Теги: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран  

Похожие

Гуманизм В.Г. Короленко

Летопись жизни и творчества А. М. Горького. Выпуск 1 (1868—1907)

Летопись жизни и творчества А.М. Горького. Выпуск 3 (1917—1929)

История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях. Том 3. Часть 4: 1857-1894

Текст 
                    
.....

Г.А.БЯЛЫИ

в.r.
ИОРОЛЕИИО
Издание второе,
переработанное
и дополненное

ЛЕНИНГРАД
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1983
•


Б Б К 83.3Р1
Б 99

Оформление художника
Н. ВАСИЛЬЕВА

Б

460301 0 1 0 1 -062

---

028(01 )-83

1 94-83

© Оформление. Издательсtво «Ху­
дожественная литература», 1983 г.


ВВЕДЕНИЕ

В статье «Из воспоминаний о В. Г. Короленко» ( 1 9 1 8)
М. Горький писал: « . Я видел и знал почти всех боль­
ших писателей, имел высокую честь знать и колоссально­
го Л . Н. Толстого. В. Г. Короленко стоит для меня где­
то в стороне от всех, в своей особой позиции, значение
которой до сего дня недостаточно оценено». С тех пор,
как Горький сказа.ri эти слова, прошло много лет. За это
время советское литературоведение немало сделало для
выяснения исторического значения и правильной оценки
жизни и деятельности В. Г. Короленко.
.
Осветить «особую позицию» Короленко в связи с ис­
торической действительностью его времени и наметить
основные вехи его идейно-художественного пути - тако­
ва задача настоящей книги.
Биографического характера в собственном смысле
слова эта работа не имеет, поэтому небесполезщ> будет
вначале привести основные сведения о жизненном пути
писателя в качестве отправного пункта для дальнейш�го
изложения 1.
Владимир Галактионович Короленко родился в 1 853
году в городе Житомире, Вольшской губернии. Отец его
бьш чиновником судебного ведомства и отличался не­
подкупной честностью, резко. вьщелявшей его из среды
чиновников крепостного времени. Мать писателя бьша
дочерью помещика средней руки. В 1 868 году отец умер,
оставив семью без всяких средств. В это время будущий
писатель был гимназистом шестого класса ровенской ре­
альной гимназии.
В 1 87 1 году, окончив гимназию, Короленко переехал
в Петербург и поступил в Технологический институт.
.

.

1 Би ографию В. Г. Короленко см. : М и р о н о в Г е о р г и й. Коро­
ленко. М " 1 962 («Жизнь замечательных людей»).

3


Два первых студенческих года прошли в тяжелой борьбе
с нуждой. В 1 874 году Короленко, уехав в М оскву , пере­
шел в Петровскую сельскохозяйственную академию. Од­
нако и здесь окончить ученье ему не удалось. В 1 876 году
он был исключен из академии, а .затем выслан за подачу
коллективного протеста студентов против полицейского
режима, господствовавшего в академии. Так началась
его ссьшьная «карьера».
Вся молодость Короленко прошла в скитаниях по
тюрьмам, ссьшкам и этапам. Первая ссьшка закончилась
еще сравнительно благополучно. Высланный в Вологод­
скую губернию, он бьш возвращен с дороги и поселен
в Кронштадте под надзор полиции. В 1 877 году, после
окончания первой ссылки, Короленко поступил в петер­
бургский Горный институт, но в 1 879 году бьш вновь
арестован по подозрению «в сообществе с главными ре­
волюционными деятелями» и выслан сперва в Глазов,
а оттуда в «лесную глушь» - в Берёзовские Починки. За
мнимую самовольную отлучку его отправили оттуда
в Восточную Сибирь, но с дороги вернули и поселили
в Перми. В 1 88 1 году, после убийства Александра П, за
отказ от присяги новому царю Короленко поплатился
ссьшкой в Якутскую область, где и пр0вел три года
( 1 88 1 - 1 884).
Отбыв якутскую ссьшку, Короленко осенью 1 884 года
двинулся в обратный путь - с тем , чтобы на много лет
поселиться в Н ижнем Новгороде ( 1 885 - 1 896). Нижего­
родский период бьш самым плодотворным временем
в жизни и деятельности писателя. За эти годы бьши со­
зданы самые .значительные его художественные произве­
дения, доставившие ему широкую и прочную извест­
ность. В этот же период развернулась и .его общественно­
публищ1стичес�кая деятельность : борьба с хищениями
в уездном земстве и дворянском банке, кампания помо­
щи голодающим крестьянам, знаменитое Мултанское де­
ло, в котором Короленко выступил защитником кресть­
ян удмуртской национальности, изуверски обвиненных
реакционной кликой в человеческих жертвоприношениях.
Н аряду. с сотрудничеством в петербургских и московских
журналах, Короленко становится активным деятелем по­
волжской печати. · Его работа содействует оживлению
культурной и общественной жизни волжского края, а для
Нижнего Новгорода годы пребывания писателя в этом
городе становятся «временем Короленко». В «Моих уни­
верситетах» М . Горький, вспоминая о Нижнем тех лет,
4


именно этими словами («время Короленко») и характе­
ризует десятилетие с 1 885 по 1895 год. Крепнут и связи
писателя со столичной прессой. В 1 887 году Короленко
принимает близкое участие в редактировании беллетри­
стического отдела «Северного вестника», а с 1 895 года он
становится одним из официальных издателей журнала
«Русское богатство».
Редакционная работа заставила Короленко навсегда
расстаться с Нижним Новгородом. В начале 1 896 года
он переехал в Петербург, где и прожил до 1 900 года.
С этого времени до конца жизни Короленко жил
в П олтаве.
Сближение с «Русским богатством» (органом поздне­
го народничества) - не случайный эпизод в биографии
К о роленко. Его литературная деятельность началась
в русле народнического литературного движенш1, хотя
в этом движении он занял свою особую позицию. Коро­
ленко горячо сочувствовал борьбе революционных на­
родников с самодержавием, но те формы борьбы, ко ­
торые применя.zш народники в середине 70-х годов,
вызьmали в нем серьезные сомнения, о чем речь пойдет
дальше.
В. И. Ленин указывал, что «марксисты должны забот­
ливо вьщелять из шелухи народнических утопий здоро­
вое и ценное ядро искреннего, решительного, боевого демо­
кратизма крестьянских масс» (22, 121) 1. Заслугу лучших
представителей народничества В. И. Ленин видел в горя­
чем их сочувствии угнетенному положению крестьян,
в их борьбе против всех и всяких проявлений крепостни­
ческого гнета. Эта заслуга принадлежит и Короленко. Не­
даром В. И. Ленин в 1 907 году назвал его «прогрес­
сивным писателем» ( 1 5, 132).
В статье, посвященной 60-летию Короленко, ленин­
ская «Рабочая правда» так определила общественно-по­
литическую позицию писателя: «В. Г. Короленко стоит
в стороне от рабочего движения. Он лишь представитель
радикальной, демократической интеллигенции с народни­
ческой закваской. Для своих печатных в ыступлений он
даже избирает иногда такие чисто либеральные газеты,
как «Речь» и «Русские ведомости». Но он сам несо­
мненный демократ, всякий шаг на пути к демократии всегI Все ссылки на работы В. И. Ленина даются в тексте - в скобках
указываются том и · страница Полн. собр. соч.

5


да найдет в нем сочувствие и поддержку. Такие люди,
как Короленко, редки и ценны» 1.
Общественные выступления Короленко находил и со­
чувственный отклик в широких демократических кругах,
и мнорrе из них воспринимаJшсь передовыми людьми
России как проявление подлинного гражданского муже­
ства. Такой характер имело его смелое выступление про­
тйв руководителя экзекуции над крестьянами Полтавской
губернии Филонова ( «Сорочинская трагедия», 1 906), его
протест против смертных казней над рабочими, крестья­
нами и профессиональными революционерами во время
правительственного террора после поражения революции
1 905 года («Бытовое явление», 1 9 1 0), его упорная борьба
против реакционной правительственной политики разжи­
гания н ациональной вражды (статьи о Мултанском деле,
корреспонденции о деле Бейлиса).
Все эти выступления, легальные по форме, имели ре­
в олюционизирующее з начение. Роза Люксембург писала
по поводу «Бытового яв.цения» : « ... этот простой свод ма­
териала полон такой сердечной теплоты и высокой нрав­
ственности, что маленькая брошюра стала обвини­
тельным актом потрясающей силы» 2. Это же можно
сказать и о примыкающей к «Бытовому явлению» статье
« Черты военного правосудия» ( 1 9 1 1 ) и обо всей большой
публиnистике Короленко.
На Февральскую революцию 1 9 1 7 года Короленко от­
кликнулся статьей «Падение царской власти». Назьmая
себя беспартийным социалистом, он не разделял идей
большевиков и принципов диктатуры пролетариата. В то
же время он активно в ыступал против контрреволюции,
против казней и погромов.
25 декабря 1 92 1 года Короленко скончался.
Полтавская газета «Известия» в день похорон Коро­
ленко вьшша с траурным аншлагом : «Сегодня пролета­
риат и части Красной Армии хоронят великого писате­
ля - гражданина и гуманиста Владимира Галактионови­
ча Короленко». На проходившем в это время в М оскве
IX съезде Советов Феликс Кон произнес речь памяти
ушедшего писателя. Напомнив некоторые яркие эпизоды
его биографии, Ф. Кон сказал : «Вот чем велик Королен­
ко. У него всегда хватало гражданского мужества бро1 Дооктябрьская «Правда» об искусстве и литературе. М., ! 937,
с. 1 7 1 .
\
2 Л ю к с е м б у рг Р оз а. О литературе. М., 1 96 1 , с. 1 64.

6


сать правду в глаза и отстаивать свою правду, как он ее
понимал». В заключение оратор предложил делегатам
съезда почтить память «этого погибшего борца, этого
поборника цравды, верного себе до конца жизни» . . .
ГЛАВА ПЕРВАЯ

Первые сознательные впечатления детства связаны
были у Короленко с жизнью тихих городков юго-запад­
ного края, где служил его отец. В той среде, где рос Ко­
роленко, жизнь текла неспешно , не возбуждая обще­
ственных· вопросов, волнений и тревог. Сложившиеся
порядки казались незыблемыми и твердыми, как основы
мироздания. На небе бог, на земле царь , его министры
и губернаторы - все это казалось вечным, нерушимым
и не подлежало не только осуждению, но и оценке. Отец
Короленко, прославленный кристальной честностью
судья, склонял свою седую голову перед губернатором,
и никто не видел в этом ничего зазорного. Он честно ис­
полнял закон , а хорош или плох этот закон - его не ка­
салось. «Он признавал себя ответственным лишь за свою
личную деятельность. Едкое чувство вины за обществен­
ную неправду было ему совершенно незнакомо», - так
определил Короленко в «Истории моего современника»
то «устойчивое равновесие совести», которое составляло
особое, цельное настроение, окрасившее все впечатления
его раннего детства. Даже такая вопиющая неправда кре­
постного строя, как торговля живыми людьми, не нару­
шала вначале этого цельного настроения. Короленко
вспоминал впоследствии, что его встреча с «купленным
м альчиком» не· вызвала у него негодования против об­
_
щих_
порядков , которые воспринимались им так же не­
посредственно , как явления природы.
Это пассющое и бездумное отношение к существую­
щему было нарушено слухами о предстоящей реформе.
Всеобщее ожидание неизбежных перемен, злобная трево-_
га помещиков-крепостников , глухие толки о мужицких
бунта� - все это вносило в жизнь . нечто небьmалое,
и вскоре от детского ощущения неподвижности мира не
осталось и следа. Кроме реформы, этому сильно способ­
ствовало и польское восстание 1 863 года. Среди близ­
ких к семье Короленко людей были участники вос­
стания ; иные из них погибли, другие понесли тяжкие
наказания.
7


В гимназические годы Короленко обычно проводил
каникулы в деревне своего дяди - Гарный луг. Деревен­
ские настроения первых лет после реформы передавались
подростку. Он ясно чувствовал вражду крестьян к заху­
далому, но цепкому панству, вражду упорную и суровую.
Патриархальный строй чувств подтачивался и воздей­
ствиями литературы. Шевченковских «Гайдамаков» Ко­
роленко читал в списках, остро ощущая романтику
старой Украины. Сильное впечат:nение производила на
него польская романтическая драма, «Исторические пес­
ни» Немцевича, повести из народного быта, привлекав­
шие его своим демократическим духом. В польской лите­
ратуре, - вспоминал Короленко, - «уже билась струя
раннего, пожалуй, слишком наивного народничества, ко­
торое, еще не затрагивая прямо острых вопросов тог­
дашнего строя, настойчиво проводило идею равенства
людей» (ИМС 1, кн. 1 , гл. IX). Она внушала также и «за­
разительное чувство рьщарской доблести и бесстрашия» ;
если она и уводила юношеское воображение к романти­
чески преображенному прошлому, то во всяком случае
она рисовала необычный, неведомый мир и этим самым
подтачивала чувство пассивного подчинения сложивше­
муся укладу жизни.
В эту же полосу попали и легкие образы занима­
тельных романов А. Дюма и Э. Сю, «тайны разных дво­
ров» и т. п. Это было беглое, мимоходное чтение ; новые
впечатления попали в привычное русло, и образы Дюма
и Эжена Сю заклубились легким роем над прочно осев­
шими в памяти сценами из польского и украинского щю­
шлого. «Рыцари, разбойники, защитники невинности,
прекрасные дамы - все это каким-то вихрем, точно на
шабаше, мчалось в м оей голове под грохот уличного
движения и обрывалось бессвязно, странно, загадочно,
дразня, распаляя, но не удовлетворяя воображения»
(«Мое первое знакомство с Диккенсом», 1 9 1 2).
В этот период Короленко довелось познакомиться
с романом Диккенса «Домби и сын». Он вычитал в этом
романе идею справедливого возмездия за жестокость
и тиранию и воспринял эту идею с глубоким сочув­
ствием. Он торопился скорее дочитать до того места,
когда автор приведет в исполнение свой приговор: «Да
1 В дальнейшем ссылки в тексте на «Историю моего современни­
ка» будут даваться сокращенно: ИМС.

8


припомнит это мистер До мб и в грядущие годы ! . . » «И я
· повторял за ним с ненавистью и жаждой мщения : да,
да, да ! Он припомнит, непременно, непременно припо­
мнит это в грядущие годы. . . Вспомнит, но , конечно,
будет поздно . . . так и надо . . . » («Мое первое знакомство
с Диккенсом»).
Новый период в идейном росте юного Короленко на­
ступил в результате мощного воздействия общественно­
полит ических веяний середины 60-х годов. На смену не­
определенной юношеской романтике пришла русская
реалистическая литература, сразу положившая резкую
грань между первыми художественными увлечениями
и сознательными литературными интересами.
«Статьи Добролюбова , поэзия Некрасова и повести
Тургенева несли с собой что-то прямо бравшее нас на
том месте, где заставали». Они говорили не о минувшем,
а о настоящем , они создавали образ русского народа не
в оболочке романтического прошлого, а в его тепереш­
нем состоянии , а за коллективным образом народа выри­
совывалась фигура современного интеллигентного чело­
века с его совестью и запросами, с широкими демократи­
ческими стремлениями. «Эта струя литературы того
времени, этот особый двухсторонний тон ее - взяли к се­
бе мою разноплеменную душу . . . я нашел тогда свою ро­
дину , и этой родиной стала прежде всего русская литера­
тура>>, -. пишет Короленко в «Истории моего современ­
ника>> (кн. 1 , гл. XXVII).
Белинский и особенно Добролюбов в продолжение
всей молодости оставались для Короленко высшими ав­
торитетами , а Тургенева, по его собственному призна­
ю�:ю, он любил «фанатично». В значительной мере под
влиянием тургеневского Базарова дала трещину детская
религиозность Короленко. Базаров был для него типом
нового человека ; в его спокойном отрицании Короленко
видел такую же силу и устойчивость , как в спокойной ве­
ре своего отца.
В ровенскую гимназию , где Короленко обучался
с 1 866 год·а, дошли отголоски и новых философских
идей. Отголоски были случайные и неясные, Короленко
воспринял их на слух , из разговоров старшей молодежи,
но общее впечатление было сильным и захватывающим.
Звучали великие имена Дарвина, Писарева и Сеченова ;
упоминались также имена Бокля , Бюхнера и Фохта.
«Мысль есть выделение мозга, как желчь есть выделение
печени». «Человек - машина и химический препарат вме9


сте». Эти популярные положения материализма (в его
вульгарной форме) вырывались в жару горячих споров,
и Короленко чувствовал, что они направлены против об­
ветшалых идеалистических представлений.
Летом 1 87 1 года, сразу после окончания гимназии,
семнадцатилетний Короленко прочитал в газете «Голос»
отчет по нечаевскому делу, там приведена была и рево­
люционная прокламация к студенчеству. В прокламации
проводилась м ысль, что интересы учащейся молодежи
и народа совпадают : молодежь, вскормленная народным
хлебом, не может стать в ряды его гонителей. Это долж­
но было оставить свой след. Когда осенью того же го­
да Короленко ехал в Петербург, перед ним в качестве
идеала стоял образ «настоящего студента», «интелли­
гентного пролетария», и с этим образом связывалось
представление о «неясном, но заманчивом участии в сти­
хийной жизни миллионной рабочей массы» (ИМС, кн. 2,
ч. 2, гл. VI).
В Петербурге этот образ сильно потускнел. Королен­
ко вскоре убедился, что очень часто «настоящие сту­
денты» на деле оказываются просто веселыми И- бес­
путными малыми. Это было первое большое разочарова­
ние Короленко, приведшее его к разрыву со своим
приятелем Весещпским, в котором он ранее видел черты
идеального студента.
Весной 1 872 года Короленко получил приглашение на
тайное собрание. Он воспринял это приглашение, «точно
предчувствие нового откровения», которое должно было
прийти на смену утраченным иллюзиям первого студен­
ческого года. Однако надежды его не оправдались. На
собрании произносились речи о служении народу, но как
и чем служить ему - это было, очевидно, неясно не толь­
ко рядовым участникам, но и организаторам сходки.
«На улице тускло мерцали фонари с теми же отраже­
ниями на трепетных лужицах. В душе у меня тоже бьшо
тусклое разочарование. Вот я выхожу из этого дома, ку­
да часа три назад входил с такой надеждой». . . Общее
свое впечатление Короленко резюмировал двумя слова­
м и : «Не вышло». На вопрос своего приятеля о собрании
он ответил : «Ничего интересного. . . » (ИМС, кн. 2, ч. 2 ,
гл. VП).
В 1 874 году, после двух лет петербургской жизни,
оставивших в его душе «скептический осадою>, Королен­
ко решил окончательно порвать с Петербургом и пере­
браться в М оскву, в Петровско-Разумовскую академию.
10


Вначале он и там продолжал переживать свой «скеп­
тический период». Когда однажды в академии стало
ходить по рукам революционное стихотворение «К
бою», то, по свидетельству самого Короленко, оно не
произвело на него большого впечатления.
В 1 874 году в Петровской академии еще живы были
отголоски нечаевской истории ; среди студентов, зна­
комых Короленко, был даже один причастный к этому
делу ; сохранились там и развалины грота, в котором по­
гиб студент Иванов, убитый нечаевцами по неоснова­
тельному подозрению в измене.
«Каждый раз, когда я заходил сюда, - пишет Коро­
ленко, - меня охватывало чувство какой-то особенной
тоски. П од шорох деревьев и тихое журчанье ручья
я старался угадать значение мрачной драмы. При этом
личность погибшего Иванова будила во мне странную
симпатию. Может б ыть, он изверился, как и я . . . » (ИМС,
кн. 2, ч. 3, гл. IV).
Эти раздумья над судЬбой Иванова бьши высшей точ­
кой в раз витии «скептического периода» Короленко.
В это время, как мы видим, скептицизм Короленко не
имел ясного программного характера. Это было ощуще­
ние несродности своих общественных стремлений с гос­
подствующими формами революционного движения на­
чала 70-х годов. «Настоящий студент» в понимании
Короленко должен быть связан с жизнью рабочей
массы ; этой черты он среди своих современников
и сверстников не находил : одни бьши просто пустые лю­
ди, поддельmающиеся под господствующую моду, как
Веселитский ; другие старались отнестись к делу серьезно
и честно, но что делать - не знали ; таковы участники то­
го подпольного собрания, которое посетил Короленко.
Узкие заговорщические кружки, совершенно оторванные
от народа, вроде кружка Нечаева, должны были отталки­
вать Короленко своей замкнутостью, политическим аван­
тюризмом и полным отсутствием живой связи со «сти­
хийной жизнью миллионной рабочей массы».
Короленко смутно искал каких-то форм движенИя,
более действенных и менее изолированных от жизни на­
родных масс.
В. Н. Григорьев, впоследствии известный статистик
и бдИзкий друг Владимира Галактионовича, а- в те годы
студент Петровской академии, познакомил Короленко
с зарубежной социалистической печатью - с Ткачевым
и Лавровым. «Якобинец» Ткачев увлек было Короленко
11


своим пафосом. «iv'Iнe казалось, что так должен говорить
истинный революционер; хотя сам я таким революционе­
ром себя не чувствовал. Григорьев ничего не возразил,
но вскоре дал мне «Вперед», в котором бьша программа
и еще статья Л аврова : «Разговор последовательных» 1.
Я прочел все это залпом и был совершенно захвачен
стройной системой револiоционного народничества»
(ИМС, кн. 2, ч. 3, гл. V). Большое впечатление произво­
дили на него и легальные статьи Н. К. Михайловского,
в которых Короленко видел связь с тем, о чем говори­
лось на тайных сходках. В частности, Короленко высоко
ставил выдвинутую Михайловским теорию типов и сте­
пеней развития. Современный общественный порядок,
при котором большинство народа живет заработной пла­
той, по Михайловскому, представлял собою низший тип
развития по сравнению с так�м порядком, при котором
большинство населения состоит из самостоятельных хо­
зяев. В первом случае можно говорить только о высокой
степени развития, во втором - о более низкой степени
в развитии более высокого типа.
В «Истории моего современника» Короленко рас­
сказьmает о громадном впечатлении, которое произвела
на него речь Достоевского на похоронах Некрасова. Он
усльШiал в ней пророческое предсказание о том, что
близко время, когда поэт, равный Пушкину, Лермонтову
и Некрасову, «явится из самого народа». «Вся нынешняя
культура направлена ложно. Она достигает порой вели­
чайших степеней развития, но тип ее, теперь односто­
ронний и узкий, только с пришествием народа станет не­
измеримо полнее и потому выше». Так, в терминах
Михайловского, воспринял молодой Короленко смысл
речи Достоевского. «Мне долго потом вспоминались
слова Достоевского, именно как предсказание близости
глубокого социального переворота, как своего рода про­
рочество о народе, грядущем на арену истории» (ИМС,
т. 2, ч. 4, гл. Х).
Увлекшись лавризмом, Короленко стал готовиться
к «хождению в народ» и вместе со своими друзьями
строил планы новой жизни.
«Мы были лавристы, - пишет он, - и смотрели на
I Речь идет о журнале «Вперед)) - непериодическое обозрение,
т. I, 1 873. Там именно была помещена программа «Вперед» (с. 1 - 26).
Статья Лаврова «Кому принадлежит будущее. Разговор последова­
тельных людей» была п омещена во II томе «Вперед». Цюрих, 1 874,
с. 1 - 73.

12


«хождение в народ» не как · на революционную экскурсию
с временными пропагандистскими целями, а как на изме­
нение всей жизни. Григорьев не только разделял эти
планы, но, быть может, более всех определял их» (ИМС,
кн. 2, ч. 4, гл. XIV).
Однако в тот период, когда эпопея «хождения в на­
род» широко развернулась и была в самом расцвете
( 1 874 - 1 876 гг.) , Короленко не удалось принять в ней
участия. Оставить академию он не собирался, так как это
не согласовалось с лавристской программой, требова­
вшей серьезной подготовки для «хождения в народ»,
а когда он, из-за подачи коллективноrо заявления, был
из академии исключен , то отправиться в деревню оказа­
лось для него все же невозможным, так как он б ыл посе­
лен в Кронштадте в качестве поднадзорного. Срок ссыл­
ки истек только в середине 1 877 года, и тогда Короленко
стал деятельно готовиться к осуществлению давнишних
планов. Но к этому времени политическая ситуация силь­
но изменилась.
1 877 - 1 878 годы - это уже был конец самого деятель­
ного этапа «хождения в народ». В эти годы народники
успели убедиться в бесплодности «кочевания» из деревни
в деревню. О. В. Аптекман, участник событий, так харак­
теризует господствующие настроения этой зимы : «Недо­
статочно одной пропаганды словом. Над о перейти к дей­
ствию.
А такая. работа только под силу крепко
сплоченной во всех частях централизованной револю­
ционной организации. Надо раз навсегда оставить коче­
вую форму революционной борьбы и заменить ее строй­
ной планомерной организацией» 1.
Наряду с организацией централизованной партии, зи­
ма 1877 - 78 года, несомненно, является кануном перехо­
да народников к террористической тактике, явившейся
как раз результатом частичного отказа от пропагандист­
ской деятельности в народе. 1 877 - 1 878 годы ознамено­
вались такими фактами, как покушение Засулич, убий­
ство Мезенцова, вооруженное сопротивление Ковальско­
го и т. п. Короче говоря, перелом в господствующих
настроениях обозначился очень явственно. Наступал кри­
зис народничества, субъективно воспринятый большин­
ством народников как начало расцвета революционной
борьбы.
1 А п т ек м а н О. В. Земля и Вол Я 70-х годов ( По личным вос­
по!Vlинаниям ) , с. 80.
13


В этот период Короленко вновь должен был стать
в оппозицию господствующим настроениям уже в каче­
стве «лавриста».
«Люди этого направления, - свидетельствуег Плеха­
нов о лавристах в годы 1 877 - 1 878, были тогда в мень­
шинстве и быстро сходили со сцены» 1. Цитированный
нами О. В. Аптекман, говоря об этом же времени, горь­
ко жалуется на «лавристо�», старавшихся всячески «под­
ставить ножку» революционерам-народникам. «Ла­
вристы были положительно мертвые люди, но, умирая,
они не давали жить нам, революционерам-народни­
кам» 2.
В «Истории моего современника» Короленко, оцени­
ная свои взгляды в тот переломный для н ародничества
.
момент, выводит свою оппозицию господствующему на­
правлению из зародышей конституционных идей, ко­
юрые уже тогда будто бы начали созревать в нем ; он
указывает при этом на М. П. Драгоманова, как на един­
ственного писателя, проводившего в зарубежных своих
fiрошюрах идеи конституционализма. «Другие русские
революционные партии, - пишет Короленко, - не призна­
вали конституции и шли своими путями, без связи с наро­
дом. А такие партии начинают всегда жить своей
самостоятельной жизнью, обращаясь в своего рода само­
довлеющие политические организмы. . . Не могу сказать,
чтобы все это я понимал тогда же и мог бы так изло­
жить в то время, но общее мое представление было
именно таково» (ИМС, кн. 3, ч. 3, гл. IV).
Трудно сказать, насколько здесь точен Короленко
и не окрашивает ли он тогдашние свои настроения в то­
на позднейших взглядов, однако ничего неправдоподоб­
ного в нарисованной им картине нет. Во всяком случае,
он вполне точно указьmает источник своих возможных
конституционных взглядов - именно М. П. Драгомано­
ва, сочинения которого в числе другой нелегальной ли­
тературы проникали в Россию, а брошюра «До чего до­
воевались» ( 1 878 г.), содержащая целую программу
конституционализма, б ьша даже переиздана в Петербур­
ге. П равда, в качестве «лавриста» он должен был бы от­
риц�тельно относиться к <<Политике», но народнические
взгляды различных толков не отличались в то время осо-

1 П л е х а н о в Г. В. Русский рабочий в революционном движении
(По личным воспоминаниям). М . , изд. М оск. Сов. Раб. и Кр. Деп.,
1 9 1 9, с. 1 8.
2 А п т е к м а н О. В. Указ. соч., с. 83.

14


бенной последовательност-ью. Специально относительно ·
непоследовательности «лавристов» Плеханов замечает :
«Их непоследовательность имела одну счастливую осо­
бенность : отрицая «политику», они с величайшим сочув­
ствием относились к немецкой социальной демокра­
тии»!.
Но, как бы ни решался вопрос о конституционализме
молодого Короленко, во всяком случае несомненно
одно : начинающееся изменение народнической тактики
он воспринял как вступление на путь самодовлеющих по­
литических организмов «без связи с народом».
Нужно отметить, что стремление землевольцев офор­
м иться в узкую замкнутую партию смущало не одного
Короленко, а их подчеркнутая конспиративность воспри­
нималась иными даже иронически. Так, Ольга �юбато­
вич называет землевольцев тех лет «кружком с нечаев­
скими традициями», а о первых попытках конспирации
пишет следующее : «В 1 876 году, следовательно, до нача­
ла заметного подъема революционного духа, сказавше. гося в 1 877 году, образовалась небольшая «группа», но­
сившая в общем революционном кругу прозвище «тро­
глодитов» за их чисто аффектированную конспиратив­
ность, благодаря которой даже лица вполне легальные
проживали по подложным паспортам, скрывая свои жи­
лища даже от ближайших товарищей» 2.
В атмосфере этого общественного брожения сформи­
ровался замысел первого рассказа Короленко «Эпизоды
из жизни искателя», напечатанного в № 7 журнала «Сло­
во»
- за 1 879 год.
Все критики и литературоведы, писавшие об этом
рассказе, видят в нем наивное выражение столь же наив­
ного юношеского порыва к сближению с народом порыва, столь характерного для молодежи его поколе­
ния 3.
Однако более пристальное изучение первого литера­
турного опыта Короленко открьmает в нем некоторые
черты, позволяющие взглянуть на него под иным углом
зрения и увидеть в нем нечто б ольшее, чем выражение
примитивно-народнических, незрелых и неоформившихся
еще настроений.
1 П л е х а н о в Г. В. Указ. соч" с. 1 8.
2 Л ю б а т о в и ч О л ь г а. Далекое и недавнее. - Былое, 1 906,
май, с. 2 1 7.
3 См" например, оценку рассказа в кн. : Б а т ю ш к о в
Ф. Д�
Короленко как человек и писатель. М" 1 922, с. 26.

