в О И т е л О »CK M

Ж
6.Г

О

И

3 к

К ор
г5

"МІ

П.

и

ВОЙТОЛОВСКИЙ.

жизнь

ВЛЯДИМИРЯ Гяляктионовичя

КОРОЛЕНКО
(1853-1921).

{«

it

... Исчезнет насилие, народы
сойдутся на праздник братства и никогда уже не потечет кровь Benoвека ет»рщи_человед&Л^Ил. Королеико.

ИЗДЯНИЕ КУЛЬТОТДЕЛЯ ПРОФСОЮЗЕ со^РЯБОТНИКОВ.
-г
: КИЕ В—1 922 ^ = = = = = = = = = = =

Чйшитжігт-.
'mmmàттш *тw-v

%

ч

ч\ ч ч/

S \ Ч Ч V ѵѵч Ч N 4-4 1% ч

ч ч

f
г/ 7

Книга и м е е т :
В переплети,

Печатных
листов

О

един,
соедин.

ю

№Мя .вып.

я
s

2
ч
4
5

m
HU

ч

m

Детство.
— И на кой чорт угораздило меня, с душой и талантом, родиться в России!...—жаловался Пушкин.
Вместе с „железным кольцом",—переходившим по праву таланта от Пушкина к Тургеневу, от Тургенева к Толстому и от
Толстого к Короленко, — б о л ь ш е чем всякий другой унаследовал Владимир Галактионович Короленко и право на эту горькую жалобу гениального поэта... Ибо чья другая биография может похвалиться таким пестрым географическим маршрутом, та- •
кой кандальной подорожной,—из тюрьмы в тюрьму, из острога
в острог, из тундры в тундру? В чьем гражданском послужном
списке е щ е так часто повторяется эта полновесная формула российского произвола:
— по неизвестной причине.
Да, „по неизвестной причине", рукою безрассудно-злобных
ж а н д а р м о в , губернаторов и исправников юноша с благородной
душой и блестящим талантом был прямо со студенческой скамьи
б р о ш е н в острожный омут и жизнь его надолго превращена была в хождение по мукам, в крестный подвиг русского революционера.
Я между тем по натуре своей В. Г. Короленко меньше всего похож был на бойца-революционера.
Это был мечтатель, полный нежной задумчивости. Один
из самых мелодичных писателей русских, душа которого вечно витала в царстве
гармонии и звуков.
Писатель-музыкант. Мир рисовался ему погруженным в какую-то музыкальную
прозрачность, и когда он брался за перо, он точно прислушивался к звону пасхальных колоколов. Призвание его заключалось
не в том, чтобы у к а з ы в а т ь миру на грубые несправедливости и
жестокое б е з о б р а з и е жизни. Нет, вдохновение Короленко вечно
тянулось в тихий, ласковый, гармонический мир, окутанный дымкой печально-приятных воспоминаний, где всё превращалось в
музыкальную сказку, в нежно-певучую поэму. В певучем и ласковом даровании Короленко совершенно отсутствует трагический

элемент. Самое мучительное горе, самые искренние слёзы для
него в конце-концов уходят в лучезарную даль и над ними смыкаются с гармоническим шелестом таинственные волны забвения.
И в творческой памяти Короленко оставалось только приятно
щ е м я щ е е воспоминание о том, как „Лес шумит", „Река играет",
как тихо и радостно грезится „В ночь под светлый праздник",
как шевелятся светлые „Тени" и „в атмосфере полу-сна, полусказки" ласково вздыхают о величии сияющего неба молодые
мечтатели...
И вот, по воле русских исправников, этот молодой мечтатель шагает, оборванный и босой, по Владимирке и ради денного пропитания шьет якутам к о р я в ы е сапоги.
Свою мечтательную душу Короленко унаследовал от матери-польки. От отца, мирового судьи в Житомире, ему достались
неподкупная честность и твердая, мужественная откровенность.
И отец, и дед Короленко были твердо преданы православию и
носили в крови своей чисто судейскую законопослушность и
справедливость.
— В нашей семье,—рассказывает В. Г. Короленко,—был обычай—не обижать святых и давать имена по святцам... Таким образом, отец мой получил название Галактион, его брат попал
на созвучного святого и всю жизнь щеголял редким именем Никтополиона. Мои братья получили Юлиана и Илариона и, родись
я в день святого Псоя, то быть-бы мне Псоем Короленко. К
счастью, я родился на Владимира—одного из благозвучнейших
святых...
Случилось это событие в Житомире, 15-го июля 1853 года.
Детские и юношеские годы Короленко протекали в тихой
семейной обстановке небогатого чиновника. Честный и гуманный
судья, строгий законник—этими душевными качествами отца д а н ы
были в душе восприимчивого мальчика первые толчки в сторону смутного „народничества". Я казенщина, царившая в разговорах и действиях окружающих, и первые столкновения с нелепым
формализмом житомирских педагогов—естественно—только усиливали демократические симпатии мальчика. Но были это смутные и неясные тяготения, которые сказывались в стремлении
подчеркнуть свою солидарность с дворовыми ребятишками, в
отсутствии барской заносчивости. Гораздо значительнее б ы л о
влияние матери-польки. Красавица, любительница литературы, с
запасом патриотического протеста в душе, Эвелина Осиповна
Скуревич была душою семьи. В доме говорили по польски и чи-

тались польские книги. С ранних лет воображение Б. Г. Короленко питалось мечтами и образами польской литературы. И это,
без сомнения, оказало определенное воздействие на его творческую фантазию: и характер, и талант Короленко получили определенный колорит. Историку литературы очень не трудно установить в писательской манере В. Г. Короленко сочетание двух .
художественных приемов: реалистической манеры Тургенева с
манерой польских романтиков. Это и наложило неизгладимую печать на внешний облик его литературных произведений, так заметно сближающих их автора с польскими писателями: Гловацким, О ж е ш к о , Уляницким, Шанявским и друг. Сам Короленко не
только не отрицает зтого воздействия, но в „Истории моего современника" определенно указывает, что первыми книгами, прочитанными им в детстве, были: исторические песни Немцевича
и рассказ „Фомка из Сандомира", к о т о р ы е вместе с материнским влиянием и открыли доступ к д у ш е будущего писателя
польскому романтизму.
Так с ранних лет угнездились в груди его два сердца: трезвого отцовского реализма и мечтательной романтики матери. И
это сразу заставило его сделать о п р е д е л е н н ы е выводы. Сын русского судьи и польки, он,—когда началось польское восстание и
эти две стороны заняли враждебные позиции,—очутился перед
необходимостью: либо отречься от „тех и других", либо всецело
признать „и тех, и других". И, движимый сыновней любовью, он
выбрал второе и стал наиболее сочувствовать той стороне,
которая в каждый данный момент являлась страдающей и
угнетенной. Это с б л и ж а л о его и с гуманностью отца и с душевными обидами матери, и заложило прочный фундамент его благородной гражданственности, р а з навсегда исключив из его народничества м а л е й ш и е следы шовинизма и квасного патриотизма.
Несмотря на внешние уступки (по взаимному соглашению
польский язык был изгнан из домашнего обихода), польская романтика оставалась долгие годы господствующим голосом в душ е молодого Короленко, который, незаметно для самого себя,
не р а з по ночам п р е в р а щ а л с я из сына российского судьи в мечтательного Владека, с великой болью в сердце переживавшего
обиды, наносимые его матери-польке. В автобиографии Короленко имеется не мало указаний такого рода. Особенно острые душевные страдания приходилось переживать ему в разгар польского восстания, когда вместе с матерью бывал он на польских

