатый
землевладелец не нуждался в их услугах, они были заняты на строительстве сельскохозяйственных объектов и обеспечении деревень
такими социальными удобствами, о которых до тех пор они едва ли
могли мечтать» [Anarchosyndicalism, Libertarian Communism
and the State, p. 169]. Марта А. Акельсберг хорошо подытоживает
этот опыт:
«Достижения этих коллективов были обширны. Во многих
районах они поддерживали, если не увеличивали, сельскохозяйственное производство [не забывая, что многие молодые мужчины были
на передовой], часто внедряя новые модели обработки земли и удобрения... Коллективисты строили курятники, сараи и другие сооружения для ухода и кормления общинных животных. Объединения
коллективов координировали строительство дорог, школ, мостов,
каналов и плотин. Некоторые из них сохранились до наших дней как
долговременный вклад коллективов в инфраструктуру сельской Испании. Коллективисты также организовали передачу излишков
продукции из более богатых коллективов в те, которые испытывали нехватку, либо напрямую из деревни в деревню, либо через механизмы, созданные региональными комитетами» [The Free Women
of Spain, pp. 106-7].
Помимо этой межколлективной солидарности, сельские коллективы также поставляли продовольствие фронтовикам:
«Коллективы добровольно передавали огромные запасы провизии и других материалов сражающимся войскам. Утиэль отправил
на Мадридский фронт 1490 литров масла и 300 бушелей12 картофеля (в дополнение к огромным запасам фасоли, риса, гречки и т.д.).
Поралес де Тухана отправил большое количество хлеба, масла, муки
и картофеля на фронт, а яйца, мясо и молоко – в военный госпиталь.
Усилия коллективов приобретают еще большее значение, если
учесть, что самые молодые и энергичные их работники сражались в
окопах. 200 членов маленького коллектива из Вилабоя были на
12

Около 10,6 т – А.Р
497

фронте; из Виледекана – 60; из Ампосты – 300; из Каланде –
500» [Jose Peirats, The Anarchist Collectives, p. 120].
Таким образом, наряду со значительными экономическими достижениями, коллективы обеспечили также социальные и политические. Практиковалась солидарность, и ранее маргинализированные
люди взяли на себя прямое и полное управление делами своих общин,
преобразуя их для удовлетворения собственных нужд и желаний.
I.8.7 Сельские коллективы были созданы насильно?
Нет, это не так. Миф о том, что сельские коллективы были созданы в результате «террора», организованного и проведенного анархистской милицией, был запущен сталинистами из Испанской Коммунистической Партии. Совсем недавно некоторые правые «либертарианцы» подогрели и повторили эти сталинистские измышления.
Анархисты опровергают эти утверждения с 1936 года, и здесь стоит
сделать это еще раз. Как отметил Вернон Ричардс: «Каким бы дискредитированным ни казался сталинизм сегодня, факт остается
фактом: сталинистская ложь и интерпретация гражданской войны в Испании все еще преобладает, предположительно потому, что
она соответствует политическим предрассудкам тех историков,
которые сейчас ее интерпретируют» ["Introduction", Gaston
Leval, Collectives in the Spanish Revolution, p. 11]. Здесь мы представим доказательства, опровергающие утверждения о том, что сельские коллективы были созданы силой.
Прежде всего, следует отметить, что сельские коллективы были
созданы в самых разных областях Испании, таких как Левант (900
коллективов), Кастилия (300) и Эстремадера (30), где анархистской
милиции не существовало. В Каталонии, например, ополчение НКТ
прошло через многие деревни по пути в Арагон, и было создано всего
около 40 коллективов, в отличие от 450 в Арагоне. Другими словами,
процесс коллективизации сельских районов происходил независимо
от существования анархистских отрядов, причем большинство из 1700
сельских коллективов были созданы в районах без преобладания
анархистских отрядов.
Один из историков, Рональд Фрейзер, кажется, подразумевает,
что коллективы были навязаны населению Арагона. По его словам, «коллективизация, проведенная под общим прикрытием, если
не обязательно под непосредственным руководством колонн ополчения НКТ, представляла собой попытку революционного меньшинства контролировать не только производство, но и потребление
498

для эгалитарных целей и нужд войны». Обратите внимание, что он не
предполагает,
что
анархистское
ополчение
действительно навязывало коллективы – утверждение, для которого практически нет доказательств. Более того, Фрейзер представляет несколько
противоречивое изложение фактов, которые он излагает. С одной стороны, он предполагает, что «[о]бязательная коллективизация была
оправдана, в глазах некоторых либертариев, рассуждениями, более
близкими к военному коммунизму, чем к либертарному коммунизму». С другой стороны, он приводит обширные доказательства того,
что коллективы не имели 100-процентного членства. Как коллективизация может быть обязательной, если люди остаются вне коллективов? Аналогично, он говорит о том, как некоторые лидеры ополчения
НКТ оправдывали «принудительную коллективизацию» с точки
зрения военных действий, признавая при этом официальную политику НКТ, направленную против принудительной коллективизации, которая на практике выражалась в том, что только около 20 (т.е. 5%)
коллективов были полными [Blood of Spain, p. 370, p. 349 и p. 366].
Это показано в его собственной книге, поскольку опрошенные коллективисты постоянно отмечают, что люди оставались вне коллективов!
Таким образом, попытки Фрейзера представить коллективы Арагона как форму «военного коммунизма», навязанную населению НКТ
и обязательную для всех, не согласуются с представленными им доказательствами.
Фрейзер утверждает, что «не было необходимости загонять их
[крестьян] в коллективы: достаточно было принудительного климата, в котором "фашистов" расстреливали. Существовали
“спонтанные” и “вынужденные” коллективы, а также вольные и невольные коллективисты в них» [Там же, p. 349]. Таким образом, его
предположение о том, что арагонские коллективы были навязаны
сельскому населению, основано на предположении, что в Арагоне в то
время существовал «принудительный климат». Конечно, гражданская война против фашизма создаст «принудительный климат», особенно вблизи линии фронта. Однако вряд ли можно винить в этом
НКТ. Как подытожил историк Габриэль Джексон, хотя такие казни
имели место, НКТ не проводил общей волны террора:
«[А]нархисты постоянно старались отделить активных политических врагов от тех, кто был просто буржуа по рождению,
идеологии или экономической функции. Анархистские политические
комитеты хотели знать, что сделали обвиняемые монархисты или
499

консерваторы, а не просто, что они думают или как голосуют...
Нет никакого внутреннего противоречия в том, чтобы признать,
что революция включала в себя некоторое насилие и что ее социальные и экономические результаты... были одобрены большинством крестьян в той или иной области» [цит. по: Jose Peirats, The
CNT in the Spanish Revolution, vol. 1, p. 146].
Это была борьба на жизнь и смерть против фашизма, в которой
фашисты систематически убивали огромное количество анархистов,
социалистов и республиканцев на подконтрольных им территориях.
Неудивительно, что некоторые анархистские отряды взяли закон в
свои руки и убивали тех, кто поддерживал фашистов и помогал им.
Учитывая то, что происходило в фашистской Испании, и опыт фашизма в Германии и Италии, ополченцы НКТ точно знали, что произойдет с ними, их друзьями и семьями, если они проиграют.
Однако возникает вопрос, был ли климат настолько принудительным из-за войны и близости анархистского ополчения, что индивидуальный выбор был невозможен. Факты говорят сами за себя. На
своем пике коллективизация сельских районов в Арагине охватила
около 70% населения спасенной от фашизма территории. Около 30%
населения чувствовали себя достаточно безопасно, чтобы не вступать в
коллективы, что является значительным процентом. Если бы коллективы были созданы анархистским террором или силой, мы бы ожидали 100% членства. Этого не произошло, что говорит о добровольном
характере эксперимента (следует отметить, что другие цифры говорят
о меньшем количестве коллективистов, что делает аргумент о принудительной коллективизации еще менее вероятным). Историк Антони
Бивор (отмечая, что «давление, несомненно, имело место, и, несомненно, сила применялась в некоторых случаях в запале после восстания») просто констатировал очевидное, когда написал, что «сам
факт того, что в каждой деревне была смесь коллективистов и индивидуалистов, показывает, что крестьян не принуждали к общинному земледелию под дулом пистолета» [The Spanish Civil War, p.
206]. Кроме того, если бы ополчение НКТ заставляло крестьян вступать в коллективы, мы бы ожидали, что количество членов коллективов достигнет пика практически в одночасье, а не будет медленно расти с течением времени:
«На региональном съезде коллективов, состоявшемся в Каспе в
середине февраля 1937 года, было представлено около 80 000 кол500

лективистов из “почти всех деревень региона”. Однако это было
только начало. К концу апреля число коллективистов выросло до
140 000, к концу первой недели мая – до 180 000, а к концу июня – до
300 000» [Graham Kelsey, "Anarchism in Aragón," pp. 60-82, Spain in
Conflict 1931-1939, Martin Blinkhorn (ed.), p. 61].
Если бы коллективы были созданы силой, то их членство в феврале 1937 года составляло бы 300 000 человек, а не постоянно увеличивалось и достигло бы этого числа четыре месяца спустя. Нельзя
также утверждать, что рост был вызван коллективизацией новых деревень, так как в феврале почти все деревни прислали делегатов. Это
указывает на то, что многие крестьяне вступали в коллективы из-за
преимуществ, связанных с общим трудом, увеличения ресурсов, которые он предоставлял в их распоряжение, и того факта, что избыточное
богатство, которое в прежней системе монополизировалось немногими, использовалось вместо этого для повышения уровня жизни всего
общества.
Добровольный характер коллективов еще раз подчеркивается
количеством коллективов, которые позволяли людям оставаться на
улице. Было «мало деревень, которые были полностью коллективизированы» [Beevor, там же, p. 94]. Один из очевидцев в Арагоне,
школьный учитель-анархист, отметил, что принуждение малоземельных крестьян к коллективизации «не было широко распространенной
проблемой, потому что было не более двадцати или около того деревень, где коллективизация была полной и никому не разрешалось
оставаться снаружи» [цит. по: Fraser, там же, p. 366]. Вместо того
чтобы заставлять меньшинство в деревне соглашаться с желаниями
большинства, подавляющее большинство (95%) арагонских коллективов придерживались своих либертарных принципов и позволяли тем,
кто не хотел вступать в коллектив, оставаться вне его.
Таким образом, только около 20 коллективов были «полными» (из 450), и около 30% населения чувствовали себя достаточно
безопасно, чтобы не вступать в них. Другими словами, в подавляющем большинстве коллективов те, кто вступал, могли видеть, что те,
кто не вступал, находятся в безопасности. Эти цифры свидетельствуют
о спонтанном и добровольном характере движения, как и состав новых муниципальных советов, созданных после 19 июля. Как отмечает
Грэм Кесли: «Что сразу бросается в глаза из результатов, так это
то, что хотя регион часто клеймили как контролируемый анархистами до полного исключения всех других сил, НКТ был далек от
501

той степени абсолютного господства, которая часто подразумевается и предполагается» [Anarchosyndicalism, Libertarian
Communism and the State, p. 198].
В своем рассказе о сельской революции Бернетт Боллотен отметил, что она «охватила более 70% населения» освобожденного Арагона и что «многие из 450 коллективов региона были в основном добровольными», хотя «следует подчеркнуть, что такое необычное развитие событий в какой-то мере было обусловлено присутствием
ополченцев из соседней Каталонии, подавляющее большинство которых были членами НКТ и ФАИ» [The Spanish Civil War, p. 74].
Это, следует отметить, не отрицалось анархистами. Как отмечал Гастон Леваль, «правда, что присутствие этих сил... косвенно способствовало этим конструктивным достижениям, предотвращая
активное сопротивление со стороны сторонников буржуазной республики и фашизма» [Collectives in the Spanish Revolution, p. 90].
Таким образом, присутствие ополчения изменило баланс классовых сил в Арагане, разрушив капиталистическое государство (т.е.
местные боссы – касики – не могли получить государственную помощь для защиты своей собственности), и многие безземельные рабочие захватили землю. Присутствие ополчения обеспечило возможность захвата земли, разрушив существовавшую до революции капиталистическую «монополию силы» (о силе которой будет сказано ниже), поэтому ополчение НКТ дало возможность арагонскому населению экспериментировать. Эта классовая война в сельской местности
отражена Боллотеном: «Если индивидуальный фермер с тревогой
смотрел на быструю и повсеместную коллективизацию сельского
хозяйства, то сельскохозяйственные рабочие анархосиндикалистской НКТ и социалистической ВСТ воспринимали ее как начало новой
эры» [Там же, p. 63]. Обе организации были массовыми и поддерживали коллективизацию.
Поэтому анархистские ополчения позволили сельскому рабочему классу ликвидировать искусственный дефицит земли, созданный
частной собственностью (и навязанный государством). Сельские боссы, очевидно, с ужасом воспринимали возможность того, что они не
смогут эксплуатировать труд поденных рабочих (как отмечал Боллотен, «коллективная система сельского хозяйства грозила вытеснить на сельский рынок труда наемных рабочих» [Там же, p. 62]).
Неудивительно, что более богатые крестьяне и землевладельцы нена502

видели коллективы. Отчет по району Вальдерробес, который свидетельствует о поддержке коллективов населением:
«Коллективизации, тем не менее, противостояли противники
справа и противники слева. Если бы вечно праздных экспроприированных спросили, что они думают о коллективизации, одни ответили бы, что это грабеж, другие – диктатура. Но для пожилых
людей, поденщиков, фермеров-арендаторов и мелких собственников,
которые всегда находились под гнетом крупных землевладельцев и
бессердечных ростовщиков, она казалась спасением» [цит. по:
Bolloten, там же, p. 71].
Однако многие историки игнорируют классовые различия, существовавшие в сельской местности, и объясняют рост коллективов в
Арагоне (и игнорируют коллективы в других местах) как результат деятельности ополчения НКТ. Например, Фрейзер:
«Очень быстро коллективы... начали возникать. Это происходило не по указанию руководства CNT – не больше, чем [производственные] коллективы в Барселоне. Здесь, как и там, инициатива
исходила от боевиков НКТ; здесь, как и там, “климат” для социальной революции в арьергарде был создан вооруженной силой НКТ:
господство анархо-синдикалистов на улицах Барселоны повторилось в Арагоне, когда туда хлынули колонны милиции НКТ, укомплектованные в основном каталонскими рабочими-анархосиндикалистами. Там, где в деревне существовало ядро анархосиндикалистов, оно воспользовалось моментом, чтобы совершить
долгожданную революцию, и провело стихийную коллективизацию.
Там, где их не было, сельские жители могли оказаться под сильным
давлением милиции, вынуждавшей их к коллективизации» [Там же,
p. 347].
Фрейзер предполагает, что революция была в основном завезена
в Арагон из Каталонии. Однако, как он сам отмечает, лидеры колонны
НКТ (кроме Дуррути) «выступили против» создания Совета Арагона
(конфедерации для коллективов). Вряд ли это пример навязанной Каталонской НКТ социальной революции! Более того, арагонская НКТ
была широко распространенной и популярной организацией, поэтому
идея о том, что коллективы были привнесены в регион каталонской
НКТ, просто неверна. Фрейзер утверждает, что «в некоторых [арагонских деревнях] процветала НКТ, в других была сильна ВСТ, а в очень
503