15


Напомним сюжет этого основательно забытого рас­
сказа. Герой рассказа - молодой «искателы>, студент.
Он учится на естественном факультете, но в то же время
изучает п олитическую экономию и статистику и пишет
_
лирические стихи.
«Поэзия, статистика, цифры и рифмы, «мечты и зву­
кю> и вивисекция - все это уживалось во мне в удиви­
тельном согласии и гармонии, - говорит герой расска­
за. - Стихотворения проливали свой мягкий свет на
цифры, цифры с дружеской солидн остью подтверждали
неуловимые истины стихотворений. Да, мною были не­
довольны ученые мужи, по я бьш доволен собой, своей
работой».
Этот студент гостит на хуторе, предоставленноl\1
в его полное распоряжение семьей уехавшего товарища.
Здесь он впервые знакомится с народом. Объектом его
наблюдений становится старый слуга хозяев - Якуб,
угрюмый и молчаливый мизантроп. Однако герой Коро­
ленко находит доступ к его сознанию. Не внушая ему ни­
каких своих взглядов, он умеет вызвать ЯкуСSа на бес­
связные полуответы, в которых, однако, видит большой
смысл, так как эти реплики Якуба являются, «В сущно­
сти, лишь частью своеобразных, но стройных и законо­
мерных процессов мысли, которым капризная судьба
предоставила являться в виде звуков, тогда как
остальные части тех же процессов, часто самые суще­
ственные в логическом отношении, оставались в уме
старика».
Жизнь искателя нарушается борьбой с искушениями,
которые внезапно предстают перед ним.
«Мещанское счастье», олицетворяемое живущей непо­
далеку подругой детских лет «искателя», - к которой он
не вполне равнодушен, - грозит запутать в свои сети рас­
сказчика, но он преодолевает эти искушения, хотя и не
без колебаний. Из двух открьmающихся перед ним до­
рог, из которых одна вела «прямо к воротам беленького
домика с приветливо глядевшими светлыми окнами,
уставленными геранью и розами», а другая «бьша длин­
на, очень длинна» и наполнена «борьбой и опасностя­
мю>, - он решительно выбирает вторую.
Случай сталкивает его с местной жительницей, женой
помещика Голубева («Голубка»), которая просит посвя­
тить ее в медицину и естественные науки ; своими знания­
ми она хочет служить народу. Муж относится скептиче­
ски к затеям жены, «искатель» же готов вступить на путь
16


учительства, как вдруг «Голубка», простудившись на пер­
вой своей благотворительной экскурсии, внезапно уми­
рает. Овдовевший муж ее в припадке помешательства на­
меревается покончить с собою под колесами поезда.
Подоспевший герой рассказа спасает его, но от сильного
потрясения сам заболевает нервной горячкой. Выздора­
в;швает он на хуторе своей подруги детства Софьи Гри­
горьевны, той самой девушки, которая и олицетворяла
«мещанское счастье». Болезнь «искателя» сблизила Со­
фью Григорьевну с Голубевым, который к тому времени
уже оправился от постигшего его удара и частенько наве­
щает хутор, где лежит его больной спаситель. «Иска­
тель», выздоровев, вторично отказывается от искушения
и уезжает в город. Голубев женится на Софье · Григорь­
евне.
Если бы рассказ на этом закончиj]СЯ, то, разумеется,
вряд ли стоило бы возвращаться к нему и Делать его
предметом специального разбора. Но рассказ имеет
очень характерное продолжение.
Герой возвращается в деревню. возвращается через
несколько лет, с очевидным намерением осесть в деревне
крепко. Эта его вторая поездка в деревню есть результат
серьезно обдуманного решения, имеющего, очевидно,
целью изменить весь строй его жизни. «Что же? Должно
б ыть надумано это у тебя крепко. Приезжай к нам, пока­
жется - так и совсем оставайся», - пишет ему молча­
'
ливый деревенский сторож Якуб.
Возвращение «искателя» в деревню изображается Ко­
роленко не только как разрыв с прежним бытовым укла­
дом его жизни, но, что значительно интереснее, как раз­
рыв с определенными кругами молодежи, причем моло­
дежи не «золотой» и не своекорыстно-аполитичной.
На одной из остановок поезда по пути в деревню Ко­
роленко сталкивает своего «искателя» со студенткой, со­
провождающей двух раненых солдат (действие рассказа
относится, следовательно, к 1 877 году, к году русско-турецкой войны).
«".Под дождем стояла девушка, по-видимому, сту­
дентка, «стриженая», она всматривалась в туманную
даль, точно поджидая кого-то. На ней был надет легкий
бурнус, стриженые волосы промокли ; через плечо б ьша
перекинута дорожная сумка. По-видимому, ее пледом
был закутан больной».
У девушки совсем нет · денег, случайно подвернувший­
ся студент Иванов выручает ее. Из разговора с ним вы·

17


ясняется, что студентка недавно перенесла тиф и теперь
не знает, как быть с экзаменами в академии. Она и сей­
час больна, раздражена и озлоблена, и в разговоре с ее
языка срываются грубые и жесткие слова, полные безна­
дежности· и разочарования.
Свое возвращение в народ герой рассказа ощущает
как явный разрыв с кругом этих голодных и озло­
бленных студентов, воспринимая их, тем не менее, как
людей передовых, ищущих «чужого горя» и родных ему
самому.
«Я ясно видел выражение ее лица, грустное, озло­
бленное, страдающее. Зачем ? .. - поднимались в голове
вопрос за вопросом.
Случайно взгляд мой упал на лицо моего спутника.
Здоровье, энергия, сила . . . ни тени раздвоенности, раздра­
жения, сомнений. . . А там ?
И опять вставал, точно родной, оставленн ый сзади
образ". И не один - целые вереницы так хорошо зна­
комых, таких дорогих, симпатичных мне лиц". И опять
тот же вопрос : зачем это, зачем ?"»
Итак, своего героя и его здорового, несомневающего­
ся спутника Короленко противопоставляет той веренице
раздвоенных, мятущихся, рефлектирующих и озлоб­
ленных людей, которых они оставляют позади. При
этом подчеркивается не только родственность и близость
этих в настоящий момент ра3ошедшихся групп, но, более
того, соверш�нно ясно указывается, что группа, которая
представлена в рассказе самим «искателем» и его спутни­
ком, есть не что иное, как ртветвление той, которую они
теперь оставляют позади. Герой Короленко вышел из
той же среды, он когда-то проходил тот же путь, ко­
торый расценивает сейчас как путь переходный ; останов­
ка на этом пути грозит теперь полной бесперспектив­
ностью.
Чтобы ближе подойти к идейному замыслу первого
рассказа Короленко и выяснить, в чем сущность новых
«исканий» его героя, следует прежде всего установить,
кого же нужно разуметь под теми молодыми людьми, от
которых уходит герой рассказа. В самом рассказе есть
один штрих, Позволяющий яснее н аметить их физионо­
мию. Едущий в том же поезде студент на вопрос девоч­
ки, своей б ывшей ученицы, дает характеристику этой мо­
лодежи как людей, не имеющих своего счастья и ищущих
чужого горя. Это определение вызывает резкое возраже­
ние со стороны отца девочки, который, кстати сказать,
18


оказывается пе кем иным, как помещиком Голубевым,
ныне мужем отвергнутой «искателем» Софьи Григорь­
евны. Голубев, который вместе со своей женой предста­
вляет, по Короленко, «олицетворение довольства, бур­
жуазного, добродетельно-сытого», отказывается поддер­
жать сочувственную характеристику студента и дает
этим людям другое определение.
«"Мучные черви" - помните? - говорит он. - Вот на­
стоящее слово».
С этой кличкой «мучные черви» связан один эпизод
из истории тогдашней ·журналистики, довольно любо­
пытный сам по себе и проливающий к тому же свет
на интересующий нас рассказ Короленко.
В 1 876 году в одном из фельетонов «Недели» - «За­
метки J;Iровинциального Философа» - автор этой серии
коснулся вопроса о высшем женском образовании 1. Ав­
тор выступает решительным противником увлечения
женщин практическими знаниями, и в частности медици­
ной и акушерством, видя в этом лишь погоню за эконо­
мической самостоятельностью ; он стоит за более общее,
университетского типа, образование, которое должно
сформировать мировоззрение молодых девушек. Подняв
этот вопрос в «Неделе», автор вьiдвинул в защиту своей
мысли неожиданный аргумент : бе:з интеллектуального
фундамента учащаяся женщина неизбежно сделается
жертвой «свободно рыскающего мужчины», который-де
и так не стесняется всячески эксплуатировать ее: Он рас­
сказал при этом об одной изголодавшейся и озлоблен­
ной девушке, студентке медицинской академии, которая
отказалась от предложенного ей профессором билета
в благотворительную столовую, считая себя не вправе
питаться хорошо, раз ее друзья будут нуждаться по­
прежнему.
«Профессора поразил этот факт, хотя он и усиливался
относиться к нему объективно и оценить его гуманно.
Я спросил негодующего ученоtо, считает ли он этих
бедных мучных червей ответственнымИ. Где та кафедра
или наука, или чье-нибудь личное влияние, которое б ы
спасало мучных червей о т голодного тифа и малокровия
и не делало бы их жертвой эксплоатации таких же муч­
ных червей, но другого пола. Я видел тут путаницу,
мрак в мыслях, неопределенность в чувствах».
с.

1 Заметки Провинциального Философа. - Неделя, 1 876, No 9 - 1 О,
336 - 342.

19


Вот в ка,J<ой связи в 1 876 г. была брошена кличка «муч­
ные черви». Она была направлена против тех форм жен ­
ского образования, которые в 70-е г.оды стали делом че­
сти для передовой революционно настроенной женской
молодежи. Стремление к высшему. образованию было
настолько сильно. что многие русские женщины в начале
70-х годов, не имея доступа в русские медицинские фа­
культеты и академии, стали направляться в Цюрих. Это­
му притоку женщин-медичек в Цюрих Лавров, например,
приписывает образование там русского революционного
центра 1. Неудивительно, что в 1 873 году правительство
Александра 11 предписало цюрихским медичкам немед­
ленно вернуться в Россию под страхом аннулирования
приобретенных за границей докторских дипломов.
В официозной прессе того времени в числе аргументов
против пребывания русских женщин в Цюрихе часто фи­
гурировало соображение о «безнравственности», которая
будто бы царит в заграничных русских студенческих
кружках.
Грубые слова о «мучных червях» в этой обстановке
прозвучали чуть ли не в унисон с официозными заявле­
ниями. Совершенно понятно, что в общественно-полити­
ческой атмосфере 70-х годов брезгливая формула «муч­
н ые черви» не могла быть воспринята иначе, как бран­
н ая кличка по адресу революционной молодежи 2.
Так и случилось. С горячей защитой «мучных чер­
вей» выступил на страницах «Отечественных записок»
Н. К. Михайловский, который в меру цензурных воз ­
можностей достаточно прозрачно наметил объект напа­
дения Провинциального Философа.
«Вслушайтесь, в самом деле, в этот рассказ, - писал
Н. К. Михайловский. - Голодный, «изголодавшийся» че­
ловек отказывается от предлагаемого ему обеда, потому
что не может разделить его с товарищами. Девушка «од­
на не станет есть хорошо» и уходит в свою конуру уми­
рать . . . И г. профессор не находит ·В душе своей ничего,
кроме негодования, а г. философ ничего, кроме клички
мучного червя, пе имеющего «руководящей ниточки
1 Л а в р о в (Миртов) П. Л. Народники-пропагандисты 1 873 - 78 гг.
СПб" изд. И. М. Розенфельда, 1 907, с. 58-60.
2 Возможно, что, бросая кличку «мучные черви», Провинциальный
Философ нмел в щ�ду слова Райнера в романе Лескова « Некуда» (т. 2,
гл. III) : «Этот ребенок так тощ и бледен, как мучной червяк, поса­
женный на пробку . . . Плохая пища! - думает Райнер : - Этот мучной
червяк скоро умрет; сидя на пробке».
.

20


в жизни». Я убавил ведь только одну черту : «углова­
тосты > манер и «напускной цинизм» речи. Как ни велики
эти грехи, но не заметить из-за них великодушнейшего
поступка, наилучшей и наиполнейшей программы жизни,
какая только доступна человеку, - учиться, трудиться
и умирать юа други своя» - для этого надо иметь уж
слишком утонченный вкус. Какой еще «руководящей ни­
точки в жизни» вам нужно, г. Провинциальный Фило­
соф? Она есть у этой девушки. Это так же верно, как то,
что у вас ее нет . . Я вам вот что скажу. Мучные черви,
как слышно, рвутся тецерь в Сербию. Это так естествен­
но в людях, умеющих умирать за други своя. Но если
тот мучной червь, который возбуюш негодование в про­
фессоре и философе, не рвется, не едет, так значит так
и нужно, значит, он нужнее здесь : его руководящая ни­
точка безошибочна, и не нам с Провинuиальным Фило­
софом давать ему советы.
Иди, девушка, своей дорогой и имей великодушие не
поминать нас лихом".» 1
Многозначительные намеки Михайловского на «муч­
ных червей», которые рвутся в Сербию (в Сербию, кото­
рая вела освободительную войну против Турции, в те
годы отправилось немало революuионной молодежи),
и на тех, которые считают нужным остаться в России,
потому что они «нужнее здесь», его характеристика «муч­
ных червей» как людей, умеющих «у!\.1ирать за други
своя», его финальное обращение к ним со словом приве­
та и одобрения («Иди, девушка, своей дорогой».") - все
это достаточно ясно говорило читателю 70-х годов, что
под «мучными червями» следует разуметь не просто го­
лодающих студентов и студенток, а революционную
группу молодежи.
Короленко, несомненно, понимал «мучных червей»
так же, как и Михайловский. Он ввел в эпизод встречи
«искателя» со стриженой студенткой и студентом Ива­
новым одну едва заметную деталь, намекающую на их
связи с нелегальными кругами.
Студентка спрашивает И ванова, куда он едет.
«Студент наклонился к ней и сказал что-то, чего я не
расслышал.
Да ? - спросила она. - К уда же?
- Не знаю, хочу узнать, вот и еду».
.

1 Отечественные записки, 1 876, No 7. Записки профана. Несколько
не совсем личных слов, с. 1 75.

21


Далее рассказчик размышляет, какова была бы судь­
ба умершей «Голубки», если бы она была жива сейчас.
Ему рисуется такая картина :
«Быть может, она стояла бы теперь там, на платфор­
ме, всматриваясь в серую, туманную даль ? . . Или об ней
шептал бы студент : «Куда ? не знаю, вот и еду» . . . »
Конспиративный тон, который придал этому разгово­
ру автор (шепот студента, многозначительные недомолв­
ки собеседников), имеет очевидное назначение - пока­
зать, что предмет разговора явно нецензурен и связан
с революционной деятельностью.
Итак, по замыслу В. Г. Короленко, «искатель», иду­
щий «в народ» , расстается с революционной молодежью
и ее именно оставляет �позади. Присоединившись к
Н . К. Михайловскому в сочувственном отношении к «муч­
ным червям», Короленко, тем не менее, не мог бы ска­
зать вместе с Михайловским : «Иди, девушка, своей доро­
гой . . . » Напротив, эта дорога представляется ему непра­
вильной. Уход «в народ», поселение в деревне решитель­
но противопоставляется другой тактике революциониой
борьбы, более смелой, но и более замкнутой, от кото­
рой, по мысли автора, необходимо отказаться.
В обстановке 1 878 - 1 879 годов противопоставление
было полно жгучего смысла. Герой «Эпизодов» прохо­
дит два «искуса>>. Сначала он отвергает «мещанское
счастье» и самоопределяется как общественный деятель
радикального направления ; затем он отделяет себя от
честных, мужественных и идейно близких людей из ради­
кального мира, стоящих, однако, на той позиции, кото­
рая не дает и не сулит ничего, кроме озлобления и отчая­
ния. Оставляя позади этих «революционеров без наро­
да>>, он уходит «в народ», в деревню , уходит надолго,
быть может, совсем. Он не жалеет о времени, проведен­
ном среди них, считая это время ступенью к подлинному
самоопределению. «Средь мира дольного для сердца воль­
ного есть два пути» , - гласил эпиграф из Некрасова,
и эти два пути перед героем Короленко открьmись
дважды. Короленко показал именно два этапа в разви­
тии своего «искателя». Первый этап - это отмежевание
от врагов, от «буржуазно-добродетельного» круга, вто­
рой этап - отмежевание от заблуждающихся друзей. Не­
удивительно , что «там,, позади, он не все покидал
равнодушно».
Эта концепция , развернутая Короленко, далека от на­
ивного, примитивно-народнического призыва в деревню.
22


В 1 878 году, когда писался рассказ, уже нельзя было про­
возглашать «уход в деревню» непосредственно и без
раздумья. Время наивных, безапелляционных призывов
«в народ» уже прошло. Теперь можно было провозгла­
сить этот исконный народнический лозунг, только про­
ведя его через «искус» выбора. Этот выбор и составил
одну из главнейших черт идейного содержания «Эпизодов
из жизни искателя».
Вопросы, поставленные Короленко в этом рассказе,
очевидно, занимали не его одного. В «Истории моего со­
временника» он сообщает любопытный факт, относя­
щийся уже к 1 880 году, к периоду его ссыльных ски­
таний.
Заключенные вышневолоцкой политической тюрьмы
при участии самого Короленко задумали писать шу­
точный коллективный роман. Сюжет романа таков : «В
чудный вечер на берегу гладкого пруда, при луне, под
развесистым деревом молодой человек сидит с юной де­
вушкой. Он революционер-пропагандист и зовет ее от
дряхлого мира уйти с ним на пропаганду в Рязанскую
губернию. Молодые люди обмениваются длинными по­
учительными разговорами. Слушатели находили, - сооб­
щает В. Г. Короленко, - что молодой человек похож на
меня, и я стал по этому поводу предметом шуток".» Это
завязка романа ; ее сочинил Дорошенко ; далее роман по­
ступил к другим авторам, причем одну из глав писал Ко­
роленко. «Постепенно герои преображались и интрига
усложнялась. Девица, наружность которой Дорошенко
описал лишь самыми общими чертами, приобретала не­
которые особенносJ:и. Один глаз ее был голубой, как яс­
ная синева неба, другой черный, как адская бездна. Го­
лубым глазом она смотрела на героя, звавшего ее
в Рязанскую губе.рнию, но черный то и ·дело обращался
на мрачного нигилиста, подобно Гану-исландцу, живу­
щего в пещере с медведицей. (Вспомним <<Троглоди­
тов» - Г. Б.) Он зовет ее за собой в вологодские леса
и начинает с того, что в первый же вечер кидает сладко­
го героя в пруд».
Под оболочкой шуточного сюжета нетрудно заметить
отражение уже знакомого нам <J.Нтагонизма между двумя
течениями в народничестве. Сладкий «деревенщик», на­
. поминавший тюремным обитателям Короленко, и
грубый <<Троглодит» изображены в этом произведении
тюремной музы непримиримыми врагами.
«Роман должен бьш переходить из камеры в каме23


ру, - пишет Короленко, - и возможно, что в нем отрази­
лись бы характерные черты тогдашнего настроения»
(ИМС, кн. 3, ч. 2, гл. VI). Как мы вИдим, эти характерные
черты успели отразиться и в написанных главах.
Судьба произведения не менее интересна, чем его за­
мысел. Тюремный роман был уничтожен внутренней ре­
волюционной цензурой. Цензором оказался некий стро­
гий радикал, который. очевИдно, не счел возможным
допустить пародирование боевой народнической пробле­
матики.
Позиция Короленко, отразившаяся в «Эпизодах из
жизни искателя», не лишена политического реализма
и прозорливости. Однако трезвое понимание бесплодно­
сти и безрезультатности новой тактики, критика «безна­
родной революционности» - все это ослабляется утопич­
ностью положительной стороны его взглядов. Остро
чувствуя порочность г осподствующих народнических на­
строений и тенденций, Короленко противопоставляет им
очень туманный и неопределенный призыв в деревню.
Бессодержательность этого призыва, направленного про­
тив новых течений, явившихся как раз результатом про­
вала «деревенской» работы, столь же несомненна, как
и обнаруженный молодым Короленко политический ре­
ализм. Уход в деревню представляется ему таинственной
панацеей от всех зол и рассматривается как некая само­
цель, не нуждающаяся ни в мотивировках, ни в конкре­
тизации. Здесь Короленко сближается с сентимен­
тальным народничеством в духе Златовратского. Влия­
ние Златовратского на молодого Короленко засвидетельс
ствовано самим Короленко, тем не менее . эти указания
писателя долго оставались незамеченными. Впервые на
них обратил внимание и придал им должное значение
Н. К. Пиксанов (см. однотомник Короленко, 1 935 г.).
Действительно, присмотревшись ближе к творчеству
Златовратского второй половины 70-х годов, мы без тру­
да обнаружим в некоторых его произведениях такие
черты, которые могли и должны были оказать влияние
на автора «Эпизодов из жизни искателя».
В 1 877 году Н. Златовратский поместил в «Отече­
ственных записках» серию рассказов, объединенных об­
щим заглавием «Золотые сердца». В этой серии выведена
целая галерея интеллигентов, ищущих путей сближения
с народом, и, что особенно характерно, основное задание
этих очерков заключается в изображении именно некоего
кризиса и переломного момента в развитии разночинной
24


интеллигенции. Подобно тому, что мы видели в рассказе
Короленко, у Златовратского народничество (в его пони­
мании) показано также как противоположность какому­
то другому пути. переходному и изжитому, на котором,
однако, на свое несчастье, блуждают без цели и перспек­
тив честные и искренние друзья «слившихся с народом»
интеллигентов.
Героиня Златовратского Катя М аслова, дочь старого
майора, увлеченная «вестями из далекого мира», поки­
дает родительский дом и уезжает в город учиться. Там
она, видимо, сближается с революционными деятелями,
с людьми, давшими волю «уму и отмщению». Но это
только этап в ее идейном и нравственном развитии. Че­
рез четыре года она расстается со своими городскими
друзьями и навсегда уезжает в деревню, где и обретает
новую веру, «Веру сердца».
Зато совсем печальна, по Златовратскому, судьба тех
разночинцев, которые неспособны порвать с жизнью, ос­
нованной на «уме и отмщении». Таков, например, Павел
Миртов, герой очерка «Странные люди» I. Он готов на
самопожертвование ради «душевного дела», он может
жить только ради «отверженных и прокаженных», он не­
способен уйти к «торжествующим» и в то же время не­
способен присоединиться к людям новой веры, «веры
сердца». Миртов погибает на больничной койке «от
нравственного и физического голода». В предсмертном
письме-завещании он обращается к своему другу, живу­
щему в деревне, с многозначительными словами : «Таких,
как мы, уже, вероятно, не будет больше или, по крайней
J\·1epe, не до.z:жно быть . . . Мы сделали свое дело.
Мертвые в мире почили,
Дело настало живым.

Вот мое завещание» . . .
Совершенно очевидно, что концепция народничества
и у Златовратского, и у молодого Короленко одна и та
же. У обоих авторов «народники» противопоставляются
«безнародным интеллигентам». Эти последние у обоих
авторов показаны как честные и самоотверженные деяте­
ли, но озлобленные, мрачные и обреченные. Разрьm с ни­
ми, разрыв с «безнародной» революционностью у обоих
авторов рассматривается как необходимый этап на пути
к возрождению , которое дается уходом в деревню, «в на1

Слово, 1 878, № 6,

с.

1 -25.
25


род». Наконец, практические цели этого «ухода» у обоих
писателей одинаково туманны и неопределенны.
Но самому Короленко не довелось вступить на тот
путь, на который он звал молодежь в своих «Эпизодах
из жизни искателя». Когда первый рассказ Короленко
появился в печати, его автор бьш уже во второй ссьmке.
ГЛАВА ВТОРАЯ

Ссылка для В. Г. Короленко заменила «хождение в на­
род». Поэтому, как ни странно, народ впервые пред­
стал перед н им в облике «провожатых», доставлявших
п исателя к месту его временных или длительных остано­
вок : в тюрьму или на место поселения. Итак, вопрос
о народе обернулся для него самой больной для народ­
нического сознания стороной, именно, как вопрос о му­
жике - невольном пособнике своих притеснителей и не­
вольном враге своих друзей, как вопрос о ·народе темном
и бессознательном, «не ведающем, что творит».
Это, повторяю, был самый больной вопрос не только
для народников, часто питавших горькие обиды на
«меньшого брата», но и для революционных демократов,
например, для Салтыкова-Щедрина, который в начале
70-х годов настойЧиво отграничивал народ «историче­
ский» от народа как «воплотителя идеи демократизма».
«Первый оценивается и приобретает сочувствие по мере
дел своих, - писал М. Е. Салтыков. - Если он произво­
дит Бородавкиных и Угрюм-Бурчеевых, то о сочувствии
не может быть и речи ; если он выказывает стремление
выйти из состояния бессознательности, тогда сочувствие
к нему является вполне законным, но мера этого сочув­
ствия все-таки обусловливается мерою усилий, делаемых
народом на пути к сознательности» 1.
В октябре 1 879 года Короленко ехал из Глазова в Бе­
рёзовские Починки, хотя и не по своей воле, но все же,
как видно, с некоторыми надеждами, рассчитывая вплот­
ную соприкоснуться с настоящим народом, «воплотите­
лем идеи демократизма». Но уже в одном из первых пи­
сем он чувствует себя вынужденным разочаровать
оставшегося в Глазове брата Иллариона, очевидно, так­
же разделявшего надежды Владимире. Галактионовича.
1 Щ е д р и н Н. Письмо в редакцию «Вестника Европы». - Полн.
собр. соч . , т. 9. Л., 1 934, с. 442.

26


«Здесь, брат, все непосредственные брюховые, животные
интересы. Народ с задатками, это правда. Н о пока ни
малейших з апросов нравственного или умственного
свойства, и просто даже удиви тельное отсутствие вос­
приимчивости к подобного рода вопросам . . . Так, рути­
на, терпимость, конечно, истекающая из равнодушного
индифферентизма» 1.
Хотя Короленко не склонен был обобщать свои на­
блюдения, хотя он и выражал уверенность, что «все это
относится только к нашему острову, к нему одному», од­
нако горечь пропитьmала его первые наблюдения над на­
родной жизнью.
«Как ни устрой свои отношения к починовцам, - п и­
сал Короленко в другом письме, - все же нашему брату,
понятно, необходимо душу отвести с своим человеком,
не с малоразвитым починовцем. И я здесь, к счастью, не
лишен возможности потолковать по душе с людьми, ко­
торым понятны не одни непосредственные брюховые ин­
тересы ; и здесь выпадают хорошие, чистые минуты, ког­
да забываешь и болота и леса и когда удается
потолковать об окружающих, порой невеселых впечатле­
ниях, разобраться в них ; а там опять станешь свежее
и бодрее смотришь на свет» 2.
К числу тех людей, с которыми Владимир Галактио­
нович делился своими невеселыми впечатлениями, принад­
лежала прежде всего Эвелина Людвиговна Улановская,
ссьmьная петербургская студентка-фельдшерица. Ей Ко­
роленко посвятил целую главу в «Истории моего совре­
менника», а сама Эвелина Людвиговна описала свои
первые встречи с В. Г. Короленко в письмах к матери.
Именно ей собирался В. Г. посвятить «Чудную». Совер­
шенно несомненно, что ра зговоры Короленко с Уланов­
ской нашли отражение в этом рассказе. В истории путе­
шествия героини «Чудной» могли отразиться некоторые
бытовые детали из ссьmьной жизни Э. Л. Улановской.
Так, например, эпизод удаления унтера Иванова из ки­
битки близко н апоминает отказ Ул ановской ехать в са­
нях вместе с урядником з. Но дело, конечно, не в этих
мелких деталях. Короленко сообщает о разговорах дру1 К о р о л е н к о В. Г. Письма. - Полн. собр. соч. ( посмертное),
т. 50. ГИЗ Украины, 1 923, с. 48.
2 Т а м ж е , с. 59.
3 П р и 6 ы л е в А. В. В годы неволи. (Переписка Э. Л . Уланов­
ской-Кранихфельд ·с матерью.) - Каторга и ссылка, 1 926, кн. 24,
с. 223 - 250.

27


гого типа, н а более важные, принципиальные темы. Ула­
новская рассказала Короленко о «грибном бунте», за
участие в котором она и была переведена в Берёзовские
Починки.
«Дослушав эту интересную историю, я невольно рас­
смеялся. Особенно интересной показалась мне роль тех
пригородных мужиков, которым вып ало на долю, по
приказу начальства, тащить лямкой своих заступнюсов
в тюрьму. М олодая девушка презрительно улыбнулась.
- Вы кощунствуете, называя этих людей на родом, сказала она . . .
Еще недавно я , пожалуй, сказал бы то же. Конечно, ни тех мужиков, ни наших починовцев нельзя было на­
звать «народом». Но" . что же следует считать «наро­
дом>> в истинном значении этого слова. " Где искать его
истинного мнения, его взглядов, его надежд" . и есть ли
подлинно такое уже сложившееся народное мнение')
И где та грань, которая отделяет подлиповца от «истин­
ного» народа ? Все эти вопросы, хотя еще не вполне
определенно, бродили тогда в моем уме и воображении.
И, помню, я поделился тогда ими с моей новой зна­
комой» (ИМС, кн. 3, ч. 1 , гл. VIII).
Ход мыслей Короленко совершенно понятен : непо­
средственн ые н аблюдения над н ародной жизнью показали
ему, что «там, во глубине Россию>, подлиповцы реши­
тельно преобладают, а это должно было привести
к большей терпимости по отношению к народу, ко­
торый, «не ведая, что творит», «тащит лямкой своих за­
ступников в тюрьму». В любом человеке из народа, ду­
мал Короленко, под какой бы отталкивающей внеш­
ностью он ни являлся, следует рассмотреть человека,
если к тому есть хоть малейшая возможность. Это убе­
ждение предохраняло Короленко от полного разочарова­
ния в народе и поддерживало его на роднические идеи.
Пусть народ «тащит своих заступников в тюрьму», ре­
шил он, но если в народной среде встречаются Гаври­
ловы,· темные умом, но чуткие сердцем, зна чит не все
еще потеряно 1. Несколько лет спустя в незаконченной
1 Французский автор двухтомной монографии о Короленко Мо­
рис Конте справедливо отметил, что образ Гаврилова получился
в «Чудной» более живым и полным, чем героический образ ссьи1ьной
барышни (С о т t е t М а u r i с е. Vlacfimir Galaktionovic Korolenko
( 1 853 - 1 92 1 ), L'homme et l'oeuvre. Lille - Paris, 1 975, t. 1 , р. 73). В этом
можно видеть проявление особой художественной заинтересованности
Короленко в постижении внутреннего мира пробуждающегося челове­
ка из народных низов.