манифестациях в костеле и становился свидетелем той паники,
которая охватывала присутствовавших в костеле при крике: „ка
заки!" Тогда разгоряченному в о о б р а ж е н и ю мальчика рисовались
сцены; полные протеста и скорби:
„... Казаки! Они врываются в костел. У алтаря на возвышении стоит священник, у его ног ж е н щ и н ы и среди них моя мать.
Казаки выстраиваются в ряд и целятся... Но в это время маленький мальчик, вскакивает на ступеньки и, расстегивая на
груди свой казакин, говорит громким голосом:
— Стреляйте в меня... Я—православный, но не хочу, чтобы
оскорбляли веру моей матери.
Казаки стреляют... Дым, огонь, грохот... Я падаю... Я убит,
но как-то так счастливо, что потом все жмут мне руку, поляки и.
польки говорят:
„Это сын судьи, и его мать полька. Благородный молодой
человек*.
„Этот мальчик прав...—говорят т а к ж е и русские,—нельзя
стрелять в костелах и оскорблять чужую веру..." („Ист. моего современника", стр. 96).
Трезвая действительность, ежедневно проникающая в сердце мечтательного мальчика, пробуждает недоверие к этим романтическим образам, но не убивает в мальчике романтических
чувств. С годами фантазия Короленко не так легко расцветает
пестрыми красками и мечтательным освещением романтических
грез; но они продолжают жить в его душе, глубоко запрятанные
внутри, как золотые ключи, которыми, по словам польских сказок, отпирализь ворота, ведущие в волшебные сады и заколдованные замки.
Один из таких замков мальчику удалось увидать наяву, когда отец его перевелся в Ровно,—старинный польский городок—
с тенистыми парками, тополёвыми аллеями, большими прудами,
таинственным кладбищем и фантастическим „замком", обвеянным
дыханием умирающей старины и гулкой романтики. И хотя в
sàMKe
этом нет и следа тех подземелий, о которых так хор о ш о рассказал нам Короленко в своей очаровательной повести
„В дурном обществе", но и замок, и старая униатская часовня,
и польское кладбище вошли могучими образами в творчество
Короленко и воодушевили и наполнили его тайным трепетом романтической сказки. З д е с ь же, в Ровно романтическим грёзам
Короленко были нанесены и п е р в ы е суровые удары. Здесь з а хватило его реалистическое движение 60-х годов и под влиянием

Тургенева, Писемского, Гончарова, под влиянием Златовратского
и Печерского „народничество" Короленко принимает более отчетливые очертания.
В 1868 году умирает отец Короленко, не дотянув полгода
до пенсии, и семья остается без всяких средств.

Студенческие годы.
Новые события и новые мысли врываются в жизнь Короленко. Чувствуется приближение новых времен. В 1870 году
В. Г. Короленко, по окончании ровенского реального училища,
едет в Петербург с намерением поступить технологический институт. В кармане у него несколько десятков рублей, с трудом
сколоченных матерью; на плечах „пиджачная пара", сшитая в
долг из материи для обивки диванов. Торопливо пропускает он
мимо ушей наставления матери и дяди и, полный радужных ожиданий, садится в поезд.
В то время вся читающая и думающая Россия была взволнована нечаевским процессом. О нем говорили, спорили. Б ы л о
ясно, что в рядах молодежи зреет какое-то бодрое настроений.
Добренькие и кроткие пискари должны уступить свое место решительным людям. И если их нет сейчас налицо, то их надо выкапывать, находить. На каждого студента тогда смотрели с преувеличенным ожиданием, что в свою очередь вызывало в к а ж дом студенте веру в свое провиденциальное назначение. И В. Г.
Короленко не представлял, разумеется, исключения. Под пиджаком из обойной материи билось благородное сердце, воодушевл е н н о е стремлением к свободе и смелыми планами. С полной
точностью передает нам Короленко в „Истории моего современника" все з а б а в н ы е д о р о ж н ы е приключения, в которые попад а е т доверчивый ю н о ш а . Его надувают, эксплуатируют, обманывают случайные встречные. С простоватой доверчивостью идет
он на удочку этих проходимцев. Но не потому, что он наивен и
провинциально-неопытен. Перед нами не просто провинциальный
ротозей, а чистый, восторженный юноша, у которого каждая либеральная ф р а з а в ы з ы в а е т головокружение и возносит произно- "
сящего эту фразу на такую высоту, где и от пошлых поступков
веет священной и примирительной серьезностью. Юный Короленко отлично понимает, что в лице странствующего актера Теодора Негри он видит п е р е д собою самого заурядного Хлестакова. Но этот театральный Ламартин с таким чувством выговари-

•

Дает слово „народ", так патетически цитирует ф р а з ы Спасовича
из нечаевского процесса, что этого совершенно достаточно, чтобы мечтательное сердце юноши воспламенилось героическим ликованием, и как-бы ни были банальны поступки Теодора Негри,
в них рисуется Короленко какое-то отрадное сходство с теми неведомыми революционерами, имена которых таинственным шопотом произносит его развязный попутчик. Ибо, как указывает
сам Короленко в своих воспоминаниях, все его мысли {а мечты
в ту пору сводились к одной задаче: „ ... Кого поставить на высоту, перед кем или перед чем преклониться? Где те люди, хоторые знают и могут указать высшее в жизни, к чему стремится
молодая душа?..."
Восторженному юноше всюду чудились прославленные революционеры, святые мученики и героические жертвы. Я на деле Петербург оказался холодным, негостеприимным городом, наполненным голодающей молодежью, не знающей на что употребить свои силы. Перебиваясь случайным заработком, Короленко
с утра до вечера был занят либо работой, либо поисками работы. Вскоре заботы о хлебе насущном приняли е щ е более грозные размеры, так как в Петербург перекочевала вся семья Короленко- Юноша бедствовал, голодал. Незаметно подкралось
истощение, петербургская бледность лица и вялость движений.
Притуплялось внимание к окружающему. И в один из тоскливых
дней возникло р е ш е н и е : надо бежать из Петербурга. 1-го февраля 1874 года Влад. Галактионович был принят на первый курс
Петровско-Разумовской сел.-хоз. академии в Москве.
Здесь Короленко сразу знакомится с целым рядом интересных студентов, попадает в революционно настроенные кружки и
вскоре становится предметом усиленного внимания со стороны
охранного отделения. В революционных кружках в то время беспрестанно дебатировался вопрос: может ли цель оправдывать
средства? Между тем охранное отделение, не вдаваясь в излишние дебаты, заносит в свои анналы:
„ „Влад. Короленко—сын надворного советника, уроженец Волынской губ., поступил первого февраля 1874 г. и находится на
3 курсе лесного отделения... В среде близких своих т о в а р и щ е й
высказывает вредные противоправительственные идеи".
Такова характеристика, данная жандармами Короленко 22-го
марта 1876 г. Я двумя днями позже—распоряжением того-же
охранного отделения от 24-го марта—Короленко был исключен
из академии и выслан в Вологодскую губ. На этот раз, впрочем,