многих вообще не было профсоюзов» [Там же, p. 350 and p. 348] Возникает вопрос, насколько велика была эта сила. Свидетельства показывают, что сельский НКТ в Арагоне был обширным, сильным и растущим, что делает предположение о навязанных коллективах ложным. На самом деле, к 1930-м годам «подлинная крестьянская база
НКТ... находилась в Арагоне». Рост НКТ в Сарагосе «послужил
плацдармом для очень эффективной либертарной агитации в нижнем Арагоне, особенно среди обнищавших рабочих и обремененных
долгами крестьян региона сухих степей» [Murray Bookchin, The
Spanish Anarchists, p. 203].
Грэм Келси в своей социальной истории НКТ в Арагоне в 19301937 годах приводит больше доказательств по этому вопросу. Он отмечает, что наряду с «распространением либертарных групп и ростом
осознания членами НКТ либертарных теорий... способствовавших
росту анархосиндикалистского движения в Арагоне», важную роль в
этом росте сыграли и «аграрные волнения». Все это привело
к «оживлению сети НКТ в Арагоне». Таким образом, к 1936 году НКТ
заложила «фундамент, заложенный в 1933 году», и «наконец-то сумела воплотить огромную силу городской профсоюзной организации в Сарагосе в региональную сеть значительного масштаба» [Там же, pp. 80-81, p. 82 and p. 134].
Келси отмечает долгую историю анархизма в Арагоне, восходящую к концу 1860-х годов. Однако до 1910-х годов в сельской местности Арагона НКТ мало что удалось сделать из-за власти местных боссов (так называемых касиков):
«Местные
землевладельцы
и
мелкие
промышленники, касики провинциального Арагона, прилагали все усилия, чтобы
заставить закрыть эти первые сельские анархосиндикалистские
ячейки [созданные после 1915 года]. К моменту проведения первого
сельского конгресса арагонской конфедерации НКТ летом 1923 года
большая часть успехов, достигнутых благодаря значительным
пропагандистским усилиям организации, была сведена на нет репрессиями в других местах» ["Anarchism in Aragón", там же, p. 62].
Один из активистов НКТ рассказал о власти этих боссов и о том,
как трудно было быть членом профсоюза в Арагоне:
«В больших городах репрессии не такие, как в деревнях, где
каждый знает каждого и где гвардейцы немедленно получают ин504

формацию о малейшем движении товарища. Не щадят ни друзей, ни
родственников. Всех, кто не служит безоговорочно репрессивным
силам государства, преследуют, гонят и иногда избивают» [цит.
по: Kelsey, там же, p. 74].
Однако, несмотря на некоторые успехи в организации сельских
профсоюзов, даже в 1931 году «пропагандистские кампании, которые привели к созданию десятков сельских профсоюзных ячеек, сменились контрнаступлением со стороны сельских касиков, которые
вынудили их закрыться» [Там же, p. 67]. Даже перед лицом этих репрессий НКТ росла, и «с конца 1932 года» произошло «успешное распространение анархосиндикалистского движения в нескольких частях региона, куда ранее оно никогда не проникало» [Kesley, Anarchosyndicalism, Libertarian Communism and the State,
p. 185]. Этот рост был продолжен в 1936 году, когда активизировалась
сельская жизнь, которая постепенно подрывала власть касиков (что
отчасти объясняет их поддержку фашистского переворота). После избрания Народного фронта годы анархистской пропаганды и организации окупились «резким ростом поддержки анархо-синдикалистов
в сельской местности» в течение шести недель после всеобщих выборов. Это «было подчеркнуто» в повестке дня апрельского съезда арагонской НКТ, и было решено направить «внимание на сельские проблемы», а согласованная программа была «именно тем, что должно
было произойти четыре месяца спустя в освобожденном Арагоне».
После этого в каждой из провинций региональной конфедерации была организована серия интенсивных пропагандистских кампаний.
Многие собрания проводились в деревнях, которые никогда раньше
не слышали анархо-синдикалистской пропаганды. Это было очень
успешно, и к началу июня 1936 года число арагонских профсоюзов
превысило 400, тогда как месяцем ранее их было всего 278
[Kesley, "Anarchism in Aragón", там же, pp. 75-76].
Рост числа членов профсоюзов отражал усиление социальной
борьбы арагинского рабочего населения и его попытки повысить уровень жизни, который был очень низким для большинства населения.
Журналист консервативной католической газеты «Heraldo de
Aragón» посетил нижний Арагон летом 1935 года и отметил,
что «голод во многих домах, где мужчины не работают, начинает
побуждать молодежь подписываться на заблуждения» [цит. по:
Kesley, там же, p. 74]. Неудивителен, таким образом, рост членства в
НКТ и социальной борьбы, на который указывает Кесли:
505

«Имелись также свидетельства иного рода, что воинствующий профсоюзный активизм в Арагоне растет. За пять месяцев с
середины февраля до середины июля 1936 года в провинции Сарагоса
произошло более семидесяти забастовок, что больше, чем было зарегистрировано ранее за весь год, и в двух других провинциях ситуация явно не отличалась... подавляющее большинство этих забастовок происходило в провинциальных городах и деревнях. Забастовки
охватили провинции и, по крайней мере, в трех случаях фактически
переросли во всеобщие забастовки» [Там же, p. 76].
Поэтому весной и летом 1936 года наблюдался массовый рост
членства в НКТ, которая отражала растущую боевую борьбу городского и сельского населения Арагона. Годы пропаганды и организации
обеспечили рост либертарного влияния, что нашло отражение в создании коллективов в освобожденном Арагоне во время революции.
Таким образом, строительство коллективизированного общества было
основано непосредственно на возникновении в течение пяти лет Второй республики массового профсоюзного движения, проникнутого
анархистскими принципами. Эти коллективы строились в соответствии с программой, согласованной на конференции профсоюзов Арагана в апреле 1936 года, которая отражала пожелания сельских членов
профсоюзов Арагана (а в связи с быстрым ростом профсоюзов впоследствии, очевидно, отражала народные настроения в этом районе):
«[П]реобладание либертариев в Арагоне после восстания отражало преобладание анархистов перед войной; к лету 1936 года
НКТ удалось создать по всему Арагону массовое профсоюзное движение строго либертарной ориентации, на основе которого была
основана широко распространенная и хорошо поддерживаемая сеть
обширного коллективного эксперимента» [Kesley, Там же, p. 61].
Дополнительным подтверждением высокого уровня поддержки
НКТ в сельских районах Арагона может служить тот факт, что именно
Арагон был центром восстания, организованного НКТ в декабре 1933
года. Как отметил Букчин, «только Арагон поднялся в сколько-нибудь
значительных масштабах, особенно Сарагосса... многие деревни
провозгласили либертарный коммунизм, и, возможно, самые тяжелые бои произошли между рабочими виноградников в Риохе и властями» [Там же, p. 238]. Маловероятно, чтобы НКТ организовала
восстание в районе, в котором она не имела поддержки или влияния.
506

По словам Кесли, «именно те районы, которые были наиболее важны в декабре 1933 года», в 1936 году «стремились создать новую модель экономической и социальной организации, чтобы сформировать
основу
либертарного
Арагона» [Anarchosyndicalism,
Libertarian Communism and the State, p. 161].
Таким образом, большинство коллективов в Арагане были результатом того, что рабочие под влиянием НКТ (и ВСТ) воспользовались возможностью создать новую форму социальной жизни, форму,
отличающуюся добровольным и прямо демократическим характером.
Поскольку в сельской местности Арагона НКТ была неизвестна, она
прочно обосновалась и быстро развивалась: «Распространяясь от
своей городской базы... НКТ, сначала в 1933 году, а затем более активно в 1936 году, удалось превратить городскую по сути организацию в настоящую региональную конфедерацию» [Kesley, там же,
p. 184].
Факты свидетельствуют о том, что историки, подобные Фрейзеру,
ошибаются, утверждая, что арагонские коллективы были созданы милицией НКТ и навязаны безвольному населению. Арагонские коллективы были естественным результатом многолетней анархистской деятельности в сельской местности Арагона и напрямую связаны с массовым ростом НКТ между 1930 и 1936 годами. Таким образом, Кесли
прав, утверждая, что либертарный коммунизм и аграрная коллективизация «не были экономическими терминами или социальными
принципами, навязанными враждебному населению специальными
командами городских анархо-синдикалистов» [Там же, p. 161]. Это
не означает, что не было примеров, когда люди вступали в коллективы недобровольно из-за «принудительного климата» линии фронта,
или что были деревни, в которых до войны не было профсоюза НКТ, и
они создали коллектив из-за существования ополчения НКТ. Это
означает, что их можно рассматривать как исключения из правил.
Более того, заслуживает внимания то, как НКТ справилась с такой ситуацией. Фрейзер указывает на такую ситуацию в деревне Аллоза. Осенью 1936 года представители районного комитета НКТ пришли
предложить жителям деревни провести коллективизацию (здесь мы
хотели бы подчеркнуть, что милиция НКТ, проходившая через деревню, не предпринимала никаких попыток создать там коллектив). Было созвано сельское собрание, на котором члены НКТ объяснили свои
идеи и предложили, как организовать коллектив. Однако вопрос о
том, кто будет вступать в коллектив и как жители деревни будут его
507

организовывать, был полностью оставлен на их усмотрение (представители НКТ «подчеркнули, что никто не должен подвергаться жестокому обращению»). Внутри коллектива самоуправление было
правилом, и один из членов вспоминал, что «как только рабочие
группы были созданы на дружеской основе и работали на своих собственных землях, все достаточно хорошо ладили». «Не было необходимости в принуждении, дисциплине и наказаниях... Коллектив
был совсем не плохой идеей» [Fraser, там же, p. 360]. Этот коллектив,
как и подавляющее большинство, был добровольным и демократичным: «Я не мог обязать его вступить; мы не жили при диктатуре» [цит. по: Fraser, там же, p. 362]. Другими словами, для создания
коллектива не применялась сила, и коллектив был организован непосредственно местными жителями.
Конечно, как и в случае с любым общественным благом (если
использовать экономический жаргон), все члены общества должны
были оплачивать военные действия и кормить ополченцев. Как отмечает Келси, «военное восстание произошло в критический момент
сельскохозяйственного календаря. По всему нижнему Арагону были
поля зерна, готовые к уборке... На собрании в Альбалате-де-Синка
первый пункт согласованной программы требовал, чтобы все жители района, как независимые фермеры, так и коллективисты, вносили равный вклад в военные усилия, подчеркивая тем самым одно
из самых важных соображений в период сразу после восстания» [Там же, p. 164]. Кроме того, коллективы контролировали цены
на сельскохозяйственные культуры, чтобы обеспечить контроль над
спекуляцией и инфляцией. Однако эта политика, а также равные обязанности индивидуалистов и коллективистов в военных действиях
были навязаны коллективам войной.
Наконец, в подтверждение народного характера сельских коллективов мы укажем на последствия подавления коллективов коммунистами в августе 1937 года, а именно на коллапс сельской экономики.
Это проливает значительный свет на вопрос о народных настроениях.
В октябре 1937 года контролируемая коммунистами региональная делегация аграрной реформы признала, что «в большинстве деревень сельскохозяйственные работы были парализованы, что
нанесло большой ущерб нашей аграрной экономике». Это подтверждает Хосе Сильва, член Коммунистической партии и генеральный
секретарь Института аграрной реформы, который отметил, что после
нападения Листера на Арагон «труд на полях был приостановлен
508

почти полностью, а четверть земли не была подготовлена к посеву». На заседании аграрной комиссии Арагонской коммунистической
партии (9 октября 1937 года) Сильва подчеркнул, что «у всего крестьянского населения мало стимулов к труду» и что ситуация,
сложившаяся после роспуска коллективов, «серьезная и критическая» [цит. по: Bolloten, там же, p. 530]. Хосе Пейратс объяснил причины этого экономического краха как результат народного бойкота:
«Когда пришло время готовиться к следующему урожаю, мелкие землевладельцы не могли самостоятельно обрабатывать собственность, на которой они были установлены [коммунистами].
Лишенные собственности крестьяне, непримиримые коллективисты, отказывались работать в системе частной собственности и
еще менее охотно сдавали свой труд в аренду» [Anarchists in the
Spanish Revolution, p. 258].
Если коллективы были непопулярными, созданными анархистской силой, то почему экономика рухнула после подавления? Если
Листер сверг тоталитарный анархистский режим, почему крестьяне не
смогли воспользоваться плодами своего труда? Может быть, потому,
что коллективы были, по сути, спонтанным развитием Арагона и поддерживались большинством его населения? Этот анализ поддерживает историк Яков Овед:
«Те, кто отвечал за эту политику [нападения на арагонские
коллективы], были убеждены, что крестьяне встретят ее с радостью, потому что их заставили вступить в коллективы. Но они
оказались неправы. За исключением богатых владельцев поместий,
которые были рады получить свои земли обратно, большинство
членов сельскохозяйственных коллективов возражали и, лишившись
всякой мотивации, неохотно возобновляли прежние усилия в сельскохозяйственных работах. Это явление было настолько распространено, что власти и коммунистический министр сельского хозяйства были вынуждены отступить от своей враждебной политики» ["Communismo Libertario" and Communalism in the
Spanish Collectivisations (1936-1939), pp. 53-4].
Даже перед лицом коммунистических репрессий большинство
коллективов продолжали работать. Это, как ничто другое, доказывает,
что коллективы были народными институтами. «Благодаря повсеместному нежеланию коллективистов сотрудничать с новой по509

литикой, – утверждает Овед, – стало очевидно, что большинство
членов добровольно вступили в коллективы, и как только политика
была изменена, возникла новая волна коллективов. Однако маховик
нельзя было повернуть вспять. Между коллективами и властями
царила атмосфера недоверия, и любая инициатива пресекалась» [Там же, p. 54].
Хосе Пейрац подытожил ситуацию после коммунистической атаки на коллективы и легализации коллективов следующим образом:
«Вполне возможно, что эта вторая фаза коллективизации
лучше отражает искренние убеждения ее членов. Они подверглись
серьезному испытанию, и те, кто выдержал его, стали проверенными коллективистами. Тем не менее, было бы легкомысленно
называть антиколлективистами тех, кто отказался от коллективизации на этом втором этапе. Страх, официальное принуждение и отсутствие безопасности сильно повлияли на решения большей части арагонского крестьянства» [Там же, p. 258].
Пока существовали коллективы, производство выросло на 20%
(и это по сравнению с довоенным урожаем, который был «хорошим
урожаем» [Fraser, Там же, p. 370]). После уничтожения коллективов
экономика рухнула. Вряд ли это тот результат, который можно было
бы ожидать, если бы коллективы были навязаны безвольному крестьянству (принудительная коллективизация, проведенная Сталиным в
России, привела к голоду). Только победа фашизма позволила восстановить так называемый «естественный порядок» капиталистической
собственности в испанской деревне. Те же землевладельцы, которые
приветствовали коммунистические репрессии против коллективов,
также, мы уверены, приветствовали фашистов, которые обеспечили
прочную победу собственности над свободой.
Итак, в целом, факты свидетельствуют о том, что коллективы
Арагона, как и их аналоги в Леванте, Каталонии и так далее, были народными организациями, созданными и предназначенными
для сельского населения, и, по сути, являлись выражением спонтанной и народной социальной революции. Утверждения о том, что анархистская милиция создала их силой оружия, не соответствуют действительности. Хотя акты насилия имели место, как и некоторые
акты принуждения (вопреки политике НКТ, мы можем добавить), это
были исключения из правил. Резюме Боллотена лучше всего соответствует фактам:
510

«Но, несмотря на расхождения между доктриной и практикой,
которые преследовали испанских анархистов всякий раз, когда они
сталкивались с реальностью власти, нельзя не подчеркнуть, что,
несмотря на многочисленные случаи принуждения и насилия, революция июля 1936 года отличалась от всех других в целом спонтанным и далеко идущим характером своего коллективистского движения и обещанием морального и духовного обновления. Ничего подобного этому спонтанному движению ранее не происходило» [Там
же, p. 78].
I.8.8 Но были ли испанские коллективы инновационными?
Да. Вопреки старому капиталистическому утверждению, что никто не будет внедрять инновации, если не будет частной собственности, рабочие и крестьяне проявили гораздо больше стимулов и творчества при либертарном социализме, чем при системе частного предпринимательства. Это видно из описания Гастоном Левалем результатов коллективизации в Каргагенте в южной части провинции Валенсия:
«Климат этого региона особенно подходит для выращивания
апельсинов... Все без исключения обобществленные земли обрабатываются с бесконечной тщательностью. Сады тщательно пропалываются. Чтобы деревья получали все необходимые питательные
вещества, крестьяне непрерывно очищают почву. “Раньше, – с гордостью рассказывали они мне, – все это принадлежало богачам, и
работали на них нищенски оплачиваемые рабочие. Земля была запущена, и владельцам приходилось покупать огромное количество
химических удобрений, хотя они могли бы получать гораздо лучшие
урожаи, очищая почву...” С гордостью они показывали мне деревья,
которые были привиты для получения лучших плодов.
Во многих местах я наблюдал растения, растущие в тени
апельсиновых деревьев. “Что это?”, – спросил я и узнал, что крестьяне Леванта (известные своей изобретательностью) в изобилии посадили картофель среди апельсиновых рощ. Крестьяне демонстрируют больше ума, чем все бюрократы в Министерстве сельского
хозяйства вместе взятые. Они делают больше, чем просто сажают
картофель. По всему региону Леванта, везде, где есть подходящая
почва, они выращивают зерновые культуры. Они пользуются преимуществом четырехмесячного [периода пара] на рисовых полях.
Если бы министр сельского хозяйства последовал примеру этих кре511