28


автобиографической повести «Полоса», начатой во время
якутской ссылки, Короленко определил настроения, пере­
житые им в Берёзовских Починках, как «смутную борьбу
и столкновение прежней веры и новых сомнений».
В «Чудной» Короленко спасал эту свою «прежнюю ве­
ру», дававшую уже заметную трещину, и вновь после
«Эпизодов из жизни искателя» предупреждал своих
друзей против «безнародной» революционности, на этот
р а з уже ближе понимая причины, толк ающие «н ародных
заступников» на путь «революции без народа».
Подобно тому как герой «Эпизодов» выступал про"
тив своих озлобленных друзей, точно так же и конфидент
Короленко в новом его рассказе - Рязанцев - горячо
спорит с озлобленной «чудной», убеждая ее призцать че­
ловека в крестьянине, ставшем невольным пособником ее
врагов. И в том. и в другом рассказе Короленко с ра з­
ных точек зрения поднимает один и тот же вопрос : во­
прос о необходимости с,ближения с народом во что бы
то ни стало. Если в первом рассказе Короленко призы­
вал к «уходу в народ», вопреки новым течениям в народ­
ничестве, то во втором расска зе он внушал уже необхо­
димость б ольшей терпимости к народу, в тех случаях,
когда он не оправдьmает народнических ожиданий. А
при этом возможность встретиться
в перспективе стояла
'
с представител ями народа «истинного». «Чудная» знаме­
нует собой новую ступень в развитии той же идеи, но за­
дание оставалось одно : предупредить революционную
интеллигенцию против безнародности r .
Итак, деревня предстала перед Короленко в образе
Берёзовских Починок ; там он усмотрел одну утробную
жизнь и ж алкое прозяба н ие подлиповцев. Город же явил­
ся перед ним в образе заштатного Глазова в Вятской гу­
бернии. Подведя в « Чудной» итоги своим впечатлениям
и раздумьям, навеянным жизнью Берёзовских Починок,
Короленко через пять месяцев после написания «Чудной»
обратился к Глазову, где он жил до отправЮI в Берёзов­
ские Починки. Деревня обма нула его ожидания, и он ре­
троспективно перенес поиски «настоящего» народа в го­
род. В августе 1 880 года н а арестантской барже по пути
из Тобольска в Томск Короленко н а писал очерк о город­
ском народе. Уже самое Ijазвание очерка показьmает, что
J Иначе о «Чудной» см. : В а с и л ь е в а Г. А . Рассказ В. Г. Ко­
роленко «Чудная». (К вопросу о положительном герое в раннем
творчестве писателя.) - Наук. зап. Сумьского пед. iн-ту, 1 957,
т. 6. вып. 2.

29


поисков, в сущности, никаких не было, была уже конста­
тация печал ьно г о факта : «во глубине Р оссию> подлинной
жизни нет и в городе. Очерк так и назван «Ненастоящий
город».
Жизнь этого города «бьется в тоске и скудости».
Энерг ия жителей не находит никакого применения, и это
порождает у них скептически-презрительное отношение
к себе, к собственной жизни, ко всяким попытк ам изме­
нить застойные формы труда и быта. Но корень зла
скр ыв ается вовсе не в личных свойствах самих обывате­
лей ; «ненастоящая» жизнь навязана им извне силою об­
стоятельств , которые они изменить не в состоянии и ко­
торые душат лучшие свойства их характера. Скупым и
чертами намечает Короленко выразительный о б раз са­
пожника Нестора Семеновича, артиста в душе, человека
думающего и немного мечтательного. В нем живет тоска
по настоящему мастерству, которое нашло бы примене­
ние в « прочиих местах» и совершенно ни к чему здесь.
Эта тоска порождает даже легенды о настоящих масте­
рах и подлинном мастерстве, которое не хочет расцвести
на скудной почве этих «ненастоящих» мест.
Короленко не о г раничивается картиной ущербного су­
ществования, нарисованной им в тонах грустной иронии.
Он пытается доискаться реальных основ этой призрачной
и словно чего-то ожидающей жизни. И здесь он прихо­
дит к таким трезвым выводам, которых трудно было
ожидать от молодого автора, воспитавшегося на орто­
доксальной нарощшческой литературе. Как это ни не­
ожиданно на первый взгляд, но молодой Короленко ви­
дит при�ины призра чности этого города в том, что здесь
нет «ничего, что должно быть в настоящем городе : ни
ф абрик, ни заводов, ни всего, что росло бы само собою ,
устанавливая живой обмен с деревней». В этом городе
и купец не настоящий и сапожник не настоящий, потому
что «он еще не вполне вылупился из мужика, как и его
город не вполне отделился от деревню> . «Он еще чув­
ствует в себе кровь недавнего предка мужика и не уверен,
что его сыновья не . опустятся опять в. серую массу».
Итак, самый ранний полупублицистический очерк Ко­
роленко говорил о неразвитости общественных отноше­
ний в России. Перспектива растущего общественного
разделения труда и потери экономической самостоятель­
ности мелкого производителя, представлявшаяся народ­
ническим социологам источником всех зол , не пугает мо­
лодого Короленко. «Уж он-то не страдает от неудоб ств
30


излишнего разделения труда, - он представляет полную
единицу своего производства», - говорит Королен:ко
о своем «ненастоящем» обывателе. Если мы припомним,
что не кто иной, как Н. К. Михайловский, на страницах
«Отечественных з аписою> выдвигал идеал самодостаточ­
ного мелкого труженика, то для нас станет понятным,
� асколько серьезна и значительна бьша эта попытка мо­
лодого писателя освободиться от давления народниче­
ской ортодоксии.
Было бы неправильно заключить, что в этом раннем
очерке Короленко вольно или невольно склоняется к за­
щите развивающегося капитализма. Нет, в этом вопросе
он остается верен взглядам своих демократических со­
временников, понимавших хищнический хара ктер «купон­
ного» строя. Живописуя свой чего-то ожидающий город,
Короленко показьmает и фигуру ожидающего лучших
времен хищника ; он бродит по ба зару и окидывает злоб­
но-презрительным взглядом толпу вотяков : «глупый во­
тин» выдаивает у своих коров молока ровно столько,
сколько нужно ему для личного потребления, и этим
самым лишает какой бы то ни было перспективы всяко­
го, кто при других условиях делал бы с этим н ародом
неплохие дела. Фигура тоскующего хищника наводит Ко­
роленко на невеселые, но очень значительные мысл и : «А
что, если бы вотин начал доить всех своих коров . . . На­
шелся ли бы у него тоже н астоящий покупатель в нена­
стоящем городе ? И скоро ли явится этот «настоящий»,
который закупит у вотина не только то молоко, кото­
рое теперь сосут телята , но и то, которое лакает сам во­
тин и его дети. И лучше ли тогда станет вотину?»
И все-таки, несмотря на эту ясно вырисовьmающуюся
угрозу тех бедствий, которые неизбежно постигнут на­
род, как только он расстанется с «ненастоящей» жизнью,
Короленко высказьmается за настоящую.
«Город-амфибия с недоразвившимися задатками,
с тоской ожидающими завершения. И мне казалось, что
над ним носится тоскливый стих украинского поэта :
Если счастья жалко, боже,
Дай хоть долю злую.

Да, хоть злую долю, но н астоящую, не это прозябание».
.
Итак, по мысли Короленко, злая доля, которая ожи­
дает народ вместе с фабриками, заводами и установле­
нием живого обмена между городом и деревней, будет
31


все же благодетельна для народа, она приведет его
в движение, вызовет нов110 борьбу, которая неизбежно
породит новых настоящих людей и, уж конечно, откроет
новые перспективы для сближения интеллигенции с на­
родом.
Но этот смелый вывод дался автору не сразу. В пер­
вонач альной, черновой редакции очерка еще нет приве­
денного выше заключения о «злой доле», которая все же
лучше призрачного существования. Вместо этого здес ь
н амечается совtем ин ая перспектива выхода : «ненастоя­
щий город» мог бы быть почти без остатка поглощен де­
ревней, и ничего бы существенно не изменилось. Все эти
чеботные, купцы и прочие обитатели разбрелись бы по­
рознь по деревням и жили бы . ничуть не хуже прежнего.
Деревня может всосать этот город без остатка , не изме­
нив почти ничего в экономическом и бытовом укладе его
жителей. «Может бьпь, - добавляет автор, - при этом
процессе и остался бы некоторый небольшой осадок
(опять-таки не считая исправника с его орлами), который
бы деревня отрыгнула , не переваривши, но, без сомне­
ния, не ему обусловить резонное существование не толь­
ко города, но и слободки" .» I
Здесь, как мы видим, в качестве решаю щей силы вы­
рисовывается еще деревня, хотя эта перспектива и рас­
сматривается скорее как заманчивая мечта, чем как ре­
альная возможность. Тот решительный вывод о преиму­
ществах к апиталистических отношений перед «ненастоя­
щей» жизнью, к которому пришел автор в окончатель­
ной редакции, был им принят, как видно, не без коле­
б аний, но все же был принят : вместо воображаемого
выхода Короленко наметил тот, который диктовался ре­
альной логикой исторического развития. Чутье реально­
сти уже в этом раннем очерке взяло, таким образом,
верх над утопическими мечтаниями н ароднического
толка.
Через месяц после появления этого очерка в печати
Короленко Получил в Перми службу на железной дороге.
Там он соприкоснулся с бытом железнодорожных рабо1
Архив В. Г. Короленко. Хранится в tосударственной библиоте­
ке СССР имени В. И. Ленина в Москве. Богатейшие материалы архи­
ва описаны в двух книгах, изданных отделом рукописей этой библио­
теки : «Описание рукописей В. Г. Короленко>>, составленное Р. П.
Маториной (М" 1 950), и «Описание писем В. Г. Короленко», соста­
вленное В. М. Федоровой (М" 1 96 1 ). При цитировании архивных мате­
риалов в сносках указывается : «Архив В. Г. Короленко». Материалы
других архивохранилищ оговариваются особо.

32


'IИХ, и в его сознании зародились образы новых людей,
порожденных уже иным строем отношений. Семена этих
образов созрели значительно позднее, именно в нижего­
·родский период, хотя и тогда не получили окончательно­
го завершения, но почва для зарождения их, для пробу­
ждения творческого интереса писателя к представителям
рабочей массы, к типам рабочих вожаков была уже под­
готовлена «Ненастоящим городом», где картина «на­
стоящей» жизни мелькнула перед ним в более или менее
отдаленной, туманной еще, отчасти пугающей, но все же
притягательной перспективе.
Сегодня же приходилось еще искать хотя б ы редких
и случайных, но все же реально существующих предста­
вителей «настоящего» народа в крестьянской среде.
И Короленко своих поисков не прекратил.
За несколько дней до написания «Ненастоящего горо­
да» в тобольской тюрьме судьба столкнула ссьшьного
писателя с ссьшьным сектантом, беспокойным и муже­
ственным сидельцем тюремной камеры для умали­
шенных, демонстративным стуком своим неуклонно
обличавшим «неправедное начальство».
Фигура Якова-стукальщика не могла не заинтересо­
вать Короленко. Прежде всего это сектант, раскольник,
а с раскольниками, сектантами у народников, как извест­
но, вообще было связано много надежд и ожиданий.
К 80-м годам это была уже давняя традиция, связывав­
шаяся прежде всего с именем А. П . Щапова.
«Раскол все недовольство народное, все горе-зло­
счастье, все элементы бунтов народных возвел в вековои
народный заговор, в согласья, в доктрину. Дух Стеньки
Разина, дух стрельцов воплотился в живучую, неумираю­
щую, вековую оппозицию раскола», - писал Щапов еще
в 1 859 году l .
Отправляясь в Берёзовские Починки, Короленко рас­
считьmал найти там народные секты, думая именно
в них усмотреть живое биение народной мысли, непо­
средственное, хотя и примитивное выражение народного
недовольства. Встреча с Яковом бьша, таким образом,
осуществлением давних надежд Короленко. И он стоит
за дверью камеры Я кова, подолгу беседует с ним и тут
1 Щ а п о в А. П. Русский раскол старообрядчества, рассматри­
ваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и граждан­
ственности в XVII веке и в первой половине XVIII. Сочинения, т. \ .
СПб., изд. Пирожкова, 1 906, с. 470.
-

2

Г А. Бялый

33


же записывает каждое его полубезумное слово, словно
радуясь тому духу непримиримости, который сквозит
в его речах и поступках.
В одной из ранних черновых тетрадей Короленко со­
хранилась первоначальная запись бесед автора со свокм
героем 1 _ Это зерно его будущего известного рассказа «В
подследственном отделению> . Первоначальный набросок
дает одну только фигуру Яшки без окружения ; здесь нет
еще ни образа Михеича, ни Тимошки-остяка, ни музы­
кального еврея. Короленко начал было писать об остяке,
но сразу зачеркнул первую же фразу, словно желая со­
средоточиться на одном только Яшке, полнее и лучше
осмыслить эту фигуру. И действителы1о, последователь­
ная запись бесед с Я ковом и первоначальных впечатле­
ний дает уже в этом наброске цельную и рельефную ха­
рактеристику мятежного стукальщика. Смысл и содержа­
ние его речей, сущность его протеста изложены здесь так
же, как и в окончательном тексте рассказа. Уже в этом
наброске полубезумный сектант вырастает в настоящего
подвижника-обличителя, гордого, непреклонного, муже­
ственного до конца, до полной готовности принять муче­
нический венец за дерзостное свое стучание.
Кроме этого первоначального наброска, сохранилась
также законченная черновая редакция рассказа 2. Она от­
личается от окончательного текста значительно б ольшим
числом авторских отступлений от фабулы рассказа, со­
держащих публицистическое толкование отдельных эпи­
зодов и разъяснение идейного смысла очерка. Разумеет­
ся, художник Короленко был совершенно прав в своем
стремлении разрешить задачу художественными сред­
ствами, но самый характер черновой редакции совершен­
но явственно показывает, что, работая над этим расска­
зом, Короленко прежде всего решал для себя важнейшие
вопросы общесiвенного порядка ; потому публицистиче­
ский элемент властно вторгался в повествование на ран­
них этапах работы. Обширные отступления помогали ав­
тору полнее и реальнее очертить для самого себя
идейный замысел рассказа и, · таким образом, дали ему
возможность в дальнейшей работе над рассказом орга­
нически провести этот замысел через художественную
ткань произведения.
Эти выкинутые впоследствии куски, прежде всего, на1

Архив В. Г. Короленко.

2 Т а м ж е.

34


глядно показывают нам стремление ав ора подчеркнуть,
что в лице Яшки он хочет дать читателю не подвижника
отвл еченной религиозной идеи, а обличителя социальной
несправедливости, которую Яков очень реаль
ощущал
на собственной шкуре.
«Догматика или, вернее, обрядность, - пишет Коро­
ленко, - давала ему обширное поле для иллюстрации со­
временного нечестия, причем он брал все, что годилось
для этой цели, изобретал даже сам, что был о надо, впро­
чем, в полной уверенности, что это есть где-то в писа­
нии, в сборнике и т. д. Но раньше чем явилась надоб­
ность в этих иллюстрациях, было уже желание или
было отрицание. В этом страшном отрицании суще­
ствующей жизни Яков исходил не из того обстоятель­
ства, что в ней воцарился «неправильный четырехконеч­
ный крест» и «неправильное знамение щепотью». Нет.
Жизнь была для Яшки тяжка. Вот что служило исходной
точкой, и уже отсюда вытекала для Яшки необходимость
объяснения причин этой тяжести».
З начит, по замыслу автора, в образе Яшки воплощена
не тупая сила церковно-до гматического предрассудка,
а отрицание всего строя жизни, тяжесть которой давит
его и заставляет подыскивать доступные ему аргументы
для мужественног о и непримиримог о протеста.
Нетерпимость Якова, его безусловное отрицание не
только «неправедног о начальства», но и всех его мелких
слуг, всех тех, кто этому начальству вольно или неволь­
но подчиняется, сокрушение без разбора не только явных
насильников, но и их невольных пособников, - все это
должно было оживить в сознании Короленко ту совокуп­
ность вопросов, которая занимала ег о в «Чудной».
В плане художественном, в системе образов рассказа
этот круг вопросов воплотился в двух противопоста­
вленных друг другу персонажах : самого Яшки и сторожа
Михеича. Михеич, мелкий и невольный пособник «анти­
христовых слуг», который, разумеется , никак не является
первопричиной Яшкиных бедствий, стремится проявить
возможную для его служебного положения г уманность.
Он старается поступать со всеми заключенными по спра­
ведливости, без обиды и, таким образом, пытается уста­
нов ить некую гармонию и мир в пределах той системы,
в установлении к оторой он лично совершенно неповинен.
Яков же, по всему складу своего неукротимог о максима­
листского х арактера, не то что не принимает, но просто
не пон имает, неспособен воспринять ни добрых побужде2*

35


ний Михеича, н и л иберальной гуманности его позиции.
П опьrгку расш и рительного толкования образа Якова
в контрасте с его антагонистом Михеичем мы находим
в особом, не входящем в рассказ, наброске Короленко
« Идеалисты и реалисты», представляющем собою публ и­
цистическое ответвление «Временных обитателей подслед­
ственного отделения» 1 . В этом наброске антитеза Якова
и Михеича уже совершенно непосредственно осмысляет­
ся, как противопоставление двух путей общественного
преобразован ия. Линия М ихеича здесь прямо характери­
зуется, как либерально-реформаторская, а лин ия Яшк и,
как проявление крайнего мужицкого радикализма.
Итак, пути намечены, и Короленко ставит далее во­
прос о выборе : какой следует предпочесть или, точнее,
какой исторически имеет больше шансов на успех. На
первый взгляд, вопрос как будто ясен. Яшкин протест
бесплоден и безрезультатен и никаких видов на успех не
сули т. Н о это только кажется с первого взгляда.
«Представьте, - говорит Короленко, - что как грибы
после дождика пойдут из почвы Яшки за Яшками, все•
такие же недовольные, непримиримые, всеотрицающие
и .�рамка постучат в двери обществетюй :жизни. Ведь
тогда дело компромиссов, быть может, и плодотворное
и неуклонно прогрессивное, может взлететь на воздух, не
дойдя до 1 / 1 0 естественного пут и своего. Тогда ж изнь
будет за Яшками, а дело компром иссов проиграет перед
неумолимым судом истории».
Итак, Яшка в понимании Короленко - это воплоще­
ние народного, крестьянского бунтарства, и этот обряз
овеян восхищением аnтора. Преклоняясь перед народной
мудростью, Короленко, несомненно, хотел, чтобы эта
«мудросты> прояnлялась не в смирении, покорности ил и
в трогательной половинчатости Гаврилова, а в непрюли­
римой приншш иалыюсти мя тежного стукальщика. Образ
Я кова должен был по замыслу Короленко служить уко­
ром его революционным друзьям, пошедшим своим пу­
тем, без связи с нар одом, и отказавшимся от надежд на
выход «миллионов Яшек» на арену истории.
Но не только этот вопрос стоял перед Королепко
в процессе его работы над «Временным и обитателшл и
подследственного отделения», не только вопрос о народе
1 К о р о л е н к о В. Г. Сибирские очерки и рассказ ьr. Часть пер­
вая. Редакция текста и комментарии Н. В. и С. В. Короленко. ОГИЗ,
! 946, с. 477 - 479.

36


в его взаимоотношениях с передовой интеллигенцией.
Перед ним встала и другая сторона « народного» вопро­
са, именно - проблема взаимоотношений народа и госу­
дарства. Присматриваясь к прототипу своего героя, вслу­
шиваясь в его обличающие речи, Короленко обратил
внимание и на то поразительное обстоятельство, что
в сознании Якова притеснители народа не отождест­
вляются с государственной властью, но, напротив, про­
тивопоставляются ей. В фантастической системе Яш­
киных взглядов государственное начало стоит за него, за
старый «прав-закон», против него стоит начало «зем­
ское». И «великий государь» и «генерал-губернатор» это в сознании Яшки не враги, а союзники. Правда, он
готов признать, что они плохо стоят за него, но все-таки
стоят же. Враг и народа и враги государя объединяются
в его сознании, поэтому он, не кривя душою, производит
свое подвижническое стучание не только во имя бога, но
и во имя «великого государю>. В черновой рукописи рас­
сказа есть публицистическое отступление, так же как
и другие не вошедшее в окончательный текст, которое
показывает, что Короленко тревожно задумался над
этим фактом.
«Каким образом случилось странное обстоятельство ,
что Яшке пришлось отстаивать, между прочим, идею
о «великом государе», доставляя неприятности офи­
циальным представителям этой идеи, которые, в свою
очередь, в силу данной им власти, поместили его в число
умалишенных в одиночную камеру «без выпуску», раз­
нообразя его существование карцером и нарукавниками
(смирительная рубаха). Не очевидно ли, что здесь какое­
то недоразумение? Кто же его виновник ? Где причина
того, что слуги одной и той же, по-видимому, идеи опол­
'!Ились друг на дру га, что повлекло к неприятностям ?»
Но в своем рассказе Короленко не дает ответа на
этот вопрос, и приведенный отрывок, содержащий са­
мую постановку вопроса, вычеркивается им из чер­
новика.
Не то что ответ, а как бы намек на возможность от­
вета на этот вопрос мы находим в черновых набросках
конспекта задуманной Короленко статьи о славянофиль­
стве и западничестве. Наброски эти, относящиеся, по-ви­
димому, к 1 8 8 1 году, озаглавлены «Материалы для син­
теза славянофильских и западнических учений» 1 .
1 Архив В. Г . Короленко.

37


Короленко рассуждает здесь о взаимоотношениях на­
рода и государственной власти в странах Западной
Европы и в России.
На Западе, думает Королен ко, «народные движения
в большинстве происходили в одном направлении с дея­
тельностью государства : народ или торопил или остана­
вливал (вандейцы) государство ; народное движение бы­
вало подавлено, и через десятки лет его знамя станови­
лось знаменем политической деятельности мирной "пра­
вительственной партии " ». «У нас же, - продолжает далее
Короленко , - народ никогда еще не производил за­
метных движений, которые бы шли в одном направлении
с государством, которые бы ставили политические цел и,
подлежащие решению посредством государственных
функций. Он во всех своих движениях, когда таковые
происходили, ставил цел и, которые государство в целом
никогда не могло признать своими целями».
«Тем не менее, - отмечает Короленко, - всегда рус­
с кий народ считал идею о гос<ударстве) сол идарной со
своими интересами».
Ход мысл и автора в этом черновом наброске совер­
шенно ясен, его рассуждения вращаются в том же круге
вопросов, который был навеян образом Якова : народ не
требует тех или иных политических реформ, он не проти­
вопоставляет себя особе государя и потому имеет все
субъективные основан ия отстаивать свои интересы во
им:я «великого государя» и рассматривать своих врагов
как врагов царевых.
В качестве основного материала для своей работы
над «синтезом славянофильских и западнических учений»
Короленко штудировал «Историю английской револю­
ции» Гизо и делал выписки о фактах и событиях, пора­
зи вших его сходством ил и противоположностью по от­
ношению к тому, что он считал основной особенностью
исторического развития русского народа. Так, он выписы­
вает речь М. Киртона в Н ижней палате парламента, по­
казывающую, что и представители английского народа
не хотели приписывать лично королю стеснения их прав
и привилегий. «Король добр, - сказал М. Киртон , - ни­
когда еще не было такого доброго короля. Это враги го­
сударства вооруж ил и его против нас ; но бог пошлет
нам, я твердо уверен , сердца, руки и шпаги , ч тоб перере­
зать врагов короля и наших». Это же умонастроение уви­
дел Короленко у русского крестьянина и признал его ха­
рактерной чертой «народной мудрости». Зн ачит, каза38


лось ему, интеллигентный друг народа должен с этой
особенностью народных взглядов считаться.
Так обнажились противоречия в социально-политиче­
ском мировоззрении молодого Короленко : с одной сто­
роны, восхищение народным бунтарством, с другой сто­
роны, готовность оправдать то уважение к «великому
государю» и к старому «прав-закону», которое живет
в темной душе отсталого сектанта ; с одной стороны,
трезвое, критическое отношение к народнической догма­
тике («Ненастоящий город»), с другой стороны, призна­
ние самой крайней народнической догмы о пассивном
преклонении перед крестьянскими взглядами, как бы па­
триархальны они ни были. Выхода из этих противоречий
Короленко не находил, но характерно, что примирить
эти противоречия при помощи либеральной политики
полумер он решительно отказывался.
В одной из его тетрадей той поры сохранился очень
любопытный о трывок, начинающийся словами : «Поз­
вольте, господа, побеседовать с вами» ' , в котором моло­
дой Короленко резко ополчается против либералов-кон­
ституционалистов. В его глазах они прежде всего
недостаточно решительны и активны, они рассуждают,
мечтают, а не действуют.
«Я знаю, - обращается к ним Короленко, - вы теперь
много толкуете о законности. Хорошая вещь, вещь пре­
красная, столь прекрасная, что из-за нее стоит не только
поговорить, но и поработать. Между тем, мне кажется,
что вы, господа, склонны более предоставить эту работу
другим : вы ожидаете, что ее вам напишут, октроируют,
даруют, вообще, положат вам ее в ротик и вы доволь­
ствуетесь выражением своих восторгов предвкушения».
Но в своем споре с либералами Короленко не ограни­
чивается одними упреками в нерешительности, в недо­
статке активности и темперамента. Он берет под
сомнение и теоретическую основу их стремлений.
«Исследуем вопрос в корне : где причина нашего не­
счастья ? В том ли она, что у нас еще нечто не написано,
или не дописано, или же переписано ? Разве у нас нет пи­
саных законов? Положим, что они дурны и, главное, не­
достаточны. Однако, думаете ли вы, что степень нашего
несчастья и степень этой недостаточности находятся
в полном соответствии?» Короленко держится того мне­
ния, что «законы исполняются нами и не исполняются
1

Архив В. Г. Короленко.
39


теми, кому вручено наблюдение за их исполнением».
Словом, он предлагает. не дожид аясь, пока кто-либо
((ПОЛОЖИТ в рот конфетку», ЛОДНИJ\·ШТЬ борьбу по всяко­
му, даже самому незначительному поводу во всех слу­
чаях, когда стесняются права, принадлежащие каждому
российскому обывателю на основании уже написанных,
пусть плох их и совершенно недостаточных законов.
А таких случаев представится не мало, так как эти за­
коны с устойчивой систематичностью нарушаются их
официальными блюстителями. Короленко рассказывает
историю ареста одного юноши, задержанного за подо­
зрительную наружность (он привел ее впоследствии
в «Истории моего современника»).
«Неужто нельзя было обрушить на голову виновного
цельn1 арсенал несомненной явно написанной законно­
сти ? Неужели он был ·бы оправдан, если бы . . . если бы
нашелся адвокат, который бы взялся обвинять его, на­
шелся бы суд, который бы взялся его судить, нашелся бы
исполнитель приговора? Итак, не давал ли закон всех
теоретических средств нападения отцу моего юноши?
А между тем, опытный адвокат пожимает плечами" Не
очевидно ли, что вопрос тут в силе, которая, опираясь на
закон, ополчилась бы на его нарушителей».
Короленко предлагает, по существу, борьбу партизан­
скую, разрозненную, но систематическую и решитель­
ную, - борьбу с произволом и «беззаконием», как нельзя
более напоминающую Яшкино стучание.
Первое марта 1 88 1 года вновь оживило в сознании
Короленко контроверзу «:народной мудрости» и «безна­
родной революционности», осветило особым светом во­
прос об опюшении народа к государственной властн то есть то, ч го волновало его с самого начала его
общественно-литературной жизни. В ноябре 1 88 1 года на
пути из Иркутска в Якутск у него возник замысел раз­
вернуть в большую историко-философскую картину ту
концепцию, которую он ранее разрабатывал в бытовом
плане. Следы этого замысла сохранились в виде набро­
ска в его записной книжке. Этот набросок, озагла­
вленный им «Сон на Лене (святочный рассказ)», был
впоследствии истолкован самим автором в «Истории
моего современника».
В «Сне на Лене» Александр II и Желябов должны
были фигурировать, как две стороны «народной
правды».
«Эта правда затерялась среди извилистых путей жиз40


ни и привела одного к мучительной смерти, дру гог о - на
эшафот.
Русская толпа увидела лишь одну половину правды.
Она по:\шила, что Александр 11 был царь-освободитель,
и не понимала, сколько он в свою очередь совершил пре­
ступлений против свободы. Любовь и ненависть людей,
принесших в жертву народу свою жизнь, была ему непо­
нятна. А между тем, есть где-то примирение, и теперь
мне чудилось, что оба - и жертва и убийца - ищут этого
примирения, обозревая свою темную родину» ( ИМС, кн.
4, ч. 1 , гл. П).
Александра 11 «русская толпа» (отсталая крестьянская
масса) считала «царем-освободителем», и Короленко,
верный «народной мудрости», не может отказаться от
идеализации убитого царя, хотя и видит его «преступле­
ния против свободы».
И опять, как и прежде, развивая свою старую систе­
му, Короленко очень остро ощущает свою оппозицион­
ность господствующему направлению современного ему
народничества. На этот раз он ощущает это, может
быть, острее, чем когда-либо. «Простите мне, товар(и­
щи), и вы, погибшие, пог ибающие, и те, кто еще погиб­
нет в борьбе за испов(едуемые) принципы, - простите
мне то, что вы называете идеализацией этог о принцШiа,
простите, если я грубо, жестоко непростительно ошибоо,
если все то, что я написал - невозможный, невероятный
бред, а я наверное ошибся [однако, неужели я ошибся] . . .
и тем н е менее . . . тем н е менее . . . неужели это невозмож­
но?» - так размышляет герой неосуществленного расска­
за Короленко.
По замыслу автора, рукопись его героя попадает
к ег о товарищам, революционерам-террористам, и один
из них, пересылая ее революционеру по прозвищу Волк,
пишет на обороте рукописи твердым и размашистым по­
черком : «Господи боже, что за ерунда. Очевидно, резуль­
тат странной болезни трезвого некогда ума нашего дру­
га. Тем не менее человек б ыл превосходный и не тебе
надо говорить о том, что он оказал несомненные услуги
общ(ему) д(елу) » 1 .
I К о р о л е н к о В. Г. Записные книжки. М., 1 93 5, с. 70 - 7 1 .
Упоминая революционера Волка, В. Г . Короленко, очевидно, имел
в виду историческое лицо - им��шо И ннокентия Федоровича Волошен­
ко, который ко времени напис�.чия «Сна на Лене» был приговорен
киевским военным судом к като11ге, но по дороге на Кару бежал из
Иркутской тюрьмы. Его партийная кличка была Волк (см. : Б е л о -