ссылка оказалась весьма непродолжительной. Нашелся влиятельный заступник, по ходатайству которого Короленко был переведен из Вологды к матери—в Кронштадт, где за ним учрежден
был строгий гласный надзор. С этого момента охранное отделение уже не упускает из виду Короленко. Официально положение
поднадзорного продолжалось не более месяца. Но в делах и наблюдениях охранки имя В. Г. Короленко фигурирует очень часто,
и всякое крупное революционное событие рикошетом почти всегда задевает Влад. Галактионовича. Я таких событий в то время
уже было не мало: демонстрация на Казанской площади в 1877
году, выстрел Веры Засулич в Трепова, дело Соколова и Гетманова и друг. Так в дознании по последнему делу имеются т а к и е
агентурные сведения:
„24 марта Короленко доставил Соколову место в типографии Демакова".
„2-го апреля Соколов уехал под именем Короленко", и т. д.
Короленко был в то время студентом Горного Института,
проживал вместе с братьями и прочими членами семьи в Петербурге и подвергался частым набегам со стороны жандармов,
охранников и всякой агентуры. Особенно круто пришлось ему
после убийства ш е ф а ж а н д а р м о в Мезенцова. Случилось это убийство в августе 1878 года. Ж а н д а р м ы заволновались. Начались
бесконечные обыски и аресты. Не обошли, разумеется, и Короленко. Относящаяся к тому времени справка III отделения гласит:
„По делу об убийстве ш е ф а жандармов генерал-адъютанта •
Мезенцова Владимир Короленко и его б р а т Илларион были обысканы и арестованы, при чем у них отобран один экземпляр „Летучего Листка", но на другой день освобождены, так как ничего
более не найдено".
Справка заканчивается донесением, послужившим началом
целого ряда долгих и очень тяжелых испытаний для В. Г. Коленко:
„С Короленко был знаком Долинин, имевший самое близкое сношение с тайной типографией и бывший сотрудником и
корректором революционной газеты „ Н а ч а л о " .
Вслед за донесением последовал новый безрезультатный
обыск у Короленко. За квартирой н а ч а л а с ь слежка при помощи
дворника. Потом снова обыск и снова безрезультатный. Ч е р е з
неделю вся семья Короленко была арестована, и в донесениях
шустрого агента читаем по этому случаю такую запись:

„После арестования бр. Короленко и зятя их Л о ш к а р е в а —
знающие их радикалы, весьма сожалея об их аресте, говорят о
них, как о людях дела, на всё готовых и способных деятелях".
Эта агентурная заметка возымела н а д л е ж а щ е е действие и,
не смотря на отсутствие поводов и улик, и сам Короленко, и
братья его, зять и двоюродный брат, т. е. вся рабочая сила семейства, были оставлены под арестом на неопределенное время.
Мечтательный романтик всё е щ е продолжал царить в душе Короленко и он решил противопоставить сказочным измышлениям
полицейских агентов справедливость и логику. 24 марта 1879 года он подает на имя ш е ф а жандармов заявление, в котором излагает все обстоятельства дела, очень подробно доказывает несправедливость учинённого над ним насилия и в ы р а ж а е т глубокое удивление, что „людей семейных и занятых можно отрывать
от занятий по таким ничтожным поводам". Конечно, и в те времена Короленко отлично понимал, для чего бог создал и поселил в мире жандармов. Но о б р а щ е н и е к наивысшей инстанции
являлось для него последней надеждой на спасение голодающей
семьи, ft вступивши на этот путь, Короленко уже не в силах был
отказаться от спокойного и всестороннего обсуждения излагаемых фактов. И отсюда этот благородный и сдержанный тон, точно он -всецело доверяет абсолютному чувству справедливости, царящему в департаменте полиции; точно перед ним не царские
жандармы, а п р е к р а с н ы е люди, которые способны прийти в негодование, если между ними окажется такой, который бесчестит
высокое звание охранника и позволяет себе производство обыска
и ареста без достаточных оснований. Вот небольшой отрывок
из прошения Короленко:
„ . . . B виду изложенных обстоятельств, которые я сообщил
тогда-же производившим обыск и арест г.г. жандармам, я мог
надеяться, что эта мера будет принята со всей требуемой этими
обстоятельствами осмотрительностью, только вследствие крайней
необходимости, и что мне дана будет возможность рассеять породившее ее недоразумение (я не могу иначе назвать причины
нашего ареста) в самом непродолжительном времени, пока наши
семейные дела не расстроятся окончательно. Между тем, вот уже
четвертая неделя, как я арестован, а я не знаю даже причины
моего ареста. Если не ошибаюсь, последнее обстоятельство составляет прямое нарушение моего законного права, как арестованного, которому, по закону, до истечения трех дней со времени ареста, должна быть сообщена причина ареста. Я считаю

это важным по двум причинам: во 1-х. это гарантирует за арестованным уверенность, что он арестован не по смутным, неосновательным и неясным подозрениям...".
Далее следует длиннейший ряд умозаключений и аргументов,
при чтении которых невольно напрашивается сравнение Короленко с человеком, который раскрывает парусиновый зонтик,
чтобы защитить себя от дождя жандармских пуль. Заканчивается
это обращение к сердцу и справедливости тюремщиков такими
словами:
„Позволю себе прибавить, что сколько я ни думал об этом
во время моего заключения, я не мог решительно вспомнить ничего, что могло бы дать хоть какой нибудь повод считать нас
серьезно замешанными в какие-либо действия, которые-бы оправдали принятые против нас меры. Дворянин Владимир Короленко".
Само собою понятно, что надежда на освобождение не
оправдалась. Единственным результатом прошения явилась передача дела на распоряжение петербургского градоначальника.
Долго пришлось дожидаться решения. Наконец последовало разр е ш е н и е от бремени и на родильной постели III отделения появился нижеследующий плод жандармской изобретательности:
»... Доводится до в а ш е г о сведения, что проживающие в С.Петербурге отставной штабс-капитан Владимир Лесевич, студент
военно-медицинской академии Николай Л о ш к а р е в , дворяне Илларион, Владимир и Юлиан Короленки находились в сообществе с
главными революционными деятелями и принимали участие по
печатанию и распространению революционных изданий вольной
типографии. Не смотря на указания, сообщенные III отделением,
и сведения, имеющиеся у градоначальника, основанные на тщательной проверке действий и отношений названных лиц, они, по
неимению юридических данных к обвинению, не могут быть привлечены к ответственности
по суду, но даже и к
дознанию,
производимому об их главных сообщниках, так как при изворотливости своей успели скрыть следы своих преступных действий.
Кроме сего, о братьях Юл., Ил, и Влад. Короленках сообщ е н ы сведения, что они совещались между собою убить
одного
из секретных агентов, но злодейство свое не успели привести в
исполнение, так как об этом получены были благовременные сведения, и агент от грозившей ему опасности охранен"...
Так з а в е р ш и л о с ь о б р а щ е н и е Короленко к голосу жандармской справедливости. „Изворотливые" братья, тайком „совещавшиеся между собой", были р а з о б л а ч е н ы секретным агентом в

их тайных и преступных намерениях, и петербургский генералгубернатор, на основании предоставленной ему власти определил:
— Братьев Короленко выслать в Архангельскую губернию, Лесевича - в Восточную Сибирь.