стьян во всей республиканской зоне, проблема нехватки хлеба была
бы решена за несколько месяцев» [Anarchist Collectives, p. 153].
Это лишь один из множества примеров, представленных в отчетах как промышленных, так и сельских коллективов. Мы уже отмечали некоторые примеры повышения эффективности коллективизации
во время Испанской революции (глава I.4.10). Другим примером была
хлебопекарная промышленность. Сухи сообщает, что, «как и во всей
Испании, хлеб и пирожные в Барселоне выпекались в основном ночью
в сотнях маленьких пекарен. Большинство из них находились в сырых, мрачных подвалах, кишащих тараканами и грызунами. Все эти
пекарни были закрыты. В новых пекарнях, оснащенных новыми современными печами и другим оборудованием, выпекалось больше и
лучше хлеба и пирожных» [Там же, p. 82]. В Гранольерсе синдикат «всегда был в центре внимания. Всевозможные инициативы,
направленные на улучшение работы и структуры местной экономики, можно отнести на его счет». Коллективизированные парикмахерская, обувная, деревообрабатывающая и машиностроительная
отрасли были усовершенствованы, мелкие, нездоровые и неэффективные рабочие места были закрыты и заменены более крупными,
приятными и эффективными предприятиями. «Обобществление шло
рука об руку с рационализацией» [Gaston Leval, Collectives in the
Spanish Revolution, p. 287]. Подробнее смотрите главу I.8.6, а также
главу C.2.8 (в котором мы приводим больше примеров, опровергающих обвинение в том, что рабочий контроль подавляет инновации).
Существенные свидетельства, среди которых эти примеры –
лишь малая часть, доказывают, что члены коллективов проявляли
глубокое понимание важности инвестиций и инноваций для увеличения производства, облегчения и повышения интереса к работе, и что
коллективы позволяли свободно выражать это понимание. Коллективы показывают, что при наличии возможности каждый человек проявит интерес к своим делам и желание использовать свой ум для
улучшения своей жизни и окружения. На самом деле капитализм искажает инновации, существующие в условиях иерархии, направляя их
исключительно на то, как сэкономить деньги и максимизировать прибыль инвестора, игнорируя другие, более важные вопросы. Как предположил Гастон Леваль, самоуправление поощряет инновации:
«Теоретики и приверженцы либеральной экономики утверждают, что конкуренция стимулирует инициативу и, следова512

тельно, творческий дух и изобретательство, без которых она
остается бездейственной. Многочисленные наблюдения, сделанные
писателем в коллективах, на заводах и в обобществленных мастерских, позволяют ему придерживаться совершенно противоположного мнения. Ведь в коллективе, в группе, где каждый индивидуум
стимулируется желанием быть полезным своим товарищам, также стимулируются исследования, стремление к техническому совершенству и так далее. Но их следствием также является то, что
к тем, кто первым собрался вместе, присоединяются другие индивидуумы. Более того, когда в современном обществе изобретательиндивидуалист открывает что-то, это используется только капиталистом или нанявшим его человеком, тогда как в случае с
изобретателем, живущим в общине, его открытие не только подхватывается и развивается другими, но и немедленно применяется
для общего блага. Я убежден, что это превосходство очень скоро
проявится в обществе обобществлённом» [Там же, p. 347].
Поэтому реальный опыт самоуправления в Испании подтверждает тезисы, изложенные в главе I.4.11. Освободившись от иерархии,
люди будут творчески взаимодействовать с миром, чтобы улучшить
свои условия. Ведь человеческий разум – активный агент, и если его
не подавить властью, он может перестать думать и действовать не
больше, чем Земля может перестать вращаться вокруг Солнца. Кроме
того, коллективы отмечают, что самоуправление позволяет обогатить
идеи путем обсуждения.
Опыт самоуправления подтверждает мысль Бакунина о том, что
общество коллективно более разумно, чем даже самый разумный индивид, просто из-за богатства точек зрения, опыта и мыслей, содержащихся в нем. Капитализм обедняет человека и общество своими искусственными границами и структурами власти.
I.8.9 Раз коллективы так хороши, почему тогда не выжили?
Если что-то хорошо, это не значит, что оно выживет. Например,
восстание в Варшавском гетто против нацистов потерпело неудачу, но
это не означает, что восстание было плохим делом или что нацистский
режим был правильным, это далеко не так. Точно так же, хотя эксперименты по самоуправлению рабочих и созданию свободных коммун,
предпринятые в республиканской Испании, являются одними из самых важных социальных экспериментов в свободном обществе, которые когда-либо проводились, это не может изменить того факта, что
513

войска Франко и коммунисты имели доступ к большему и лучшему
оружию.
Перед лицом агрессии и терроризма Франко, а за ним военной
мощи фашистской Италии и нацистской Германии, предательства
коммунистов и отстраненности западных «демократических» государств (чья политика «невмешательства» странным образом игнорировалась, когда их граждане помогали Франко) удивительно, что революция продержалась так долго, как она продержалась.
Это не оправдывает действия самих анархистов. Как известно,
НКТ сотрудничала с другими антифашистскими партиями и профсоюзами на стороне республиканцев, что в конечном итоге привело к
тому, что анархисты вошли в правительство (смотрите следующую
главу). Это сотрудничество помогло обеспечить поражение революции. Хотя большая часть вины может быть возложена на потенциальных «лидеров» (которые, как и большинство лидеров, начали считать
себя незаменимыми), необходимо отметить, что рядовые члены движения мало что сделали, чтобы остановить их. Большинство боевых
анархистов находились на передовой (и поэтому были исключены из
профсоюзных и коллективных собраний) и не могли влиять на своих
товарищей по работе (неудивительно, что радикальная анархистская
группа «Друзья Дуррути» состояла в основном из бывших милиционеров). Однако, похоже, что мираж антифашистского единства оказался слишком сильным для большинства членов НКТ (см.отрите главу I.8.12).
Некоторые анархисты до сих пор утверждают, что у испанского
анархистского движения не было выбора, и что сотрудничество (хотя
и имевшее печальные последствия) было единственным возможным
вариантом. Эту точку зрения отстаивал Сэм Долгофф и она находит
определенную поддержку в работах Гастона Леваля, Августа Сухи и
других участников революции. Однако сегодня большинство анархистов выступают против сотрудничества и считают его ужасной ошибкой (в то время этой позиции придерживалось большинство неиспанских анархистов плюс значительное меньшинство испанского движения, которое стало большинством по мере того, как последствия сотрудничества становились очевидными). Эта точка зрения нашла свое
лучшее выражение в книге Вернона Ричарда «Уроки испанской
революции» (Lessons of the Spanish Revolution) и, частично, в
таких
работах,
как «Анархисты
в
испанской
революции» (Anarchists in the Spanish Revolution) Хосе Пей514

раца, «Анархистская организация: История ФАИ» (Anarchist
Organisation: The History of the FAI) Хуана Гомаса Касаса
и «Дуррути в испанской революции» Абеля Паса, а также во
множестве памфлетов и статей, написанных анархистами с тех пор.
Поэтому, независимо от того, насколько хороша социальная система, объективные факты победят этот эксперимент. Сатурнино Карод (лидер колонны ополчения НКТ на Арагонском фронте) подытожил успехи революции, а также ее объективные ограничения:
«Всегда ожидая удара в спину, всегда зная, что если мы создадим проблемы, то выиграет только враг по ту сторону линии
фронта. Это была трагедия для анархо-синдикалистского движения; но это была трагедия для чего-то большего – испанского народа. Ибо никогда нельзя забывать, что именно рабочий класс и крестьянство, продемонстрировав свою способность коллективно
управлять промышленностью и сельским хозяйством, позволили
республике продолжать борьбу в течение тридцати двух месяцев.
Именно они создали военную промышленность, поддерживали рост
сельскохозяйственного производства, формировали ополчение, а
затем вступали в армию. Без их творческих усилий республика не
смогла бы вести войну...» [цит. по: Ronald Fraser, Blood of Spain, p.
394].
Итак, несмотря на все свои преимущества, несмотря на рост свободы и равенства, революция потерпела поражение. Это не должно
ослеплять нас в отношении ее достижений или потенциала, который
она выражала. Напротив, ее следует использовать как источник вдохновения и уроков.
I.8.10 Почему НКТ сотрудничала с государством?
Как известно, в сентябре 1936 года НКТ присоединилась к каталонскому правительству, а в ноябре – к центральному правительству.
Это вытекало из принятого 21 июля решения не говорить о либертарном коммунизме до победы над Франко. Другими словами, сотрудничать с другими антифашистскими партиями и профсоюзами в едином
фронте против фашизма. Первоначально это решение предполагало
согласие НКТ присоединиться к «Центральному комитету антифашистского ополчения», предложенному лидером каталонского
правительства Луисом Компанисом. Этот комитет состоял из представителей различных антифашистских партий и групп. С этого момента
515

вступление НКТ в официальное правительство было лишь вопросом
времени, поскольку других способов координации действий не существовало (смотрите главу I.8.13).
Возникает вопрос, почему НКТ решила сотрудничать с государством, отступила от своих принципов и по-своему способствовала
контрреволюции и проигрышу в войне. Это важный вопрос. Действительно, марксисты всегда поднимают его в спорах с анархистами или в
антианархистских обличительных речах. Означает ли неудача НКТ в
реализации анархизма после 19 июля неполноценности анархистской
политики? Или, скорее, опыт НКТ и ФАИ во время испанской революции свидетельствует о неудаче анархистов, а не анархизма, об
ошибке, совершенной в сложных объективных обстоятельствах, на которой анархисты извлекли уроки? Следует отметить, что анархисты
утверждают, что последнее верно. Другими словами, как утверждал
Вернон Ричардс, «основа [этой] критики заключается не в том,
что анархистские идеи были доказаны испанским опытом как неработоспособные, а в том, что испанские анархисты и синдикалисты
не смогли проверить свои теории на практике, приняв вместо этого тактику врага» [Lessons of the Spanish Revolution, p. 14].
Итак, почему же НКТ сотрудничала с государством во время
гражданской войны в Испании? Проще говоря, вместо того, чтобы
быть виной анархистской теории (как любят утверждать марксисты),
ее корни можно обнаружить в ситуации, в которой оказались каталонские анархисты 20 июля. Объективные условия, в которых оказались
ведущие боевики НКТ и ФАИ, повлияли на решения, которые они
приняли, решения, которые они позже оправдали неправильным использованием анархистской теории.
Какова была ситуация, в которой оказались каталонские анархисты 20 июля? Проще говоря, это была неизвестная ситуация, о чем
ясно говорится в докладе, представленном НКТ Международной
ассоциации трудящихся:
«Леванте был беззащитен и неопределенен... В Мадриде мы
были в меньшинстве. Ситуация в Андалусии была неизвестна... Не
было никакой информации с севера, и мы предполагали, что остальная Испания находится в руках фашистов. Враг находился в Арагоне, у ворот Каталонии. Нервозность иностранных консульских
работников привела к тому, что вокруг наших портов находилось
большое
количество
военных
кораблей» [цит.
по:
Jose
Peirats, Anarchists in the Spanish Revolution, p. 180].
516

Историк-анархист Хосе Пейрац отметил, что, согласно докладу, «19 июля 1936 года НКТ абсолютно контролировала Каталонию,
но ее сила была меньше в Леванте и еще меньше в центральной Испании, где доминировали центральное правительство и традиционные партии. На севере Испании ситуация была запутанной. CNT
мог бы самостоятельно организовать восстание “с вероятным
успехом”, но такой захват привел бы к борьбе на три фронта: против фашистов, правительства и иностранного капитализма. Ввиду трудности такого предприятия единственной альтернативой
было сотрудничество с другими антифашистскими группами» [Там же, p. 179]. По словам самого отчета НКТ:
«НКТ проявила сознательную скрупулезность перед лицом
трудной альтернативы: полностью уничтожить государство в
Каталонии, объявить войну мятежникам [т.е. фашистам], правительству, иностранному капитализму и таким образом взять под
полный контроль каталонское общество; или сотрудничать в выполнении обязанностей правительства с другими антифашистскими фракциями» [цит. по: Robert Alexander, The Anarchists in the
Spanish Civil War, vol. 2, p. 1156].
Более того, как позже утверждал Гастон Леваль, учитывая,
что «общее стремление» большинства населения было направлено «на победу над фашистами... анархисты, выступив против государства, вызвали бы антагонизм... большинства народа, который
обвинил бы их в сотрудничестве с Франко». Осуществление анархистской революции, по всей вероятности, также привело бы
к «мгновенному закрытию границы и морской блокаде как со стороны фашистов, так и со стороны демократических стран. Поставки
оружия были бы полностью прекращены, и анархисты были бы
справедливо возложены на ответственность за катастрофические
последствия» [The Anarchist Collectives, p. 52 and p. 53].
В то время как сторонники Ленина и Троцкого постоянно указывают на объективные обстоятельства, в которых их герои принимали
свои решения во время русской революции, они редко упоминают те, с
которыми столкнулись анархисты в Испании 20 июля 1936 года. Кажется лицемерным указывать на Гражданскую войну в России как на
объяснение всех преступлений большевиков против рабочего класса
(более того, против человечества) и при этом умалчивать о силах, с которыми столкнулись НКТ-ФАИ в начале Гражданской войны в Испа517

нии. Тот факт, что если бы НКТ решил внедрить либертарный коммунизм в Каталонии, им пришлось бы столкнуться с фашистами (командовавшими основной частью испанской армии), республиканским
правительством (командовавшим остальными) и теми слоями населения Каталонии, которые поддерживали республику, редко упоминается. Более того, решение о сотрудничестве было принято сразу после поражения восстания в Барселоне – ситуация в остальной
части страны была неопределенной, а социальная революция находилась в самом начале своего развития. Стюарт Кристи указывает на дилемму, стоявшую перед руководством НКТ в то время:
«Высшие комитеты НКТ-ФАИ-ФЛМИ13 в Каталонии оказались
перед дилеммой: социальная революция, фашизм или буржуазная
демократия. Либо они привержены решениям, предлагаемым социальной революцией, несмотря на трудности, связанные с борьбой с
фашизмом и международным капитализмом, либо, боясь фашизма
(или народа), они жертвуют своими анархистскими принципами и
революционными целями, чтобы поддержать, стать частью буржуазного государства... Столкнувшись с несовершенным положением дел и предпочитая поражение возможной пирровой победе, каталонское анархистское руководство отказалось от анархизма во
имя целесообразности и исключило социальное преобразование Испании из своей повестки дня.
Но лидеры НКТ-ФАИ не поняли, что решение о том, внедрять
или не внедрять либертарный коммунизм, принимали не они. Анархизм не был чем-то, что можно превратить из теории в практику
организационным декретом... [стихийное оборонительное движение
19 июля] выработало собственную политическую линию» [We, the
Anarchists!, p. 99].
Учитывая, что профашистская армия все еще контролировала
треть или более Испании (включая Арагон) и что НКТ не была доминирующей силой в центре и на севере Испании, было решено, что
война на три фронта только поможет Франко. Более того, существовала явная вероятность того, что, внедрив либертарный коммунизм в
Каталонии, Арагоне и других местах, рабочие ополчения и самоуправляемые отрасли промышленности лишились бы оружия, ресурсов и
кредитов. О том, что изоляция была реальной проблемой, можно су13