41


Концепция здесь та же, что в «Эпизодах из жизни ис­
кателя» и в «Чудной» : несмотря на разность путей, по
которым пошли друзья-противники, они работники об­
щего дела. Свое отличие от прежних единомышленников
герой Короленко видит в то1v1, что он сохранил верность
первоначальному принципу беспрекословного подчине­
ния «народной мудрости», в то время как они видоизме­
нили его по-своему. «Простите мне то, что вы называете
идеализацией этого принципа», - обращается к ним ге­
рой «Сна на Лене». Он чувствует теперь, что верность
старым принципам может завести его слишком далеко,
дальше, чем ему хотелось самому ; она. может привести
его даже к отказу от борьбы с самодержавием. Но по­
каянный тон, которым он заявляет свое кредо погибшим
и погибающим друзьям, свидетельствует о том, что
перелом уже назрел в нем.
Для Короленко эти настроения были несомненно ав­
тобиографичны. Несколько месяцев спустя после написа­
ния этого отрывка, в далекой якутской ссылке он пере­
жил серьезный и глубокий кризис. Короленко понял, что
неопределенная «народная мудрость» привела его к то­
му, «против чего возмущается, - писал он, - все мое не­
посредственное чувство : к смирению, к покорностю>.
«Народ признает то, против чего борется интеллиген­
ция. Где же правда ?
И непосредственное чувство, и все, что я передумал,
говорили мне ясно, что правда на стороне интеллиген­
ции» (ИМС, кн. 4, ч. 1 , гл. XVIII).
Не следует, однако, думать, что теперь Короленко
вполне вернулся к тем своим друзьям, которых в «Эпи­
зодах из жизни искателя» он декларативно оставил поза­
ди. Он освободился от «смирения и покорности», но такк о н с к и й И . П. Дань времени. М" Изд-во политкаторжан, 1 928,
с. 98, и «Деятели революционного движения в России». Библиографиче­
ский словарь, т. 2, вып. 1. М" 1 929, с. 2 1 8 - 2 1 9) . И. Ф. Волошенко был
тесно связан по революционной работе с П расковьей Семеновной
И вановской и впоследствии стал ее мужем. Короленко же, вернувшись
из Якутии, женился на ее сестре Евдокии Семеновне, с которой он был
дружен еще в студенческие годы. От нее он мог слышать и о Волошен­
ко. В этой связи особый смысл приобретают заключительные слова
второго отрывка «Сна на Лене» : «."друг Волчище, употреби хотя бы
самые невероятные усилия, чтобы исполнить волю покойного и доста­
вить рукопись NN». NN - это, по-видимому, Евдокия Семеновна Ива­
новская, ей должен Волк - Волошенко доставить рукопись. Все это
еще больше подчеркивает интимный, автобиографический характер
«Сна на Лене».
42


тика «революционеров без народа» была для него, как
и раньше, безусловно неприемлема. Других же револю­
ционных путей он не знал. Во всяком случае, отказ от
пассивного преклонения перед «народной мудростью»
оказал на Короленко благодетельное влияние в том смы­
сле, что развязал ему руки для борьбы против «гнили,
разложения и лжи» русского самодержавного строя.
А эти его качества Короленко превосходно рассмотрел
в дни своей ранней молодости, когда он жил в П етербур­
ге и Москве, когда он бьm еще студентом.
Кризис 1 882 года не был неожиданностью, он подго­
товлялся, как мы видели, исподволь. В конце концов
Короленко почувствовал, что сам навязал себе ложную
теорию. Не случайно даже в пору увлечения «туманно­
стями» Златовратского настоящим представителем на­
родной мысли для него был протестант и обличитель
Я ков-стукальщик.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Возникает вопрос : не вызвал ли перелом в настрое­
ниях и взглядах Короленко ослабления интереса к «нена­
стоящему народу» ? Напротив. Интерес к забитому наро­
ду еще более обострился, но неизбежно должен был
измениться характер этого интереса. Если раньше Коро­
ленко, скрепя сердце, мирился с покорностью и смире­
нием народа, то теперь его стала волновать мысль о воз­
можности возрождения народа, выхода его из вековой
неподвижности. В его произведениях амгинского периода
начш�ает мелькать мотив кончающегося терпения.
В одном из отрывков, писанных в Амге, Короленко
определяет общий топ амгинской жизни словами :
«Тишь, мертвая неподвижность и. . . давление» 1.
Он ищет пpичllli этой удручающей тишины и жадно
ловит признаки хотя бы малейшего начинающегося дви­
жения в этом царстве мертвой неподвижности. В другом
наброске этого же времени, озаглавленном «Моласым» 2
(собственное имя), Короленко с горечью отмечает отсут­
ствие у амгинцев самой способности желать и объясняет
причины этого своеобразного довольства как нельзя бо­
лее реалистически.
1

Архив В. Г. Короленко.
Т а м ж е.
43


«Некогда желать амгинцу. Надо в лес ехать, надо
при везти сено, надо дров нарубить, чтобы поддержать
неугасим ый огонь, защищаясь от лютой стужи».
«Таким образом, - продолжает Короленко, - он (ам­
гинец) близился к идеалу многих весьма мудрых филосо­
фов.
Тот в сей жизни л ишь блажен, кто малым доволен.
Но право, это было такое блаженство, от которого даже
у постороннего зрителя сжимается сердце.
И однако . . . Откуда только берутся превратные толко­
вания? Когда они стали возникать на мои х глазах, и где
же . . . среди отвыкши х от желаний амгинцев, - я был по­
ражен удивлением. Я старался разыскать их источники,
проследить и х возникновение, определить их причину и . . .
нашел л ишь загадку. Должно б ыть, они коренятся в глу­
б ине самого заскорузлого сердца, - иного объяснения я,
право, дать не могу . . .
Д а и почему бы н е так ? Ведь и земля здесь промер­
зает, кажется, до самого центра� Тем не менее, достаточ­
но, чтобы солнце хоть несколько прогрело ее, чтобы раз­
лилась над нею хотя бы иллюзия весны, - и уже из нее
ползут тоненькие зеленые стебельки, которых не убил и
50-градусные морозы».
« П ревратные толкования» стал и на глазах Короленко
возникать в связи со слухами , вызванными дошедшей и
до далекой Амги вестью о короновании Александра 111.
Толки возни кли , правда, совершенно фантастические,
но для Короленко важна б ыла не их реальность, а са­
мый факт возникновения надежд, хотя бы и неоснова�
тельных.
В связи с этим умонастроением стоит у Короленко
и круг его литературных и нтересов. В одной из его за­
писных книжек сохранилась зап ись назван ий прочи­
танных и м книг. Здесь мы, между проч и м, находим исто­
рический очерк М . Д. Хмырова о жестоком усмирении
якутского бунта во времена Алексея М и хайловича. Этот
очерк говорил Короленко о тех далеких временах, когда
недавно покоренные якуты не успели еще при обрести
своего бесконечного терпения, и о начальных опытах то­
го «давлени я», которое пр и вело в конце концов к «мерт­
вой неподвижности», тишине и философскому отсут­
ствию желаний. «Плохо, стало б ыть, ж илось тогда
русским людям, кроме бояр и духовных, - п исал М. Д.
Хмыров, - но еще хуже приходилось несчастным инород­
цам сибирски м , приведен ие которых под царскую руку
44


лежит кровавым пятном на бытовой истории Сибири:» 1 .
Как видим, в этом очерке судьба сибирских инородцев
была представлена лишь как наиболее яркий образец по­
ложения народных масс в России ; под этим углом зре­
ния, несомненно, осмыслял свои сибирские впечатления
и Короленко.
Другая кни га, которой он интересовался в то время,
также говорила о вековом терпении. М. Геденштром,
один из первых писателей о Сибири, книга которого от­
мечена в записной книжке рядом с очерком Хмырова,
так расценивал умственное и нравственное состояние
обитателей огромных сибирских пространств :
«Пребывая в простоте своей, не зная иных нужд, кро­
ме пропитания, к снисканию коего одарены природою
всеми способностями, они (сибирские народы) довольны
трудною своею жизнью и счастливы по малому своему
просвещению» 2.
«Якутская область, - писал он в другой главе этой
книги, - одна из тех немногих стран, где просвещение
или расширение понятий человеческих более вредно, чем
полезно. Житель сей дикой пустыни, сравнивая себя
с другими мирожителями, понял бы свое бедственное
состояние, но не нашел бы средств к его улучшению.
Он доволен теперь при счастливом своем невеже­
стве» 3.
Короленко, наблюдая быт якутских и · объякутивших­
ся крестьян, тщательно, хотя и не всегда с успехом, вы­
сматривал признаки конца того жалкого довольства, ко­
торое так превозносил Геденштром. В атмосфере этих
настроений и зарождался «Сон Макара».
Когда Короленко присматривался к прототипу своего
Макара, к Захару Цыкунову, и по своему обычаю за­
писывал свои разговоры с ним, он отмепш две черты,
характеризующие его героя : во-первых, пресловутое сми­
рение и сознание невозможности каких бы то ни было
разумных перемен в его жизни и, во-вторых, глубоко ле­
жащую, почти бессознательную тоску по некоему благо­
образию, не осуществимому в этом мире. Первая черта
сказалась в том, как Захар воспринял газетные известия
о крестьянских волнениях : Короленко, приноровляясь
к уровню понимания своего героя, рассказьmает ему
1 Х м ы р о в М. Д. Царь Алексей Михайлович. - Древняя и новая
Россия, 1 875, № 9, с. 39 - 40.
2 Г е д е н ш т р о м М . Отрывки о Сибири. СПб., 1 830, с. 9.
з Т а м ж е, с. 94.

45


о том, что «судят целую толпу крестьян, обвиняемых
в сопротивлении властям».
«Макар вздыхает и встает из-за стола.
- Господи боже ! . . какой народ бывает . . . беспокой­
ный, - говорит он. У нас, слава богу . . . Хоть худо жи­
вем, в бедности . . . А тихо . . .
И о н уходит стругать свою оглоблю>>.
Другая черта духовного облика Макара сказалась со­
всем неожиданным образом. Он ждет от автора подарка,
и Короленко замечает, что его вожделения вращаются
преимущественно около пары сапог.
« - П ара сапог ы . . . сделай пожалуйста. Помирать бу­
ду, надевать буду . . . Вот хорошо буде-ет .
. . . - Да зачем тебе сапоги ? Неужели на том свете
в сапогах будешь ходить ?
- На том свете . . .
О н несколько озадачен и возражает тоже вопросом.
- Ах, братец. . . Неужто от одежи никакая польза не
будет?
Какая же может быть польза?
- Вс�-таки ... На том свете взыщут, я думаю ... как на
свете ходили. . . как же можно. Одежа хорошей надо. . .
справная одежа - все-таки лучше» 1 .
Все эти черты : и первобытная дикость, и узость поня­
тий, и глубоко въевшаяся покорность судьбе, преслову­
тая «тихость» и стыдливая мечта о благообразии, соеди­
ненная с сознанием религиозной даже ответственности за
грязь и дикое неприличие всего бытового порядка жиз­
ни - все это перенесено в образ Макара, как он сложился
в рассказе. П о существу, самое характерное в Макаре да­
но уже в этих немногих сохранившихся первоначальных
набросках. Любопытно, что уже здесь Захар иногда име­
нуется Макаром. Эта символическая кличка, очевидно,
сразу пришла в голову Короленко, и единичный Захар
превратился в коллективного Макара, русского мужика,
«на которого, как известно, валятся все шишки».
Амгинцем он остался для того, чтобы представить
высшую ступень одичания и заброшенности в царстве
вечного холода, неимоверного одуряющего труда, мерт­
вой неподвижности и тишины.
Символический образ тишины, соединявшийся у Ко­
роленко с Амг ою, должен бьm в первоначальном замыс-

r К о р о л е н к о В. Г . Сибирские очерки и рассказы, с. 487 - 488.
46


ле служить как бы лирической увертюрой к рассказу.
Черновая редакция «Сна Макара» имеет набросок всту­
пления, не вошедший в окончательный текст. Это всту­
пление развертывает перед читателем контрастную кар­
тину лунной рождественской ночи в столице и в Амге.
Шум и говор столицы, грохот экипажей, звон колоколь­
чиков и блеск фонарей сменяются картиной необозримых
пустьшных пространств России вплоть до далекой Яку­
тии, в изображение которой все время вплетаются
образы тишины и мертвой неподвижности.
«Та же луна полная, такая же яркая и так же холод­
ная светит и в этих местах. Светит она над далекой без­
вестной Амгою. Только здесь она как будто еще холод­
нее, только здесь не слышно шума и грохота. Тихо. Над
горами стоит мертвый туман, выжатый якутским моро­
зом ».
«На единственной широкой улице пусто и тихо».
«Табун коней, испугавшись страшного мороза, летит,
точно преследуемый по пятам призраком смерти, - с от­
крытых полей к изгородям и стенам слободы. И опять
тихо » 1 . (Курсив мой.
Г. Б.)
Итак, мертвый туман, страшный мороз, непобедимая
тишина и царящий над всем призрак смерти - таково
вступление к рассказу о жизни Макара.
Основное в образе Макара - это та надежда, кото­
рую не сумели убить в нем ни страшная тишина, ни
страшные морозы, ни то одичание, к которому привела
его жизнь. Такова мысль, которую Короленко проводит
через весь развертывающийся образ Макара. В самом
начале рассказа он утверждает ее демонстратиnно, реп­
ликой от автора, решительно и словно даже полемиче­
ски предопределяя читательское восприятие.
«Работал он страшно, жил бедно, терпел голод и хо­
лод. Были ли у него какие-нибудь мысли, кроме непре­
станных забот о лепешке и чае ? Да, были».
Короленко проводит мотив «надежды» и через
пьяные жалобы Макара, через его мечты об уходе на го­
ру, через его песню о наступающем празднике и через
всю финальную сцену объяснения с Тойоном.
«Как мог он до сих пор выносить это ужасное бремя ?
Он нес его потому, что впереди все еще маячила - звез­
дочкой в тумане - надежда».
-

I К о р о л е н к о В. Г. Сибирские очерки и рассказы, с. 481 - 482.
47


Далее Короленко раскрывает это понятие «надежды».
Надежда обозначает кончающееся терпение, возникаю­
щее сознание ,чьей-то чужой вины за его, Макара, позор­
ную жизнь и начинающийся протест.
«И если теперь он желает скрыть под землею свою
мрачную и позорную фигуру, то в этом вина не его . . .
А чья же ? - Этого он не знает . . . Но он знает одно, что
в сердце его истощилось терпение».
Что основной замысел «Сна Макара» заключался
им:енно в этом - в настроении кончающегося терпения,
в назревающем бунте - показьmает долгая и упорная ра­
бота Короленко над финальной сценой рассказа, отра­
з ившейся как в первоначальных черновиках, так и во всех
последующих переработках этого эпизода, шедших на
протяжении тридцати лет - с 1 884 по 1 9 1 4 год.
В записной книжке 1 884 года сохранился набросок
финальной сцены, не вошедший в окончательный жур­
нальный текст, по всей вероятности, из цензурных со­
ображений . В этом отрывке Макар перед лицом велико­
го Тойона становится не жалок, а страшен и жесток. Он
грозит развеять его праведников, «как веял при жизни
мякину, пуская ее по ветру».
«Тогда во мраке сердце его переполнилось слепою
яростью, и он снова засучивает рукава, готовясь в дра­
ку . . . Он знал, что при этом ему страшно достанется, но
даже в этом находил жестокую отраду : если так, - пусть
же его бьют . . . П усть бьют его насмерть, потому что и он
будет бить . . . тоже насмерть» ' ·
Разумеется, такой эпизод давал образ Макара в не­
сколько ином свете, чем он может представиться по жур­
нальному тексту. Короленко не оставил этого замысла
и в своей последующей работе.
Включая «Сон Макара» в первое издание своих
«Очерков и рассказов» ( 1 887), он восстановил этот эпи­
зод, хотя. и в несколько смягченном виде :
«Тогда в его душе стало темно, и в ней забушевала
ярость, как буря в пустой степи глухою ночью. Он за­
б ыл, где он, перед чьим лицом предстоит, - забыл все,
кроме своего великого гнева».
В 1 899 году Короленко разработал совместно с
Ф. Д. Батюшковым сокращенную редакцию рассказа для
лубочного издания И . Д. Сытина, и в этой сокращенной
t К о р о л е н к о В. Г. Записные книжки, с. ! 03.
48


редакции, предназначенной для народного читателя, он
сохранил приведенный выше текст.
Далее в 1 905 году, правя корректуру другого народ­
ного издания своего рассказа, Короленко вносит неко­
торые поправки, еще б олее усиливающие этот мотив.
Так, вместо слова «ярость» он поставил «гнею>, как бы
стараясь придать бунту Макара больше осмысленности
и достоинства, и добавил новое предложение : «И он стал
засучивать рукава своей соны» ' · И, наконец, в 1 9 1 4 году,
обрабатывая рассказ для полного собрания сочинений,
он включил в него цитированные фразы из «Очерков
и рассказов», окончательно авторизовав это чтение.
Итак, образ Макара не являлся воплощением ни на­
родной мудрости, ни векового терпения или пассивной
кротости, ни философского отсутствия желаний. Этот
образ не воплощал также и христианской идеи загробно­
го воздаяния. Христианская мифология носит в рассказе
этнографический характер. В числе сочинений, которыми
интересовался Короленко во время работы над Мака­
ром, есть статья Ф. Соловьева «Остатки язычества у яку­
тов», в которой дается картина фантастического смеше­
ния языческих и христианских элементов в религиозных
представлениях якутов. Не вдаваясь в обсуждение вопро­
са, оказала ли эта статья влияние на «Сон Макара», от­
метим, что образ великого Тойона почти совершенно ли­
шен черт божественной благостности и величия. Это ско­
рее один из тех тойонов, с которыми Макару не раз при­
ходилось сталкиваться в жизни, только подобрее и по­
справедливее. Но и он сердится на Макара за дерзость
и лишь потом начинает слушать его речи с большим
вниманием, как бы убедившись, что Макар «не такой уж
дурак, каким казался сначала», словом, ведет себя, как
в меру проницательный, сердитый, но отходчивый на­
чальник. Он, как и подобает всякому тойону, упрекает
Макара за весь его темный и отталкивающий внешний
облик.
«Что же это, - сказал он. - Ведь есть же у меня
на земле настоящие праведники. . . Глаза их ясны
и лица светлы и ризы без пятен. . . А ты посмотри на
себя».
В черновой редакции рассказа 2 этнографические
l Корректурный оттиск «Сна Макара» (изд. «Донская ре'IЬ», 1 905)
с исправлениями автора (архив В. Г. Короленко).
2 Архив В. Г. Короленко.

49


черты образа великого Тойона раскрыты автором с пол­
ной ясностью.
«Бога он называл «Таира». Это же слово означало
в его представлении и деревянную темную доску, висев­
шую в переднем углу его юрты, так же звал он и празд­
ник. Впрочем, бога звал он еще Тойоном. Тойоном же
величал он и исправника, хотя понимал, что последний
тойон поменьше».
Насколько мало хотел Короленко придать образу
Тойона черты божественного величия, видно, между
прочим, из того, что в черновой редакции рассказа он
даже вложил в его уста реплику юмористического харак­
тера.
« - Видишь, - сказал Тойон (о попике Иване). - Что
он любил выпить - я знаю. Да где же мне взять вам
лучших попов, когда я не мог найти даже порядочного
архиерея».
В финальном эпизоде рассказа все клонится к осужде­
нию Макара, великий Тойон решает отдать его в мерины
исправнику, пока тот не заездит его. «А там мы посмо­
трим». Но сын старого Тойона, который долго жил на
земле и знает тамошние дела, велит Макару говорить.
«И тут свершилось что-то странное» : Макар обрел дар
речи и отказался подчиниться неправедному суду Тойо­
на. И это непокорство спасло его. Все дело, значит,
в том справедливом гневе и ярости, которые обуяли
Макара, когда он увидел, что «стоит у конца» и сила
стихийных обстоятельств начинает
погашать
его
надежду.
В черновой редакции рассказ имел очень характерное
продолжение. М:акар просьшается, и странный сон об
осуществившейся надежде, о восстановленной справедли­
вости не выходит у него из головы. Он надевает новую
рубаху, идет в церковь и обращается за разъяснением
к попу Никанору.
« - А, Захар ! П омнишь, ты остался мне должен
шесть возов дров за крестины, - сказал поп Никанор
с первого слова». Озадаченный и рассерженный Макар
идет к дьячку и тот после небольшой торговли согла­
шается за полбезмена масла объяснить ему сон. П о
объяснению дьячка, отличавшегося практическим обра­
зом мыслей, сон был к лисице.
«Столь простое объяснение поразило Захара.
- Более ничего ? - спросил он.
- Ну, может еще попадет заяц, да в зайце, или, на50


пример, в тетереве корысти мало. Сам съешь на здо­
ровье, а уж продать и не думай. Вот те и все. Теперь,
дружище, проваливай восвояси.
Захар вышел, но его сомнения не рассеялись. Он ду­
мал, что едва ли этот сон к лисице».
Разумеется, это прозаическое заверщение «Сна М ака­
ра>> ослабило бы силу лиризма финальной сцены расска­
за и снизило бы также то оптимистическое настроение
осуществленной справедливости, которое достигает вы­
сокого напряжения в заключительных строках. Но основ­
ной замысел произведения выступает в этом черновом
варианте развязки, несомненно, рельефнее, чем в оконча­
тельном тексте. Здесь яснее сквозит мысль о том, что
разрешение смутных ожиданий М акара - в будущем,
а сон его - только залог этого разрешения, только сви­
детельство о том, что в душе самого тихого, самого убо­
гого и дикого Макара таится «сон» о социальной спра­
ведливости, живет «стьщ собственного существования»
и маячит ничем неугасимая надежда «на лучшую долю»,
что эта надежда вот-вот перейдет в великий гнев, потому
что «в сердце его истощилось терпение». Короленко, как
художник, был вправе не договорить этого до конца. Он
воспользовался этим правом и устранил цитированное
окончание рассказа, предоставив делать выводы своему
читателю и критику.
Итак, «Сон Макара» свидетельствует о том, что, от­
казавшись от теории «народной мудрости», от «туманно­
стей» Златовратского, Короленко не утратил подобно
многим и многим народникам веры в возможность про­
буждения Макаров. Он сохранил ту позицию, на которой
стоял во «Временных обитателях подследственного отде­
ления», отказавшись лишь от идеализации мужика. Рань­
ше, создавая идеализированный образ Яшки, он видел
в своем герое лишь стихийное бунтарство. Теперь он яс­
нее увидел всю страшную силу привычки крестьянина
к темному и мрачному облику своей жизни ; он почув­
ствовал глухую тоску деревенской жизни, порожденную
<п ишиной, мертвой неподвижностью и давлением», он
увидел в задавленном непосильным трудом мужике бла­
женное «отсутствие желаний», отвечавшее идеалу «весь­
ма многих мудрых философов», и в то же время он под­
смотрел те рост ки возникающих желаний· , надежд
и назревающего гнева, которые кореня тся «в глубине
самого заскорузлого сердца», и в этом увидел залог воз­
можного движения и борьбы.
51


«Сон Макара» явился очень значительным этапом
в развитии художественного мастерства Короленко.
В своем первом литературном опыте («Эпизоды из
жизни искателя») Короленко еще не говорит своего ново­
го художественного слова. Он всецело находится в сфере
литературной традиции молодого поколения беллетри­
стов 70 - 80-х годов, которые были воспитаны в духе на­
роднической идеологии в широком смысле этого поня­
тия, но вошли в литературу в тот период, когда
народничество переживало уже кризис своей деятельно­
сти, когда попытки работы в народе окончились неуда­
чей и ставка была взята исключительно на интеллиген­
цию. Соответственно этому в молодой беллетристике
80-х годов проблема интеллигенции стала основной, при­
чем в качестве центрального героя выдвинулась фигура
человека «больной совести».
Н овеллистика 80-х годов тесно соприкасается с со­
циальными романами И. С. Тургенева. В тургеневских
романах молодых беллетристов 80-х годов привлекала
прежде всего историческая злободневность, актуальность
. содержания, образы новых людей, воплощающих новые
общественные веяния. Вот что писал в середине 80-х го­
дов о романах Тургенева молодой В. В. Вересаев в своем
дневнике :
«Под словом «исторический роман» я понимаю со­
вершенно иное, чем все. «Князь Серебряный» - роман
прагматический, а не исторический. . . . «Война и мир» не исторический, а психо-аналитический роман .
. . . Романы Тургене ва - все романы исторические, по­
тому что они способствуют историческому пониманию
и изучению известной эпохи» 1 .
«Белинский и особенно Добролюбов оставались для
меня высшими авторитетами, а Тургенева я любил фана­
тич!ю», - св идетельствует В. Г. Короленко о своих юно­
шеских умонастроения х начала 70-х годов (ИМС, кн. 1 ,
гл. ХХХIП).
«Что за прелесть ! - писал о романе « Новь» В. М.
Гаршин. Я не понимаю только, как можно было, живя
постоянно не в России, так гениально угадать все это» 2.
Демократ ическая беллетристика 80-х годов, с одной
стороны, усилила эти черты историзма тургеневской ма­
неры, с другой - заметно упростила их, отчасти ослабив,
-

1

В е р е с а е в В. Воспоминания. М., 1 936, с. 226.
Г а р ш и н В. М. Полн. собр. соч" т. 3. М. - Л. , «Academia»,
1934. с. 1 09.
:>

52


а отчасти и вовсе устранив темы личные, бытовые, се­
мейные, любовные.
Непосредственная и почти ничем не осложненная
передача общественных переживаний, чрезвычайное обо­
стрение собственно идеологических мотивов, социальная
лирика .в ее чистом виде - вот что становится характер­
ной особенностью новеллы 80-х годов.
Здесь нужно оговорить одно немаловажное обстоя­
тельство : не столько социальные конфликты сами по се­
бе интересуют молодых беллетристов 80-х годов, сколь­
ко трагедия их восприятия. Социальное зло предстает
в произведениях этих писателей прежде всего как пред­
мет переживаний и размьшшений центрального героя.
Этот субъективизм шел от «больной совести» народолю­
бивого интеллигента, от уязвленной общественн.ы ми не­
правдами психики его. Отсюда в новелле 80-х годов пре­
обладаА:ие лирического тона, отсюда же возрастающая
роль тревожных раздумий, споров, бесед, диалогов на
общественно-политические темы, что подч ас создавало
особый тип как бы разговорного рассказа. Иногда на
первый взгляд эти диалоги были по необходимости от­
влеченны ; но эта умышленная отвлеченность не только
не ослабляла злободневности произведения, но скорее,
напротив, придавала ту особую остроту и действенность,
которой обладает всякий эзопов язык, легко поддающийся расшифровке внимательного читателя.
.
Все это порождало и своеобразное резонерство в де­
мократической новелле 80-х годов, выражающееся,
с одной стороны, в совп адении положительного героя
с самим автором, а иногда в прямой подмене положи­
тельного героя автором-рассказчиком и, с другой сто­
роны, - в четком разграничении персонажей по их со­
циальному самоопределению и общественным взгляда м.
В одном из рассказов А. Осиповича-Новодворского эта
тенденция выражается в такой форме :
«В романе, претендующем на современное значение,
положительный герой должен быть героичным, вернее,
он непременно будет таким.
- А отрицательный ?
- Отрицательный предпола гает ясное представление
о положительном и освещает его с другой стороны» 1.
Таковы, в очень конспективных чертах, характерные
1 Осипович-Н оводворский
записки, 1 88 1 , № 4.
53

А.