В ссылке.
В Архангельскую губ Короленко ехать однако не пришлось:
по распоряжению градоначальника Архангельская губ. была заменена Вятской, куда „изворотливые" братья и были отправлены
в мае 1879 года с указанием, что они „высланы под надзор полиции, как оказавшиеся в числе прочих несомненно виновными в
сообществе с главными революционными деятелями, а равно в
участии по печатанию и распространению революционных изданий вольной типографии".
. По распоряжению попечительного начальства В. Г. Короленко попал в Глазов, один из самых захолустных уездных городков Вятской губ. С первого-же дня по прибытии в Глазов
Короленко восстановил против себя исправника, от которого стал
добиваться ответа: за что? Поле для романтических поединков с
глазовским исправником оказалось весьма неподходящим. Ответа,
конечно, не последовало, а Короленко попал за свою строптивость под особо строгий надзор, что выражалось, разумеется, в
бесконечных придирках. Пребывание в Глазове сделалось прямо
нестерпимым. Пять месяцев продолжалось это истязание. За всё
это время, рассказывает сам Короленко, „наше существование не
прерывалось ни одним из ряда выходящим столкновением с начальством, в отношениях к которому я ни разу не выступил ни
на шаг, ни на йоту из чисто легальных форм".
Тем не менее, как требовали этого добрые жандармские
нравы, на квартиру В. Г. явился исправник с понятыми, порылся
в бумагах, ничего, как водится, не нашел, а Влад. Г а л а к т о н о вичу было объявлено, что он высылается в Березовские Починки,
в то время известные всем и каждому, как последняя ступень
ссылки. „Мне осталось,—говорит по этому поводу Короленко,—
только вновь предложить вечно остающийся безответным вопрос:
за что?"
4
Ссылка В. Г. в Березовские Починки по капризу глазовского
исправника надолго останется в нашей истории символом ф е о дального самовластия. В сущности это было равносильно одиночному заточению где-то на краю света. Березовские Починки

расположены в 30 верстах от Чердынского уезда— родины Пилы
и Сысойки". Сами починковцы гордо величали свою резиденцию
деревней. Но на деле тут было около десятка домов, разбросанных на расстоянии 15—20 верст. В одном месте торчит занесен®
ная снегом курная изба, версты за две, за три—еще одна и т.
д. От избы к избе пробраться можно только зимою—на санях.
Летом—кругом непролазная топь, по которой на колесах не проберешься, и починковцы ездят летом по суше—на санях (телег
с колесами у починковцев в употреблении нет). Отрезанные не
только от внешнего мира, но и друг от друга дремучими лесами
и болотами, починковцы мало чем отличаются от первобытных
дикарей и живут в курных избах вместе со скотом. Вот в одну
из таких изб и вселили - по воле глазовского исправника—В. Г.
Короленко. Курная изба, без трубы, вся закопченная плотным
слоем сажи, как сталактитовая пещера. Во время топки клубы
дыма заполняют всю избу—от пола до потолка. И чтобы можно
было дышать—распахивают двери, и тогда морозный воздух выбивает дым на уровень головы, задыхающейся в клубах едкого,
черного дыма. Голове жарко, за то ноги стынут от 40 градусного
мороза. Это продолжается с час. После того, как изба потеплеет, в избу пускают скотину. Лошади, овцы, коровы, свиньи чередуются друг с другом, и после каждого визитера на полу остаются заметные следы пребывания каждой породы.
Но д а ж е и здесь Короленко не оставляли в покое его мучители Пьяной ватагой н а е з ж а л и становые, урядники полюбоваться на его житье-бытье. Короленко занимался сапожным мастерством. Как-то ночью к не^у явились уездные власти и повелительно заявили:
— Собирайте свои с а п о ж н ы е пожитки.
— Куда?—удивился В. Г.
Ответа, конечно, не последовало. Короленко доставили в
Вятку, продержали в остроге 15 дней отправили в вышневолоцкую тюрьму, откуда одна дорога—в Сибирь. На все недоуменные:
за что?—Влад. Галактионовичу, по обыкновению, не давали никаких разъяснений. И только в Томске ему по секрету сообщили
что он обвиняется в побеге и за это направляется в Якутскую
область. Но так как известно, что в действительности никакого
побега он не совершал, то из Томска приказано возвратить его
в Пермь. „Не кажется-ли вам, —говорит Короленко по поводу
этого анекдота,—что едва-ли жизнь может придумать что-либо
траги-комичнее положения, в котором я очутился".

Оказалось, однако, что может. Жизнь, при помощи глазовских помпадуров и административного усмотрения умудрилась
подсовывать В. Г. все новые и новые испытания.
В Перми, на первых порах, Короленко очутился в довольно
сносных условиях. З а ним учрежден был гласный надзор, но его
не травили так открыто, как в Вятке. Материальные дела его
окрепли на столько, что он отложил в сторону сапожное ш и л о
и дратву, поступил на службу в управление уральской железной
дороги и д а ж е собирался приняться за перо, т. е. за приведение
в порядок своих дневников, которые В. Г. вел почти на протяжении всей своей ссылки. Но в 1881 г. В Г. был снова арестован и по предписанию из Петербурга отправлен прямо в Якутскую область В известной книге английского писателя Д. Кеннана—„Сибирь и каторга"—история этой ссылки рассказана очень
подробно В 1881 году при воцарении Александра III от всех политических ссыльных была потребована присяга на верность новому государю. Пермские ссыльные, по распоряжению пермского
губернатора, были вытребованы в собор и приведены к присяге.
В числе других находился и ссыльный В Г. Короленко. Но вскоре
по распоряжению министра внутр. дел от В. Г. Короленко потребовали персональной присяги. Короленко отказался от принесения такой присяги и представил мотивированное заявление с
изложением всех фактов, подавших повод к такому отказу. Это
превосходный документ, исполненный гражданского мужества
и благородства. В нем нет уже и тени былой наивной романтики. Гражданин Короленко пользуется моментом, чтобы, протиснувшись между губернаторским произволом и административным усмотрением министра, громко и решительно воскликнуть:
— Я гражданин и буду отстаивать это звание всеми доступными мне способами.
Вот отрывки из этого заявления:
„... Вопрос поставлен передо мною прямо с требованием ответить,—я даю этот ответ согласно со своею совестью.
Я сослан без «уда и следствия, без приговора. Вместе со
мною сосланы: брат, двоюродный брат, зять; сестра и мать отданы под надзор полиции в гор. Красноярске; семья, лишенная
всех работников, разбита; двоюродный брат, мальчик 19—20лет,
сошел под влиянием ареста и ссылки с ума. Принимая относительно целой семьи такие жестокие и страшные меры, нам не
дали возможности не только представить какие либо оправдания,
нам д а ж е не заявили, в чем нас подозревают, и относительно