Федерация либертарной молодежи Иберии, FIJL – А.Р.
518

дить по более поздним комментариям Абада де Сантильяна о том, почему НКТ присоединился к правительству:
«Комитет ополчения гарантировал верховенство народа в
оружии... но нам говорили и бесконечно повторяли, что до тех пор,
пока мы будем упорствовать в его сохранении, то есть до тех пор,
пока мы будем поддерживать власть народа, оружие не будет поступать в Каталонию, нам не будет предоставлена валюта для
его получения из-за границы, и мы не будем обеспечены сырьем для
нашей промышленности. И так как проиграть войну означало потерять все и вернуться к состоянию, подобному тому, которое
господствовало в Испании Фердинанда VII, и в убеждении, что движущая сила, данная нами и нашим народом, не может полностью
исчезнуть из новой экономической жизни, мы вышли из Комитета
ополчения, чтобы присоединиться к правительству Женералидад» [цит. по: Christie, там же, p. 109].
Было решено сотрудничать и отвергнуть основные идеи анархизма до окончания войны. Ужасная ошибка, но ее можно понять,
учитывая обстоятельства, в которых она была совершена. Мы подчеркиваем, что это не для того, чтобы оправдать решение, а скорее для
того, чтобы объяснить его и вписать в контекст. В конечном счете,
опыт Гражданской войны означал блокаду республики как «демократическими», так и фашистскими правительствами, лишение ополченцев и самоуправляемых коллективов ресурсов и кредитов, а также
войну на два фронта, когда государство почувствовало себя достаточно
сильным, чтобы попытаться подавить НКТ и начатую его членами полуреволюцию. Большинство членов НКТ не думали, что перед лицом
опасности фашизма либералы, правые социалисты и коммунисты
предпочтут подорвать антифашистскую борьбу, напав на НКТ. Они
ошиблись, и в этом история доказала полную правоту Дуррути:
«Для нас это вопрос сокрушения фашизма раз и навсегда. Да, и
вопреки правительству.
Ни одно правительство в мире не борется с фашизмом до
смерти. Когда буржуазия видит, что власть ускользает из ее рук,
она прибегает к фашизму, чтобы сохранить себя. Либеральное правительство Испании могло бы давно сделать фашистские элементы бессильными. Вместо этого оно пошло на компромисс и уклонилось. Даже сейчас, в этот момент, в правительстве есть люди, ко519

торые хотят быть помягче с мятежниками. Никогда не знаешь, –
он рассмеялся, – может быть, нынешнему правительству еще понадобятся эти мятежные силы, чтобы подавить рабочее движение...
Мы знаем, чего мы хотим. Для нас ничего не значит, что гдето в мире существует Советский Союз, ради мира и спокойствия
которого рабочие Германии и Китая были принесены Сталиным в
жертву фашистским варварам. Мы хотим революции здесь, в Испании, прямо сейчас, а не после следующей европейской войны. Своей
революцией мы сегодня доставляем Гитлеру и Муссолини гораздо
больше беспокойства, чем вся Красная Армия России. Мы показываем пример немецкому и итальянскому рабочему классу, как надо бороться с фашизмом.
Я не жду помощи либертарной революции ни от одного правительства в мире. Возможно, конфликтующие интересы различных
империализмов могут оказать некоторое влияние на нашу борьбу.
Это вполне возможно... Но в конечном итоге мы не ожидаем никакой помощи даже от нашего собственного правительства.
“В случае победы вы будете сидеть на груде развалин”, – сказал
[журналист] ван Паасен.
Дуррути ответил: “Мы всегда жили в трущобах и дырах в
стене. Мы знаем, как приспособиться на какое-то время. Ведь, не
забывайте, мы тоже умеем строить. Это мы, рабочие, построили
эти дворцы и города здесь, в Испании, в Америке и везде. Мы, рабочие, можем построить другие, чтобы занять их место. И даже
лучше! Мы нисколько не боимся руин. Мы унаследуем землю; в этом
нет ни малейшего сомнения. Буржуазия может взорвать и разрушить свой собственный мир, прежде чем покинет сцену истории.
Мы несем новый мир здесь, в наших сердцах. Этот мир растет в
эту минуту” [цит. по: Vernon Richards, Lessons of the Spanish
Revolution, pp. 193-4f].
Это желание продвинуть революцию дальше не ограничивалось
Дуррути, как видно из этого сообщения руководства каталонского
НКТ в августе 1936 года. В нем также выражены опасения, движущие
принятыми решениями:
«Сообщения поступают и из других регионов. Были некоторые
разговоры о нетерпении некоторых товарищей, которые хотят
пойти дальше разгрома фашизма, но на данный момент ситуация в
520

Испании в целом крайне деликатная. С революционной точки зрения
Каталония – это оазис внутри Испании.
Очевидно, никто не может предвидеть изменения, которые
могут последовать за гражданской войной и завоеванием той части Испании, которая все еще находится под контролем мятежных
реакционеров» [цит. по: Jose Peirats, Op. Cit., pp. 151-2].
Изоляция, неравномерная поддержка либертарной революции
по всей Испании и опасность фашизма были реальными проблемами,
но они не оправдывают ошибок либертарного движения. Самой большой из этих ошибок было забвение основных анархистских идей и
анархистского подхода к проблемам, с которыми столкнулся испанский народ. Если бы эти идеи были применены в Испании, исход
гражданской войны и революции мог бы быть иным.
В итоге, хотя решение о сотрудничестве можно понять (в силу
обстоятельств, при которых оно было принято), его нельзя оправдать с
точки зрения анархистской теории. Действительно, как мы утверждаем в следующей главе, попытки руководства НКТ оправдать это решение с точки зрения анархистских принципов неубедительны и не могут быть сделаны без насмешки над анархизмом.
I.8.11 Было ли решение о сотрудничестве результатом анархистской теории?
Марксистские критики анархизма указывают на решение НКТ
сотрудничать с буржуазным государством против Франко как на ключевое доказательство ущербности либертарного социализма. Подобное утверждение, отвечают анархисты, является ложным, поскольку
это решение не было продуктом анархистской идеологии, а было принято в свете непосредственной опасности фашизма и ситуации в других частях страны. Дело в том, что обстоятельства, при которых было
принято решение о сотрудничестве, редко упоминаются марксистами.
Процитируем печально типичную марксистскую тираду:
«Этот вопрос о государственной власти и о том, какому
классу она принадлежит, должен был стать решающим для революционеров во время гражданской войны в Испании и, в частности,
во время революционных потрясений в Каталонии. Здесь анархизм
столкнулся со своим величайшим испытанием и величайшей возможностью, однако он не справился с первым и, следовательно, упустил вторую.
521

Когда правительство региона под руководством Компани признало свое бессилие и предложило распуститься, фактически передав власть революционным силам, анархисты отказались. Лидер
НКТ и... боец ФАИ Гарсия Оливер объяснил: “НКТ и ФАИ приняли решение о сотрудничестве и демократии, отказавшись от революционного тоталитаризма, который привел бы к удушению революции
диктатурой анархистов и конфедерации. Нам пришлось выбирать
между либертарным коммунизмом, который означал анархистскую диктатуру, и демократией, которая означала сотрудничество”. Выбор стоял между тем, чтобы оставить государство в
неприкосновенности и проложить путь к победе Франко или создать рабочее правительство в Каталонии, которое могло бы
стать центром поражения Франко и создания структур нового рабочего государства. Выбрав первое, анархисты отказывались проводить различие между капиталистическим и рабочим государством... Движение, начавшееся с отказа строить рабочее государство, закончило тем, что признало капиталистическое государство и предало революцию» [Pat Stack, “Anarchy in the UK?”, Socialist
Review, no. 246].
В подобной аргументации есть четыре ключевых недостатка. Вопервых, существует реальная объективная ситуация, в которой было
принято решение о сотрудничестве. Странно, но при всех своих разговорах о том, что анархисты игнорируют «материальные условия» при
обсуждении русской революции, Стэк не упоминает о них при обсуждении Испании. Таким образом, его критика является чистым идеализмом, без какой-либо попытки обосновать ее объективными обстоятельствами, с которыми столкнулись НКТ и ФАИ. Во-вторых, цитата,
приведенная в качестве единственного доказательства анализа Стэка,
датируется годом позже после принятия решения. Вместо того, чтобы
отражать реальные проблемы НКТ и ФАИ в то время, они отражают
попытки лидеров организации, которая значительно отошла от своих
либертарных принципов, оправдать свои действия. Хотя это, очевидно, подходит идеалистическому анализу событий, проводимому
Стэком, его использование по этой причине небезупречно. В-третьих,
очевидно, что решение НКТ и ФАИ игнорировало анархистскую теорию. Поэтому кажется ироничным обвинять анархизм, когда анархисты игнорируют его рекомендации, однако именно так поступает
Стэк. Наконец, есть контрпример Арагона, который явно опровергает
доводы Стэка.
522

Чтобы понять, почему НКТ и ФАИ приняли те решения, которые
они приняли, необходимо сделать то, чего не сделал Стэк, а именно,
предоставить некоторый контекст. Решение игнорировать анархистскую теорию, игнорировать государство, а не громить его, и работать с
другими антифашистскими организациями было принято сразу после
поражения армии на улицах Барселоны 20 июля 1936 года. Как мы
указывали в предыдущей части, решение НКТ сотрудничать с государством было продиктовано страхом изоляции. Возможность того, что,
провозгласив либертарный коммунизм, пришлось бы бороться с республиканским правительством и иностранными интервенциями, а
также военным переворотом, повлияла на решение, принятое боевиками каталонского анархизма. Они пришли к выводу, что реализация
анархизма в той ситуации, с которой они столкнулись, только поможет
Франко и приведет к быстрому поражению.
Таким образом, реальный выбор, стоявший перед НКТ, заключался не в том, чтобы «оставить государство в неприкосновенности... или построить рабочее правительство в Каталонии, которое
могло бы стать координационным центром для поражения Франко», а в чем-то кардинально ином: либо работать с другими антифашистами против Франко, обеспечивая единство против общего врага,
и продолжать анархизм после победы, либо немедленно внедрять либертарный коммунизм и, возможно, столкнуться с конфликтом на два
фронта, против Франко и Республики (и, возможно, с империалистической интервенцией против социальной революции). Эта ситуация
заставила НКТ-ФАИ принять решение о сотрудничестве с другими антифашистскими группами в Каталонском центральном комитете
антифашистского ополчения. Преуменьшать значение этих объективных факторов и дилеммы, которую они спровоцировали, и вместо этого просто обвинять в принятии решения анархистскую политику – это просто шутка.
Аналогичным образом, цитаты Гарсиа Оливера, приведенные
Стэком, датируются июлем 1937 года. Они были приведены в качестве
оправдания действий НКТ-ФАИ и были рассчитаны на политический
эффект. Как таковые, они просто не могут быть приняты за чистую
монету по этим двум причинам. Важно, однако, что вместо обсуждения реальных проблем, стоящих перед НКТ, марксисты типа Стэка
предпочитают ритуально приводить цитату, сделанную более года
спустя. Они утверждают, что она разоблачает несостоятельность анархистской теории. Убежденные в этом, они редко утруждают себя об523

суждением проблем, с которыми столкнулся НКТ после поражения
военного переворота, и не сравнивают эти цитаты с анархистской теорией, которая, как они утверждают, вдохновила их.
Для этого есть веские причины. Во-первых, если бы они представили объективные обстоятельства, в которых оказался НКТ, то их читатели могли бы увидеть, что решение, хотя и ошибочное, но вполне
объяснимое и не имеет ничего общего с анархистской теорией. Вовторых, сравнив эту цитату с анархистской теорией, читатели вскоре
увидят, насколько они противоречат друг другу. Действительно, Гарсия Оливер ссылался на анархизм, чтобы оправдать выводы, прямо противоположные тому, что рекомендует эта теория!
Так что же можно сделать из аргументов Гарсиа Оливера? Как
отметил Абель Пас, «очевидно, что приведенные объяснения... были
рассчитаны на политический эффект, скрывая атмосферу, в которой были приняты эти решения. Эти заявления были сделаны год
спустя, когда НКТ была уже далека от своих первоначальных позиций. Это также период, когда они были вовлечены в политику сотрудничества, что привело к их участию в Центральном правительстве. Но в определенном смысле они проливают свет на неизвестные факторы, которые так сильно давили на тех, кто участвовал в историческом пленуме» [Durruti: The People Armed, p.
215].
Например, когда принималось решение, революция еще не
началась. Только что закончились уличные бои, и Пленум решил «не
говорить о либертарном коммунизме, пока часть Испании находится в руках фашистов» [Mariano R. Vesquez, цит. по Paz, там же, p.
214]. Революция произошла снизу в дни, последовавшие за этим решением, независимо от желания Пленума. По словам Абеля Паса:
«Когда рабочие пришли на свои рабочие места... они нашли их
пустынными... Основные центры производства были покинуты их
владельцами... НКТ и его лидеры, конечно, не предвидели этой ситуации; если бы они предвидели, они бы дали соответствующие указания рабочим, когда они отменили всеобщую забастовку и приказали вернуться к работе. То, что произошло дальше, было результатом спонтанного решения рабочих взять дело в свои руки.
Обнаружив, что фабрики опустели, а профсоюзы не дают никаких указаний, они решили сами управлять станками» [The
Spanish Civil War, pp. 54–5].
524

Рядовые члены НКТ по собственной инициативе воспользовались крахом государственной власти для преобразования экономики и
социальной жизни Каталонии. Пас подчеркнул, что «не было отдано
никаких приказов об экспроприации или коллективизации – что доказывает, что профсоюз, который представлял волю своих членов
до 18 июля, теперь был поглощен событиями», а «профсоюзные лидеры комитетов НКТ столкнулись с революцией, которую они не
предвидели... рабочие и крестьяне обошли своих лидеров и предприняли коллективные действия» [Там же, p. 40 and p. 56]. Как резюмирует историк Рональд, «революционная инициатива исходила не
от ведущих комитетов НКТ – как она могла исходить, когда либертарная революция была официально “отложена”, – а от отдельных профсоюзов НКТ, подталкиваемых самыми передовыми синдикалистскими боевиками». Таким образом, пока каталонская
НКТ «откладывала либертарную революцию... ежедневно, революция в Барселоне пускала корни в коллективах НКТ и на предприятиях, управляемых профсоюзами» [Blood of Spain, p. 139 and p. 179].
Поскольку революция еще не началась, а пленум НКТ решил не призывать к ее началу, трудно понять, как «либертарный
коммунизм» (т.е. революция) может «привести к удушению революции» (т.е. либертарного коммунизма). Другими словами, это конкретное обоснование, выдвинутое Гарсиа Оливером, не могло отражать реальные мысли присутствовавших на пленуме НКТ и, очевидно, было
более поздним оправданием действий НКТ. Более того, в принятом
тогда решении четко говорилось, что либертарный коммунизм вернется на повестку дня, как только Франко потерпит поражение. Комментарии Оливера были применимы после поражения Франко в той
же мере, что и 20 июля 1936 года.
Аналогичным образом, либертарный коммунизм основан на самоуправлении, по своей природе противостоящем диктатуре. Согласно резолюции НКТ на съезде в Сарагосе в мае 1936 года, «основой этой
администрации будет коммуна», которая «автономна» и «объединена на региональном и национальном уровнях». Коммуна «обязуется
придерживаться любых общих норм, [которые] могут быть согласованы большинством голосов после свободного обсуждения» [цит.
по: Jose Peirats, The CNT in the Spanish Revolution, vol. 1, p. 106]. В
нем подчеркивается свободный характер общества, к которому стремится НКТ:
525