Роман. - Отечественные


особенности радикалыю-де;1.10кр;:пической беллетристики
80- х годов.
Короленко уже в первои свеем рассказе «Эпизоды из
жизни искателя» попыт�1лся сделать некотсрый шаг впе­
ред в разработке этого пша рассказа. Он строит свое
произведение также на прямом противопоставлении пер­
сонажей различного идейного склада. Но в противопо­
л ожность многим своим современникам он в группиров­
ке персонажей избегает прямолинейных и примитивных
противопоставлений. В юношеск ом рассказе Короленко,
как мы это видели ранее, друг другу противопоставлены
не только рассказчик и помещик Голубев, но также мо­
лодой искатель и его идейные друзья, которые в то же
самое время являются и его противниками. Этот антаго­
низм между положительными героями играет в его рас­
сказе очень важную роль, именно в этой коллизии зало­
жен основной идейный замысел рассказа. Таким обра­
зом, общий рисунок всего произведения в раннем
рассказе Короленко, несомненно, тоньше и интереснее,
чем у многих его современников. Тем не менее, рассказ
в целом непосредственно входит в орбиту традиционной
манеры молодой беллетристики 70- 80-х годов. Прежде
всего следует отметить, что отвлеченная идеологичность,
о которой говорилось в ыше, празднует в юношеском
опыте Короленко свою полную победу. Рассказ построен
на психологии «искания» нового жизненного пути, на по­
исках общественной ориент ации ; но что именно толкну­
ло героев Короленко на путь исканий, где те черты ре­
альной действительности, от которой его герои отталки­
ваются, какие реальные противоречия окружающей жиз­
ни определили радикализм этих поисков, - все это,
в конце концов, скрыто от читателя, и если вырисовы­
вается перед ним, то в самых общих и суммарных
очертаниях.
Рассказ «Чудная» - это уже заметный шаг вперед
в развитии художественного мастерства Короленко.
Образ ссыльной барышни - большое достижение не
только для самого Короленко, но и для русской литера­
туры конца 70-х и начала 80-х годов. Тип активного ре­
волюционера - редкость в демократической литературе
того времени. В карикатурном и злобно-опошленном ви­
де этот образ появлялся в произведениях реакционных
беллетристов ; что же касается демократической литера­
туры, то там этот образ только угадывался, подавался
намеками, иногда смутно вырисовьmался в разговорах
54


действующих лиц, иногда разрабатывался в духе тоrо
эзопова стиля, который, по необходимости, столь прочно
укоренился в литературе 70-х годов. Чаще всего этот
образ замещался другим, менее определенным, но все же
напоминающим облик настоящего героя.
Упомянутый выше А. Осипович-Новодворский, ко­
торый является не только значительным представителем
молодой демократической литературы 80-х годов, Н()
также ее теоретиком и экспериментатором, в цитирован­
ном выше рассказе построил даже схему произведе­
ния, основанного на замещении главного действующего
лица.
«Жила-бьша некоторая девица, которая захотела че­
го-то и стала стремиться куда-то. И уж так захотела
и так стала стремиться, что умерла от чахотки».
- Вот вам и роман, - говорит герой Новодворского,
предлагая своей собеседнице разработать этот сюжет.
Но будущая писательница не удовлетворена и требует
ответа, к чему же, собственно, стремилась эта вообра­
жаемая девица. Тот предлагает ей взять в качестве цели
стремлений героини проектируемого романа хотя бы
устройство благотворительной кухни для бедных.
« - Перестаньте смеяться. Это начало раздражать
меня.
- Я не смеюсь. Но не могу же я показать вам на­
стоящую героиню. Ведь эта героиня начнет, пожалуй,
такие фразы пущать, такого ей захочется, что публично
нам с вами и говорить было бы неловко».
Итак, «некоторая девица», по мысли А. Осиповича, это только бледный намек на тот тип, который он хотел
бы рекомендовать своим единомышленникам.
Это была одна форма замещения. Другой путь вел
к созданию аллегорических образов, вроде «Attalea prin­
ceps» Гаршина. Аллегорические образы подчас выступа­
ли и в бытовой оболочке, как, например, у того же
Гаршина фигура безумца в «Красном цветке», но все же
это было замещение, аллегория, символизация.
В рассказе «Чудная» Короленко сломал эту традицию
«замещения» : он показал образ революционерки совер­
шенно открыто, недвусмысленно, без недомолвок, во
весь рост. Но, как говорилось выше, Короленко решал
в своем рассказе не вопрос о законности и неизбежности
революционной борьбы ; он решал спор внутри револю­
ционного лагеря - о линии поведения по отношению
к народу, «Не ведающему, что творит». Поэтому-то, на55


делив свою героиню всеми качествами, которые делали из
нее стойкого, самоотверженного и негнущегося борца
с самодержавием, Короленко показал ее все же не со сто­
роны революционного действия.
Сознательно сузив сферу приложения революционных
свойств характера своей героини, ограничив функцию ре­
волюционного образа рамками внутреннего спора, Коро­
ленко неизбежно должен бьm ввести в рассказ фигуру
<<резонера».
Если в первых произведениях Короленко продолжает,
правда, по-своему, традицию молодой радикальной ли­
тературы 7 0 - 80-х годов, то уже в следующем своем
очерке «Ненастоящий город» он тесно соrq>икасается
с крупнейшим писателем старой демократической
школы - с Глебом Успенским. Короленко сам говорил
о своем подражании Успенскому в рассказе «Ненастоя­
щий город». Действительно, сильное влияние этого при­
знанного и любимого радикальной молодежью писателя
на молодого Короленко не подлежит сомнению. Он
перенимает манеру «Нравов Растеряевой улицы» и дру­
гих очерков Успенского, с мелкими сценами, с рядом от­
дельных фигур, не связанных сюжетно друг с другом,
с самостоятельными рассуждениями автора по поводу
изображаемых лиц и явлений и т. д.
Эта узаконенная Успенским манера давала автору
большой простор для выражения своих мыслей, для чет­
кого определения своей идейной позиции и в этом отно­
шении бьша чрезвычайно привлекательна не для одного
только Короленко. Мы помним, что стремление к публи­
цистичности, к идейной четкости определяло манеру
творчества большинства писателей его поколения и его
ориентации.
Много лет спустя после своих ранних опытов Коро­
ленко, выражая свое недовольство первой редакцией
«Слепого музыкш-:та», так определял причину своих не­
удач : «Многое, что нужно было сказать образами, сказа­
но формулами. Художественная совесть терзала меня за
это». Освободиться от формул в чисто беллетристиче­
ском произведении - таково постоянное стремление Ко­
роленко-художника. Многократно перерабатывая свои
произведения, он ставил перед собой именно эту цель.
Это была, разумеется, очень нелегкая задача, поскольку
чистота и прозрачность идейного замысла была также
одним из основных требований его художественной
совести.
56


Настоящий семидесятник, он умел прозаически изло­
жить содержание и разъяснить идейный смысл каждого
своего произведения и охотно это делал даже по отноше­
нию к таким, например, вещам, как «Огон ьки » или
«Иом-Кипур». Естественно, что формулы появлялись
у него из желания возможно точнее раскрыть идейный
смысл произведения. Но в то же время, фанатический по­
клонник Тургенева, он не захотел, подобно Глебу Успен­
скому, сделать соединение формул и образов художе­
ственным методом своей беллетристической работы.
Поэтому он тщательно отграничил и отделил как бо­
ковую ветвь своего творчества такой жанр, внутренняя
логика которого оправдывает соединение образов и фор­
мулировок - именно, художественный очерк ; с этим
жанром он не расставался на всем протяжении своего
творчества, стараясь в то же время сохранить чистоту
образной системы в собственно-беллетристических про­
изведениях. Но это ему далеко не всегда удавалось. Фак­
тически в «Эпизодах из жизни искателя» и в «Чудной»
формулы все же имеются, только в замаскированном ви­
де : в виде диалогов на общественные темы, причем один
из собеседников непосредственно говорит от лица авто­
ра. Появление Рязанцева в «Чудной», как видно из преды­
дущего, проди ктовано именно необходимостью ввода в по­
вествован ие жи вого источника авторских формулировок.
За т о жанр о черка давал возможность автору обой­
тись без это й маскировки. «Формулы» заняли здесь
свое естесшсшюе и вполне законное место. В этом смыс­
ле обращен ие Короленко к художественному очерку по­
сле новеллистических произведений вполне за к ономерно.
В новеллистическом жанре этот антагонизм образов
и формул впервые был преодолен в «Сне Макара». Фа н ­
тастический эл емент , поя в ившийся в расска > е, заступил
место п ря м ы х авторских рассуждений.
Картин а сна, в оплощающая надежды и п редчувствия
автора, раз раб отан а в духе сказочной фантастпки . Э то не
психологич еская к артина сн овиден ия , с подсозн ате,'! ь н ы­
ми ассоциациями, с алогизмом представлений , с неул о­
вимым и переходами от одной смутной картины к дру­
гой. Напротив, весь эпизод сна чрезвычайно детализо­
ван, но подчинен логике сказочно-фантасти ч еского по­
строения. Это не столько реальный сон самого Макара,
сколько «сон» его автора, символизирующий неизбеж­
ность торжества социальной справедливости. От Макара
идет только этнографичность представлений, все ост аль57


ное - это преднамеренное авторское отступление от быто­
вой правды.
Так, критика отмечала уже, что психологией сна ни­
как нельзя обосновать язык и стиль речей невежественно­
го Макара на суде великого Тойона. Но все дело именно
в том, что автор с этим как раз мог и не считаться, пото­
му что самый факт воскресения М акара задуман им как
некое ожидаемое чудо, ломающее все наши обычные
представления о забитом крестьянине. Возрождение Мака­
ра относится не к н ынешнему дню, а к грядущим време­
нам, поэтому бытовая правда была здесь недостаточна.
П оэзия «надежды» требовала лишь реалистического обо­
снования возможности самого «чуда», а ожидаемое осу­
ществление этой возможности должно было быть изо­
бражено в тонах торжественных, величавых, романтиче­
ских. П о мере того как приближается преображение
Макара, действительность теряет свои реальные очерта­
н ия, романтические тона все заметнее окрашивают пове­
ствование и достигают особой силы в картине солнечно­
го восхода, подготовляющей финальную сцену суда.
В первой части рассказа, где Макар еще весь в ны­
нешнем дне, пейзаж строго реалистичен, скуп и холоден.
«Луна поднялась уже высоко. Большая Медведица
стала опускать хвост книзу. Мороз крепчал. По време­
нам на севере, из-за немного полукруглого облака, вста­
вали, слабо играя, огненные столбы начинавшегося се­
верного сияния».
Но вот близится час торжества Макара, и природа
чудесно преображается, как бы предсказывая все то неви­
данное, что произойдет позднее.
«Теперь стало светло, - гораздо светлее, чем при на­
чале ночи. Это происходило, конечно, оттого, что они
были гораздо бл иже к звездам. Звезды, величиною ка­
ждая с яблоко, так и сверкали, а луна, точно дно боль­
шой золотой бочки, сияла, как солнце, освещая равнину
от края и до края».
И , наконец, это просветление природы завершается
патетической картиной восходящего солнца, разогнавше­
го тьму и туманы и озарившего необъятную равнину по­
бедным сиянием ослепительного света. Теперь торжество
и победа той надежды, которая маяч ила, «как звездочка
в тумане», в душе Макара, предсказаны уверенно, зримо
и окончательно.
Романтическая струя в «Сне Макара» не противоре­
чит общему реалистическому тону произведения, а лишь
58


дополняет его. Макар сегодняшний, темный, забитый
и опустившийся, обрисован трезво реалистически. Огра­
ничься Короленко этим, мы и тогда имели бы произведе­
ние, далекое от сентиментальной идеализации и сусаль­
ности в духе Златовратского. Н о своеобразие Короленко
заключалось в том, что, расставшись с туманностями
правоверного народничества, он не отрешился, подобно
многим восьмидесятникам, от надежды на возрождение
народа, несмотря на то, что пути к этому возрождению
были неясны для писателя. Это своеобразие взгляда Ко­
роленко на действительность определило и особенности
художественной структуры «Сна Макара».
В этом произведении Короленко отказался частично
от бытовой правды ради правды ожидаемой, скрытой
в тех возможностях, которые он усмотрел уже сегодня
и в дальнейшее развитие которых не переставал верить.
Введение в рассказ элементов романтической фантасти­
ки, выражавшей предчувствия и надежды автора, устра­
няло необходимость дополнять изображаемую реаль­
ность авторскими рассуждениями и логическими форму­
лировкам и.
Бытовая правда, освещенная светом романтических
предчувствий и надежд, легла в основу многих произве­
дений Короленко. Таковы прежде всего рассказы о си­
бирских бродягах. В образах этих отщепенцев общества
Короленко отчасти увидел те черты, мощного проявле­
ния которых он только ожидал в своем Макаре. Это бы­
ли черты стихийной сu:лы, свободолюбия и активности.
В сибирских рассказах, о которых речь будет ниже, ро­
мантика социального оптимизма, надежды и нетерпели­
вого предвосхищения соединилась с поэзией «вольной
ВОЛЮШКИ».
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Сибирские впечатления оплодотворили творчество
Короленко на многие годы. За время якутской ссылки
( 1 882 - 1 884) он начерно набросал рассказы «Соколинец»,
«Марусина заимка», «В дурном обществе» и другие. Н о
это было лишь накоШiение материала ; обработка
и оформление его начались уже позднее, в нижегород­
ский период, когда старые впечатления осветились све­
том новых настроений.
Итоги пережитого и передуманного за годы ссьшки
Короленко впоследствии сформулировал так :
59


«Я был человек моего мечтательного поколения
и вместе с другими искал того «пупа землю>, того ры�
чажка, которым землю можно было повернуть в ином,
б олее разумном направлении, и того Микулушку, ко­
торый готов был исполнить эту важную работу.
К счастью или несчастью, объехав, а отчасти и обойдя
добрую часть земного шара, мы не нашли ни земной тя­
ги, ни крестьянского сына Микулушки. Убедиться в этом
было очень трудно и неприятно, а жить после этого еще
труднее. Однако, по свойственной ли мне стихийной жиз­
ненной силе, или по другим причинам, я все-таки не рас­
сорился окончательно с жизнью и не рассердился на зем­
ной шар за то, что он не любит резких поворотов
в своих движениях. Я пришел даже, после разных коле­
баний и рефлексий, к заключению, что жизнь в самых
темных своих проявлениях, в своих наиболее ничтожных
представителях есть дело глубоко осмысленное и святое.
И если в моих глазах несколько (далеко не так уже
много, впрочем) потеряли в своем значении некоторые
рациональные схемы, зато сильно выиграло и осмысли­
л ось многое, что я прежде считал чисто бессмысленным
И СТИХИЙН ЫМ » .

Жизнь вместо стройного концерта представлялась те­
перь Короленко «могучим грохотом и гулом морского
прибоя, в котором, однако, есть своя гармония». И в эту
гармон ию Короленко реш ил внести «всю свою мысль . . .
и негодование, и борьбу, и надежды. А там - пусть бу­
дет то, что должно создаться из 13сех мыслей и всех на­
дежд, сложенных вместе».
Итак, в сознании Короленко к началу нижегородского
периода потускнели некоторые рациональные схемы ста­
рого народничества. «Далеко не так уж много, впро­
чем», - с видетельствует он, ограничивая тем самым сте­
пень своего отхода от прежних теорий. И действительно ,
неизжитая власть старых схем сказалась хотя бы н а
первых нижегородских впечатлениях писателя. Нижний
сразу поразил и разочаровал Короленко ритмом и сти­
лем жизни торговог о города.
«Кремлевская стена - старая и запущенная, затеря н ­
ная под пристройками казенных зданий, и аккуратный
хищник, гостиный двор - это действительно две наибо­
лее характерные особенности старых приволжских горо­
дов . . . Только последний - настоящий хозяин города, ко­
торый по б ольшей части даже и называется «базаром».
Нижний базар - над рекой, а на горе - базар верхний . . .
60


Н о всюду все-таки - «базар» и печать торговли" .». - Та­
ково было первое впечатление от Н ижнего, сразу разоча­
ровавшее Короленко и заставившее его ощущать себя чу­
жим и растерянным среди этой враждебной торговой
суеты большого приволжского города.
Все это, как видим, шло еще от старого, от старых
схем. Но было и новое. Это, прежде всего, интерес и со­
чувствие ко всякому стихийному и бессознательному
протесту против сложившегося и узаконенного веками
размеренного строя жизни легального «порядочного» об­
щества. В этом отношении чрезвычайно показательна
встреча Короленко с пьяницей и дебоширом, ворвавшим­
ся к нему в комнату гостиницы. Разумеется, ничего им­
понирующего не представляла собою эта фигура провин­
циального скандалиста и пьяного озорника, сажающего
забавы ради во время городского rуляния околоточного
на корову 11 избивающего помошника прокурора. И все
же кое-что в нем затронуло писателя, а именно, его от­
вращенпе к провинциальному «обществу», блудным сы­
ном которого он и сам является.
«"Общество", - с презрением сказал Вася. - Сборище
подлецов и забулдыг, как и мы грешные . . . »
И вот, перебирая впечатления первого своего дня
в Н ижнем, впечатления угара и бессмыслицы, посреди
холодного потока чужой и несимпатичной жизни, Коро­
ленко замечает, что его мысль как-то все чаще и упорнее
возвращается к той же колоритной фигуре провинциаль­
ного озорника. «Неуже.1и в ЭТО!\! забулдыге и скандали­
сте, так откровенно п резко отзывающемся о своем же
«обществе», я нашел наиболее родственные точки сопри­
косновения. Или это говорит во мне озлобленность к чу­
жо11лу и х олодному городу ?"» Этим вопросом и заканчи­
вается рассказ о первом дне в Н ижнем 1.
НевОJ1ы1ая стыд.1 : ивая симпатии к забулдыге и ск а нда­
листу - не случайность у Короленко. То, что раньше
представлялось ему бессмыслицей и нелепостью, п::!1ерь
приобрело интерес и ценность. Фигура. отщепенца обще­
ства, нырш:шшегося или выброшен н ого из устоявшегося
быта, освет илась новым светом и приобре:Jа свое место
и свою роль в том нестрой ном и могучем грохоте мор­
ского прибоя, каюпл представлялась теперь Короленко
жизнь. Разум:сется, фигура Васи или образы людей ему
' К о р о л е н к о В. Г. Десять лет в провинuии. - Полн. собр . .соч.
(посмертное), т. 1 5, с. 1 64 - 1 65, 1 69, 1 74, 1 78.
61


подобных не могли стать единственными носителями тех
черт стихийного и на первый взгляд случайного протеста
и свободолюбия, которые связывались с представлением
об отщепенце общества.
Сибирская жизнь в изобилии давала Короленко го­
раздо б олее интересные и значительные образы этого ро­
да . Это были, прежде всего, типы сибирских бродяг, на­
стоящих изгоев и париев, вырванных из общества вполне
и окончательно, не имевших ни возможностей, ни путей
к возвращению в отвергнувшую их среду. Это были лю­
ди близкие к народу и одновременно далекие от него ;
обиженные и в то же время обидчики ; страшно угне­
тенные и, вместе с тем, своеобразные хищники, люди,
как бы воплощающие собою упрек обществу и все же от­
талкивающие своими антисоциальными инстинктами.
Впервые бродяги появляются у Короленко в рассказе
«Убивец» ( 1 882), но там они еще не играют главной ро­
ли. Ко времени написания этого произведения Королен­
ко находился еще в периоде увлечения «народной муд­
ростью», которую он, как мы помним, думал найти
в среде крестьян-<шравдоискателей» и сектантов. Есте­
ственно, что героем рассказа становится Федор Силин,
искатель праведной жизни и праведных людей. Бродяги
выступают как его враги и ненавистники, на пути ко­
торых стоит этот честный и мужественный защитник их
жертв. Бродяги рисуются в этом рассказе как жестокие
хищники и грабители, возбуждающие ненависть населе­
ния, которое сравнивает их с голодными хищными
птицами - бакланами.
« Вот и мещанишки эти . . . - те же бакланы. Ни у них
хозяйства, ни у них заведениев. Землишку, слышь, какая
б ыла и ту летось продали. Теперь вот· рыщут по доро­
гам, что тебе волки, житья от них не стало» - так пре­
зрительно и гневно отзывается о бродягах один из си­
бирских ямщиков. Бродяги в рассказе «Убивец» - это
разбойничья банда, пользующаяся к тому же полнейшей
безнаказанностью благодаря стачке с местными властя­
ми. В них нет даже разбойничьей удали и молодечества.
Их атаман К остюшка - это трус и жестокий подстрека­
тель, обдельmающий свои темные дела чужими руками.
Так обрисована бродяжья шайка в целом. Но и здесь Ко­
роленко делает исключение для одного из этих бродяг.
Иван 38 лет, убивший Федора Силина, наделен черта­
ми своеобразной сложности. Без нужды он преступно
убил человека, ничем перед ним не провинившегося, но
62


в то же время он глубоко потрясен и возмущен той звер­
ской расправой, которую учинил над Федором Силиным
Костюшка. В порьmе возмущения он выдает своего ата­
мана, но решительно отказьmается от дальнейших пока­
заний о своих сообщниках. Автор не раскрьmает перед
читателями истории этого бродяги, но дает почувство­
вать в нем следы какого-то надлома и давней озлоблен­
ности. «Такая уж моя линия», - говорит он о себе
с мрачным фатализмом и затем прибавляет : «Потому
как мы с измальства на тюремном положении . . . » Замет­
но, что он мог бы предъявить большой обвинительный
акт за свое положение властям земным и даже небесным.
На упоминание о боге он отвечает со злобной усмешкой :
«Давненько что-то я с ним, с богом-то, не считался . . .
А надо бы. Может, еще з а ним сколько-нибудь моего за­
моленого осталось . . . »
Мрачный трагический колорит в портрете бродяги
еще усиливается благодаря сопоставленv.ю его с грубыми
и алчными представителями местной полицейской вла­
сти.
Если в рассказе «Убивец» мы видим только намек на
возможность некоторой романтизации сибирского бро­
дяги, то в рассказе «Соколинец» ( 1 885) этот образ осве­
щен ярко романтическим светом.
Бродяга, с которым в глухую морозную ночь судьба
сводит автора, сразу выступает перед читателем как че­
ловек недюжинный. Уже внешность выдает в нем роман­
тического героя. «Черные выразительные глаза его кида­
ли быстрые короткие взгляды. Нижняя часть лица
несколько выдавалась вперед, обнаруживая пылкость
страстной натуры, но бродяга давно уже привык сдер­
живать эту пылкость. Только легкое подергивание нижней_
губы и нервная игра мускулов выдавали по временам
беспокойную напряженность внутренней борьбы».
История его побега с товарищами с сахалинской ка­
торги - это целая эпопея отчаянной борьбы за волю, это
повесть о невероятных трудностях, почти сверхчеловече­
ской хитрости, изворотливости и упорства в стремлении
пожить человеческой жизнью, подышать вольным возду­
хом тайги.
В своем стремлении к свободе Василий не одинок : его
товарищи, так же как и он сам, неудержимо следуют
«призьmам тайги». И не только смельчаки, решившиеся
на побег, но также и их товарищи, остающиеся на Саха­
лине, одержимы тем же настроением, что и беглецы.
63


«У всякого арестанта живуче какое-то инстинктивное
сочувствие смелой попытке вырваться из глухих стен на
В ОЛ Ь НуIО В ОЛЮ » .

Отсюда вырастает своеобразная бродяжья солидар­
ность, дух товарищества, заставляющий всех помо­
гать смельчакам, отсюда же суровые правила чести и
те неписаные жестокие законы, на основании которых
серое кандальное о бщество казнит своих отступни­
ков.
Самые яркие романтические черты бродяжьей воль­
ницы собраны Короленко в образе Бурана : неукротимое
свободолюбие, которое может потускнеть, но никогда не
угаснет ; необходимые для бродяги физические качества,
выработанные долгой жизнью («весь изомрет, а ноги-то
все живы, - идет себе с ноги на ногу переваливается») ;
чувство долга, ответственности перед товарищами и лю­
тая бродяжья тоска.
Василий теперь оседлый житель, у него свое хозяй­
ство, живет он «честно и благородно», имеет хорошего
конька, корову, бычка по третьему году, пашет землю,
пользуется уважением соседей и понимает, что это гораз­
до лучше, нежели воровать или «наипаче еще разбойни­
чать». Все это так, но когда ночью в далекой якутской
стороне он встречается с молодым политическим ссыль­
ным, в котором без труда узнаются черты автора, то
б ывший бродяга рассказывает не о нынешнем своем бла­
гополучии, которым, впрочем, гордится, а о своем побе­
ге с Соколиного острова, как называют Сахалин аре­
станты. Василий - соколинец, и недаром это прозвище
вызывает в сознании образ сокола : сокол - птица сме­
лая, вольная и хищная. И у героев рассказа Короленко
ярко проявляются свободолюбие, удаль, молодечество
и - одновременно - жестокость. В ту самую ночь, когда
пароход с арестантами плыл по Японскому 1--юрю на Са­
халин, «серое кандальное общество казнило своих от­
ступников», и в этом страшном деле, возможно, при­
н имал участие и сам Василий. Старик Буран, опытный
бродяга, дважды бегавший с Сахалина, согласился со­
провождать новую партию беглецов, но под влиянием
старческих немощей и мрачных предчувствий в послед­
ний момент чуть было не смалодушествовал и тем едва
не подвел под плети своих товарищей, но ему напомнили
про суровые законы артели. Впрочем, старый бродяга
и сам знал, что его ожидает за вину перед товарищами.
«Знаю, - сказал Буран сумрачно, - сделают крьШ1ку, по64


тому что стою. . . Не честно старому бродяге помирать
такою смертью».
Автор знает правду о своих героях и рассказывает
о ней без сентиментальничанья и без дешевого морали­
зирования. Он знает, что официальный закон не менее
суров к ним, чем их собственные неписаные правила, что
за провинности и неподчинение их ожидает порка, а иной
раз и расстрел, а в случае бунта на пароходе командиру
стоит только крикнуть в машинное отделение несколько
слов команды и оттуда в арестантское помещение будут
пущены струи горячего пара, точно в щель с тараканам и.
В рассказе Василия о побеге есть потрясающий эпизод
о том, как беспощадно расправились беглецы с солдата­
ми на кордоне, но ведь и те хотели их накрыть сонными,
«как тетеревей». Да и вообще, как наставляет своих то­
варищей Буран, «кордону-то, небось, с нашим братом
возиться некогда . . . Где увидел, тут уложил с ружья - и
делу конец».
Недаром бродяги говорят о себе : «Едим прошеное,
НОСИJ\1 брошеное, помрем - и то в землю не пойдем».
И хоть говорят они подчас такие слова, чтобы разжало­
б ить слушателя, но про себя твердо знают, что это су­
щая правда, что «так оно и по-настоящему точка в точку
выходит». Знают они также, что если даже их стремление
повидать родину осуществится и их сказочное упорство
увенчается успехом, то все равно счастье возвращения
в родные места будет очень недолгим : там их «всякая
собака за бродягу знает. А начальства-то много, да на­
чальство-то строго . . . Долго ли на родине погуляешь опять тюрьма !»
Вот почему герои «Соколинца» - ш9ди великой то­
ски. «Ох и люта же тоска на бродягу живет !» - с глубо­
ким чувством восклицает Василий. И все-таки надежда
никогда не оставляет их, а в способности сохранить на­
дежду даже вопреки неумолимым обстоятельствам за­
ключена великая жизненная сила. Сибирский бродяга,
как сказано в одном из очерков Короленко, - это « . . . во­
площенная надежда, ее носитель, ее рыцарь». И рассказ
Василия поэтому запечатлелся в уме автора не труд­
ностью пути, не лишениями, не лютой бродяжьей то­
ской, не жестокостями жизни и людей, а поэзией «воль­
ной волюшки», «призывом раздолья и простора, моря,
тайги и степю>. Этот яркий романтический свет, который
бросает Короленко на все события и перипетии рассказа,
появляется в предпоследней главе, но возникает он не
3

Г. А. Бялый

65


внезапно, а подготавливается всем ходом повествования
и связан он не только с героями бродяжьей эпопеи, но
и с автором-повествователем - человеком, в уме и серд­
це которого заключены возможности и силы, нужные
для того, чтобы поднять очерк из жизни сибирских бро­
дяг на пьедестал высокой романтики.
Уже в самом начале рассказа возникает образ челове­
ка, погруженного в глубокую тоску на чужбине, в якут­
ской юрте, среди ночного мрака, когда подавленное, но
неотвязное горе «явственно шепчет ужасные роковые
слова : "навсегда. . . в этом гробу, навсегда ! .. "». Молча­
н ие, мрак, одиночество, холод и жуть, притаившаяся
ночь, «охваченная ужасом - чутким и напряженным», все эти романтико-символические образы рисуют душев­
ное состояние человека, доведенного почти до отчаяния
впечатлениями мертвящей действительности. И вместе
с тем душа этого человека открыта и для других,
светлых впечатлений. А втор разжигает огонь в камельке,
что-то яркое, живое и торопливое врьmается в юрту, все
чудесно преображается, образы мрака и смерти сменяют­
ся символами· веселого огня и радостного воскресения.
Свет побеждает тьму, пусть только на время, но все-таки
побеждает. П обеда света, значит, возможна.
В этот момент и появляется бродяга Василий, человек
иного склада характера, иного социального облика,
и оказывается, что, несмотря на внешнее спокойствие, он
тоже одержим тоской, неудовлетворенностью, горьким
сознанием, что «наша-то сторона, Расея», далеко и что
серая жизнь, которую он ведет здесь, не для него. Потом
автор понял, что из глубины души в бродяге подыма­
лись уже призывы тайги и его манила уже «безвестная,
заманчивая и обманчивая даль». У автора с героем есть
внутреннее родство, они оба - люди романтического
склада души, люди б ольших надежд и ожиданий. Коро­
ленковские бродяги, в особенности Василий и Буран,
многое понимают и многое чувствуют. Когда Василий
говорит : «Каменный берег весь стоном стонет, море на
берег лезет», - то в этой простой фразе слышится голос
поэта, наделенного чутьем природы. Вспомним и рассказ
о том, как бродяги прощаются с могилой их вожака Бу­
рана : «Оглянулись все, сняли шапки . . . За нами, сзади,
Соколиный остров горами высится, на утесике-то Бура­
нова кедра стоит. . . ». Этот напевный голос народного
сказителя, по стилю, настроению и гуманному чувству
близкий сердцу автора.
66


И все-таки автор отделяет себя от своего героя. Он
сохраняет свою самостоятельность, он чувствует, что ге­
рой его борется только за л ичное свое счастье, что он че­
ловек стихийных порывов, а не сознательной мысли.
И хоть автор понимает душой и ценит умом стихийное
и сильное своей непосредственностью стремление угне­
тенного человека вырваться на свободу, подышать воль­
ным воздухом тайги, но куда приведет эта вырвавшая­
ся на свободу энергия и сила, он сказать не может.
«Куда ?» - спрашивает он и после тревожного раздумья
повторяет свой вопрос : «Да, куда ? .. », - но ответа не
дает. О Василии мы знаем только, что он бросает свое
хозяйство и снова уходит в тайгу вместе со старым това­
рищем,
который
занимается
теперь
чрезвычайно
опасным и сурово караемым промыслом - доставкой
спирта на прииски в обмен на золото. Словом, автор не
идеализирует бродягу, который своим рассказом о побе­
ге так сильно взбудоражил его, но он верит, что и в
мертвящих условиях жизни в душе человеческой не уга­
сает надежда на лучшую долю, что свет во тьме светит
и тьма не обнимет его.
В молодости на Короленко оказал сильное влияние
Добролюбов. В статье «Забитые люди» ( 1 86 1 ), посвящен­
ной Достоевскому, критик говорил о том, что большая
часть униженных и обездоленных людей, которых счи­
тают пропавшими и умершrпvш нравственно, «все-таки
крепко и глубоко, хотя и затаенно даже для себя самих,
хранит в себе живую душу и вечное, неисторжимое ника­
кими муками сознание собственного человеческого права
на жизнь и счастье» r. Эти слова учителя молодости Ко­
роленко могли бы быть поставлены эпиграфом к «Соко­
линцу».
В архиве В. Г. Короленко сохранилась первоначаль­
ная черновая редакция рассказа, относящаяся к амгин­
скому периоду 2. Вся фабула рассказа в этой редакции
уже имеется, но рассказ в целом разработан заметно
в иной окраске по сравнению с окончательным текстом :
здесь меньше лиризма и совсем почти нет романтизации
бродяжьего быта. Так, например, эпизод казни отступни­
ков арестантского общества изложен очень кратко
и чрезвычайно прозаично. «А на пароходе у нас случай
вышел - троих убили. - Арестантов ? - Да, за кляузы».
1 Д о 6 р о л ю 6 о в Н . А. Русские классики. М"
1 970, с. 346.
2 Архив В. Г. Короленко.