всего этого дела (?) мне доступны лишь самые смутные предположения и несомненное убеждение, что все основания высылки
несомненно ложны... Я понимаю умолчание на все мои вопросы,
ибо имею дело с административным подлогом...
К сожалению, я не могу смотреть на всё, происходившее
со мною, как на пример исключительный. Я видел сотни такихж е примеров... Я знаю факт ссылки за побег из Архангельской
губ. человека, который никогда не был ни в Архангельской губ.,
ни вообще в ссылке. Я знаю случай, когда полициймейстер перед
отправлением партии ссылаемых без дальних околичностей переправил в списке имя одного из назначаемых к высылке, и таким образом, Владимир отправлен в Восточную Сибирь вместо
Андрея,—для сокращения переписки... Я мог-бы привести множество фактов в том-же роде, с точным указанием имен и всех данных, но думаю, что это излишне.
Из этого следует неопровержимый и несомненный вывод:
законньім властям д а н о опасное право,—право произвола, и
жизнь доказала массой ужасающих фактов, что они злоупотребляют этим правом...
В виду всего изложенного выше,—я заявляю отказ дать требуемую от меня присягу. Я не считаю уместным давать какие бы
то ни было указания или ставить условия, но считаю своим нравственным правом указать мотивы, по которым совесть запрещ а е т мне произнести требуемое от меня обещание в существующей форме.
Имею честь просить в а ш е превосходительство дать соответствующее направление моему настоящему заявлению. Влад.
Короленко".
Пермским губернатором заявление б ы л о переслано в д е п а р тамент полиции. В департаменте полиции оно было рассмотрено
директором департамента,—впоследствии знаменитым В. К. фонПлеве, которым и положена следующая резолюция:
„Принимая во внимание предыдущую вредную деятельность
Влад. Короленко и вредное направление, обнаруженное им ныне
отказом от принятия присяги на верность подданства, полагалось-бы необходимым выслать Короленко на распоряжение ген,губернатора Восточной Сибири для водворения его на жительство под надзор полиции".
Жизнь в Якутской, области, куда и отправлен был Короленко, мало чем отличалась от жизни в Березовских Починках, так
как Короленко не б ы л оставлен в самом Якутске, а был вы-

слан в уезд. Это было равносильно преданию голодной смерти.
Ибо д а ж е в Якутске ссыльным воспрещено было заниматься
вольным трудом, а жить приходилось на казенный паек, исчислявшийся для лиц дворянского звания в б р. ежемесячно, тогда
как пуд муки стоил 9 руб. Но и такая жизнь казалась „раем"
тем ссыльным, которых назначали в уезд (Верхоянск, Средне-Колымск, Олекминск и Вилюйск). Некоторые из этих поселений отстоят от Якутска в 900 верстах, а от Колымска, расположенного
почти на самом полярном круге, до Якутска—2,300 верст. Верхоянск расположен е щ е д а л ь ш е — з а полярным кругом. Почта от
Петербурга до Колымска шла целый год. Чтобы обменяться
письмами из Петербурга в Колымск необходимо было два года.
Но и эти ужасы меркли перед тем, что выпадало на долю
ссылаемых не в эти уездные „города", а в глухие якутские улусы,
рассеянные на расстоянии сотен верст один от другого в дикой
пустынной тайге, скованной сорокаградусными морозами и занесенной глубокими снегами.
w
В один из таких улусов, в 300 верстах от городского жилья,
и был брошен Короленко. В якутской юрте, изнемогая в борьбе
с молчанием и мраком, прожил В. Г. Короленко в улусе Амгу
целых три года—с декабря 1881 года по сентябрь 1884 года.
Здесь родились и были выношены сибирские очерки Короленко.

В Нижнем-Новгороде.
Осенью 1884 года В. Г. получил возможность вернуться в
Европейскую Россию,—без права, однако, проживать в столицах
и в столичных губерниях. Короленко, по возвращении из Сибири
поселился в Нижнем-Новгороде. Конечно, полиция и здесь не
покидала его своим вниманием. В январе 1885 года Короленко,
в угрюмый, холодный вечер, подъезжал по Волге к Нижнему, а
две недели спустя, без всякого законного основания, он уже был
арестован и увезен в Петербург. Короленко д а ж е не спрашивает
уже: за что? В Петербурге его запирают в дом предварительного заключения, д е р ж а т более месяца в каменном мешке и з а тем беззастенчиво объявляют ему, что арест произведен по недоразумению, и его освобождают.
11 лет прожил В. Г. в Нижнем и с именем его связана
почти вся культурная деятельность этого города в течение этих
11 лет. Со свойственной ему сердечною щедростью Короленко
широко раздавал кругом и досуг, и знания, и мысли, возбуждав-

шие умы и сердца нижегородской интеллигенции. Его квартира
всегда была средоточием культуры, гражданственности и жарких
споров. Обладая способностью рождать приподнятое настроение
в людях, сам Короленко неизменно оставался спокойным, внимательным и удивительно мягким. Не б ы л о у него этой размашистой русской способности бестолково разбрасывать и тратить сокровища своего сердца. Но в маленькую квартирку Короленко
все смело шли за советом и помощью, з а р а н е е зная, что им ни
в чем не откажут. А страсть „выручать из беды" создала д а ж е
в Нижнем Влад. Г-чу шутливое прозвище банкира. Очень хорошо
запечатлены эти особенности Короленко в воспоминаниях Максима
Горького. Вот как он описывает свою первую встречу с Короленко в Нижнем:
„Меня очень удивил его внешний облик—В. Г. не отвечал
моему представлению о писателе и политическом ссыльном. Писателя я представлял себе человеком тощим, нервным, красноречивым,—не знаю почему именно таким. В. Г. был коренаст, удивительно спокоен, у него здоровое лицо, в густой курчавой бороде,
и ясные зоркие глаза.
Он не был похож и на политиков, которых я знал уже довольно много; они казались мне людьми, всегда немножко озлобленными и чуть-чуть рисующимися пережитым.
В. Г. был спокоен и удивительно прост... Меня особенно
удивила простота и ясность речи В. Г.; люди, среди которых я
жил, говорили туманным и тяжелым языком журнальных статей".
Скиталец-интеллигент Короленко вначале чувствует себя чужим среди нижегородцев. Хотя после стольких лет разлуки с городскою культурой всё кажется ему удивительно милым и уютным
в этом городе. „Только тот, кто несколько долгих лет провел
вдали от всякой культуры,—пишет Короленко из Нижнего Ч.
Ветринскому,—может понять, каким изумительным красавцем
кажется иной р а з простой фонарный столб с керосиновым фонарем".
Оглядевшись в местной жизни, В. Г. с огорчением всюду
наталкивается на общественную апатию. Время тогда было глухое, тяжелое—половина восьмидесятых годов. Чувствовалась необходимость шевелить хотя ближайшую, окружающую среду. И
вот Короленко увлекается местными делами и становится корреспондентом сперва казанской газеты „Волжский Вестник", а потом
—„Русских Ведомостей". Работы оказался непочатый угол. Сначала Короленко и пускать не хотели в уездное земское собра-