«Жители коммуны должны обсуждать между собой свои
внутренние проблемы... Федерации должны обсуждать основные
проблемы, касающиеся страны или провинции, и все коммуны должны быть представлены на их собраниях и ассамблеях, что позволит
их делегатам выражать демократическую точку зрения своих
коммун... Каждая затронутая коммуна будет иметь право высказаться... Что касается вопросов регионального характера, то обязанностью региональной федерации является выполнение соглашений... Итак, отправной точкой является индивидуум, далее через
коммуну, федерацию и, наконец, конфедерацию» [цит. по: Peirats, там
же, p. 107].
Вряд ли это картина «анархистской диктатуры»! На самом деле, она гораздо более демократична, чем капиталистическое государство, которое Оливер назвал «демократией». Таким образом, аргументы Оливера из 1937 года полностью противоречат друг другу. Ведь
он утверждает, что либертарный коммунизм (общество, основанное на
самоуправляемых свободных ассоциациях, организованных и управляемых снизу вверх) является «анархистской диктатурой» и менее демократичен, чем капиталистическая республика, против которой он боролся в 1931-1936 годы! Более того, либертарный коммунизм вдохновил революцию, и поэтому отвергать его в пользу капиталистической демократии, чтобы остановить «удушение революции», не имеет смысла.
Очевидно, что эти часто цитируемые слова Гарсиа Оливера нельзя принимать за чистую монету. Произнесенные в 1937 году, они представляют собой попытку злоупотребления анархистскими идеалами
для защиты антианархистской деятельности руководства НКТ, а не
осмысленное объяснение решений, принятых 20 июля 1936 года. Его
слова можно воспринимать несколько скептически. Опираться на них
для анализа действий испанских анархистов или неудач анархизма
предполагает крайне поверхностный взгляд. Это особенно верно, когда мы рассматриваем историю НКТ и анархистскую теорию.
Это ясно видно из отчета, представленного НКТ Международной ассоциации трудящихся для оправдания решения забыть
анархистскую теорию, сотрудничать с буржуазными партиями и войти
в правительство. В докладе говорится, что «НКТ, верная своим идеалам и своей чисто анархической природе, не нападала на формы государства, не пыталась публично проникнуть в него или доминировать над ним... ни один из политических или юридических инсти526

тутов не был упразднен» [цит. по: Robert Alexander, The Anarchists
in the Spanish Civil War, vol. 2, p. 1156]. Другими словами, согласно
этому докладу, «анархистские» идеалы на самом деле означают не
разрушение государства, а скорее игнорирование государства. То,
что это чушь, придуманная для оправдания предательства руководством НКТ своих идеалов, очевидно. Чтобы доказать это, достаточно
обратиться к Бакунину и Кропоткину и посмотреть на деятельность
НКТ перед началом войны.
Согласно анархистским идеям, цитируя Бакунина, «революция с
самого начала должна быть направлена на радикальное и полное
разрушение государства», и «естественным и необходимым следствием этого разрушения» будет «роспуск армии, магистратуры14,
бюрократии, полиции и священства», а также «конфискация всего
производительного капитала и средств производства в пользу рабочих ассоциаций, которые должны использовать их». Государство
будет заменено «федеративным союзом всех рабочих ассоциаций»,
которые «составят коммуну». Эти коммуны, в свою очередь, «составят федерацию повстанческих ассоциаций... и организуют революционную силу, способную победить реакцию» [Michael Bakunin:
Selected Writings, pp. 170–1]. Для Кропоткина «Коммуна... должна
разрушить государство и заменить его федерацией» [Words of a
Rebel, p. 83].
Таким образом, анархизм всегда четко знал, что делать с государством, и это явно не то, что сделала с ним НКТ! НКТ проигнорировала эти рекомендации, и поэтому, если учесть, что она не разрушила
государство и не создала федерацию рабочих советов, то как можно
обвинять анархистскую теорию? Кажется странным указывать на неспособность анархистов применять свою политику в качестве примера
провала этой политики, однако именно это и делают такие, как Стэк.
НКТ также не всегда придерживалась такой точки зрения. До
начала Гражданской войны НКТ организовала множество восстаний
против государства. Например, во время стихийного восстания шахтеров НКТ в январе 1932 года рабочие «захватили мэрии, подняли черно-красные флаги НКТ и провозгласили communismo liberatario».
В Тарасе в том же году рабочие снова «захватили мэрии», и город «охватили уличные бои». Восстание в январе 1933 года началось
с «нападения анархистских боевых групп... на военные казармы БарИмеется ввиду представительское муниципальное «самоуправление» городов
(система городских магистратов в России работала в период 1724-1885 гг.) – А.Р.
527
14

селоны... Серьезные бои произошли в кварталах рабочего класса и
окраинных районах Барселоны... Восстание произошло в Тарасе,
Сарданоле-Риполете, Лериде, в нескольких пуэбло в провинции Валенсия и в Андалусии». В декабре 1933 года рабочие «возводили баррикады, нападали на общественные здания и вели тяжелые уличные
бои... многие деревни провозгласили либертарный коммунизм» [Murray Bookchin, The Spanish Anarchists, p. 225, p. 226, p.
227 and p. 238].
Похоже, что верность руководства НКТ «своим идеалам и чисто
анархистской природе», которая требовала «не нападать на формы
государства», была очень новым явлением!
Как видно, обоснования, разработанные позднее для оправдания
предательства анархистских идей и революционных рабочих Испании, не имеют никакого отношения к анархистской теории. Они были
созданы, чтобы оправдать неанархистский подход к борьбе с фашизмом, подход, основанный на игнорировании борьбы снизу и создании
альянсов с партиями и профсоюзами сверху. Так было не всегда. На
протяжении 1930-х годов ВСТ и Социалистическая партия отвергали
неоднократные призывы НКТ к революционному союзу снизу в пользу «Рабочего альянса», который, по их мнению, был бы единственным
способом, который позволил бы им контролировать рабочее движение. НКТ, вполне справедливо, отвергла такую позицию в пользу союза снизу вверх, однако в июле 1936 года необходимость единства была
очевидна, и ВСТ не изменил своей позиции. Итак, в то время как в
Барселоне государство было уничтожено полностью, кроме названия, «в Мадриде, благодаря Социалистической партии, буржуазные
структуры остались нетронутыми и даже укрепились: полумертвое государство получило новую жизнь, и не было создано никакого
двоевластия, чтобы нейтрализовать его» [Abel Paz, Durruti in the
Spanish Revolution, p. 462].
Вместо того, чтобы пытаться скрепить единство с другими организациями на высшем уровне в июле 1936 года, руководство CNT
должно было применить свои анархистские идеи, побуждая угнетенных к расширению и закреплению своих завоеваний (что они и сделали в любом случае). Это позволило бы высвободить всю потенциальную энергию внутри страны (и в других странах), энергию, которая
явно существовала, как видно из спонтанных коллективизаций, произошедших после рокового пленума 20 июля, и создания колонн доб528

ровольческой рабочей милиции, отправленных на освобождение тех
частей Испании, которые попали под власть Франко.
Роль анархистов, таким образом, заключалась в том, чтобы «подстрекать народ к отмене капиталистической собственности и институтов, через которые она осуществляет свою власть для эксплуатации
большинства меньшинством» и «поддерживать, подстрекать и поощрять развитие социальной революции и срывать любые попытки
буржуазно-капиталистического государства реорганизовать себя,
к чему оно будет стремиться». Это подразумевает «стремление
разрушить буржуазные институты путем создания революционных организмов» [Vernon Richards, Lessons of the Spanish
Revolution, p. 44, p. 46 and p. 193]. Другими словами, поощрять федерацию общин и рабочих мест, к которой призывали Бакунин и Кропоткин.
Действительно, такая организация уже существовала в зародыше
в комитетах защиты кварталов НКТ, которые возглавляли и координировали борьбу против военного переворота по всей Барселоне. «Соседские комитеты, которые имели разные названия, но все
разделяли либертарианские взгляды, объединились и создали революционный Местный координационный комитет». Они «стали революционными комитетами и образовали так называемую “Федерацию баррикад”. Именно эти комитеты держали власть в Барселоне в тот вечер» [Paz, там же, p. 470 and p. 445]. Вместо того чтобы
сотрудничать с политическими партиями и ВСТ на самом верху, в
Центральном комитете антифашистской милиции, НКТ следовало
развивать эти органы общественной самоорганизации:
«20 июля власть лежала на улице в лице людей с оружием в руках... Жизнь приобрела новый импульс, она и разрушала, и созидала
по мере того, как люди работали над решением практических нужд,
рожденных коллективной жизнью, которая жила – и хотела продолжать жить – на улице... Улица и люди с оружием в руках были
живой силой революции... Комитеты обороны, теперь преобразованные в революционные комитеты, поддерживали эту силу. Они
организовали так называемую “Федерацию баррикад”. Боевики, решительно стоявшие за этими баррикадами, представляли их в Революционных комитетах» [Paz, там же, pp. 450-1].
Позже должно было быть организовано собрание делегатов с
различных рабочих мест (независимо от того, были ли они ранее объ529

единены в профсоюз или нет), чтобы организовать, цитируя Бакунина, «федеральный союз всех рабочих ассоциаций», который «составит коммуну» и дополнит «федерацию баррикад» [Там же, p. 170]. В
более современной терминологии – федерация рабочих советов в сочетании с федерацией рабочих милиций и общественных собраний.
Без этого революция была обречена, как и война против Франко. В то
время меньшинство анархистов действительно видели это подлинно
либертарное решение, но, к сожалению, их было меньшинство.
Например, члены группы «Носотрос» (Nosotros), в которую входил
Дуррути, считали, что «необходимо выйти за рамки союза между
НКТ и политическими партиями и создать подлинную революционную организацию. Эта организация должна опираться непосредственно на профсоюзы Барселоны и Каталонии и революционные
комитеты. Вместе эти группы сформировали бы Региональную ассамблею, которая стала бы исполнительным органом революции» [Paz, там же, p. 471]. Такое развитие событий, применяющее основные идеи анархизма (и изложенное в майской резолюции НКТ о
либертарном коммунизме), не было невозможным. В конце концов,
как мы увидим, в Арагоне НКТ-ФАИ организовалась именно по такому принципу.
Опасения по поводу того, что Каталония будет изолирована от
остальной части Республики, были главными в умах многих членов
НКТ и ФАИ. Опасение, что если либертарный коммунизм будет реализован, то начнется гражданская война внутри антифашистских сил
(что поможет Франко), было реальным. К сожалению, вывод, сделанный из этого страха, а именно: выиграть войну против Франко, прежде
чем говорить о революции, был ошибочным. В конце концов, гражданская война внутри республиканской стороны все же произошла,
когда государство достаточно окрепло, чтобы начать ее. Аналогично и
со страхом блокады со стороны иностранных правительств. Это произошло, подтвердив анализ таких активистов, как Дуррути.
Организация полноценного и правильного собрания делегатов в
первые дни революции позволила бы обсудить все аргументы и предложения всем членам НКТ, и, возможно, по вопросу о сотрудничестве
было бы принято другое решение. В конце концов, многие члены НКТ
применяли анархистскую политику, борясь с фашизмом через революционную войну. Это видно по тому, как рядовые члены НКТ и ФАИ
игнорировали решение «отложить» революцию в пользу антифашистской войны. По всей республиканской Испании рабочие и кре530

стьяне начали экспроприировать капитал и землю, передавая их под
самоуправление трудящихся. Они делали это по собственной инициативе. Возможно также, как об этом говорится в следующей главе, что
антифашистское единство возобладало бы, и поэтому было бы принято другое решение.
Как бы то ни было, думая, что они могут отложить революцию до
окончания войны, руководство НКТ совершило две ошибки. Вопервых, они должны были знать, что их члены вряд ли упустят такую
возможность реализовать либертарные идеи, что сделало бы их решение ненужным (и неизбежным ответный удар со стороны государства). Во-вторых, они отказались от своих анархистских идей, не понимая, что борьба против фашизма никогда не будет эффективной без
активного участия рабочего класса. Такого участия невозможно достичь, ставя войну выше революции и работая в нисходящих, статистических структурах или в рамках государства.
Действительно, ошибки, допущенные НКТ, хотя и понятны, но
не могут быть оправданы, учитывая, что их последствия были предсказаны многими анархистами заранее, включая Кропоткина. Десятилетиями ранее в эссе о Парижской коммуне русский анархист опроверг два предположения руководства НКТ – во-первых, о том, что
война должна предшествовать революции, и, во-вторых, о том, что
борьба может вестись авторитарными структурами или государством.
Он прямо нападал на менталитет и логику тех, кто утверждал: «Давайте сначала убедимся в победе, а потом посмотрим,
что можно сделать»:
«Убедиться в победе! Как будто можно превратить общество
в свободную коммуну, не наложив руки на собственность! Как будто можно победить врага до тех пор, пока огромная масса народа
не будет прямо заинтересована в победе революции, в том, чтобы
стать свидетелем наступления материального, морального и интеллектуального благополучия для всех! Они стремились прежде
всего укрепить Коммуну, откладывая социальную революцию на
потом, в то время как единственным эффективным способом действий является укрепление Коммуны путем социальной революции!» [Words of a Rebel, p. 97].
Аргумент Кропоткина был здравым, что и обнаружила НКТ. Дождавшись победы в войне, они потерпели поражение (как предположил Абель Пас, рабочие Испании «должны были построить новый
531

мир, чтобы обеспечить и защитить свою победу» [Там же, p. 451]).
Кропоткин также указывал на неизбежные последствия действий НКТ
по сотрудничеству с государством и вступлению в представительные
органы:
«Париж... послал своих преданных сыновей в Hotel-de-Ville [ратушу]. Действительно, обездвиженные там путами бюрократии,
вынужденные обсуждать, когда требовались действия, и потерявшие чувствительность, которая возникает при постоянном контакте с массами, они видели себя низведенными до бессилия. Парализованные своим отдалением от революционного центра – народа
– они сами парализовали народную инициативу» [Там же, pp. 97-8].
Именно это, в двух словах, и произошло с ведущими боевиками
НКТ, сотрудничавшими с государством. Кропоткин оказался прав, как
и анархистская теория, начиная с Бакунина. Как утверждал Вернон
Ричардс, «не может быть никакого оправдания» решениям НКТ, поскольку «это были не ошибки в суждениях, а сознательный отказ
от принципов НКТ» [Там же, pp. 41-2]. Кажется, трудно обвинять
анархистскую теорию в решениях НКТ, когда эта теория утверждает
противоположную позицию. То, что враги анархизма цитируют слова
Гарсиа Оливера из 1937 года, чтобы сделать выводы об анархистской
теории, говорит больше об их политике, чем об анархизме!
Более того, хотя опыт Испании отрицательно подтверждает
анархистскую теорию, он также подтверждает ее положительно созданием Регионального совета обороны Арагона. Совет Арагона был создан на встрече делегатов от профсоюзов НКТ, сельских
коллективов и колонн ополчения для защиты нового общества, основанного на либертарном коммунизме, который строил народ Арагона.
На встрече также было принято решение добиваться создания Национального комитета обороны, который объединил бы ряд региональных органов, организованных по принципам, аналогичным тому, который сейчас создан в Арагоне. Дуррути подчеркнул, что коллективы
«должны были создать свои собственные средства самообороны и не
полагаться на либертарные колонны, которые покидали Арагон по
мере развития войны. Они должны координировать свои действия,
хотя он также предостерег их от создания антифашистского политического фронта, подобного тому, который существует в других частях
Испании. Они не должны повторить ошибку своих соотечественников
в других местах... Народное собрание должно быть суверенным». По532

сле регионального собрания НКТ боевики решили «сформировать Совет обороны Арагона и Арагонскую федерацию коллективов»
[Paz, там же, pp. 540-1]. Это разоблачает ложность утверждения, что
анархизм потерпел неудачу во время гражданской войны в Испании.
В Арагоне НКТ действительно следовала идеям анархизма, отменив
и государство, и капитализм. Если бы они сделали это в Каталонии,
исход Гражданской войны мог бы быть другим.
Преемственность того, что произошло в Арагоне, с идеями анархизма и Сарагосской резолюцией НКТ 1936 года о либертарном коммунизме очевидна. Создание Регионального совета обороны стало
подтверждением приверженности принципам либертарного коммунизма. Эта принципиальная позиция за революционные социальные
и экономические изменения противоречит утверждениям о том, что
Гражданская война в Испании свидетельствует о провале анархизма.
В конце концов, в Арагоне НКТ действовала в соответствии с анархистской теорией, а также своей собственной историей и политикой.
Он создал федерацию рабочих ассоциаций, как утверждал Бакунин.
Сравнение Каталонии и Арагона показывает слабость аргументации
Стэка. Одна и та же организация, с одной и той же политикой, но с
разными результатами. Как можно винить анархистские идеи в том,
что произошло в Каталонии, когда они были применены в Арагоне?
Такая позиция не может быть логически аргументирована, и неудивительно, что Арагон обычно не упоминается марксистами при обсуждении анархизма во время гражданской войны в Испании.
Поэтому деятельность НКТ во время гражданской войны нельзя
использовать для дискредитации анархизма, хотя ее можно использовать, чтобы показать, что анархисты, как и все остальные, могут принимать и принимают неправильные решения в сложных обстоятельствах. То, что марксисты всегда указывают на это событие в истории
анархизма, неудивительно, ведь это была ужасная ошибка. Однако как
мог анархизм «провалиться» во время Испанской революции, когда
его игнорировали в Каталонии (из-за страха перед фашизмом) и применяли в Арагоне? Как можно утверждать, что во всем виновата анархистская политика, когда эта же политика сформировала Совет Арагона? Никак. Проще говоря, Гражданская война в Испании показала
скорее неспособность некоторых анархистов применить свои идеи в
сложной ситуации, чем неспособность анархизма. Как утверждала
Эмма Гольдман, «утверждение, что с анархизмом что-то не так...
потому что ведущие товарищи в Испании обрекли анархизм на не533