3*

67


И это все. Гораздо менее романтичен образ старого Бу­
рана, роль которого вообще не особенно велика. Так, он
не является знатоком и хранителем сахалинской тради­
ции ; об опасности, грозящей рассказчику и вынуждаю­
щей его к побегу, предупреждает не Буран ; не он же рас­
сказывает и о сахалинских порядках содержания арестан­
тов ; не он рассказывает и о приказчике Стахее Митриче,
спасенном некогда бродягами и ставшем благодаря это­
му их благодетелем. Эпизод его колебаний перед побе­
гом подан здесь опять-таки значительно прозаичнее.
«Пошел он опять в Дуй, зовет Бурана. Ты что же,
мол, это ? Зачем же ты людей под плети подвел ? Ведь
мне теперь только сказать ребятам - на клочки тебя ра­
зорвут. - Это верно, говорит, да вишь ты - я раздумал­
ся. А ты бы, мол, прежде раздумывался. Ведь ребята­
то четвертые сутки в кустах. Это, мол, как по-твоему. Ты
вот что : или ты у меня иди, или конец тебе сделаем, по­
тому что ты 1 2 человек на кобылу отправил. - Ну старик
повертелся. Вот что, у меня, говорит, и не запасено ниче­
го . . . » И т. д.
Здесь нет сознания своей вины, нет гордой и мрачной
реплики Бурана («нечестно старому бродяге помирать
такою смертью» и т. д.). Здесь Буран отправляется в по­
бег по принуждению товарищей. Словом, романтика
бродяжьего долга, своеобразной принципиальности и со­
лидарности, проникающая весь рассказ, здесь еще отсут­
ствует. Все это было привнесено позднее.
Совсем по-иному зазвучала у Короленко старая тема
на новом этапе его литературного пути. Он прекрасно
видит и бесплодность борьбы своих героев, и неве­
роятные страдания и горечь бродяжьей жизни, и даже не­
сомненную и страшную жестокость, на которую толкает
бродяг и х безнадежная борьба за освобождение. Но его
влечет теперь стихийное, инстинктивное, ничем не уга­
шаемое стремление к свободе, в какой бы среде оно ни
проявлялось и как бы далеко оно ни было от народной
мудрости.
В превосходном лирическом отступлении, введенном
в окончательную редакцию, он сам показывает и как бы
обдумьmает сущность и причины нового поворота «бро­
дяжьей» темы.
«Казалось, меня обдавал свободный ветер, в ушах ре­
вел рокот океана, садилось солнце, залегали синие моро­
ки, и моя лодка тихо качалась на волнах пролива». «И
почему, спрашивал я себя, этот рассказ запечатлевается
-

68


в моем уме - не трудностью пути, не страданиями, даже
не «лютою бродяжьей тоской», а только поэзией воль­
ной волюшки ? Почему на меня пахнуло от него только
призывом раздолья и простора, моря, тайги и степи ?»
Потому, очевидно, что в его уме теперь «несколько
потеряли в своем значенин некоторые рациональные
схемы, зато сильно выиграло и осмыслилось многое, что
(он ) прежде считал чисто бессмысленным и стихийным».
В дальнейшем образ сибирского бродяги у Короленко
усложняется, психологизируется и все б олее связывается
с общими вопросами социального строя. В рассказе «Фе­
дор Бесприютный» (1 887) дается именно такой услож­
ненный образ бродяги. Черты недюжинного, выдающе­
гося. необычного человека сразу привносятся в характе­
ристику Федора Панова, по прозвищу Бесприютный .
«Каторжная, скорбная дорога овладела в его л ице
недюжинной, незаурядной силой». Это бросается в глаза
уже при одном взгляде на его внешность. Его глаза гля­
дят на мир «каким-то особенным выдержанным взгля­
дом». «Казалось, человек, смотрящий этим странным
взглядом, знает о жизни нечто очень горькое . . . Но он
таит про себя это знание, быть может, сознавая, что оно
под силу не всякому».
Неудивительно, что он пользуется исключительным
авторитетом в арестантской массе, находящейся под
обаянием этого человека. Неудивительно, что его имя
гремит по всему огромному сибирскому тракту от Урала
до. Амура и об его ловкости и влиянии рассказываются
целые легенды.
В этом рассказе, при разработке образа бродяги, Ко­
роленко не ограничивается одной поэзией «вольной во­
люшки» и неукротимого свободолюбия, которая соста­
вляла содержание «Соколинца». Наряду с чертами
стихийного протеста в Федоре Бесприютном есть значи­
тельный элемент сознательности. К Федору Бесприютно­
му протягиваются нити от Федора Силина. Бес­
приютный размышляет глубоко и упорно над сложней­
шими «проклятымю> вопросами : о душе, о жизни,
о смысле человеческого существования. Он своим умом
доходит до вопроса о своей ответственности перед обще­
ством, и горький опыт собственной жизни, поставившей
его на каторжный путь, заставляет его решить вопрос
о л ичной ответственности в отрицательном смысле. Он
чувствует себя не ответчиком, а скорее обвинителем. Его
бешеная вспышка после встречи с добрым полковником,
69


ограниченным и самодовольным, с которым они вместе
начинали карьеру, каждый свою, - эта страшная вспыш­
ка рисуется автором, как вырвавшееся наружу затаенное
возмущение против тяжкой неправды общественных от­
н ошений. Ради того, чтобы осмыслить свой гнев, он
и ставит перед собою неразрешимые, «проклятые» во­
просы. «Жизнь оскорбила этого человека, - вот он вос­
стал, и он ставит эти вопросы, обращая их к жизни, тре­
буя у нее ответа».
Автор дает почувствовать, что его герой не примет
того ответа, который навязывают ему обстоятельства
и сама жизнь, он не придет к примирению, к терпению
и покорности. «Терпи, Федор, терпи, паренек. Ничего не
поделаешь», - учит его старый смирившийся бродяга Хо­
мяк. «Помутившийся от внутренней боли взгляд Федора
повернулся к Хомяку. - А ты, старый сыч ! Молчи, поротая собака . . . Что ? Думаешь, и я этак же ? И меня в девяносто лет . . . пороть . . . Н-нет же . . . - стукнул он кулаком по
нарам так, что дерево затрещало . . . »
Личная интеллектуальная симпатия автора к своему
новому герою подчеркивается тем внутренним родством,
которое он устанавливает между бродягой Бесприютным
и молодым интеллигентом-революционером, который
идет с ним в одной партии. Это родство устанавливается
не прямолинейно, не как дружба и даже не как родство
идей и стремлений. Здесь речь идет только о некоторых
проблесках взаимного понимания, о доверии бродяги
к интеллиrенту, о своеобразной бродяжьей «философию>,
ставящей те же «проклятые» вопросы, которые, по мыс­
ли автора, близки каждому человеку, вышедшему из со­
стояния примитивной непосредственности.
Чрезвычайно характерно, что, намечая некую бли­
зость своего героя к интеллигенту, Короленко в то же
время настойчиво отграничивает этого героя от кресть­
янской массы. Те свойства бродяги, которые так привле­
кают теперь Короленко, оказываются прямо противопо­
л ожными типичным свойствам крестьянина. «Глаза
Федора r лядели не с мужицкой наивностью,. в них замет­
на б ыла своег о рода интеллиr ентность». «Пройти столь­
ко, сколько прошел бродяга, в идеть стольких людей,
скольких он видел, - это своего рода школа, - и она-то
и дала ему этот умный, наблюдательный взгляд, эту не­
мужицкую улыбку».
Характерно и то, что если раньше герой-интеллигент
у Короленко в поисках опоры обращался к крестьянину70


сектанту, то теперь бродяга с чертами внутренней «ин­
теллигентности» тянется к интеллигенту-революционеру,
надеясь поучиться из его интеллигентской книжки «Во­
просы о жизни и духе» (Льюис), а о раскольничьей сек­
тантской мудрости отзывается с глубоким пренебреже­
нием : « . . . обман это, больше ничего».
Тема интеллигенции и народа играет значительную
роль в «Федоре Бесприютном». Помимо бытовых эпизо­
дов рассказа она возникает в аллегорическом сне моло. дого ссьmьного. Он видит толпу людей, бьющихся
в темном лесу в поисках выхода. Им стремятся помочь
идущие вместе с ними люди, свободные от тяжелого фи­
зического труда, у которых глаза острее и слух чутче.
«Одних неодолимо влекло вперед представление
о стране простора и света, других манил мираж близости
этой страны, третьим надоело тянуться с «презренною
толпой, которая только и знает, что спать да. работать
руками», четвертым казалось, что все идут не туда, куда
надо. Они надеялись разыскать путь своими одинокими
усилиями и, вернувшись к толпе, сказать ей : вот близкий
путь».
У них у всех выработался свой язык, свои знаки, по­
нятные другим искателям, и они оставляют свои заруб­
ки, свои знаки, понятные посвященным. Но вот од­
нажды, когда все спали, поднялся один человек из толпы
и тоже пошел в чащу, но он не знает условного языка ис­
кателей, и мрак кажется ему еще глубже. «Зачем он под­
нялся, что его разбудило ?» Ответа на этот вопрос пока
нет. В его чертах ссыльный узнает что-то знакомое. Ви­
димо, это Федор Бесприютный. В то время, когда перед
ссьmьным развертывались во сне его видения, Федор
в самом деле не спал, он сидел, склонившись над книгой,
которую ему дал почитать молодой искатель, и на лице
старого бродяги было выражение тоскующего недоуме­
ния. Автор трезво осознает, что время полного взаимо­
понимания между Федором и передовыми искателями из
интеллигенции еще не наступило.
Картина сновидения в «Федоре Бесприютном» близко
напоминает аллегорию леса в статье Добролюбова «Что
такое обломовщина?» ' · Там тоже толпа блуждает в дре1 См. об этом : М а л ю т и н а А. И. Сибирские рассказы В. Г. Ко­
роленко и их народно-поэтическая основа. Енисейск, 1 962, с. 1 44 - 1 45 ;
К а м и н с к и й В. И. Пути развития реализма в русской л итературе
конца XIX в. Л., 1 979, с. 1 65 - 1 66.

71


мучем лесу, и мыслящие, образованные люди стремятся
найти для нее путь. Толпа верит им, но потом убеждает­
ся, что эти «талантливые натуры» не больше, чем Обло­
мовы. Поняв свою ошибку, люди принимаются за рабо­
ту сами, они прорубают тропинки, прокладывают мост
через болото и бьют змей и гадов . . .
Возродив добролюбовский сюжет спустя почти три­
дцать лет после его создания, Короленко внес в него
поправки, продиктованные новым временем. Передовые
люди теперь уже далеко не Обломовы, в б ольшинстве .
своем они самоотверженно стремятся вывести из темно­
го леса людей труда, но те пока погружены в сон, про­
буждаются только единицы. И все-таки проснувшийся
человек из народа, пусть он пока один, пусть он
не понимает «условных знаков» и сомневается, нуж­
ны ли они ему, - и в этом случае он дорог автору как
воплощение неугасимых стремлений к «простору и
свету», к воле и справедливости, - стремлений, возни­
кающих там, где ожидать их, казалось бы, совсем не­
возможно.
Апофеоз бунтующего Макара, как м ы видим, полу­
чил в творчестве Короленко дальнейшее, очень своеоб­
разное продолжение и развитие.
Даже хищные свойства своих новых героев восприни­
мает теперь Короленко иначе, чем это было, например,
в рассказе «Убивец». В рассказе «Черкес» (1 888) герой
п оказан исключительно со стороны ловкости, смелости,
предприимчивости, обеспечивающих успех и победу его
чисто хищнической деятельности. И тем не менее его
образ в рассказе Короленко вызывает, несомненно, со­
чувствие и даже восхищение. Отважный спиртовое на­
делен выдающейся внешностью, бросающейся в глаза,
приковьmающей внимание и резко выдающейся на фоне
его бездарных преследователей и завистников. Вся фигу­
ра «старого ссьmьного горца с крутой грудью, тонким
станом и упругими движениями» ярко контрастирует
с неуклюжими фигурами унтера Чепурникова и его груз­
ного, рыхлого и вечно сонного помощника. Взгляд у чер­
кеса - «острый, ясный и испытующий». В грозную мину­
ту опасности его лицо становится повелительно и строго,
а движения напоминают «красивые и грозные повадки
тигра». Перед тремя своими врагами, готовыми восполь­
зоваться каждым его неловким движением, он сидит
юоркий, чуткий и напряженный». Благодаря исключи­
тельному самообладанш-о и напряженш-о воли он уходит
72


невредимым от своих преследователей·, оглашая сибир­
скую ночь победным криком <наежного коршуна».
«. . . Удаляющийся звон колокольчика слышался как­
то тупо, приглушаемый густо падавшим снегом, только
дикие взвизгивания черкеса прорезали еще ночной воз­
дух, точно резкие крики ночной птицы».
Это хищник, несомненный и ярко выраженный, и, тем
не менее, он расстается с читателем и с автором оправ­
данный и опоэтизированный. Его право на сочувствие
основывается на свойствах решительности, напряженно­
сти и готовности к отчаянному сопротивлению в борьбе
со своими врагами за независимость и волю. Стихийное,
хотя и хищное свободолюбие придает этому образу яр­
кий романтический колорит.
С образом бродяг Короленко не расставался и позд­
нее, на дальнейших этапах своей литературной деятель­
ности ; бродяга так и остался для Короленко символом
неугасимого человеческого стремления к воле и счастью,
символом порывов и надежд, хотя бы и недостижимых.
Философию образа бродяги, обобщение и итог своей ра­
боты над «бродяжьей» темой, указание на тот смысл, ко­
торый эта тема имела в его творчестве, Короленко оста­
вил в своих очерках «Содержающая» ( 1 886). Вот это
обобщение.
«Бродяга-странник, вечный жид, носящий в груди об­
щее стремление арестанта к воле, к лучшей жизни, по­
рой - далекой родине. С тех пор, как злодейка судьба
поставила человека на скорбную, проторенную тысячами
ног Владимирку, - для него действительность хуже смер­
ти, а жизнь - лишь в мечте. Не у всякого хватает
уменья, ловкости, наконец, решительности и силы реали­
зовать эту мечту. А бродяга является ее носителем, ее
адептом, ее рыцарем. Человек, который сумел уйти с ка­
торги или с поселения, который прошел горы и долины
Забайкалья под винтовками бурят, пропльш по бурному
морю (так назьmают в Сибири qайкал), такой человек
доказал, что он не болтун, что он истинный служитель
того святого огня - надежды, который горит в каждом
сердце. Он - воплощенная надежда, ее носитель, ее ры­
царь».
Фигуры отщепенцев общества, тема социального дна
разработаны в творчестве Короленко нижегородского пе­
риода не только в рассказах из жизни сибирских бродяг.
Повесть «В дурном обществе» ( 1 8 8 5), начерно написан­
ная еще в годы ссьшки, также примыкает к интересующе73


му нас циклу; «Проблематические натуры», изобра­
женные в этои_ повести, несомненйо, сродни образам
сибирских бродяг. Это - изгои общества не меньше, чем
бродяги. Воры и нищие, галерея которых выведена
в этом рассказе, являются отверженцами не только «по­
рядочного» общества, - это парии и плебеи даже в среде
себе подобных. Респектабельные нищие из бывших граф­
ских слуг, завладевшие старым разрушенным замком,
вытеснили своих более демократических собратьев с их
насиженных мест и тем самым поставили их в решитель­
ную оппозицию к обывателю. И вот эти изгои даже из
среды нищих оказываются в рассказе Короленко облада­
телями тех же черт, которые мы видели у сибирских бро­
дяг. Это личности незаурядные, несомненно, трагические,
выделяющиеся на сереньком фоне городской жизни ярки­
ми, хотя и мрачными пятнами. Но что самое существен­
ное в их обрисовке, так это их явная оппозиционность,
даже враждебность по отношению к «порядочному»
обществу.
Эти деА101<:рап1ы-1Jазпочиицы, как они названы в перво­
начальной редакции рассказа i, «окидывали обыватель­
ское существование беспокойно-внимательными взгляда­
ми, от которых многим становилось жутко . . . Город их
не признавал, да они и не просили признания ; их отно­
шения к городу имели чисто боевой характер : они пред­
почитали ругать обывателя, чем льстить ему, - брать са­
мим, чем выпрашивать. Они или жестоко страдали от
преследований, если были слабы, или заставляли стра­
дать обывателей, если обладали нужною для этого си­
лой. Некоторые из этих фигур были отмечены чертами
глубокого трагизма».
Среди этих фигур особенно эффектно выделяется фи­
гура пана Тыбурция. Это нищий и вор и в то же время своеобразный философ, декларирующий ответственность
общества за преступность отдельных его членов. Это во­
площенное начало гордого достоинства и независимости.
Характерно, что именно в «дурном обществе» получает
юный герой рассказа первые уроки гражданского само­
сознания, именно там, где серый камень высосал жизнь
маленькой обитательницы подземелья, проходит он шко­
лу истинного гуманизма. Неудивительно, что, отпра­
вляясь вместе с сестрой из сонного городка в большой
1

Архив В. Г. Короленко.
74


мир, они оба, «полные жизни и надежды, произносили
над маленькою могилкой свои обеты».
Не только в воспоминаниях далекого детства или не­
давней ссылки черпал Короленко материал для темы со­
циального дна. В своих добровольных нижегородских
странствиях юа иконой» или к «святому озеру» он также
находил аналогичные образы. Так к бродягам, ворам
и нищим присоединились странники, «птицы небесные».
Главный герой рассказа под этим заглавием («Птицы не­
бесные», 1 889) Автономов отчасти напоминает пана Ты­
бурция Драба. Как и Тыбурций, он в молодости получил
образование ; его называют даже «ученым» и «умнейшей
головой», он также любит проповедовать и ораторство­
вать перед толпой. Но в то же время он заметно отли­
чается от философа из подземелья. Главная черта отли­
чия - это его озлобленность. В его глазах проступает
«злое страдание», и вся его фигура выражает постоянную
готовность на юлые дерзости». Это несомненный озор­
ник, одержимый духом противоречия. Из злобного озор­
ства он пугает суеверных крестьян и подымает затворы
на мельнице - все это без всяких практических расчетов
и даже вопреки им. Он готов мстить всем и каждому,
имеющему ночлег и кусок хлеба, за свою неудавшуюся
жизнь. Как и другие герои этого типа, выведенные Коро­
ленко ранее, он также отмечен чертами тяжелого трагиз­
ма. Подобно Федору Бесприютному, он хранит, как за­
лог возможного возвращения к настоящей жизни, вос­
поминание о сестре, которая имеется у него, «как и
у прочих людей». Но в глубине души он прекрасно знает,
что пути возвращения навсегда отрезаны для него.
Трагические черты образа Автономова достигают выс­
шего напряжения в конце рассказа. Здесь к облику озло­
блею-юго озорника присоединяется новый штрих - черта
богоборчества. Пораженный последней несправедли­
востью судьбы, лишившей его друга и спутника, он
обращает свое озлобленное отрицание к небу.
Общий смысл рассказов «В дурном обществе»
и «Птицы небесные» - тот же, что и рассмотренных вы­
ше рассказов о сибирских бродягах. Там более резко зву­
чали мотивы стремления к счастью и воле, здесь сильнее
слышен протест против косного «порядочного» обще­
ства, его ограниченности, серости и бездушия. Но и тут,
и там выразителями этих кровно близких автору на­
строений оказьmаются такие голоса, которые раньше
представились бы ему, находившемуся во власти
75


«рациональных» схем, чисто стихийными и бессмыслен­
ными.
Это не значит, конечно, что, разуверившись в чудо­
действенных способностях крестьянского сына Микулуш­
ки «повернуть рычажком мир», Короленко переносит
свои надежды на иной социальный тип, подобный образу
бродяги, пана Тыбурция или Автономова. Напротив, он
все время настойчиво подчеркивает практическую бес­
плодность стремлений своих новых героев. Он восприни­
мает их не как социальную силу, а как носителей тех
свойств и стремлений человеческого духа, которые живут
вопреки противодействующим обстоятельствам и никог­
да не могут заглохнуть окончательно. Новые герои Ко­
роленко свидетельствовали автору о том, что в «нестрой­
ном грохоте морского прибоя», каким ему представля­
лась теперь жизнь, звучат все же те ноты свободолюбия
и протеста, которые после амгинского кризиса обрели
в глазах Короленко свою настоящую цену. Романтиче­
ское освещение людей «дурного общества» служит по­
этому для автора средством внести в этот нестройный
грохот свою поэзию «борьбы и надежды».
Создавая образы бродяг, героев «дурного общества»
и б ольших дорог, Короленко не ставит вопроса о путях
общественного преобразования. Эти пути неясны для не­
го. Но он не отказывается от мысли о преобразовании.
Утратив свою «рациональную схему» обновления обще­
ства, он не пришел к выводу о невозможности этого об­
новления в будущем . Не зная путей обновления, он ищет
те разбросанные зерна свободолюбия, непокорства
и надежды, которые когда-нибудь дадут свои всходы не­
ведомыми пока для него путями.
Образы бродяг, нищих и странников разрабатывались
в литературе и до Короленко. Что касается сибирских
бродяг, то они довольно часто привлекали внимание пи­
сателей и исследователей. В этнографических очерках
и беллетристических произведениях из жизни Сибири
бродяжничеству издавна уделялось значительное место.
В интересующую нас эпоху большой свод разiюобразных
сведений о сибирских бродягах был дан в известной
трехтомной книге С. В. Максимова «Сибирь и каторга»
( 1 87 1 ). Максимов с б ольшой обстоятельностью рассказы­
вает о бродяжьей жизни, приводит точные сведения
о бродяжьих маршрутах, о жизни бродяг во время побе­
га и т. д. Он приводит также много рассказов, запи76


санных им со слов бродяг, показывает различные типы
людей этого рода : бродяг-злодеев, грабителей, бродяг
из-за тоски по родине, не помнящих родства и т. д. Есть
у него и исторические экскурсы, намечающие историю
бродяжества.. на Руси.
Тип бр�щяги вырисовывается и у Максимова как не­
что резко выделяющееся из общей арестантской массы.
«В бега, - пишет С. Максимов, - . . . идут только те люди,
которые одарены волей и характером, точно так же, как
в госпиталь ложится только живой мертвец, побеж­
денный и безнадежный». Он отмечает в бродяжьем ти­
пе и чувство собственного достоинства, не позволяющее
ему унижаться перед богачом, и отвращение к собствен­
ности, и суровую опытность, и многие другие качества,
заставляющие рядовых заключенных видеть в бродяге
«идеал тюремного быта».
Словом, у Максимова отмечены многие из тех
свойств бродяжьего типа, которые были подчеркнуты
Короленко и поданы в романтическом освещении. Но
у самого Максимова никакого оттенка романтики в изо­
бражении бродяжничества нет, у него - простая конста­
тация фактов. Больше того, неискоренимое стремление
бродяг к «воле» рассматривается у Максимова как свой­
ство патологическое, как своеобразная душевная бо­
лезнь.
За два года до появления книги С. В. Максимова
Н. Берви-Флеровский посвятил изображению бродяжьей
жизни много страниц в своей знаменитой книге «Поло­
жение рабочего класса в России» ( 1 869). В соответствии
с общей своей концепцией культуры, Берви-Флеровский
подчеркивает положительные, жизнеустойчивые качества
мирного оседлого класса населения. Земледелец, охот­
ник, - если они не задавлены принижающими их лич­
ность установлениями государственной власти, вроде,
например, телесного наказания, - вырастают у Берви­
Флеровского в грандиозные и героические фигуры ис­
тинных подвижников мирного культурного труда, носи­
телей подлинного прогресса.
« . . . Когда-нибудь я познакомлю читателя с геройскою
борьбою, которую ведет русский работник для достиже­
ния порядочной обстановки, как скоро в нем просьшает­
ся чувство своего достоинства. Я докажу, что чувство
это просьшается в нем тотчас, как скоро нельзя более его
унижать . . . », - пишет Берви.
Таежный охотник, относительно свободный от прини77


жающих его личность влияний, представляет собою для
Берви-Флеровского идеал русского работника, муже­
ственного и незав исимого.
Естественно, что работник, оторванный от борьбы
с природой, от мирного труда и перенесенный в мораль­
но растлевающую обстановку тюрьмы, острога, каторги,
неизбежно теряет внушающие уважение и восхищение ка­
_чества героизма, мужества и чувства собственного до­
стоинства.
«Тюрьма в России, - пишет Берви-Флеровский, - это
рассадник рабских душ», «Развитие раболепия и бесха­
рактерности в полном цвету». Бродяжья жизнь, по мыс­
ли автора, еще больше увеличивает и усугубляет черты,
приобретенные в тюрьме, этой школе рабства.
В первой главе своей книги Берви-Флеровскlli! дает
беллетристический этюд о жизни бродяг-рабочих. Это
большоI:J художественной силы рассказ о двух бродягах,
подтверждающий приведенный выше тезис автора. Го­
лодная и бесприютная жизнь приятелей-бродяг, изну­
ряющая работа в невероятно тяжелых, бесчеловечщ,1х ус­
ловиях, беспримерная эксплуатация бродяжьего труда,
смерть бродяг в остроге, их психическое состояние
с переходами от робкой надежды к глубочайшему отчая­
нию, при общей забитости, тупой пассивности и безро­
потной покорности судьбе - все это создает мрачную ре­
алистическую картину, совершенно лишенную каких бы
то ни было элементов «бродяжьей романтики» или по­
эзи и «вольной волюшки», с которой мы встречались
в рассказах Короленко.
Точно так же и народническая литература при изоб­
ражении сибирской жизни сосредоточивала свое вни­
мание преимущественно на крестьянстве. Образы бродяг
или поселенцев из каторжан, иногда мелькающие в рас­
сказах о сибирской жизни, не имеют ничего героического
или поэтического. Обычная тенденци я, выступающая
в обрисовке этих образов, - это «защита» беглого ка­
торжника, объяснение и оправдание тех его качеств, ко­
торые сами по себе внушают отвращение и ужас.
В таком именно духе рисует Н. И. Наумов в рассказе
«Поскотник» 1 образ поселенца из каторжан. Это чело­
век, убитый своим прошлым, мучающийся совершенны1 Слово, 1 88 1 , № 1 . Ср. в его же рассказе «Паутина». - Дело, 1 880,
№ 1 , с. 1 9 8 - 1 99 . См. также : В. Р о в. Листки из сибирского дневни­
ка. - Вестник Европы, 1 884, № 6.
-

78


ми им грехами. Он не считает себя даже человеком. «Уж
какой я человек. . . червь пресмыкающий», - говорит он
о себе. Его рассказы о каторжной жизни - это повесть
об унижениях и жесточайших истязаниях, которым он
подвергался. Эти истязания вытравляют из каторжников
и бродяг человеческий облик и зачастую делают их не­
нормальными людьми, маньяками-садистами.
Бродяги в изображении Наумова - это больные, нуж­
дающиеся в лечении и потому заслуживающие снисхо­
ждения, но никак не герои, воплощающие стремление
к воле или настроения социального протеста. Проте­
станты-обличители, не дающие покоя властям и громя­
щие «неправедное» начальство, - такие образы не редки
у того же Наумова, но это чаще всего крестьяне, иногда
одержимые духом религиозного сектантского фанатизма.
Наумов показывает галерею таких своеобразных проте­
стантов : «ябедников», подавателей прошений, дурачков
и «божьих людей», которые, «напуская на себя глупость
ради невменяемости, сплошь и рядом в ысказывают горь­
кую, режущую глаза правду» 1 . В одном из своих расска­
зов он рисует образ «помешанного», своеобразного прав­
доискателя-обличителя, человека с повышенным чув­
ством социального альтруизма, с религиозной экзальта­
цией 2. Эти и им подобные образы могли бы составить
известную аналогию к образу сектанта Я кова у Королен­
ко, но отнюдь не к его рассказам о сибирских бродягах
или людях «дурного общества».
Но даже когда народническая беллетристика брала
образы обличителей из среды оторванных от общества
людей, она также придавала им черты традиционного
сектантского протеста. Для примера возьмем рассказ
Н. Златовратского «Золотая рота и ее предводитель»
( 1 876) з, некоторыми деталями напрашивающийся на со­
поставление с рассказами В. Г. Короленко.
Герой рассказа Златовратского - семинарист Су­
губый, когда-то мечтавший об академии, отбивается по­
степенно от своей среды, опускается и становится пред­
водителем босяков («золоторотцев»). Это сильный чело­
век, наводящий страх на окрестное население. Он
защитник «униженных и оскорбленных» и уличный обли­
читель, подобно героям «В дурном обществе». Он пишет
I Н а у м о в Н. Зажора. - Дело, 1 8 8 1 , № 4, с. 220 - 25 1 .

О н ж е. Умалишенный (психологический этюд). - Дело, l 879,
№ 1 1 , с. 96 - 123.
3 Ремесленная газета, 1 876, № 1 , 2, 4 и 6.
2

79


также проповеди для местного священника. «У Вавилы
Степановича такой уж стиль своеобразный : более обли­
чительный и горациан�кий . . . Обличения идут у него ех ab­
rupto . . . яко бы било сатирическое. . . поражают серд­
ца. . . », - говорит о нем его Санчо-Пансо, называющийся
«божий человек», отношения которого к Сугубому на­
поминают отношения между Автономовым и его спутни­
ком из рассказа Короленко «Птицы небесные».
Но при всем своем протестантизме и облич ительстве
Сугубый - проповедник «самоуничижения». Он подобо­
страстно прислуживает архиерею, подает ему трость
и шубу и подсаживает его в карету, униженно кланяясь.
В его проповедях также проводится мысль «о недостатке
в людях самоотречения в пользу других» и порицается
«практицизм новейшего времени».
Кончает предводитель золотой роты весьма характер­
но : «Он пропал в Сибири, сосланный с приверженцами
одной из крайних фанатических сект».
Нечего и говорить, что герои «дурного общества»
у Короленко лишены каких бы то ни было черт сектант­
ства и «блаженного самоуничижения». Иначе не могло
и б ыть : герои «дурного общества» и появились у Коро­
ленко в результате отказа от идеала смирения и «бла­
которого
воплощением
женного самоуничижения»,
являются герои Златовратского.
Все эти аналогии и сопоставления показывают нам,
что своими образами бродяг и странников Короленко не
открыл новой темы, не ввел в литературу неизвестных до
него героев, как не сделал этого в своих рассказах о бо­
сяках М. Горький. Но Короленко вложил в эти уже из­
вестные и даже ходовые образы свежее романтически
свободолюбивое содержание, сразу придавшее старой те­
ме новое общественно-литературное звучание, как это
впоследствии на основе иного литературного и социаль­
ного содержания сделал М. Горький.
Таков первый итог отказа Короленко от «рацио­
нальных схем» правоверного народничества. Но этот
процесс имел другие важные последствия для творчества
Короленко. Самый период увлечения «рациональными
схемами», изжитый период преклонения перед «народной
мудростью», отодвинувшись в прошлое, потребовал
объяснения в свете новых взглядов и новых ожиданий.
Народничество, как теория и как умонастроение, само
стало темой, предметом авторского суда и беш;�етристи­
ческого отображения.
80


В этой связи особый интерес представляет одно про­
изведение Короленко, с которого в его литературной
деятельности начинается период объяснения и истолкова­
ния народничества как важного этапа в истории людей
его поколения.
Это - незаконченная повесть «Прохор и студенты»,
печа гавшаяся в 1 887 году в «Русской мыслю>. Цензура
проявила к этой вещи очень пристальное внимание, кро­
ме того, писать приходилось спешно, к сроку, все это тя­
готило Короленко, и он решил вовсе отказаться от даль­
нейшей публикации повести 1 . Замысел этой вещи очень
давний, он относится к 1 880 году ; уже тогда наметилась
фабула повести, и отдельные куски ее были начерно
написаны.
Значительную роль в этой повести должны были
играть представители студенческой молодежи 70-х годов.
Короленко думал «представить два смежные 1 ипа тог­
дашнего студенчества : «старый» - представителей широ­
кой натуры, вольного размаха, разгула с оттенком «ни­
гилизма>> и «писаревского» реализма, и нарождавшееся
в молодежи стремление к общественным идеалам в фор­
ме народничества». Так определил он сам предпола­
гаемый характер обрисовки студенческой молодежи
в одном из позднейших писем к В. А. Гольцеву 2. Однако
в первоначальном наброске 1 880 года главным героем
повести была все же не студенческая молодежь, а Про­
хор. По профессии он - «жулик», обирающий прохожих
на большой дороге, близ того учебного заведения, где
обучается студенческая молодежь. Однако это человек
вовсе не грозный, а скорее простодушный, методы его
«работы» отличаются патриархальностью и простотой,
и обыватели относятся к нему с трогательной терпи­
мостыо, за что и он платит той же монетой, никогда не
покушаясь ни на своих односельчан, ни на студентов.
Случай приводит его в тесное соприкосновение со
студентами ; те обращают внимание на этого блудного
«сына народа» и добывают ему работу. Прохор перерож­
дается , в нем просьmается гордость и чувство собствен­
ного достоинства. В один прекрасный день, во время во­
енных маневров, Прохор, на обязанности которого
I Историю работы Короленко над повестью в 1 886 -· ! 887 гг. мож­
но проследить по письмам к В. А. Гольцеву. См. : Архив В. А. Голь­
цева, т. 1 . М" 1 9 1 4, с. 1 26 - 1 45.
2 Т а м ж е, с. 1 88.