ние, где хозяйничал „старый хищник и реакционер" председатель
управы Андреев. Гласные опасливо сторонились Короленко при
встречах. Смотрели на него, как на разведчика какого-то враждебного лагеря.
Ш а г за шагом Короленко повел борьбу против хищников и
реакционеров. Земская оппозиция скоро связалась с Короленко
и стала обильно снабжать его материалами, и корреспонденции
Короленко начали попадать в больные места. В особенности нашумела раскрытая им миллионная растрата, произведенная темж е председателем управы Андреевым в местном дворянском
банке.
Между тем росла популярность Короленко в качестве беллетриста. В „Русской Мысли" появились „Сон Макара" и „В дурном о б щ е с т в е ' , а в „Северном Вестнике"—„Очерки сибирского
туриста". Ими зачитывалась публика В 1886 году вышла первая
книжка его „Рассказов и очерков". И авторитет Короленко всё
возрастал в глазах нижегородцев. В то ж е время число ссыльных в Нижнем увеличивалось. Сюда прибыли Елпатьевский, Богданович, Анненский, Чириков и другие. Наезжали и петербургские и московские гости: Н. К. Михайловский, А. П Чехов,
Глеб Успенский. Круг людей и интересов вокруг обаятельной личности Короленко становился всё разнообразнее и шире. Сам
, Короленко, живя в Нижнем, каждое лето совершает странствования по всем концам обширной губернии, нередко пешком или
в лодке по пустынному Керженцу. Так накопляется у него множество новых наблюдений и создаются рассказы." „За иконой",
„Река играет", „На затмении", „Светлояр"; обрабатываются в
Нижнем первые детские воспоминания, превращенные в рассказы
„Ночью", „Слепой музыкант", Иом-Кипур*; приводятся в порядок
студенческие дневники, которые дают материалы для очерков
„Прохор и студенты" и „С двух сторон".
Здесь-же в Нижнем застает Короленко тяжелый 1891—1892
голодный год. Короленко ведет упорную борьбу с известным самодуром, нижегородским губернатором Барановым и с уездным
Лукояновским земством, получившим всероссийскую печальную
известность, благодаря корреспонденциям Короленко. Добившись
разрешения на выезд в Лукояновский уезд, В. Г. организует там
питательные пункты, открывает столовые, борется с административными тормазами, составляет доклады, пишет корреспонденции.
Он заподазривается, конечно, в политической неблагонадежности,
но все-же выходит победителем. Его усилиями было открыто в

уезде 45 столовых в 22 деревнях на полторы тысячи едоков.
Художественно-публицистическим памятником этой деятельности
является прекрасная книга Короленко „В голодный год".
Своей филантропической задаче Короленко сумел придать
ш и р о к о е общественное значение, тесно связав продовольственные неурядицы и организацию помощи голодающим с коренным
вопросом о крестьянском малоземельи. Под бдительным оком
становых приставов и земских начальников старается он наладить живое общение с населением и вносит в эту работу тот ж е
дух бодрого, неукротимого протеста, каким пропитана б ы л а его
борьба с губернаторами и исправниками в годы ссыльных скитаний.
Вместе с тем в нем крепнет и ширится определенность политических устремлений. Как то незаметно отходит на задний
план работа художника и развертывается кипучая, боевая деятельность гражданина и публициста. Со своей неразлучной спутницей—с записной книжкой в кармане, и с неистощимой готовностью „защищать" и „бороться" в сердце—колесит он по Нижегородской губ., приглядываясь к „устоям" народного быта, и
с неподкупной, беспощадной правдивостью вскрывает все отрицательные его стороны. Не обинуясь наносит он удары и „нап р а в о " и „налево". П о б ы в а в в генеральном штабе народно-кустарного производства—в селе Павлове—он в „Павловских очер-.
ках" называет надежды народников на кустаря „наивными", а
самый труд кустарей „предсмертным н а д р ы в а ю щ и м І р и п о м " . Он
начинает внимательнее присматриваться к деяниям „европейского джентльмена" (капитализма), предпринимает путешествие в
Лмерику. По в о з в р а щ е н и и из поездки вновь колесит по провинциальным берлогам и медвежьим углам и, далекий от личной
травли, вытаскивает из канцелярского омута имя за именем,
злоупотребление за злоупотреблением и бьет их стрелами своего прекрасного, мужественного, воодушевленного слова.
Его имя становится лозунгом справедливости. Группа вятских журналистов призывает его на защиту оклеветанных вотяков, и это выступление при участии Короленко выростает в знаменитое „Мултанское дело". С поразительной энергией отстаивает Короленко своих подзащитных, брошенных в омут провинциального правосудия на съедение дикому суеверию. Семь крестьян-вотяков села Старый Мултан, Малмыжского уезда, были
обвинены в убийстве с ритуальною целью крестьянина-нищего,
якобы принесенного в жертву языческим богам. Два раза под-

ряд присяжные заседатели в Малмыже выносят каторжный приговор несчастным вотякам; два раза вердиктом присяжных провозглашается на весь мир, что есть среди нас народность, проживающая бок о бок с культурными народами, в культурном
общении с христианами, и сама исповедующая христианство, и
всё-же до сих пор справляющая каннибальские жертвоприношения. Следственные власти, свидетели, ученые эксперты все напер е р ы в поддерживают этот ужасный навет. Приняты все меры,
дабы оправдать это беззаконие в угоду нескольким гнусным
карьеристам. Но за участь семи несчастных вступается " Короленко. Дело снова переходит в сенат, приговор отменяется, назначается новое разбирательство. Короленко, внимательно изучивший на месте все подробности этого дела, выступает одним
из А защитников. После 10 дневного поединка с прокуратурой
Короленко выходит победителем: , вотяки оправданы, кровавый
навет рассеян... Увы, для того, чтобы через 17 лет воскреснуть
под новой, е щ е более кошмарной маской—под именем „дела
Бейлиса"...
Имя Короленко окружалось исключительным ореолом. К
нему стали тянуться люди из разных лагерей. Д а ж е администрация начинала смотреть сквозь пальцы на некоторые вольности
Короленко. В 1890 году она допустила, напр., устройство литературного вечера, посвященного чествованию памяти Чернышевского, умершего в 1889 году. Это был единственный вечер на
всю Россию и р а з р е ш е н и е на его устройство было дано только
потому, что на нем выступил Короленко со своими известными
воспоминаниями о Чернышевском.
А когда в 1896 году покидавшего Нижний Короленко нижегородцы чествовали банкетом, то на чествование явились и мно"
гие противники В. Г. Под о б щ е е одобрение всех присутствовавших М. А. Плотников вручил Короленко адрес, начинавшийся
словами:
„Везде и всюду Влад. Короленко встает перед нами, как
р ы ц а р ь справедливого дела, во всеоружии своего таланта и неотразимого влияния своей убежденной натуры"...