удачу, кажется очень ошибочным рассуждением... неудача одного
или нескольких человек никогда не может лишить идеал глубины и
истины» [Vision on Fire, p. 299].
Использование каталонской НКТ для обобщений об анархизме
является ложным, поскольку, во-первых, требует отказа от объективных обстоятельств, в которых было принято решение, и, во-вторых,
означает игнорирование анархистской теории и истории. Это также
создает впечатление, что анархизм как революционная теория должен
оцениваться исключительно по одному событию в его истории. Опыт
махновцев на Украине, ИСС [Итальянский синдикалистский союз] и
ИАС [Итальянский анархистский союз] в оккупации фабрик в 1920 году и борьбе с фашизмом в Италии, восстания НКТ в 1930-е годы, Арагонский совет, созданный НКТ во время испанской революции, и так
далее – все это игнорируется. Вряд ли это убедительно, хотя и удобно
для марксистов. Из опыта, например, махновцев и Арагонского совета
ясно, что анархизм успешно применялся в больших масштабах, как
политически, так и экономически, в революционных ситуациях.
Столь же ошибочными являются любые попытки предположить,
что те анархисты, которые остались верны либертарной теории, каким-то образом, тем самым, отвергли ее и перешли к марксизму. Так
обычно поступают с анархистской группой «Друзья Дуррути». По словам Пэта Стэка:
«Интересно, что одной из испанских анархистских групп, которая разработала наиболее сложную критику всего этого, были
Друзья Дурути [sic!]. Как отмечает [троцкист] Феликс Морроу,
“они представляли собой сознательный разрыв с антигосударственностью традиционного анархизма. Они прямо заявили о необходимости демократических органов власти, хунт15 или Советов,
для свержения капитализма, и необходимых государственных мер
подавления контрреволюции”. Неспособность испанских анархистов
понять, что это именно тот выбор, который стоял перед ними:
власть рабочих или власть капиталистов, за которой следует реакция» [Там же].
То, что Стэк не удосужился правильно написать имя Дуррути,
показывает, насколько серьезно мы должны относиться к этому анализу. «Друзья Дуррути» были анархистской группировкой внутри
В испанском языке означает любую общественно-политическую организацию –
А.Р.
534
15

НКТ и ФАИ, которая, как и значительное меньшинство других, решительно и последовательно выступала против политики антифашистского единства. Вместо того чтобы означать «сознательный разрыв» с
анархизмом, это означало сознательное возвращение к нему. Это
хорошо видно, когда мы сравниваем их аргументы с аргументами Бакунина. Как отметил Стэк, «Друзья Дуррути» выступали за «хунты»
при свержении капитализма и для защиты от контрреволюции. Однако это было именно то, за что выступали революционные анархисты
со времен Бакунина (подробнее смотрите главу H.2.1). Преемственность идей «Друзей Дуррути» с политикой НКТ до Гражданской войны и идеями революционного анархизма очевидна. По существу,
«Друзья Дуррути» просто выступали за возвращение к традиционным
позициям анархизма и не могут считаться порвавшими с ним. Если бы
Стэк или Морроу хоть что-то знали об анархизме, то они бы это знали.
Таким образом, неудача испанских анархистов заключалась не в
«именно том выборе» между «властью рабочих» и «властью капиталистов», а в том, что они сделали неправильный выбор в реальной дилемме: внедрять анархизм (который, по определению, основывался
бы на власти рабочих, организации и самоуправлении) или сотрудничать с другими антифашистскими группами в борьбе против большего
врага Франко (т.е. фашистской реакции). То, что Стэк не видит этого,
говорит о том, что он просто не понимает динамики испанской революции и предпочитает абстрактные лозунги серьезному анализу стоящих перед ней проблем. В конце он резюмирует:
«Самый важный урок... заключается в том, что какими бы
идеалами и инстинктами ни обладали отдельные анархисты, анархизм, как на словах, так и на деле, не способен стать достойным
средством освобождения человека. Только марксизм, который видит центральную роль рабочего класса под руководством политической партии, способен привести рабочий класс к победе» [Там
же].
В качестве полезного противоядия этим утверждениям достаточно привести слова Троцкого о том, что должны были делать испанские анархисты. По его словам: «Поскольку лидеры НКТ отказались
от диктатуры для себя, они оставили место открытым для сталинистской диктатуры». Вряд ли это пример «власти рабочих»!
Или, как он выразился ранее в том же году, «революционная партия,
даже захватив власть (на что анархистские лидеры были неспособ535

ны, несмотря на героизм рабочих-анархистов), все равно ни в коем
случае не является суверенным правителем общества». В конечном
итоге, провал испанской революции подтвердил для Троцкого истину,
что «революционная диктатура пролетарской партии... является
объективной необходимостью... Революционная партия (авангард),
которая отказывается от своей диктатуры, отдает массы
контрреволюции». Вместо того чтобы считать, как это делают анархисты, ключевым фактором рабочие советы, Троцкий считал решающим
фактором партию, фактически «диктатуру партии» [наше выделение, Writings of Leon Trotsky 1936–37, p. 514, p. 488 and pp. 513–4].
В лучшем случае, такие органы использовались бы для достижения
власти партии и были бы просто фиговым листком для ее правления
(смотрите главу H.3.8).
Очевидно, что ведущий марксист того времени не отстаивал «центральную роль рабочего класса под руководством политической партии». Он выступал за диктатуру «революционной» партии
над рабочим классом. Вместо того чтобы рабочий класс занимал «центральное место» в управлении революционным режимом,
Троцкий видел, что партия занимает эту позицию. Какая «победа» возможна, когда партия обладает диктаторской властью
над рабочим классом и является «суверенным правителем» общества?
Просто такая «победа», которая ведет к сталинизму. Вместо того, чтобы рассматривать организации рабочего класса как средство, с помощью которого трудящиеся управляют обществом, ленинисты рассматривают их чисто инструментально – как средство, с помощью которого
партия может захватить власть. Как неопровержимо доказала русская
революция, в конфликте между властью рабочих и властью партии
ленинисты будут подавлять первую, чтобы обеспечить вторую.
Перефразируя Стэка, можно сказать, что самый важный урок
русской и испанской революций состоит в том, что какими бы идеалами и инстинктами ни обладали отдельные ленинисты, ленинизм, как
на словах, так и на деле, не может быть пригодным средством освобождения человека. Только анархизм, который видит центральную
роль рабочего класса в самоуправлении классовой борьбой и революцией, способен обеспечить создание настоящего, свободного, социалистического общества.
Наконец, можно утверждать, что наша критика стандартной ленинистской атаки на испанский анархизм похожа на ту, которую ленинисты представили для оправдания большевистского авторитариз536

ма во время русской революции. В конце концов, ленинисты, как и
Стэк, указывают на объективные обстоятельства, с которыми столкнулся режим Ленина – его изоляция, гражданская война и экономические проблемы – как на объяснение его репрессивных действий.
Однако любое сходство поверхностно, поскольку поражение революции в Испании произошло из-за того, что анархисты не применяли
наши идеи целиком, а в России – из-за того, что большевики применили свою идеологию. Трудности, с которыми столкнулась
русская революция, толкнули большевиков дальше по дороге, по которой они уже шли (не говоря уже о том, что большевистская идеология в значительной степени способствовала усугублению многих из
этих проблем). Как мы обсудим в подразделе H.6, представление о
том, что «объективные обстоятельства» объясняют большевистскую
тиранию, просто неубедительно, особенно учитывая ту роль, которую
сыграла в этом процессе большевистская идеология.
Итак, в заключение следует сказать, что опыт Испанской революции не столько показывает несостоятельность анархизма, сколько
свидетельствует о неумении анархистов применять свои идеи на практике. Столкнувшись с чрезвычайно сложными обстоятельствами, они
пошли на компромисс со своими идеями во имя антифашистского
единства. Их компромиссы скорее подтвердили, чем опровергли
анархистскую теорию, поскольку привели к поражению как революции, так и гражданской войны.
I.8.12 Было ли решение о сотрудничестве навязано членам
НКТ?
Несколько слов следует сказать о развитии НКТ и ФАИ после 19
июля 1936 г. Ясно, что обе они изменились по своему характеру и были уже не теми организациями, какими были до этой даты. Обе организации стали более централизованными и бюрократическими, членство было исключено из многих важных решений. Как предположил
Пейрац:
«В НКТ и среди воинствующих анархистов существовала традиция самого скрупулезного уважения к обсуждениям и решениям
собраний, низовых федералистских организаций. Те, кто занимал
административные должности, были просто доверенными лицами
этих решений. предложения, принятые Национальными конгрессами, излагали перед Конфедерацией и ее представительными комитетами неизбежные обязательства основного и общего характера,
537

лежащие на очень членском члене, независимо от местности или
региона. И формирование таких общих предложений было прямой
обязанностью всех союзов. посредством предложений, принимаемых
на их соответствующих общих собраниях. Точно так же областные
или местные конгрессы устанавливали бы руководящие принципы
требований и проблем, которые принимались только на региональном или местном уровнях. В обоих случаях суверенитет всегда принадлежал собраниям рабочих, будь то в их союзы или их группы.
Это ощущение жесткой, повседневной федералистской процедуры было резко изменено с самого начала революционной фазы...
Это изменение норм организации объяснялось исключительным поворотом событий, который требовал большей подвижности решений. и резолюции, что означает необходимый отход от окольных
процедур федералистской практики, которые действовали снизу
вверх» [The CNT in the Spanish Revolution, vol. 1, p. 213].
Другими словами, НКТ становилась все более иерархичной, а
высшие комитеты превращались в исполнительные органы, а не в административные, поскольку «можно с уверенностью утверждать,
что важные решения в организации принимались комитетами,
очень редко массовым электоратом. Конечно, обстоятельства
требовали от организации быстрых решений, и необходимо было
принять меры предосторожности для предотвращения разрушительных утечек. Эта необходимость соблазнила комитеты отказаться
от
федералистских
процедур
организации» [Jose
Peirats, Anarchists in the Spanish Revolution, p. 188].
По иронии судьбы, вместо того, чтобы «анархистские лидеры» НКТ не смогли «захватить власть», как сокрушаются Троцкий
и его последователи (смотрите предыдущую главу), они это сделали –
в своих собственных организациях. Такое развитие событий
оказалось катастрофой и усилило анархистскую критику иерархических и централизованных организаций. Высшие комитеты НКТ оказались изолированными от членов, проводили свою собственную политику, скомпрометировали и парализовали творческую работу рядовых членов, как и предсказывалось анархистской теорией. Однако, как
бы то ни было, как мы укажем ниже, было бы ложным утверждать, что
эти высшие комитеты просто навязывали решение о сотрудничестве
своим членам (как, например, Вернон Ричардс, по-видимому, намекает в своих «Уроках испанского революции» (Lessons of the
Spanish Revolution)). Хотя это правда, что комитеты представили
538

многие решения как свершившийся факт, рядовые члены НКТ и
ФАИ не просто следовали приказам и слепо ратифицировали все решения.
В любой революционной ситуации решения должны приниматься быстро и иногда без консультации с базой организации. Однако такие решения должны быть подотчетны членам, которые должны обсуждать и ратифицировать их (например, такова была политика ополченцев НКТ). Опыт НКТ и ФАИ в бесчисленных забастовках, восстаниях и кампаниях доказал, что децентрализованная федеральная
структура более чем способна вести классовую войну – революция не
является исключением, поскольку это классовая война в ее наиболее
концентрированной форме. Другими словами, организационные
принципы НКТ и ФАИ были более чем адекватны революционной ситуации.
Таким образом, в тенденции к централизации нельзя винить в
исключительных обстоятельствах войны. Скорее, именно политика
сотрудничества объясняет их. В отличие от многочисленных забастовок и восстаний, имевших место до 19 июля 1936 г., высшие комитеты
НКТ начали работать в рамках государственной структуры. Это, по самой своей природе, должно порождать иерархические и централизующие тенденции, поскольку вовлеченные лица должны приспосабливаться к базовой структуре и форме государства. Нарушения политики
НКТ вытекали из первоначального решения пойти на компромисс во
имя «антифашистского единства», и образовался порочный круг –
каждый компромисс толкал руководство НКТ все дальше в объятия
государства, что усиливало иерархические тенденции, которые в очередь изолировала эти высшие комитеты от членства, что, в свою очередь, поощряло примирительную политику этих комитетов.
Эта тенденция к централизации и иерархии не означала, что
высшие комитеты НКТ просто навязывали свою волю остальной части
организации. Совершенно очевидно, что решение о сотрудничестве
первоначально имело пассивную поддержку большинства НКТ и ФАИ
(вероятно, потому, что они думали, что война закончится через несколько недель или месяцев). Как заметил приехавший во Францию
анархист Себастьян Фор, хотя «эффективное участие в центральной
власти было одобрено большинством в профсоюзах и в группах, связанных с ФАИ, это решение во многих местах встретило сопротивление довольно значительного меньшинства. Таким образом, едино539

душия не было» [цит. по: Jose Peirats, The CNT in the Spanish Revolution, vol. 1, p. 183]. По словам Пейраца:
«Были ли все активисты того же мнения?... За исключением
некоторых громких меньшинств, которые выражали свой протест
в своих органах печати и через комитеты, собрания, пленумы и собрания, печальная правда состоит в том, что основная масса членов партии находилась в плену определенного фатализма, который
сам по себе был прямым следствием трагических реалий войны» [Там же, стр. 181].
И:
«Мы уже видели, как в экономическом плане воинствующий
анархизм неустрашимо продвигался вперед в своей работе по преобразованию экономики. рядовых либертариев НКТ, – что глухая
борьба, время от времени вспыхивающая на пленумах и собраниях и
проявляющаяся в некоторых органах печати, вспыхнула, как только началось отступление. В связи с этим мнение, враждебное любому возможному отклонению в тактике и принципах, могло рассчитывать на ярых защитников» [Там же, стр. 210].
Таким образом, в либертарном движении было существенное
меньшинство, которое выступало против политики сотрудничества и
высказывало свое мнение в различных публикациях и на собраниях. В
то время как многие (если не большинство) революционных анархистов шли добровольцами в ополчения и поэтому не были активны в
своих союзах как раньше, когда существовали различные группы (такие как Каталонская либертарная молодежь, Друзья Дуррути, другие
группы ФАИ и т. д.), которые были выступали против сотрудничества
и открыто отстаивали свою позицию на улицах, в коллективах, на организационных собраниях и т.д. Более того, за пределами либертарного движения две крошечные троцкистские группы также выступали
против сотрудничества, как и части ПОУМ. Поэтому нельзя утверждать, что члены НКТ не знали аргументов против господствующей
политики. Также и высшие комитеты каталонского CNT, например,
после майских дней 1937 года не смогли заставить профсоюзные собрания или пленумы исключить «Друзей Дуррути», не смогли заставить их отказаться от финансовой поддержки «Либертарной молодежи», которая в своих публикациях активно выступала против сотрудничества, не смогли заставить их призвать различные группы рабочих
540