81


лежит уборка дорожек и тротуаров, вступает в пререка­
н ия с генералом, нарушившим правила езды, и затем,
к великому ужасу своих односельчан, перед лицом сель­
ского схода отказывается от полагающейся ему за про­
ступок порки - этой узаконенной меры наказания, кото­
рой прежде, бывало, он подвергался безропотно
и беспрекословно, не видя в том для себя никакой
обиды.
В первоначальной редакции именно история Прохора
составляла содержание повести. Рассказ так и назывался :
«Прошка». Будь рассказ закончен в то время, это был
б ы, очевидно, этюд на тему о «ненастоящем» народе,
о тех возможностях, которые таятся в нем, несмотря на
его «ненастоящие» качества ; эти возможности ждут
только толчка со стороны прогрессивной интеллигенции,
для того чтобы развернуться пышным цветом. Но тогда
повесть осталась незаконченною. Когда же в l 885 году
Короленко вновь вернулся к ней, то прежний замысел не
мог уже больше удовлетворить его. Теперь, судя по
многочисленным наброскам повести, сохранившимся
в архиве Короленко, центр его внимания передвинулся
на студентов, что нашло отражение в самом заглавии ве­
щи : «Прохор и студенты (Повесть из студенческой жизни
70-х годов)». Черновые рукописи, продолжающие обо­
рвавшееся на страницах «Русской мысли» повествование,
даже и в том недоработанном виде, в каком сохрани­
лись, дают широкую и глубоко продуманную картину
умственной жизни студенческой молодежи 70-х годов
и смены направлений общественной мысли на протяже­
нии примерно трех десятилетий.
Общий ход развития освободительной идеологии
в России рисуется Короленко в таком виде.
«Перед поколением сороковых годов стали путевод­
ной звездой идеалы гуманности, засветившие среди
мрачной действительности. Это был период созерцания
и начало критики существующего. Идеализм - преобла­
дающая черта того поколения. Затем волна переливается
в отрицание, и пластические элементы общества отли­
ваются в форму нигилизма - практического отрицания.
П околению шестидесятых годов казалось, что в работе
анализа и ломки существующего заключается вся рабо­
та, что вслед за этим наступит грядущее взыскуемое цар­
ство. И «мыслящие реалисты» пересоздавали себя, чтобы
быть готовыми к царству свободы. Прочь все условно­
сти, прочь все путы. Нужно о чистить зерно человеческой
82


личности от всех наслоений, нужно освободить эту лич­
ность. И тогда ветхие ризы сорваны, и голый есте­
ственный человек ждет пришествия Мессии (Мессии не
лица, а поколения). Между тем колесо жизни совершает
новый размах, волна катится далее. Одного отрицания
и освобождения личности мало : нужны общественные
связи, нужно разыскать в общесп�е творческие, зижду­
щие элементы. И вот в тумане зарисовывается и высту­
пает все более образ «великого народа» . . . И СI(ептицизм
см олкает и на его место в ыступает горячая мистическая
вера в народ.
Где и когда закончится этот процесс ? Каково общее
его направление ?» r
В этой схеме обращает на себя внимание то обстоя­
тельство, что люди шестидесятых годов выступают
перед Короленко прежде всего в «писаревском» облике,
как «мыслящие реалисты», как проповедники «свободы
личности». Другая струя идейного движения шестиде­
сятых годов, связанная с именами Чернышевского
и Добролюбова, не находит места в схеме автора, оче­
видно, потому, что это направление не отделяется в его
сознании от народнического столь резко, как охарактери­
зованное выше поколение «мыслящих реалистов» с их
прямолинейной моралью и культом свободной личности.
Внутреннюю противоречивость и несостоятельность
этой прямолинейности «писаревцев» Короленко хотел
показать путем изображения личной жизни молодых лю­
дей этого направления. Студент Воронин (он же в иных
набросках - Крафт, он же - Вольфрам), один из типич­
нейших представителей «мыслящих реалистов», за:клю­
•�ает с молодой девушкой Надеждой Иваноnной союз па
«разумных» началах «свободного чувства». Но действи­
тельность оказывается гораздо сложнее прямолинейных
теорий, и жизнь молодых людей безнадежно запутьпзает­
ся и становится несчастной. Трагедия Воронина и На­
дежды И вановны, ее «глупая» любовь, сложное чувство
его : озлобление, и нежность, и цинизм, и вместе с тем
ревность - все это окончательно нарушает стройность
придуманной теории личных взаимоотношений. Но на
этом критика старшего поколения, собственно, и остана­
вливается. Из приведенного выше рассуждения Королен­
ко как будто следовало бы ожидать, что он захочет под­
черкнуть оторванность старшего поколения от народа,
' А рхип В: Г. Короленко.

83


н о этого как раз в повести и нет. Напротив, автор по­
казывает ясно и настойчиво, что «мыслящие реалисты»,
очень мало думающие о народе, на деле каким-то непо­
нятным образом оказываются гораздо ближе к простому
народу, чем новое поколение мистиков-идеалистоР.
Так, выселковские обыватели признают и уважают ·
старых буршей-нигилистов и в то же время с большой
подозрительностью и явным недружелюбием относятся
к непонятной им новой молодежи, «жидкой», тихой
и сумрачной, которая напоминает каких-то строгих сек­
тантов и, погруженная в мысли о народе, проходит мимо
недоумевающего обывателя, «уткнув носы в книгу» или
споря на своем господском языке. Возрождение Прошки
также совершается к великому недоумению и даже огор­
чению «молодых» и.1\!! е нно под влиянием студента Орка­
нова (он же Измайлов), который, хотя И примыкает
к кружку «молодых», но по симпатиям, взглядам и скла­
ду характера тянется к старым «реалистам». Этот сту­
дент случайно сталкивается с Прошкой ; желая подшу­
тить над верой в народ своих товарищей, он читает над
лежащим Прохором шутливую, полупрезрительную
«лекцию», оскорбляет Прошку, затем деретс51 с ним на
«дуэли» (на кулаках), и он-то именно, в изображении Ко­
роленко, ближе к Прошке и понятнее ему, чем молодые.
« - К Орканову пойтить, - сказал он (Прохор) себе,
почему-то именно Орканова ставя в центре кружка, куда
кинула его судьба. Семенов, сдержанный и задумчивый,
выделялся в его воображении каким-то загадочным и ту­
манным пятном. А резкая, угловатая, полная жизни и за­
дора фигура Орканова отпечатлелась в его памяти со
всей своей резкостью. Кроме того, он был «проще». Он
первый задрал Прошку словами, он дразнил его все вре­
мя, он с ним дрался. П оэтому П рошка в нем одном ви­
дел деятельную причину того, что он попал в кружок
и что его жизнь, - он это чувствовал, - должна изме­
ниться» 1 .
В противоположность цельному, непосредственному,
изнутри идущему демократизму реалистов, народолюбие>
«молодых» Короленко показьmает как чувство экзальти­
рованное, неестественно напряженное и даже болезнен­
ное. Вот, например, такой эпизод. Орканов приносит до­
мой избитого им Прохора, находящегося в обморочном
состоянии ; шутя и балагуря, он перевязьmает пострадав1 Архив В. Г. Короленко.

84


шего дуэлянта и, веселый, с сознанием выполненного
долга, уезжает в М оскву. Семенов, вождь молодых, не
может понять, как это Орканов так просто относится ко
всему этому происшествюо . Он хочет найти особый
смысл в том, что именно Орканов привел или, вернее,
принес к ним этого «сына народа», которого он, Семе­
нов, не знал и с которым не мог бы завязать никаких от­
ношений, тем более в такой своеобразной форме, как
Орканов. «Случайность, - закончил он с досадливой то­
ропливостью». Но читатель чувствует, что это далеко не
случайность : хотя бы «досадливая торопливость» вывода
Семенова убеждает его в этом.
Народолюбие молодых «идеалистов» проникнуто
нежностью, болезненной, глубоко искренней, но вполне
безнадежной. Разумеется, такое отношение к народу не
могло послужить базой для взаимного понимания
и сближения. М ожно было бы привести еще примеры,
иллюстрирующие, насколько серьезно и трезво подошел
Короленко к оценке пройденного этапа своего идейного
пути, но, думается, вполне достаточно и этих, потому что
в них он без страха коснулся самых больных струн на­
роднического мироощущения.
Один из набросков повести (которому Короленко
придавал, как видно, большое значение) касается особен­
но тонких, интимных сторон жизневосприятия «новой»
молодежи, именно переживаний молодости, ее непосред­
ственной поэзии, настроений влюбленности и предчув­
ствия счастья . И вот оказывается, что эти лучшие про­
явления живой жизни и юности пробиваются у «мо­
лодых» как-то затрудненно, не просто, без непосред­
ственности и силы, как бы вопреки строгому уставу их
идейного «монастырю>. И опять в качестве антитезы воз­
никает фигура «старого бурша» ; в данном случае это
студент Изюмский.
«На аллее с граблями на спинах появил ись деревен­
ские работницы, нанятые для расчистки парка.
- Девушки, - крикнул студент (Изюмский). - Айда,
купаться. Го-го-го.
Но тотчас же, с комическим ужасом, он посмотрел
в ту сторону, где скрывался Семенов.
- Еще услышит, - сказал он про себя . . . - Невинные
дочери народа. . . - И заметив вдруг среди идущих черно­
глазую Дуняшу, он поплыл к берегу.
- Дуняшенька, здорово !
Девушка фыркнула. Шедшие рядом с нею две подру85


ги толкнули ее локтями и прибавили шагу. Д уняша
вдруг остановилась и, подняв с берега ком черной сырой
земли, кинула его в пруд. Ком упал у самого лица
студента.
- Хороша Дуняша, да не ваша , - громко крикнула
девушка, и все три побежали со смехом в глубину ал­
леи. . . Там навстречу им , без шапки, круглолицый, с вз ъе­
рошенными волосами, шел поэтик и что-то записьшал на
бумажке. Разбежавшиеся и разгоревшиеся девушки в по­
рыве резвости, вызванной быть может воспоминанием
об Изюмском и удачном выстреле комком грязи, набе­
жали на него, и одну минуту ошеломленный поэтик не
мог понять, что с ним происходит . . . Внезапно загорелые
руки обвили его шею, и Дуняша со смехом поцеловала
его в щеку.
- Эх, ты, миляга , - сказала, смеясь . . . - Тоже пишет . . .
И они побежали дальше. А поэтик долго стоял, ози­
раясь и недоумевая.
Начинавшая успокаиваться восторженность его вновь
ударила ему в голову. И поэтику казалось в эту минуту,
что он одновременно влюблен в Аллу, в Над. Ив. и в эту
смуглянку . . . Он еще ощущал прикосновение ее крепкой
руки, ее поцелуй еще горел на его щеке и в воздухе еще
носился легкий запах ее упругого тела и отчасти. . . пота.
Поэтик оглянулся с невольным опасением, не видал
ли кто-нибудь эту сцену. И он совершенно остолбенел,
увидев прямо перед собой Изюмского. Он только что
вьШiел из воды, внезапно, весь сверкающий (как молодой
бог - вспомнилось поэту), и. . . смеялся. Очевидно, ви­
дел . . .
- Ого-го , - сказал о н вдруг с видом сокрушения . . . Так вот оно что. Вот кто овладел сердцем неприступной
Дуняши. Ай-ай-ай . . . Вот я скажу настоятелю . . . Невинная
дочь народа и коварный обольститель.
На глазах у поэтика появились слезы. . . »
Насмешки Изюмского над моралью «монастыря»
и его «настоятеля» звучат едко и справедливо. Королен­
ко как бы производит испытание «новой» молодежи на
полноту ощущения жизни, и это испытание она выдержи­
вает с трудом.
Итак, подойдя к народничеству как историк и как по­
эт, Короленко увидел внутреннюю оторванность «мо­
лодых идеалистов» от народа, при всем их экзальтиро­
ванном народолюбии, хрупкость и надломленность их
психического склада.
86


Однако этим его оценка не ограничивается. За всеми
признаками социально-психологической ущербности пи­
сатель увидел все-таки в этом еще не вполне ясном
движении зерно исторической правды.
«."Я хотел нарисовать то наивное, полумистическое
настроение народнических кружков молодежи, которое,
храня здоровое зернушко истины в глубине, в целом все­
таки не могло бы выдержать ближайшей проверки
в столкновении с действительностью" .» 1 , писал он
много лет спустя, характеризуя эту сторону незакончен­
ной повести.
В чем же заключалось, по мысли Короленко, «здоро­
вое зернушко» направления, не выдержавшего столкнове­
ния с реальной действительностью ? Короленко намечает
ответ в некоторых заготовленных для повести рассужде­
ниях, высказанных частью самим автором, частью вло­
женных в уста персонажей.
«Критическая анализирующая мысль уже сделала
свое дело, - пишет автор от себя, - и на месте страстно­
го отрицания в молодой части общества стала все более
и более другая страсть - жажда обновления, жажда по­
ложительной работы, жажда веры.
" .И молодая вера говорила : он, великий народ, про­
сьmается, он уже близко, он готовится вступить на арену
. истории своим могучим шагом, от которого самая арена
всколеблется до основания. И чуткие умы, казалось, уже
слышали приближение этого могучего господина
и владыки грядущего. Кто-то назвал подобное предчув­
ствие тенью, которую будущее кидает от себя на настоя­
щие времена. Кто жил в то время, о котором идет речь,
жизнью молодого поколения, тот легко вспомнит, какое
громадное число людей видели эту тень очень ясно» 2.
Итак, в новом направлении была жажда обновления
и положительной работы - такова оценка «здорового
зерна», заключавшегося в новом движении. Только это
зерно Короленко и хотел взять для себя из того периода,
когда он вместе с другими ждал приближения «госпо­
дина грядущего». Отказавшись от «полумистических на­
строений» народнических кружков, Короленко не отка­
зался от тех тенденций освободительной демократиче­
ской борьбы, которые были заложены в народничестве.
-

' Архив В. А. Гольцева. М" 1 9 1 4, с. 1 92 . П исьмо Короленко от 1 1
марта 1 894 г.
2 Архив В. Г. Короленко.
87


В этом его отличие от многих народников, которые
именно к концу 80-х годов прежде зсего отошли от про­
грессивных устремлений предшествовавшего десятилетия.
Непосредственно вслед за приведенной цитатой Коро­
ленко добавляет с горькой иронией : «И, однако, гряду­
щее вновь отодвинулось, и самая тень в наши благопо­
лучные дни исчезла. Честь и место трезвой действитель­
ности, долой иллюзии " .» Тут же на полях - приписка,
как бы развивающая эту мысль : «Теперь и многие из
тех, кто ждал и призывал пробуждения господина гряду­
щего, говорят теперь : и хорошо, что этот господин не
проснулся, п (отому) что вследствие некоторых качеств
ума он мог бы натворить немало несуразных вещей. "»
Эти слова уже прямо направлены против эпигонского
народничества 80-х годов, отказавшегося от борьбы
и пришедшего к презрительной оценке того самого наро­
да, которому ранее поклонялось. Достаточно назвать
имена Воронцова, Юзова-Каблица и многих других,
чтобы увидеть, что критика Короленко направлялась на
вполне реальный объект. Кстати, в его дневнике этих лет
мы найдем немало суровых, уничтожающих оценок «от­
резвившихся» и «смирившихся» народников, причем
в этом к онтексте чаще всего упоминаются имена тех же
Воронцова, Юзова-Каблица, Златовратского. Уверен­
ность в необходимости и неизбежности общественного
обновления - вот то зерно исторической истины, кото­
рое Короленко кладет в основу своей скрытой полемики
с правыми народниками 80-х годов 1 .
Каков же будет исторический процесс, в результате
которого наступит общественное обновление, - на это
Короленко не дает ответа. Для него ясно только одно :
освобождение личности и раскрепощение общества не
придет само собой, оно может быть достигнуто только
на путях борьбы.
Особенно сильно и ярко выражена эта �щея борьбы
в сказаниях и лесендах, созданных им в это же время,
в 1 88 5 - 1 886 годах.
Так, полесская легенда «Лес шу_мит» ( 1 885) воскре­
шает исторические воспоминания о временах запорож­
ского казачества, о гайдаматчине, об уманских собы­
тиях и о похождениях сыновей гайдамаков, ходивших
I Подробности о работе Короленко над повестью « П рохор и сту­
дентьш см. в моей статье «Из неосуществленных замыслов В. Г. Коро­
ленко>>. - Вестник Ленинградского университета, 1 947, № 2.

88


<<с хлопцами по большиы дорогам да по панским
усадЬбам».
«Сказание о Флоре» ( 1 886) говорит о вооруженном
восстании иудейского народа против поработителей
и наси.iiьников - римлян. В этом сказании, которое и по
стилю, и по содержанию носит аллегорический характер,
слышатся отголоски недавних событий.
«Будьте же благодарны гибнущим, вы, кроткие и со­
хранившие жизнь ; ибо ваша кротость получает цену
лишь посредством нашей строптивости, а ваше спокой­
ствие подобно цветам, расцветающим на полях, удо­
б ренных нашей кровью . " » Этот призыв напоминал, ра­
з умеется, не только о давно прошедших временах и
о мятежных иудеях, а о недавно закончившейся и частич­
но еще продолжавшейся борьбе русских революционеров
70-х годов против самодержавия. Об этом же говорили
и упоминания о тех, чья смерть «послужила правому де­
лу», и о других, которые «сами погибли добровольно,
предпочитая смерть рабству».
Если раньше, в период безоговорочного принятия ту­
манной теории «народной мудрости», Короленко, несмо­
тря на сочувствие революционным борцам, упрекал их
в «безнародной революционности», то теперь он, не под­
нимая старого спора, прославляет память тех, кто, как
Иегуда, «исполнял свой долг, сопротивляясь насилию».
Еще Д . Н. Овсянико-Куликовский указал на то, что
«Сказание о Флоре» направлено против Л. Толстого
и является откликом на его народные сказки 1 . Это, ко­
нечно, не подлежит сомнению. Прямой спор с Толстым
виден даже в том, что автор в полемических целях иног­
да становится на позицию своего противника, чтобы бо­
роться с ним его же оружием : он полемизирует
с Толстым, исходя из его же теерии нравственного само­
усовершенствования личности. В противовес толстовско­
му тезису о непротивлении, как о средстве перевоспита­
ния насильников, Короленко выдвигает противополож­
ное утверждение о воспитательном значении противобор­
ства и вооруженного отпора. Эта мысль с особенной
ясностью звучит в заключительном эпизоде первой
главы сказания. Римские войска, встретившись с воору­
женным сопротивлением Менахема и потеряв своих то­
варищей, которые от руки иудеев «пали на улицах, звеня
1 О в с я н и к о- К у л и к о в с к и й Д. Н . Собр. соч" т . 9, с. 1 7. См.
подробную аргументацию этой мысли и у Н. К . П иксанова в Из­
бранных сочинениях В. Г. Короленко: - Л" 1 935, с. 676 - 677.

89


щитами и окровавленное оружие валяя во прахе», воз­
роптали на своего военачальника, навлекшего на них
гнев иудеев : «В настоящую минуту мы тебе еще пови­
нуемся, но знай, жестокий человек, что мы сами при­
несем на тебя жалобу сенату. Взгляни, - кровь наша
и кровь иудеев, пролитая по твоей вине, взывает к небу.
Это были слова немногих благоразумных, которые
теперь получили значение, а дерзкие насильники, стояв­
шие за Флора, - молчали. П оэтому большинство склони­
лось на сторону благоразумных».
Защищая необходимость борьбы соображениями
пользы и благоразумия, Короленко полемизирует
с Толстым, исходя из его же рационалистических рассу­
ждений о «выгоде» непротивления (вспомним хотя бы
«Сказку об Иване-дураке»).
В 1 900 году Короленко, переработав свое «Сказание»
для сборника «Еврейские силуэты» (СПб., 1 900), допол­
нил его новым аргументом в пользу сопротивления.
В главе 2-й этой редакции «Сказания» Менахем в беседе
с ессеями говорит им : «И еще : насилие римлян - огонь,
а смирение ваше - дерево. Не остановится, пока не по­
глотит всего ; Флор избивал даже самых кротких, а те­
перь Кестий обещает пощаду даже сражавшимся. Это
потому, что вместо вашего дерева - римляне встретили
наше железо . . . Насилие питается покорностью, как огонь
соломой. А гневная честь родит в насильнике воспомина­
ние о пользе кротости» 1 .
Так же полемически использует Короленко самый
жанр дидактических притчей, к которому любил в те
годы обращаться Толстой.
«Вы прибегаете к уподоблениям и притчам. Это мехи,
в которые можно влить вино худое и хорошее, но по ме­
хам нельзя узнать, какое вино худо и какое хорошо ; ви­
но узнается в употреблении.
1 Текст «Сказания» в «Еврейских силуэтах» дополнен еще одним
эпизодом, также усил ивающим идею «противления». Это эпизод ухода
Менахема со своим отрядом из Иерусалима в 1 -й главе. Менахем
предлагает священникам помощь, но покорные священники отказы­
ваются. «Тогда Гамалиот тронулся в путь со своим отрядом, как ухо­
дит лев между собаками». Старый римский военачальник Авл Катулл
провожает отряд Менахема возгласом привета и уважения («Еврейские
силуэты», с. 55. - Ср. Полн. собр. соч., т. 4. С Пб, изд. Маркса, 1 9 1 4,
с. 39).
Текст «Сказания» в «Еврейских силуэтах» был с незначительными
стил истическими поправками повторен во всех последующих изданиях
вплоть до марксовского собрания сочинений.

90


. . . И ангел притчей не вам одним раскрывает их тайну.
Я тоже беседовал с ним, и послушайте, что он рассказал
мне» 1 .
Но «Сказание о Флоре» направлено н е только против
Толстого, но и против всяческих настроений отхода от
освободительной борьбы. Эти тенденции широкой вол­
ной распространились в середине 80-х годов в народниче­
ских кругах ; они сказались и в «Неделе», и в «Русском
богатстве», и в трудах Воронцова, и в беллетристике Зла­
товратского, повесть которого «Мои видения» ( 1 885) сви­
детельствовала о сильном тяготении автора к толстов­
ству. «"Народничество" - какое страшное слово и какая
безобидная сущность ! - записал Короленко в своем
дневнике. - . . . В лице «Русского богатства» народничество
вопиет о «непротивлении». В лице «Недели» (Каблицев­
ской) шлет проклятия конституции и стоит за самодер­
жавие. В лице В. Пругавина выводит генезис государ­
ственного строя из общины, как из ячейки, а поелику
община - гениальное произведение народного творче­
ства, то и развившееся из оной государство - чуть не
идеально . . . И эта невиннейшая вещь - являет некие опас­
ности, и эта проповедь «смиренномудрия» - считается
«зловредной». Ирония судьбы !» 2
Против ренегатства, замаскированного разными
идейными формулами, звучит и цитированное выше тре­
б ование уважения к гибнущим и погибшим, и обличение
отступников, которые «оставили своих защитников без
помощи, и они погибли», и такое, например, обращение
к отказавшимся от борьбы : « . . . быть может, мы, защит­
ники свободы, погибнем, а вы останетесь с детьми и
с детьми детей. Тогда, кроткие ессеи, не вспомните ли вы
с благодарностью о нас, мятежных, привлекших на себя
весь гнев насильников и своею гибелью купивших вам
мир и спокойствие ?. . »
К этому же циклу сказаний о борьбе должен быть от­
несен и аллегорический этюд «Море», помещенный
в 1 886 году в «Волжском вестнике» и позднее перерабо­
танный в рассказ «Мгновение» ( 1 900).
Сюжет первоначального этюда тот же, что и в позд1 В журнальном тексте даже заглавие указывало, '!ТО в сказании
содержится приТ'!а : «Сказание о Флоре Римлянине и об Агриппе царе,
как он склонял народ к терпению и что сказал об этом Менахем, сын
Иегуды, Гамалиот, с прибавлением притчи».
2 К о р о л е н к о В.
Г. «Дневник», т. 1 . ГИЗ Украины, 1 925,
с. 1 74 - 1 75, запись от 24 октября 1 888 г.

91


нейшем рассказе, но абстрагированный от условий вре­
мени и места, без географической и исторической детЭ.ли­
зации. Здесь нет ни Испании, ни инсургентов, ни
восстания. Повествованию придан, таким образом, обоб­
щающий смысл. Это аллегорическая картина, изобра­
жающая борьбу «благоразумной» покорности с «безрас­
судным» свободолюбием в душе узника, замурованного
в темнице.
Начало свободолюбия и борьбы побеждает, и узник,
пренебрегая опасностью, бросается в бурное море. «Он
знал, что теперь, в эту ночь, от свободы его отделяет ре­
шетка и . . . невозможность переплыть морской залив. Ре­
шетка скоро будет подпилена, - останется одна невоз­
можность . . . Одна . . . »
В новой редакции это место звучит иначе :
«Он знал, что его держит здесь не решетка . . . Его дер­
жит это коварное, то сердитое, то ласковое море, и еще . . .
сонное спокойствие отдаленного берега, лениво и тихо
дремавшего в своих туманах». В э:ой позднейшей пере­
работке узник только тогда ре�шшся на побег, когда на
отдаленном берегу засверкали огонии новых восстан ий.
Но в 1 886 году, когда создавалась перrюначальная редак­
ция, такая перспектива не вырисовывалась еще с доста­
точной ясностью, и все же Короленко отправил своего
узника в бурное море, несмотря на минимальную вероят­
ность победы и на отсутствие нравственной поддержки
со стороны «отдаленного берега».
Эта картина героической борьбы за свободу раз­
вертывается на фоне бури, так же как на фоне бури было
дано и повествование о мести оскорбленных «хлопов»
в легенде «Лес шумит». «Море» открывается широкой
картиной назревающей бури.
«Буря близка . . . Ровный берег чуть виден ; море ревет
и затягивается сумраком . . . Рыбачья лодка держит курс
на виднеюЩуюся из воды башню.
М оре плещет о камень. Седая пена охватила кругом
ровный обрыв острова, играет с ним, вздымается выше,
падает и рокочет.
Башня стоит, угрюмо насупившись и легко отражая
удары. Темные, мшистые камни - сберегают с�-iлы ; вол­
ны сберегают их также.
Небо темнеет, ночь близится. Оттуда, где скачут
бесчисленные гряды над налегающим на них сумра­
ком, - оттуда придет грозная буря, вместе с темной
ночью . . . »
92


Предqувствие бури, несущей освобождение, через де­
сятилетие так мощно зазвучавшее в « Буревестнике»
Горького, как видим, назревало уже в русской литерату­
ре и ярко сказалось в рассказе Короленко.
ГЛ А ВА ПЯТАЯ

Заслугу старого народн ичества Короленко видел
в том, что оно, не ограничиваясь голым отрицанием,
стремилось найти общественные связи, «разыскать в об­
ществе творческие, зиждущие элементы». Но направле­
ние этих поисков («крестьянский сын Микулушюш) ока­
залось неправильным,
и
Короленко
понял
это.
В рассмотренных выше произведениях нижегородского
периода он провозглашал свои идеи свободолюбия,
борьбы и протеста, освещая эти идеи светом социально­
го оптимизма, верой в то, что грядущие поколения до­
стигнут окончательного освобождения человечества. Ра­
ди этой конечной цели он и воспитывал в обществе
настроения социальной активности, будучи твердо уве­
рен, что путь «кротких есеев» не может· привести к тор­
жеству общественной справедливости. В этом было глу­
боко прогрессивное значение его работы. Но как раз
посредствующее звено между настоящим и будущим
в его социальной перспективе отсутствовал о . Начала
борьбы и активного сопротивления провозглашались
в его рассказах, легендах и сказаниях безотносительно
к вопросу о «Зиждущих элементах общества». Это нахо­
дит свое объяснение в том, что, отказавшись от народни­
ческой схемы переустройства общества, он в те годы еще
не заменил ее никакой иной теорией общественного
преобразования.
Однако самый вопрос о необходимости какой-то но­
вой общественной платформы, которая должна заменить
старые теории, волнует Короленко, и выработку этой но­
вой платформы он считает основной задачей интеллиген­
ции, не оторвавшейся от народа, а присматривающейся
к нему и изучающей его. П оэтому он с большой похва­
лой отзывается о книге Астырева «В волостных писа­
рях» 1, видя в авторе ее пытливого и внимательного ис­
следователя народной жизни. Ценность книги он видит
1 Волжский вестник, 1 886, № 201 от 18 сентября. Более позднюю
редакцию этой же рецензии см. в кн. : В. Г. Короленко о литературе
(редактор А. В. Храбровицкий). М . , 1 957, с. 301 - 303 ; ер. с. 640 - 643.