В Полтаве.
В. Г. Короленко покинул Нижний 7 января 1896 г. Некоторое время он жил в Петербурге (в качестве одного из редакторов „Русского Богатства"). В 1900 году, не теряя связи со сто-

лицей, В. Г. переселился в Полтаву, где в то время оканчивали
гимназию его дочери София и Наталия Владимировны. Доктора
советовали В. Г. переменить шумную и суетливую петербургскую
обстановку на мирный воздух провинции. Но быть в стороне от
общественных волнений Короленко, разумеется, не пришлось.
Начинались бурные девятисотые годы. Уже в 1902 году в центре внимания всей России становятся а г р а р н ы е беспорядки в
Харьковской и Полтавской губ. Неведомо, как и почему среди
крестьянского населения этих губерний стала распространяться
молва о „прирезке земли". Вышел-де царский указ об отобрании всех земель у помещиков и передаче их мужикам. Легенда
росла и крепла, крестьяне волновались, помещики вызывали казаков. Почти одновременно в разных местах крестьяне устремились в помещичьи усадьбы, и д е л о кончилось, как водится, карательными отрядами. Но вслед за экзекуциями
„бунтовщиков 1
стали гуртом предавать суду. Такой суд предстоял и в Полтаве.
И с этого суда начинается новая внушительная глава в жизни
Короленко-гражданина. Крестьяне Полтавской губернии, защиту
которых он принял на себя, тесно связались с Короленко, и
это сделало его сразу и надолго ходатаем и заступником мужицким.
Наиболее громкую известность доставило ему так называемое Филоновское дело. Обстоятельства этого дела таковы. 3
местечке Сорочинцах, вскоре после объявления манифеста 17-го
октября, был арестован один из жителей, по фамилии Безвиконный. Толпа напала на пристава и урядника, которых считала
виновниками ареста, и требовала освобождения Безвиконного.
На выручку полиции явились казаки. Произошло кровавое столкновение. На следующий день в Сорочинцы прибыла карательная экспедиция со старшим советником губернского правления
Филоновым во главе. Напуганные жители не оказывали ни малейшего сопротивления. „Зачинщики" были арестованы и избиты. Тем не менее, переночевав в Сорочинцах, Филонов на другой день, 23 декабря .1905 года, велел согнать всех жителей на
сход, поставил их на колени, продержал 4 часа на лютом морозе, многих собственноручно избил нагайкой, а е в р е е в всех выделил особо и приказал казакам произвести поголовное избиение. Потом, натешившись экзекуцией в Сорочинцах, Филонов
отправился в соседнее местечко Устивицы и там произвел такую
же экзекуцию—за приговор о закрытии „монопольки". Оттуда он
пустился со своим карательным отрядом на хутор к приятелю с з о

ему, земскому начальнику, но по дороге подверг неслыханным
истязаниям жителей д е р . Кривой Руды, вся вина которых заключалась в том, что они, прождав коленопреклоненно на снегу
целый день, как им б ы л о приказано, к вечеру, не дождавшись
Филонова и думая, что он в тот день не приедет, „самовольно"
разошлись по домам.
>
Короленко в то время сотрудничал в полтавской газете
„Полтавщина", куда поступили корреспонденции с изложением
рассказанных событий. Удостоверившись в точности всех сообщенных сорочинцами фактов и в надежде приостановить дальнейшее распространение этих кровавых подвигов и спасти другие деревни от филоновской расправы, Короленко помещает в
газетах пламенный памфлет под заглавием „Открытое письмо
. господину статскому советнику Филонову", в котором требует
суда над Филоновым, либо суда над собой—за клевету. Но прежде чем Филонов успел ответить на вызов, он пал от руки молодого социалиста-революционера (сына священника) в Полтаве,
куда он только вернулся из своей карательной экспедиции.
Для Короленко начались кошмарные дни. „Полтавщина"
была моментально приостановлена, Вся черносотенная печать с
улюлюканьем набросилась на Короленко, обвиняя его в подстрекательстве к убийству Филонова. Его засыпали угрожающими
письмами, грозили разделаться с ним, с его дочерьми, с женой.
Всех больше свирепствовали „Киевлянин" и правительственный
©рган „Россия"—в Петербурге. И в ответ на дикие клеветнические угрозы Короленко спокойно заявил:
„Если был в этом мраке голос, напоминавший о законе,
равном для мужика и чиновника, указывавший, хотя и без успеха, единственный лояльный выход, если был человек, пытавшийся стать между револьвером террориста и безнаказанностью вопиющего беззакония,—то это был только мой голос, и это был
столь усердно оклеветываемый вами за это, господа оффициозные писатели, Вл. Короленко".
Русское еврейство многим обязано Влад. Короленко. Крепче
и мужественнее всех русских писателей боролся он против всякой попытки использовать суеверия и невежество народных масс
для создания антисемитских выступлений и поддержания национального гнета. Он принимал энергичное участие в расследовании кишиневского погрома (результатом чего явился его потрясающий рассказ „Дом № іЗ"). Много внимания и чуткости уде
пил он гомельскому процессу и горячо отстаивал гомельскую

адвокатуру, покинувшую в виде протеста зал заседаний. О д е л е
Бейлиса напоминать не приходится: роль В. Г. в борьбе против
кровавого навета известна каждому грамотному человеку в России.
Но с особенным благоговением произносится имя В. Г. полтавскими евреями. Ему обязаны они предотвращением кровавых ^
оргий в Полтаве в октябрьские дни 1905 года. Как и везде,
однодневное октябрьское ликование сменилось гнетущими страхами. Как и везде, полтавские черносотенцы прилагали все старания, чтобы ликование превратилось в погромную оргию. Как
и везде, эта работа могла-бы увенчаться успехом, если-бы в
Полтаве не было Короленко. Волна антисемитской пропаганды,
не встречавшая отпора в других городах, здесь разбивалась о
неустрашимую твердость В. Г. В самых опасных местах, в минуты бесстыдной травли неожиданно выростала фигура седобородого Короленко, раздавался его громкий, спокойный голос, и
погромная агитация теряла под ногами почву, стушевывалась.
Но вот наступило 20 октября—последний и решительный
день. Стало известно, что черносотенные агитаторы пустили в
ход самые отчаянные средства, чтобы вызвать погром. Страсти
разбушевались. В накаленном воздухе запахло еврейской кровью.
Уже избили какого-то юношу, принятого за еврея. Короленко
переходит от группы к группе, вмешивается в разговоры, убеждает, урезонивает. Толпа успокаивается на минуту, но уже чувствуется, что вот-вот е е гнев обрушится на самого Короленко,
Но в то время, когда Короленко, совершенно обессиленным, в
полуобмороке боролся с обступившими его разъяренными погромщиками на базаре, базарная площадь неожиданно стала заполняться железнодорожными рабочими
во главе с социалдемократами. На митинге, устроенном социал-демократами, только
что было р е ш е н о во что бы то ни стало прекратить еврейский
погром. Их появление подействовало на погромщиков панически.
Кучки черносотенцев начали быстро редеть и таять, и некоторые,
уходя, кулаками грозили Короленко. Но какой то молодой рабочий,
широкоплечий и рослый, протиснулся сквозь толпу черносотенцев к Влад. Галактионовичу, и став рядом с ним, громко крикнул, демонстративно играя револьвером-*
— Ну-ка! Кто тронет?
Черносотенцы моментально отхлынули.
Впоследствии В. Г., передавая этот эпизод, говорил, что эта
была одна из самых счастливых минут в его жизни.
Б о р ь б а с черной сотней, конечно, продолжалась и на зав-