прекратить распространение оппозиционных публикаций в общественном
транспорте
или
с
ежедневным
молоком
[Abe
Bluestein, "Translator's
Note",
Juan
Gomez
Casas, Anarchist
Organisation: The History of the FAI, p. 10].
Это говорит о том, что, несмотря на тенденции к централизации,
высшие комитеты НКТ все еще находились в определенной степени
под общественным влиянием и контролем, и их не следует рассматривать как обладающих диктаторской властью над организацией. В то
время как многие решения были представлены как свершившийся
факт на пленумах профсоюзов (часто созываемых комитетами в короткие сроки), в нарушение прошлых процедур НКТ пленумы не могли быть направлены на ратификацию любого решения, которого хотели комитеты. Объективные обстоятельства, связанные с войной
против Франко и фашизма, убедили большинство членов НКТ и либертарных активистов в том, что сотрудничество с другими партиями
и союзами внутри государства было единственно возможным вариантом. Кроме того, они думали, что поступить иначе означало бы ослабить военные действия, спровоцировав новую гражданскую войну в
антифранкистском лагере. Хотя такая политика не сработала (когда
она стала достаточно сильной, республиканское государство начало
гражданскую войну против НКТ, которая подорвала борьбу против
фашизма), нельзя утверждать, что она была навязана членам или что
они не слышали противоположных позиций. К сожалению, призыв к
антифашистскому единству доминировал в умах либертарного движения.
На начальных этапах большинство рядовых боевиков считало,
что война закончится в считанные недели. Ведь хватило нескольких
дней, чтобы разгромить армию в Барселоне и других промышленных
центрах. Это побуждало их, во-первых, терпеть (даже поддерживать)
сотрудничество НКТ с «Центральным комитетом антифашистских
ополченцев» и, во-вторых, начать экспроприацию капитализма, полагая, что революция скоро вернется в прежнее русло (возможность
начать внедрять анархистские идеи была просто слишком хороша,
чтобы ее упускать, независимо от желания руководства НКТ). Они
считали, что революция и либертарный коммунизм, как они обсуждались и были приняты Сарагосским конгрессом НКТ в мае того же года,
были неотъемлемым аспектом борьбы против фашизма и развивались
должным образом. Игнорирование государства, а не его разрушение,
рассматривалось как краткосрочный компромисс, который вскоре бу541

дет исправлен. К сожалению, были и неправильные – сотрудничество
имело свою собственную логику, которая становилась все хуже по мере того, как война затягивалась (и вскоре становилось уже слишком
поздно).
Что, как мы должны отметить, указывает на поверхностный характер большинства марксистских нападок на анархизм, использующих НКТ в качестве ключевого доказательства. В конце концов, именно анархисты и члены НКТ, находившиеся под влиянием анархистов,
организовали коллективы, ополчения и начали преобразование испанского общества. Они сделали это, вдохновленные анархизмом и в
анархистской манере. Восхваление их действий при нападках на
«анархизм» свидетельствует об отсутствии логики. Действительно, эти
действия имеют больше общего с анархистскими идеями, чем действия и обоснования руководства НКТ. Таким образом, нападать на
«анархизм», указывая на антианархистские действия нескольких лидеров, игнорируя при этом анархистские действия большинства, неправильно.
Таким образом, резюмируя, ясно, что, хотя внутренняя структура
НКТ была подорвана, а авторитарные тенденции усилены ее сотрудничеством с государством, НКТ не превратилась в простой придаток к
высшим комитетам организации. Пленумы профсоюзов могли и отвергли призывы руководства НКТ. Поддержка «антифашистского
единства» была широко распространена среди членов НКТ (несмотря
на деятельность и аргументы значительного меньшинства анархистов)
и отражалась в политике сотрудничества, проводимой организацией.
В то время как высшие комитеты НКТ были преобразованы в бюрократическое руководство, все более изолированное от рядовых членов,
нельзя утверждать, что их власть была абсолютной или полностью
противоречила желаниям членов. По иронии судьбы, но неудивительно, расхождения с предыдущими либертарными организационными принципами НКТ подтвердили анархистскую теорию, став тормозом для революции и фактором ее поражения.
Как мы утверждали в главе I.8.11, первоначальный компромисс с
государством, первоначальный предательство анархистской теории и
политики НКТ заключал в себе все остальное. Более того, вместо того,
чтобы опровергнуть анархизм, опыт НКТ после того, как он отверг
анархистскую теорию, подтвердил его – централизованные, иерархические организации препятствовали и в конечном итоге уничтожили
революцию. Опыт НКТ и ФАИ показывает, что те, кто, подобно лени542

нистам, выступает за большую централизацию и «демократические»
иерархические структуры, отказываются понимать историю, не говоря
уже о том, чтобы учиться у нее. Усиление централизации внутри НКТ
помогло и расширило возможности руководства (меньшинство) и лишило прав и возможностей членов (большинство). Революции мешал
не федерализм, а, как всегда, централизм.
Таким образом, несмотря на то, что значительное меньшинство
анархистов в НКТ и ФАИ выступало против доминирующей политики
«антифашистского единства» и политического сотрудничества, эта
политика была в основном одобрена членами НКТ и не навязывалась
им. Члены НКТ могли и отвергали предложения руководства, и поэтому, несмотря на централизацию власти, которая произошла в НКТ
благодаря политике коллаборационизма, нельзя утверждать, что эта
политика была чужда желаниям рядовых членов партии, какими бы
плачевными ни были результаты этой позиции.
I.8.13 Какие политические уроки можно извлечь из революции?
Самый важный политический урок, извлеченный из Испанской
революции, заключается в том, что революция не может идти на компромисс с существующими структурами власти. Тем самым она лишь
подтвердила анархистскую теорию и основное либертарное положение о том, что социальная революция увенчается успехом только в том
случае, если она пойдет по анархистскому пути и не будет стремиться
к компромиссу во имя борьбы с «большим злом». По выражению
Кропоткина, «революция, остановившаяся на полпути, обязательно
скоро потерпит поражение» [The Great French Revolution, vol. 2,
p. 553].
20 июля, после разгрома фашистского переворота в Барселоне,
НКТ направила делегацию своих членов на встречу с главой каталонского правительства. Пленум профсоюзных профсоюзных руководителей НКТ в свете фашистского переворота согласился, что либертарный коммунизм будет отложен до тех пор, пока Франко не будет побежден (рядовые члены игнорировали их и коллективизировали свои
рабочие места). Они организовали делегацию для визита к президенту
Каталонии, чтобы обсудить ситуацию:
«Делегация… была непреклонна… Либо Компани [президент
Каталонии] должен согласиться с созданием Центрального комитета [антифашистских ополченцев] в качестве правящей органи543

зации, либо НКТ проконсультируется с рядовыми и раскроет перед рабочими реальное положение. Компании отступил» [наше выделение, Abel Paz, Durruti: The People Armed, p. 216]
Члены комитета НКТ использовали свое вновь обретенное влияние в глазах Испании, чтобы объединиться с лидерами других организаций/партий, но не с рядовыми членами. Этот процесс привел к созданию Центрального комитета антифашистских ополченцев,
в котором были представлены как политические партии, так и профсоюзы. Этот комитет состоял не из уполномоченных делегатов от рабочих мест, общин или баррикад, а из представителей существующих
организаций, назначенных комитетами. Вместо настоящего конфедеративного органа (состоящего из уполномоченных делегатов от рабочих мест, милиции и районных собраний) НКТ создала орган, который не был подотчетен и не мог отражать идеи людей рабочего класса, выраженные на их собраниях. Государство и правительство самоуправлением не упразднялось, а только игнорировалось. Это было
ошибкой, и многие вскоре «осознали, что, раз уж они вступили в
так называемый единый фронт, им не оставалось ничего иного, как
идти дальше. Иными словами, одна ошибка, один неверный шаг
неизбежно влек за собой другие, это всегда так. Я более чем когдалибо убеждена, что если бы товарищи оставались твердыми, они
были бы сильнее, чем они есть теперь. Но я повторяю, когда-то они
объединились на период антифашистской войны, логика событий
побуждала их идти дальше» [Emma Goldman, Vision on Fire, pp.
100-1].
Самая очевидная проблема, конечно, заключалась в том, что сотрудничество с государством гарантировало невозможность создания
федерации рабочих ассоциаций для координации борьбы против фашизма и социальной революции. Как утверждает Стюарт Кристи: «Навязывая свое руководство сверху, эти партизанские комитеты душили растущие народные автономные революционные
центры – низовые фабричные и местные революционные комитеты
– и не давали им возможности проявить себя в качестве эффективного и жизнеспособного средства координации связи, обороны и
снабжения. Они также не позволили местным революционным комитетам объединиться друг с другом, чтобы сформировать региональную, провинциальную и национальную федеральную сеть, которая
облегчила
бы
революционную
задачу
социальноэкономического восстановления» [We, the Anarchists!, pp. 99-100].
544

Без такой федерации присоединение НКТ к буржуазному правительству было лишь вопросом времени.
Вместо того, чтобы быть «режимом двоевластия» и «самым
важным» из «новых органов власти», как утверждают многие троцкисты вслед за Феликсом Морроу, Центральный комитет антифашистских ополченцев, созданный 20 июля 1936 г., был на деле
орган классового сотрудничества и помеха революции [Revolution
and Counter-Revolution in Spain, p. 85 and p. 83]. Стюарт Кристи
был прав, называя это «искусственным и гибридным творением», «компромиссом, искусственным политическим решением, официально санкционированным придатком правительства Генералидада», который «неумолимо втягивал руководство НКТ-ФАИ в государственный аппарат, до тех пор являвшийся его главным врагом» [Там же, стр. 105] Только истинная федерация делегатов от полей, заводов и предприятий могла быть рамками настоящей организации (по выражению Бакунина) «общественной (и, следовательно,
антиполитической) власти рабочих масс» [Michael Bakunin:
Selected Writings, pp. 197-8].
Поэтому НКТ забыла основной принцип анархизма, а именно «разрушение... государств». Вместо этого, как и Парижская Коммуна, НКТ считала, что «для борьбы... с реакцией они должны были
организоваться по реакционному якобинскому образцу, забыв или
пожертвовав тем, что, как они сами знали, были первыми условиями революционного социализма». Действительная основа революции,
основной принцип анархизма состояла в том, что «будущая общественная организация должна производиться исключительно снизу
вверх, посредством свободных ассоциаций или федераций рабочих,
сначала в их союзах, затем в коммунах, областях, нациях и, наконец,
в великой федерации, международной и всемирной» [Bakunin, там
же, p. 198, p. 202 and p. 204]. Не делая этого, работая в компромиссном органе сверху вниз, а не создавая федерацию рабочих советов, руководство НКТ не могло не пожертвовать революцией ради войны.
Конечно, если бы состоялся полный пленум профсоюзов НКТ
и комитетов обороны районов с делегатами, приглашенными от ВСТ
и неорганизованных рабочих мест, нет никакой гарантии, что принятое решение соответствовало бы анархистской теории. Чувства антифашистского единства были сильны. Однако это решение было бы
полностью обсуждено рядовыми членами профсоюза под влиянием
революционных анархистов, которые впоследствии должны были
545

присоединиться к ополчению и уйти на фронт. Вероятно, учитывая
волну коллективизации и то, что произошло в Арагоне, решение было
бы другим, и первым шагом было бы превращение этого пленума в
основу свободной федерации рабочих объединений, т. е. в рамки самоуправляемое общество, которое могло бы разрушить государство и
гарантировать, что его место не займет другое.
Так игнорировалась основная идея анархизма, необходимость
создания федерации рабочих советов. Во имя «антифашистского»
единства НКТ работала с партиями и классами, которые ненавидели и
их, и революцию. По словам Сэма Долгоффа, «как до, так и после 19
июля непоколебимая решимость подавить революционное движение
была лейтмотивом политики республиканского правительства,
независимо от партии у власти» [The Anarchist Collectives, p.
40]. Не создав средства для организации «социальной власти» рабочего класса, НКТ оказалась беззащитной перед этими партиями после реорганизации государства.
Чтобы оправдать свое сотрудничество, лидеры НКТ-ФАИ утверждали, что невыполнение этого требования привело бы к гражданской войне внутри гражданской войны, что позволило бы Франко легко победить. По факту, на словах поддерживая революцию, коммунисты и республиканцы нападали на коллективы, убивали анархистов,
ограничивали поставки коллективным отраслям (даже военной промышленности) и распускали анархистские ополчения, отказавшись
предоставить им оружие и боеприпасы (предпочитая вооружать
Гражданскую гвардия в арьергарде для подавления НКТ и революции). Сотрудничая, гражданской войны не удалось избежать. Она все
равно бы произошла, когда рабочий класс станет его жертвой, как
только государство почувствовает себя достаточно сильным.
Гарсия Оливер (первый и, надеюсь, последний «анархистский»
министр юстиции) заявил в 1937 году, что сотрудничество необходимо
и что НКТ «отказалась от революционного тоталитаризма, который привел бы к удушению революции анархистскими и Диктатура
Конфедерации [НКТ]. Мы доверяли слову и личности каталонского
демократа Компани (который в прошлом сажал в тюрьмы анархистов) [цит.по: Vernon Richards, Lessons of the Spanish Revolution,
p. 34]. Это означает, что только работая с государством, политиками и
капиталистами, анархистская революция может быть действительно
либертарной! Более того:
546

«Этот аргумент содержит… две фундаментальные ошибки,
которые с тех пор признали многие лидеры НКТ-ФАИ, но которым
не может быть оправдания, поскольку они были не ошибками суждений, а преднамеренным отказом от принципов НКТ: Во-первых,
чтобы вооруженная борьба против фашизма или любой другой
формы реакции могла вестись более успешно в рамках государства
и подчиняя все остальное, включая преобразование экономической и
социальной структуры страны, победе в войне. Во-вторых, что было необходимо и возможно сотрудничать с политическими партиями, то есть политиками, честно и искренне в то время, когда
власть была в руках двух рабочих организаций...
Вся инициатива… была в руках рабочих. Политики были подобны генералам без армий, барахтающимся в пустыне тщетности. Сотрудничество с ними ни при каком натяжении не могло усилить сопротивление против Франко. Напротив, было ясно, что сотрудничество с политическими партиями означало воссоздание
государственных институтов и передачу инициативы от вооруженных рабочих центральному органу с исполнительной властью.
Сняв инициативу с рабочих, ответственность за ведение борьбы и
ее цели также переходила к руководящей иерархии, а это не могло
не сказаться отрицательно на моральном состоянии революционных бойцов» [Richards, там же, p. 42].
Дилемма «анархистской диктатуры» или «сотрудничества»,
поставленная в 1937 г., была в корне неверной. Никогда не было запрета партий и других организаций в рамках анархической системы,
это далеко не так. Полные права на свободу слова, организацию и т. д.
должны были существовать для всех, но партии имели бы ровно
столько влияния, сколько они оказывали на собраниях профсоюзов,
рабочих мест, общин и милиции, как и должно быть! «Сотрудничество» да, но внутри рядовых и внутри организаций, организованных
по-анархистски. Анархизм не уважает «свободу» быть боссом или политиком. В своей истории ФАИ Хуан Гомес Касас (активный член ФАИ
в 1936 году) ясно дал понять:
«Как еще можно было бы привести к либертарному коммунизму? Это всегда будет означать распад старых партий, преданных идее власти, или, по крайней мере, сделает невозможным проведение ими политики, направленной на захват власти. Всегда будут существовать очаги сопротивления новому опыту и, следова547

тельно, сопротивления присоединению к “спонтанности единодушных масс”. Кроме того, массы будут иметь полную свободу слова в
профсоюзах и в экономических организациях революции, а также в
своих политических организациях в районах и общинах» [Anarchist
Organisation: the History of the FAI, p. 188f].
Вместо этого «сотрудничества» снизу вверх, посредством федерации рабочих ассоциаций, общественных собраний и колонн милиции, как утверждали анархисты, начиная с Бакунина, комитеты НКТ и
ФАИ выступили за «сотрудничество» сверху вниз. Лидеры игнорировали государство и сотрудничали с другими профсоюзными деятелями, а также с политическими партиями в Центральном комитете
антифашистских ополченцев. Другими словами, они игнорировали свои политические идеи в пользу единого фронта против того,
что они считали большим злом, а именно фашизма. Это неизбежно
вело к контрреволюции, уничтожению ополчений и коллективов, так
как они не были средством, с помощью которого эти группы могли бы
координировать свою деятельность независимо от государства. Продолжающееся существование государства гарантировало, что экономический конфедерализм между коллективами (т. е. распространение
революции под руководством синдикатов) не мог развиться естественным образом и получить достаточно широкое развитие во всех
местах. Из-за политических компромиссов НКТ тенденции к координации и взаимопомощи не могли свободно развиваться (смотрите
следующую главу).
Ясно, что поражение в Испании произошло из-за провала не
анархистской теории и тактики, а из-за неспособности анархистов применить свою теорию и тактику. Вместо того чтобы уничтожить государство, НКТ-ФАИ проигнорировала его. Чтобы революция
увенчалась успехом, необходимо создать организации, способные эффективно заменить государство и рынок; то есть создать широко распространенную либертарную организацию для принятия социальных
и экономических решений, через которую люди из рабочего класса
могут начать устанавливать свои собственные планы. Только пойдя по
этому пути, можно эффективно сокрушить государство и капитализм.
Строя новый мир, мы должны разрушить старый. Революции
могут быть, как предположил Энгельс, «авторитарными» по самой
своей природе, но только в отношении институтов, структур и социальных отношений, которые способствуют несправедливости, иерархии и неравенству. Как обсуждалось в главе H.7.4, не «авторитарно»
548

уничтожать авторитеты и не тиранически свергать тиранов! Революции прежде всего должны быть либертарными по отношению к угнетенным. То есть они должны развивать структуры, в которых задействовано подавляющее большинство населения, которое ранее было
исключено из процесса принятия решений по социальным и экономическим вопросам. На самом деле, революция – это самая либертарная вещь на свете.
Как утверждали «Друзья Дуррути», «революция требует абсолютного господства рабочих организаций» ["The Friends of Durruti
accuse", Class War on the Home Front, Wildcat Group (ed.), p. 34].
Только это, создание жизнеспособных анархистских социальных организаций, может гарантировать, что государство и капитализм могут
быть разрушены и заменены справедливой системой, основанной на
свободе, равенстве и солидарности. Как утверждали Бакунин, Кропоткин и множество других мыслителей-анархистов десятилетия назад
(смотрите главу H.1.4). Таким образом, самый важный урок, извлеченный из Испанской революции, – это просто правильность анархистской теории о необходимости организовать социальную и экономическую власть рабочего класса посредством свободной федерации
рабочих ассоциаций для разрушения государства. Без этого никакая
революция не может быть прочной. Как правильно заметил Гомес Касас, «если вместо того, чтобы осудить этот опыт [сотрудничества], движение продолжит искать ему оправдания, тот же курс
повторится в будущем... исключительные обстоятельства снова
поставят... анархизм на колени перед государством» [Там же, стр.
251].
Второй важный урок касается природы антифашизма. Руководство НКТ, наряду со многими (если не большинством) рядовыми, были полностью ослеплены вопросом об антифашистском единстве, что
привело их к поддержке «демократического» государства против
«фашистского». Пока рабочий класс создавал вокруг себя основу нового мира, вдохновляя на борьбу с фашизмом, лидеры НКТ сотрудничали с системой, порождающей фашизм. Хотя антифашистские
настроения руководства НКТ были искренними, этого нельзя сказать
об их «союзниках» (которые казались более счастливыми, атакуя завоевания полуреволюции, чем борясь с фашизмом). Как разъясняют
друзья Дуррути: «Демократия победила испанский народ, а не фашизм» [Там же, стр. 30]. Быть противником фашизма недостаточно,
вы также должны быть антикапиталистом. Как подчеркнул Дурру549

ти, «ни одно правительство в мире не борется с фашизмом
насмерть. Когда буржуазия видит, что власть ускользает из ее
рук, она прибегает к помощи фашизма, чтобы сохранить себя» [цит. по: Vernon Richards, там же, p. 193f]. В Испании антифашизм уничтожил революцию, а не фашизм. Как утверждала в то время шотландская анархистка Этель Макдональд: «Фашизм – это не
что-то новое, некая новая сила зла, противостоящая обществу, а
всего лишь старый враг, капитализм, под новым и устрашающе
звучащим названием… Антифашизм – это новый лозунг, которым
предают рабочий класс» [Workers Free Press, October 1937].
В-третьих, аргумент НКТ о том, что либертарному коммунизму
придется подождать до окончания войны, был ложным. Фашизм
можно победить, только уничтожив породившую его систему (то есть
капитализм). Кроме того, с точки зрения морального духа и вдохновения борьба против фашизма могла бы быть эффективной только в том
случае, если бы она была также борьбой за что-то лучшее, а именно
за свободное общество. Борьба с фашизмом за капиталистическую демократию, подавляющую рабочий класс, вряд ли вдохновит тех, кто на
фронте. Точно так же единственная надежда рабочего самоуправления заключалась в том, чтобы как можно дальше продвигать революцию, т. е. внедрять либертарный коммунизм, борясь с фашизмом.
Идея ожидания либертарного коммунизма в конечном счете означала
пожертвовать им ради военных действий. Это по необходимости означало бы конец революционного духа и надежды, которые могли вдохновлять и поддерживать военные усилия. Зачем людям бороться за
возвращение к статус-кво? Статус-кво, против которого они восстали
до начала гражданской войны и который, в первую очередь, спровоцировал фашистский переворот.
В-четвертых, роль анархистов в социальной революции состоит в
том, чтобы всегда поощрять организации «снизу» (если использовать
одно из любимых выражений Бакунина), революционные организации, способные эффективно разбить государство. Сам Бакунин выступал (смотрите главу I.8.11) за рабочие советы, дополненные общественными собраниями (федерация баррикад) и самоуправляемой
милицией. Эта модель применима и сегодня и успешно применялась
НКТ в Арагоне.
Поэтому политические уроки, извлеченные из опыта НКТ, не
вызывают удивления. Они просто повторяют давние положения анархистской теории. Как утверждали анархисты со времен Бакунина, ни550

какая революция невозможна без разгрома государства, экспроприации капитала и создания свободной федерации рабочих ассоциаций в
качестве основы либертарного социализма. Опыт испанской революции не опровергает анархизм, а подтверждает его.
I.8.14 Какие экономические уроки можно извлечь из революции?
Важнейшим экономическим уроком революции является тот
факт, что люди из рабочего класса взяли на себя управление промышленностью и проделали потрясающую работу по сохранению (и улучшению!) производства перед лицом тяжелейших обстоятельств (фактор, который часто упускают из виду противники анархизма и революции). Мало того, что рабочие почти из ничего создали военную
промышленность Каталонии, они также улучшили условия труда и
внедрили новые технологии и процессы. Испанская революция показывает, что самоуправление возможно и что созидательная сила людей, вдохновленных идеалом, может преобразовать общество.
Самоуправление позволило значительно увеличить количество
инноваций и новых идей. Испанская революция является ясным доказательством аргументов анархистов против иерархии и подтверждает
слова Исаака Пуэнте о том, что «в свободном коллективе каждый извлекает выгоду из накопленных знаний и специализированного опыта всех, и наоборот. Существует взаимная связь, при которой информация находится в непрерывном обращении» [The Anarchist
Collectives, p. 32]. Рабочие, освободившись от экономической автократии, начали преобразовывать свои рабочие места и способы производства товаров.
С точки зрения индивидуальной свободы ясно, что самоуправление позволяло ранее маргинализированным людям принимать активное участие в решениях, которые их затрагивали. Эгалитарные организации обеспечили основу для массового роста участия и индивидуального самоуправления, что выразилось в обширных нововведениях, осуществленных коллективами. Коллективы указывают, по словам
Штирнера, что «[только] в союзе вы можете заявить о себе как о
уникальном, потому что союз не владеет вами, но вы владеете им
или делаете его полезным для себя» [The Ego and Its Own, p. 312].
Факт, подтвержденный Эммой Гольдман в ходе посещения коллективов и бесед с их участниками:

551

«Особое впечатление произвели на меня ответы на мои вопросы о том, что, собственно, рабочие получили от коллективизации...
Ответ всегда был, во-первых, большей свободой. И только вовторых, большей заработной платой и меньшим временем работы.
Спустя два года в России [1920-21] я никогда не слышала, чтобы рабочие выражали эту идею большей свободы» [Vision on Fire, p. 62].
Как предсказывается анархистской теорией и подтверждается
реальным опытом, в обычном человеке существуют большие неиспользованные резервы энергии и инициативы, которые может пробудить самоуправление. Коллективы доказали довод Кропоткина о том,
что кооперативный труд более производителен и что, если экономисты хотят доказать «свой тезис в пользу частной собственности против всех других форм владения, то не должны ли экономисты показать, что при форме общинной собственности земля никогда не дает такие богатые урожаи, как при частном владении.
Но этого они не могли доказать; на самом деле, было замечено обратное» [The Conquest of Bread, p. 146].
Помимо этого, из реального опыта либертарианской социалистической экономики можно извлечь пять важных уроков:
Во-первых, анархическое общество не может быть создано в одночасье, оно является продуктом многих различных влияний, а также
объективных условий. В этом анархистские коллективы подтвердили
идеи таких мыслителей-анархистов, как Бакунин и Кропоткин (смотрите главу I.2.2). Хотя коллективы, как упоминалось в главе I.8.3, основанные на ключевых либертарных принципах, были несколько
неожиданным явлением. Они отражали объективные обстоятельства,
с которыми столкнулась революция, а также либертарную теорию и в
отношении последней были несколько ограничены. Однако это были
организации, созданные революцией снизу и потому способные к развитию и прогрессу.
Урок всякой революции состоит в том, что ошибки, совершаемые
в процессе освобождения самими людьми, всегда ничтожны по сравнению с результатами самопровозглашенного авангарда, создающего
институты для людей. Испанская революция является ярким примером этого, когда «декрет о коллективизации» каталонского государства принес больше вреда, чем пользы (как и предполагалось, он контролировал и, таким образом, ограничивал экономическую трансформацию экономики). К счастью, испанские анархисты осознали
важность права на ошибку, о чем свидетельствуют многочисленные
552

испытания различных форм коллективов и федераций. Фактический
процесс в Испании по направлению к промышленной координации и,
таким образом, к обобществлению зависел от желаний вовлеченных
рабочих – как и следовало ожидать в настоящей социальной революции. Как утверждал Бакунин, «революция должна совершаться не
только ради народа, она также должна совершаться народом» [No
Gods, No Masters, vol. 1, p. 141]. Проблемы, стоящие перед социальной революцией, будут решены в интересах рабочего класса только в
том случае, если люди рабочего класса решат их сами. Для этого требуется, чтобы люди из рабочего класса управляли своими делами
напрямую, а это подразумевает анархизм, а не централизацию или
государственный контроль/собственность. Опыт коллективов в Испании поддерживает.
Во-вторых, важность децентрализации управления. Как обсуждалось в главе I.8.4, разные области и отрасли пробовали разные формы федерации. Опыт профсоюзов деревообработчиков показывает,
что коллективизированная промышленность может стать централизованной, и даже демократически избранная администрация приведет
к маргинализации рядовых рабочих, что вскоре может привести к
развитию апатии внутри нее. Это было предсказано Кропоткиным и
другими теоретиками анархизма (и многими анархистами в Испании
того времени). Хотя такие демократически управляемые отрасли,
несомненно, лучше, чем капиталистическая иерархия, они являются
лишь близким приближением к анархистским идеям самоуправления.
Важно, однако, что эксперименты по коллективизации также показывают, что сотрудничество не обязательно должно подразумевать централизацию (как можно увидеть на примере коллективов Баделоны).
В-третьих, важность установления солидарных связей между рабочими местами как можно скорее. В то время как важность запуска
производства после фашистского восстания делала попытки координации казаться второстепенными для коллективов, конкуренция, которая первоначально имела место между рабочими местами, помогла
государству
подорвать
самоуправление
(например,
государство «активно использовало свой контроль над финансами для
сдерживания и подавления радикальных изменений» [Graham
Kesley, Anarchosyndicalism, Libertarian Communism and the
State, p. 172]). Поскольку не было ни Народного банка, ни федерального органа для координации кредита и производства, государственный контроль над кредитом и золотым резервом облегчил республи553

канскому государству подрыв революции, контролируя коллективы и
(эффективно) вовремя национализируя их (Дуррути и еще несколько
человек планировали захватить золотые запасы, но Абад де Сантильян
посоветовал им не делать этого).
Эта атака на революцию началась, когда каталонское государство
издало декрет о легализации (и, таким образом, контроле) коллективов в октябре 1936 года (печально известный «Декрет о коллективизации»). Контрреволюция также удерживала средства для коллективной промышленности, даже для военной промышленности, до тех
пор, пока она не соглашалась перейти под контроль государства. Промышленная организация, созданная этим декретом, была компромиссом между анархистскими идеями и идеями других партий (особенно
коммунистов), и, по словам Гастона Леваля, «декрет имел пагубные
последствия, не позволив синдикатам рабочих расширить свои завоевания. Он затормозил революцию в промышленности» [The
Anarchist Collectives, p. 54].
И, наконец, что экономическая революция может быть успешной
только в том случае, если существующее государство будет разрушено.
Как утверждал Кропоткин, «новая форма экономической организации
обязательно потребует новой формы политической структуры» [Anarchism, p. 181]. Капитализму нужно государство, социализму нужна анархия. Без новой политической структуры новая экономическая организация не может полностью раскрыть свой потенциал.
Из-за того, что революция политически не закрепилась, она была
проиграна экономически. Декрет, «узаконивающий» коллективизацию, «все извратил с самого начала» [Leval, Collectives in the
Spanish Revolution, p. 227]. Это помогло подорвать революцию,
обеспечив, чтобы мютюэлизм коллективов не перерос свободно в либертаный коммунизм («Коллективы потеряли экономическую свободу, которую они завоевали в начале», из-за декрета, как выразился
один участник). Коллективы, конечно, пытались игнорировать государство. Как указал очевидец, «политика НКТ, таким образом, отличалась от той, которую проводил декрет» [цит. по: Ronald
Fraser, Blood of Spain, p. 230 and p. 213]. Действительно, ведущие
анархисты, такие как Абад де Сантильян, выступали против этого:
«Я был врагом указа, потому что считал его преждевременным... когда я стал советником, я не имел намерения принимать во
внимание или выполнять указ: я намеревался позволить нашим великим людям выполнить задачу так, как они считают нужным, в
554

соответствии с их
Fraser, там же, p. 212fn].

собственным

вдохновением.» [цит.

по:

Однако, когда революция политически проиграла, НКТ вскоре
была вынуждена пойти на компромисс и поддержать декрет (НКТ
действительно предлагала более либертарные формы координации
между рабочими местами, но они были подорваны государством). Отсутствие эффективных организаций взаимопомощи позволило государству получить власть над коллективами и таким образом подорвать и разрушить самоуправление. Контроль рабочего класса над
экономикой (каким бы важным он ни был) не уничтожает государство
автоматически. Другими словами, экономические аспекты революции
нельзя рассматривать в отрыве от ее политических.
Однако эти моменты не умаляют успехов испанской революции.
Как утверждал Гастон Леваль, «несмотря на эти недостатки», вызванные отсутствием полного обобществления, «важным
фактом является то, что фабрики продолжали работать, мастерские и заводы производили без владельцев, капиталистов, акционеров и без высшего руководства» [Collectives in the Spanish
Revolution, p. 228]. Вне всякого сомнения, эти месяцы экономической свободы в Испании показывают не только то, что либертарный
социализм работает и что люди из рабочего класса могут управлять
обществом, но также и то, что мы можем улучшить качество жизни и
расширить свободу. Учитывая время и передышку, эксперимент,
несомненно, устранил бы его проблемы. Даже в очень тяжелых условиях гражданской войны (и при сопротивлении почти всех других
партий и союзов) рабочие и крестьяне Испании показали, что лучшее
общество возможно. Они дали конкретный пример того, что раньше
было только видением, мир более гуманный, более свободный, более
справедливый и более цивилизованный, чем мир, которым правят капиталисты, менеджеры, политики и бюрократы.

555