*гра. Но уже победа была на стороне Короленко и „Полтавщины", где В. Г. помещал свои замечательные „Письма к жителям
городской окраины". Во время митингов над погромными призывами уже посмеивались, а многие крестьяне спрашивали:
— Де той дід, що усе знае, гарно балакае і нашу руку держить?
На пергаментном свитке полтавское еврейство поднесло Короленко адрес на русском и еврейском языках:
„Не много друзей окружает нас, но среди этих немногих вы,
Владимир Галактионович, всегда были из первых... В черные
погромные дни ваша решимость умереть первым устыдила зло
красотой братского подвига, спасла одним жизнь, другим—-душу...
В темную ночь мы живем, мрак нас окружает, но е щ е ярче горит в эту ночь перед нами звезда всей в а ш е й жизни"...
Еврейские погромы и карательные экспедиции были вступительной главой к долгой, мучительной, многолетней реакции
русской. З а к р ы в а л и с ь газеты и журналы. Многие общественные
деятели томились в ссылке и в тюрьмах. Две государственные
думы были разогнаны. З а к р ы т а была и „Полтавщина", в которой работал Короленко. Некоторые сотрудники В. Г. по „Русскому Богатству" скончались, и бремя редактирования этого журнала легло почти целиком на плечи Короленко. Его голос был
^ почти единственным мужественным голосом, не перестававшим
открыто высказывать всю горькую правду о русской жизни. В
духовном -общении с Короленко русская интеллигенция испытывала интимную и пленительную радость. Он был действительно
совестью русского общества. И Короленко точно сознавал, что в
эти трудные дни на него возложена тяжелая общественная задача: защита гражданских и человеческих прав в России. Короленко-художник почти совсем замолк. Изредка оживали в нем
с т а р ы е воспоминания и появились в виде двух законченных
очерков: „На Светлояре" и „Наши на Дунае". Жизнь подсовывала ему другой материал, внушавший художнику угрюмые мысли. И из-под пера его выходили жуткие памфлеты об „истязательных оргиях" и „бытовых явлениях" русской жизни. Во всей
мировой литературе мало найдется строк, равных по силе „Бытовому явлению" Короленко. С ним не сравнится д а ж е „Не могу
молчать" Толстого—на ту ж е тему. Сам Толстой после появления этих очерков в печати („Русское Богатство", 1910 г. за март
и апрель) обратился с письмом к В. Г., в котором Толстой говорит, что читая эти очерки, он рыдал, обливался горючими слезами, и советовал издать их в миллионах экземпляров.

Старая болезнь сердца в связи с теми испытаниями, котор ы е так часто посылала ему эпоха реакции, заставила В. Г. „подумать о ремонте". Врачи категорически Боспретили ему всякую
волнующую работу. Но „дело Бейлиса® принесло Короленко
много мучительных дней и недель. В 1914 году Короленко собрался, наконец, для лечения за границу. Война застала его на
юге Франции, откуда удалось ему выбраться в Россию только
летом 1915 года. В числе немногих писателей Короленко не был
опьянен шовинистическим угаром и среди всеобщего пожара
вражды и ненависти, старательно раздуваемого культурной Европой, он ни на минуту не забывал истинной природы войны. К
сожалению, всё, что б ы л о написано им о войне во время пребывания за границей, все собранные им материалы исчезли—
вместе с украденным у него в Сербии чемоданом—на обратном
пути в Россию. Очерки, написанные им по приезде домой и печатавшиеся в „Русском Богатстве" и „Русских Ведомостях" под
заглавием „Пленные" и „Отвоеванная позиция" не йривлекли к
-себе внимания публики.
Годы революции свели Короленко, как и всю русскую интеллигенцию, лицом к лицу с целым рядом суровых и неотложных вопросов. Он не отмахнулся от решения этих вопросов. Про
его отношение к революции распускается много обывательского
вздора, поддерживаемого разными апокрифическими воспоминаниями, вроде тех, что напечатаны Е. Чириковым в берлинском
ж у р н а л е „Сполохи". Стойкий и несговорчивый гуманист Короленко, конечно, и теперь, как и в прежние времена, нередко
оставался „при особом мнении". Но опубликованные письма к
различным лицам (как напр. письма к И. П. Белоконс'кому) дают „
очень обильный материал для правильных суждений. Короленко
часто и много говорит в них о будущем России. Преобладающий тон этих ожиданий сказывается ч а щ е всего в таких выражениях:
„Для меня одно ясно: может наступить реакция, но прежний строй пал безвозвратно. Новому придется е щ е выкарабкиваться из своих о ш и б о к , но старое погибло".
Или:
„Верю, что Россия не погибнет, а расцветет, хоть мы последнего и не увидим".
С 1918 года б о л е з н ь В. Г. становится все серьезней. Врачи
уже знали, что она неизлечима. Догадывался об этом и Короленко. Вся его литературная работа направляется с этого момен-

та в одну сторону: он приводит в порядок свои старые воспоминания и дневники и работает главным образом над последними
(еще не изданными) томами „Истории моего современника".
Правда, события шли так, что по прежнему Вл. Гал. не имел
ни отдыха, ни душевного покоя. Изредка он берется за перо,
чтобы высказать несколько отрывочных мыслей о текущих делах.
Но все литературные интересы его там, позади. Почти в каждом
письме к знакомым он отмечает:
„Работаю над „Современником", на сколько дают текущ
дела"..
ft в письме от 28 декабря 1920 года—читаем:
„Современника хоть потихоньку продолжаю. Боялся, что
зима прекратит эту мою работу, но эти опасения не сбылись.
Когда смотришь назад,—видно многое, что не было видно прежде, а также многое, что неясно для многих и теперь"...
В письме от 7 июля 1921 года снова говорится о работе н а д
„Историей моего современника".
Л 25 декабря 1921 года В. Г. Короленко не стало,
s
В его лице русская интеллигенция потеряла одного из благороднейших представителей русского гуманизма—прекрасное и
светлое воплощение общественной совести той эпохи, и з о б р а ж е нию которой посвящена „История моего современника", являющаяся под пером Короленко апофеозом русской интеллигенции.
А русская история в лице умершего В. Г. Короленко выдвинула такую могучую сокровищницу народного духа, повесть
о которой наполнит гордым энтузиазмом десятки грядущих поколений и надолго останется в их сердцах памятником гражданского долга и светлого служения человеку.

Р. Ц. Киев.

„Киев-Печать" 4-ая Государственная тип. Зак. № 2914.3000 эк.