93


даже не столько в изображении народа, сколько в отра­
з ившемся в ней лице самого автора, «интеллигентного
искателя, стоящего среди народа, пытливо заглядываю­
щего в окружающую массу, примеряющего свои убежде­
ния, свои идеалы, свои силы к «косности» этой народ­
ной массы - там, где она косна, и к ее «направлению» там, где она имеет известные стремления».
От соединенных усилий такого рода наблюдателей он
и ждет появления новых социальных обобщений, ко­
торые осnетят и направление практической деятельности.
С вой отзыв о книге Астырева он заканчивает такими
словам и :
«Если мы не ошибаемся в своих ожиданиях, если
опыт текущего десятилетия подарит нашей литературе
еще много произведений в этом роде, произведений,
в которых жизнь народной массы явится в отраженной
призме интеллигентских ожиданий, если из рассеянных
иллюзий создастся новая программа общественной дея­
тельности, - то, без сомнения, это будет шагом вперед
в русской жизни и тем «новым словом» в нашей литера­
туре, которое завещают нам семидесятые годы».
Итак, ожидание новой программы и сознание ее необ­
ходимости - очевидны. Более того, есть факты, показы­
вающие, что Короленко и сам предпринимает если не
построение цельной программы, то, во всяком случае,
поиски новых «общественных связей», новых «зиждущих
элементов общества» ; поиски эти были смутные, неуве­
ренные, они не достигли в те годы завершения, но все же
они происходили, а направление этих поисков очень ха­
рактерно и симптоматично.
«Да, надвигаются вновь неотвяз н ые вопросы серой
мужицкой жизни, как будто забытые нами на время и те­
перь так властно заявившие вновь о себе», - писал Коро­
ленко по поводу голодного 1 8 9 1 года. Вопросы серой му­
жицкой жизни были дейетвителыю на время забыты
с того момента, когда народничество, переживая крах
«хождення в народ», передвинуло центр своей деятельно­
сти от работы среди крестьянства к непосредственной
борьбе с самодержавным правительством.
Однако крестьянский вопрос, уступив место вопро­
сам, связанным с борьбой за политическую свободу, все
же в разных формах продолжал вставать в период с сере­
дины 70-х и до начала 90-х годов. Вытесненный с глав­
ной арены борьбы, он передвинулся на периферию на­
роднического общественного и литературного движения.
94


В большой журнальной и газетной прессе стали
появляться статьи и очерки, посвященные нроблеме
областничества, вопросу о соотношении столицы и про­
винции, о литературе центральной и местной. Ареной но­
вого этапа народнического движения стал город и даже
точнее столица, как центр политической жизни страны.
В противоположность этому, в противовес настроениям
народовольческой замкнутости и разобщенности с наро­
дом, стали возникать областнические тенденции в лите­
ратуре и публицистике. Многие литераторы старались
противостоять главному течению, настойчиво привлекая
внимание общества к тому, что делается «там, во глуби­
не России». Это была своеобразная замена «хождения
в народ». В этом новом течении не было и следа старого
революционного народничества. Задачи поборников
«областничества» были значительно скромнее, они при­
обретали мирный, культурнический характер, подчас
с явно выраженным либеральным оттенком . Однако,
в нарождавшемся областническом течении была и своя
положительная сторона. У сторонников «областниче­
ства>> проглядывало трезвое, хотя и не всегда ясное, со­
знание бесплодности расчетов на единоличные усилия
интеллигенции в борьбе за общественное переустройство.
В своем интересе к провинции сторонники областни­
ческого принципа исходили не из априорных представле­
ний о коммунистических инстинктах мужика, они говори­
ли о необходимости внимательного и пристального
изучения провинциальной экономики, истории краев
и областей и т. д" что само по себе представляло уже не­
которое противоядие народническому утопизму. Таким
образом, представители нового течения стремились най­
ти какую-то реальную базу освободительного движе­
ния. Провинция рисовалась им как промежуточная сту­
пень между деревней и городом, стоящая ближе
к истокам народной жизни, чем столицы, в которых со­
средоточилась деятельность «революционеров без на­
рода».
Областничество не сразу выступило как осознанно-по­
литическое движение, сперва оно лишь дало себя знать
рядом статей о жизни и быте русских окраин. Не говоря
уже о «Неделе», которая считала освещение провин­
циальной жизни главной своей задачей, почти все цен­
тральные
журналы
заинтересовались
провинцией.
В «Отечественных записках», в «Деле» во второй полови­
не 70-х годов появилось множество статей на эту тему.
95


С. Шашков, Н. Ядринцев и Л. Мечников писали о Си­
бири, Н. Огородников - о южных окраинах, Д. Мордов­
цев - о северном крае и о Кавказе, иные литераторы раз­
рабатывали вопросы провинциальной жизни средней
полосы России, касались местного самоуправления, про­
винциальной печати и т. д. и т. п. 1 .
Авторы этих статей нередко выходили за узкие рамки
местного бьrга, они ставили и более общие вопросы
о причинах отсталости русских окраин, о задачах обще­
ства и литературы по отношению к окраинам и обла­
стям, о взаимоотношений между центрами и провин­
цией. Все это наталкивало и на жгучий для тех лет во­
прос о том, в каком направлении должна развиваться
деятельность интелл и генции, к какому полюсу она дол­
жна больше тяготеть - к центру или же к окраинам.
Словом, вставал все тот же острый вопрос о формах за­
мены «хождения в народ», о задачах нового этапа обще­
ственного движения. Все это вело к полемике, и она
вспыхнула.
Поводом для нее гюслужила статья Д. Л. Мордовцева
«Печать в провинции» 2. В этой статье автор, проводя па­
раллели между биологической и общественной жизнью,
провозгласил «закон», согласно которому центры дол­
жны неизбежно поглотить провинцию, отвлекая от нее
все наиболее заметные и талантливые интеллигентные
силы, подобно тому как моря забирают в свои воды
крупных рыб из мелких бассейнов. Применительно к во­
просу о провинциальной печати точка зрения Мордов­
цева сводилась к возможному ограниченmо ее задач.
Провинциальная печать должна отказаться от постанов­
ки широких общественных вопросов, она должна б ыть
свободна от «политических и иных тенденций». «Изучать
жизненные нужды страны, доводить о них до всеобщего
сведения, стараться поставить население в возможность
экономической и нравственной конкуренции с центрами,
с большими городами, - вот все, что пока нужно». Сам
1 Ш а ш к о в С. Сибирское общество в начале XIX в. - Дело.
1 879, № 1 и 2. О r о р о д н и к о в Н. На пути в Персию. - Дело, 1 875,
№ 7. 9 и 1 1 . Я д р и н ц е в Н. П отребность знания на Востоке. - Дело,
1 875, № 10. Я д р и н ц е в Н. Экономическое значение Сибири, в связи
с потребностью знания. - Дело, 1 876, Jlfo 4. Оглянемся назад (без под­
писи). - Оте<�ественные записки, 1 876. № 5. Нужды и условия жизни
рабочего населения Сибири (без подписи). - Отечественные записки,
1 876, № 1 2.
с Дело, 1 875, № 9 и 1 0.

96


Мордовцев вряд ли представлял себе, какой политиче­
ский эффект могут получить его взгляды. Однако статья
его, ставя вопрос о провинции в плоскости противопо­
ставления ее центрам, обнажила тот скрытый антаго­
низм, который существовал уже между сторонниками
областничества и теми, кто, в силу изложенных выше
причин, неизбежно должен бьш тяготеть к центрам.
Именно поэтому статья Мордовцева вызвала шумную
и резкую полемику. Мордовцева стали упрекать в цен­
трализме ; он же упорно отстаивал свою точку ·зрения и
в статье «Наши окраины. Безлюдье севера» I с особенной
резкостью повторил свою основную мысль : он не верит
в то, «что окраины без прометеева огня центров, без зна­
ния, капиталов, науки, без их таланта и гениальности вы­
бьются, наконец, из своего ничтожеств�». Полемика ох­
ватила не только столичную, но и провинциальную
печать. П очти все провинциальные органы так или иначе
приняли участие в споре.
Наибольший интерес представляет статья сотрудника
провинциальной печати К. В. Лаврского в казанском л и­
тературном сборнике «Первый шаг» ( 1 876). Лаврскому
принадлежало там «Литературное обозрение». Глава IV
этого обозрения называлась «Местный патриотизм и док­
трина ходячего космополитизма» ; она была резко поле­
мически заострена против Мордовцева и централистов.
Лаврский далеко выходит за пределы темы о провин­
циальной печати и прямо связьmает вопросы, поднятые
Мордовцевым, с общей оценкой результатов освободи­
тельного движения и с его перспективами . Сущностью
централизма он считает «искание разумных основ обще­
жития» в отрыве от реальной базы русской народной
жизни. Он упрекает централистов в отвлеченном «космо­
политизме», крайним проявлением которого считает ос­
нование всяческих интеллигентских колоний за предела­
ми России.
«Что нам из того, что вы докажете практическую осу­
ществимость той или другой социальной теории - на
девственной почве, обладающей своими специальными·
особенностями ? Вы доказали только, что при таких ус­
ловиях возможны очень прекрасные вещи, но этих уело�
вий у нас нет ; в этом-то весь и вопрос : как их добыть,
а вы берете их в готовом виде». Ответ на этот вопрос, утверждает Лаврский, - должен прийти из «таинственных
' Дело, 1 8 76, № 1,
4

Г. А. Бялый

с.

49 - 87.
97


недр русской жизни». «Где же эти таинственные не­
дра ? - спрашивает он и отвечает : - Они в провинции :
Д ОВОЛ Ь НО ясный намек, ЧТ О ОДНИМ из условий или про­
явлений предстоящей в.нутренней перемены в развитии
литературы должна быть перемена места, перемещение
арены самой литературной деятельности».
Л итература должна возродиться «посредством пре­
вращения ее из "петербургской" и "московской" в про­
винциальную, т. е. русскую, но не "всероссийскую",
а областную литературу».
Областнический принцип вытекает, по Лаврскому, из
потребностей того «нового слова», которое в порефор­
менное время пришло на смену славянофильству и за­
падничеству ; совершенно очевидно, что под этим
«новым словом» он разумеет именно народническое те­
чение, ожидающее теперь ответов из «таинственных недр
русской жизни». · Провинция, по Лаврскому, и открывает
эти «недра». Из статьи Лаврского становится ясным, что
так называемое «областничество» - это было не просто
стремление оживить провинцию и создать новые куль­
турные очаги, это было общественно-политическое тече­
ние, соприкасавшееся подчас с либерализмом и теорией
«малых дел», но представлявшее в то же время оппози­
цию народовольческой «безнародности». Во всяком слу­
чае, внешняя оболочка этой полемики - споры о центра­
лизации и децентрализации, о нужности и ненужности
провинциальных газет и журналов - все это было только
оболочкой, только формой. Содержанием же этой поле­
мики был вопрос о путях общественного преобразова­
ния, о базе и почве для демократического движения.
Статья Лаврского показьmает, что это понимали сами
сторонники областнического принципа. Из противников
его с наибольшей отчетливостью вскрыл истинное содер­
жание этого, казалось бы, отвлеченного и мелкого спора
П. Н. Ткачев. В своей статье «Культурные идеалы и по­
чва>> 1 он рассматривает полемику о провинции как от­
ветвление более общих споров эпохи - о народе и интел­
лигенции ; он связьmает эту новую полемику с именами
П. Гайдебурова и Ф. Достоевского, касается разногласий
и споров между Н . Михайловским и П. Червинским
и т. п. По мнению Ткачева, сущность областнической по­
лемики сводится к вопросу о противоречии между ид�а­
лами просветителей 60-х годов и реальной действитель1

В с е т о т ж е. Культурные идеалы и почва. Дело, 1 876, № 7.
98


ностью ; дело сводится к отысканию в действительности
точек приложения прогрессивных идей 60-х годов. Сила
шестидесятников, по мысли Ткачева, прежде всего в тео­
ретичестшм обосновании «общечеловеческого культурно­
го идеала». Правда, едва ли не они первые указали и на
точки соприкосновения своей теории с окружающею нас
действительностью. Но тогда на эти указания не было
обращено должного внимания : теоретическая сторона
вопроса заслонила собой сторону практическую.
«Если прежде главное внимание сосредоточивалось на
анализе того, что должно быть, то теперь стали при­
стальнее вглядываться в то, что есть, стали тщательно
выискивать и анализировать те точки соприкосновения,
которые связывали идеал с данною действительностью.
Разумеется, исследователям желательно было найти как
можно больше таких точек. Отсюда идеализация почвы, ­
идеализация, если хотите, весьма естественная, но тем
не менее весьма вредная : она мешает относиться трезво
к действительности и мало-помалу до того может сгла­
дить всякое различие между нею и идеалом, что человек
начнет смешивать то, что должно б ыть, с тем, что есть,
и наоборот. Так оно у нас почти и случилось. Начали
с идеализации деревни, а кончили тем, что поцеловались
с г. Достоевским, который уже категорически утвер­
ждает, что в "народных началах", вытекающих из пра­
вославия, мы должны искать нашего идеала».
Разумеется, Ткачев - идеолог заговорщической такти­
ки в народничестве - относится к областническим тен­
денциям резко отрицательно : сторонники областниче­
ства - в его глазах те же вредные идеализаторы деревни.
Во всяком случае ясно, что и для Ткачева внешняя фор­
ма полемики не скрывает истинного ее существа, для
Ткачева спор сводится к проблеме общественного пре­
образования России, к вопросу о методах, о путях, о так­
тике борьбы за преобразование, по его эзоповой терми­
нологии «к вопросу о том, как определить отношение
идеала к действительности, к почве». «Литературные же
мухи, - говорит Ткачев, - свели его к вопросу о том, что
лучше : город или деревня, кому должно принадлежать
главенство : столице или провинции, и, наконец, кто ум­
нее : петербургские литераторы или казанские, киевские,
одесские, саратовские и сибирски е ?»
К сторонникам централизма присоединился и Ф . М . До­
стоевский. В майском номере «Дневника писателю> он
поместил небольшой раздел «Областное новое слово».
�

4*

99


К этому «новому слову» Достоевский отнесся со сдер­
жанным скептицизмом, хотя исходил он, конечно, не из
тех соображений, что Мордовцев или Ткачев. М осква,
считал Достоевский, еще не сказала своего слова миру.
Еще не исполнилось пророчество о «Москве - третьем
Риме», а оно непременно должно исполниться ; Петер­
бург же теперь с Москвой заодно. «да признаюсь, - пи­
сал он, - я и под Москвой-то подразумеваю, говоря те­
перь, не столько город, сколько некую аллегорию, так
что никакой Казани и Астрахани обижаться почти со­
всем не за что. А ихним сборникам мы рады, и если да­
же выйдет и «Второй шаг», то тем лучше, тем лучше» 1.
В атмосфере этих споров созревал и «провинциализм»
Короленко.
О полемике 1 875 - 1 876 годов он вспоминал много
лет спустя как об очень значительном литературно-пу­
блицистическом явлении. «Всякому, кто пожелает из­
учить настроение и главные течения мысли в 70-х годах,
этот полемический эпизод доставляет очень много инте­
ресного и живого еще и ныне материала», - писал Коро­
ленко в 1 894 году 2. Он не сообщает, на чьей стороне бы­
ли тогда его симпатии, но, судя по последующей его
деятельности, можно думать, что во всяком случае не на
стороне Мордовцева, выводы которого Короленко в ци­
тируемой статье назьmает «жестокими по своей катего­
ричности». Общеизвестно, что в нижегородский период
Короленко был решительным сторонником областной
печати и самого принципа «провинциализма». Областная
печать в его глазах прежде всего имеет громадное значе­
ние как проводник «общих идей» и «гражданских инте­
ресов», возникающих в столицах, и в этом качестве
является «могучим органом объединения и развитию>.
Но в то же время провинциальная печать и обществен­
ность, по мнению Короленко, имеет и бесспорные пре­
имущества перед столичной.
«Жизнь - всюду. Есть жизнь и в столицах - кипучая
и интересная. Но тут есть одна черта существенного от­
личия : то, что в столице является по б ольшей части
идеей, формулировкой, отвлеченностью, здесь мы видим
в лицах, осязаем, чувствуем, воспринимаем на себе. П оI Д о с т о е в с к и й Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти т., т. 23. Л.,
1 98 1 , с. 6 - 7 и с. 356 - 358 (комментарий В. Д. Рака).
2 «Литератор-обыватель» в кн. : К о р о л е н к о В. Г. Воспомина­
ния о писателях. Под ред. С. В. Короленко и А. Л. Кривинской. М.,
изд. «Мир», 1 934, с. 1 38.

1 00


этому поневоле то самое, что в столице является борь­
бой идей - здесь принимает форму реальной борьбы лиц
и явлений», - так определил Короленко преимущества
провинциальной жизни на прощальном банкете 6 яннаря
1 896 года, подводя итоги своей провинциальной деятель­
ности.
В этой же речи он развил мысль и об обратном влия­
нии провинции на столицы. «Идеи, зарождающиеся
в столицах, - говорил он, - проникают в провинцию, от­
кладываются здесь, накопляются, растут и часто затем
питают самые центры этой живой, сохранившейся силой
тогда, когда в столицах источники порой уже иссякли» r .
Насколько эта мысль бьша органична для Короленко,
показывает одна очень любопытная неоконченная статья
его 1 893 года «Несколько мыслей о "губернской драма­
тургии">> :!.
Общая мысль о благотворности воздействия провин­
ции на столицы развивается в этой статье применительно
к театральному искусству. Короленко считает, что «мест­
ная сцена должна стать ареной также и для местной
драмы, как местная газета служит уже орудием местного
общественного мнения и мысли», - «вопрос этот кажется
мне только вопросом времени, и по мере того, как ум­
ственные интересы провинции станут крепнуть, мы уви­
дим сначала, быть может, хилые, но самостоятельные
ростки губернской драматургии». «И тогда, - пишет
он, - провинция станет питать столицу, как провrшциа­
лизмы питают литературный языю>. В этом он видит за­
лог освежения русской драматургии, которая «задыхает­
ся в исчерпанных и заношенных формах исключительно
столичного характера». «Теперь наш губернский репер­
туар ц�ликом пльmет к нам из Петербурга. Тогда начнет­
ся обратное движение : лучшие произведения и лучшие
силы, окрепнув здесь, будут попадать на столичные
сцены. И с тем вместе на пьшьные подмостки, зава­
ленные "заимствованными сюжетами", призраками ме­
ждународных человеков и бестелесными условностями
современных театральных персонажей, - хлынет новая
живая струя бытовой правды, которая непременно связа­
на с какими-нибудь живыми, реальными, бытовыми
интересами».
I Сб. «Памяти В. Г. Короленко». Изд. Нижегородского Губсоюза,
1 923, с. 228 - 2 3 1 .
2 Архив В . Г . Короленко.

101


Здесь Короленко очень близко подходит к тем край­
ним идеям принципиального «провинциализма», которые
в 70-х годах развивал К. В. Лаврский.
Правда, в биографическом плане «провинциализм»
Короленко был отчасти вынужденный. Вернувшись из
якутской ссылки, он не имел права проживать в столицах
и должен был перенести свою деятельность в провин­
цию, в Н ижний Новгород ; но мечта об изучении народ­
ной жизни где-нибудь в глубине провинциальной России
зародилась у него еще во времена ссылки. В «Истории
моего современника» Короленко рассказывает, как од­
нажды, в минуту глубокого раздумья над своим про­
шлым и будущим, он вспомнил своего друга В. Н. Гри­
горьева, народника-землевольца, который, едва освобо­
дившись из заключения, «тотчас же, не спрашивая ни
у кого разрешения, бросился в Павловский кустарный
район и, пока начальство спохватилось, успел написать
замечательную книгу, о которой теперь говорили в лите­
ратуре . . . Потребность узнать тот именно народ, для ко­
торого мы работаем, пробудилась тогда в интеллиген­
ции с неодолимой силой. Она-то и вызвала движение
в интеллигенции в земскую статистику, которая да­
ла огромные результаты». Характерно, что, вспомнив
В. Н. Григорьева, одного из пионеров областнического
движения 70- 80-х годов, Короленко думал тогда :
«Теперь я несомненно был бы с , ним вместе . . .» (кн. 4,
ч. 1 , гл. 1 8).
В автобиографическом наброске «Десять лет в про­
винции», восстанавливая «поэзию» и «прозу» настроения,
пережитого им на пути к Нижнему Новгороду, Королен­
ко говорит и о крахе старых надежд на «крестьянского
сына Микулушку», и о новой прозаической мечте «при­
мкнуть к какому-нибудь из провинциальных органов» 1 .
Эта мечта Короленко осуществилась вполне : он стал
не только п исателем-художником общерусского значе­
ния, но и выдающимся провинциальным публицистом.
Публицистика Короленко нижегородского периода
поражает прежде всего разнообразием откликов писателя
на самые различные вопросы местной жизни - от мель­
чайших, почти микроскопических, до таких, которые про­
изводили серьезные потрясения в застоявшемся болоте
1 К о р о л е н к о В. Г. Полн. собр. соч. (посмертное),

1 02

т.

1 5, с. 1 66.


провинциальной общественности, обращали на себя вни­
мание местных властей и столичной печати и укрепляли
за Короленко репутацию политической неблагонадежно­
сти. Он выступал с мелкими заметками, судебными отче­
тами, бытовыми корреспонденциями, рецензиями, обли­
чительными статьями, написал даже брошюру узкоспе­
циального
финансово-экономического
содержания.
В своих заметках в местных поволжских газетах он за­
трагивал такие, например, малозначительные узко­
местные факты, как неправильная нумерация домов
в Нижнем Новгороде I, азартная игра на нижнегородских
улицах и набережной 2, засыпка оврагов навозом З, и т. п.
При чтении этого рода статей и заметок Короленко
может возникнуть впечатление мелочности, суженности
интересов, впечатление узкопровинциального разоблачи­
тельства, без полета и крутозора. Однако это впечатле­
ние ошибочно. Заметки и статьи, вроде названных выше,
показьmают только стремление писателя погрузиться
в самые мелкие факты провинциальной жизни, показы­
вают его готовность взяться за любую черную работу.
,Но нужно это было ему, разумеется, не только для
устранения мелких недочетов и. нелепостей, которыми из­
обиловала провинциальная жизнь. Основное устремление
писателя, взявшегося за перо провинциального публици­
ста, - в другом. В подавляющем большинстве случаев
он, освещая различного рода мелочи провинциальной
жизни, ставит их в связь с общими условиями российско­
го социально-политического строя 80-х и 90-х годов, при­
дает им принципиальный смысл и направляет свои
статьи и корреспонденции на борьбу с «дворянской
эрой» или с «диктатурой дворянства», как он сам гово­
рил впоследствии 4.
1 Два слова о нумерации домов. - Н ижегородский листок, 1 895,
№ 1 94.
2 Особого рода профессия. - Волжский вестник, 1 888, № 1 8.
3 Из Н ижнего (письмо в редакцию). - В олжский вестник, 1 88 8 ,
№ 1 99.
4 «Я служил центром кружка столь же «неблагонадежных» коррес­
пондентов, которые сознательно поставили себе целью дискредитиро­
вать «дворянскую эру» и в этом смысле сделали довольно много ... »
(из письма к В. Н. Золотницкому от 1 5 января 1 9 2 1 г. в сб. : «Памяти
В. Г. Короленко». Изд. Н ижегородского Губсоюза, 1 923, с. 42).
1 5 марта 1 92 1 года Короленко писал Горькому о своей работе над
«Историей моего современника» : « Пр иближаюсь к Н ижнему и к б о рь-·
бе (совместно с Ник. Фед. Анненским, Богдановичем и др.) с . . . дИкта­
турой дворянства».

1 03


Приехав в 1 88 5 году в Нижний Новгород, Короленко
застал эту «дворянскую эру» уже в самом цвету. Во все­
российском масштабе она началась несколькими годами
ранее и продолжалась много лет спустя. Предвеетники
«дворянской эры» появлялись уже при Александре П.
Цареубийство 1 марта только ускорило этот процесс.
Вполне определившимся началом его можно считать день
29 апреля 1 88 1 года, когда вышел знаменитый мани­
фест Александра ПI о незыблемости самодержавия. Даль­
нейшим развитием его было изданное 14 августа того же
года положение об усиленной и чрезвычайной охране.
Все дальнейшее законодательство 80-х и 90-х годов
было направлено к тому, чтобы укрепить экономическую
и политическую власть дворянства, привязать крестьян
к месту, к клочку надельной земли, обеспечив таким
образом резервную армию для помещиков ; оно было на­
правлено также к тому, чтобы решительно пресечь вся­
кую возможность нового оппозиционного движения. Эту
же цель преследовало и учреждение К рестьянского банка
( 1 8 мая 1 882), целью которого было задержать отлив ра­
бочих рук из деревень, и уж совсем неприкрытый дворян­
ский характер носила «реформа» 2 1 апреля 1 88 5 года, уч­
реждавшая Д ворянский банк, который в целях укрепле­
ния частного потомственного землевладения должен был
ссужать помещикам деньги на исключительно льготных
условиях. Закон 1 2 июня 1 886 года о найме на сельские
работы, устанавливавший уголовную ответственность
сельскохозяйственного рабочего за уход, носил как нель­
зя более ярко выраженный реакционно-крепостнический
характер. Законом 1 2 июля 1 889 года вводятся земские
начальники, и «диктатура дворянства» достигает апогея :
деревня отдается во власть земскому начальнику из дво­
рян, полномочия которого воскрешают права дорефор­
менного помещика вплоть до права подВергать крестьян
аресту без суда и без объяснения причин. В 1 890 году из­
дается новое земское положение, по которому господ­
ство помещиков в земских учреждениях обеспечивается
сословным (дворянским) цензом, гласные от крестьян,
согласно этому положению, назначаются губернатором.
Закон о земских начальниках и новое земское положение
утверждали, таким образом, диктатуру дворянства как
сословия, не прикрывая ее даже имущественным цензом
землевладения.
Рядом с этими коренными мероприятиями по укре­
плению власти дворянства проводится серия крепостни1 04


ческих «реформ» против гласности, печати, против на­
родного образования всех ступеней. -В 1 882 году вводится
новый университетский устав, отдающий студентов под
надзор целой сети инспекторов различных рангов, факти­
чески - под надзор полиции ; новый устав окончательно
ликвидирует либеральные порядки в высшей школе.
В том же году правила о церковно-приходских школах
передают дело просвещения в руки реакционного духо­
венства. Закрытием «Отечественных записок» наносится
решительный удар революционно-демократическому ли­
тературному движеншо. Через два года борьба с просве­
щением и «крамолой» приводит к прекращеншо приема
в высшие женские учебные заведения, а еще через год
значительно ограничивается прием в среднюю школу.
Цель Короленко бьша, следовательно, не мелкая ; на­
чать разоблачение конкретных проявлений «дворянской
эры» - это значило выстущпь на борьбу с основным на­
правлением официальной правительственной политики
эпохи Александра III.
Особенно ярким примером борьбы Короленко с «дво­
рянской эрой» является его работа во время голода и вы­
росшая из этого книга «В голодный год». Но и в б олее
мелких общественных и публицистических выступлениях
писателей в Нижнем Новгороде ясно видна та же основ­
ная цель. С 1 890 - 1 89 1 года Короленко ведет напряжен­
ную борьбу с дворянскими хищениями.
«Начиная еще с декабря 1 88 9 года я сильно увлекся
местными интересами, а местные интересы, по крайней
мере настоящего времени, - почти целиком хищения, хи­
щения, хищения», - писал В. Г. Короленко в неопублико­
ванной статье «Год 1 8 9 1 » 1.
Безнаказанность хищений стала как бы привилегией
дворянского сословия, и потому борьба с хищениями са­
ма по себе стала признаком оппозиционности. Один
местный деятель (А. А. Савельев) говорил Короленко :
«Бросьте вы, батюшка, эти термины : оппозиция, партия,
консерваторы, либералы. Ничего вы с ними у нас в уезде
не разберете. Смотрите проще : одни у нас производят
хищения и желают сохранить эту возможность ; вот вам
наш уездный консерватизм. А мы и желали бы прекра­
тить, да не можем. Вот и вся либеральная оппозиция» 2.
1 Архив В. Г. Короленко.
2

с.

К о р о л е н к о В л. В голодный год. Изд. второе. СПб" 1 894,

43.
1 05


В незавершенном очерке нижегородского периода под
названием «Разговор» Короленко проводит ту же мысль :
в провинции нет ни либералов, ни консерваторов, а есть
две партии - одни говорят : воровать нельзя, а другие
прибавляют : но иным можно r .
Разумеется, эти слова н е следует понимать буквально.
Короленко отлично знал, что политическая борьба и
в провинции не исчерпывается вопросом о хищениях. Он
хотел шппь подчеркнуть, какой фантастический оборот
приняла провинциальная жизнь в связи с усиленными за­
ботами правительства об охране всяческих прав «благо­
родного» сословия вплоть до «права» хищений и рас­
трат.
« " .Назвать вора - вором было чрезвычайно опас­
но, - вспоминал Короленко мно1 о лет спустя. - Не шутя,
читатель, тогда это значило посягнуть на «основы», и на­
чальство бы этого не вынесло. А неблагонадежные кор­
респонденты, народ отчаянный, И!vfенно это и делали : во­
ров называли ворами. Это было чувствительно
и придавало силу печати» 2.
Вакханалия хищений царила в уездном земстве и
в Дворянском банке. П режде всего Короленко обратил
внимание на фигуру бесцеремонного хищника, председа­
теля уездного земства и в то же время предводителя
дворянства - Андреева.
«Это был хищник почти открытый и никого не бояв­
шийся. Умный, энергичный, изворотливый, он держал
в руках уезд, учителей «тыкал» и держал в ежовых рука­
вицах. Вспоминаю, как однажды, вернувшись из Петер­
бурга, он в уездном собрании стал громко рассказывать
почтительно окружившим его гласным из крестьян, что
«высшее правительство» уже сознало «ошибку», сделан­
ную освобождением крестьян, и теперь в столице идет
речь о возвращении власти помещиков. Гласные из
крестья н в то время были сплошь ставленники того же
Андреева, но все-таки меня поразило внезапное действие
слов его превосходительства. Лица слушателей сразу по­
темнели, стали суровее, и вокруг самодовольного кре­
постника образовалась пустота.
Вернуть крепостное право - это, конечно, б ьmа уто­
пия, и о полном осуществлении идеала, конечно, не ду1 Архив В. Г. Короленко.

2

Незаконченная статья 1 9 1 6 года «Страничка из воспоминаний
( Памяти А. А. Савельева))) в кн. ; К о р о л е н к о В. Г. Воспоминания
о писателях, с. 1 2 1 .
1 06


мали. Но вернуть сколько можно больше, - к этому.
стремились определенно. Многое казалось возможным,
и реакция дерзала на все. Отпора, сопротивления ждать
было неоткуда» 1 .
Разоблачением хищнических операций Андреева, это­
го влиятельного и колоритного представителя крепост­
нической реакции, Короленко и начал кампанию отпора
и сопротивления «дворянской эре».
В маленькой статейке «Темные деньги» он обратил
внимание читателя на тот факт, что нередко со счетов
какого-либо учреждения исчезает известная сумма денег,
которая лишь через некоторый срок появляется в счетах
другого учреждения. Тот период, в течение которого
деньги, исчезнув из одного учреждения, не успевают еще
появиться в другом, и есть период их «затемнения». Изо­
бретателем этой операции является Андреев, и Королен­
ко разъясняет ему, что это не «темные», а «кровные»
деньги 2. Эта заметка произвела сильное впечатление как
первый пример вторжения гласности в такие области
провинциальной жизни, в которых всевластие дворянства
стало вполне укоренившимся явлением : термин «темные
деньги» приобрел популярность и стал в это время кры­
латым словом в Нижнем Новгороде 3.
Наконец, Андреев бьш изобличен в прямых растра­
тах. Однако земское собрание покрыло грехи своего
председателя, и растратчик Андреев бьm отпущен с ми­
ром. Короленко, разумеется, не преминул откликнуться
и на этот фахт. Он вскрьm всю историю беззаконного
«прощения» Андреева и выразил опасение, как бы этот
помилованный растратчик не вынырнул вновь. « Пока
в Нижнем есть хоть одно перо, - обращается он к Ан­
дрееву, - а на Руси хоть одна газета, до тех пор вы не га­
рантированы, что при первом же появлении на обще­
ственной арене - печальные старые сказания опять не
появятся вслед з а вами, как призраки прошлого. И пока
есть хоть один фельетонист, - вы рискуете усльШiать от
него серенаду : "Ты помнишь ли, о друг неоцененный"».
Таково бъто одно из первых выступлений Короленко
против «диктатуры дворянства» и пережигков дорефор­
менных порядков.
I

К о р о л е н к о В. Г. Воспоминания о писателях, с. 1 1 9.
Темные деньги (Письмо из Нижнего Новгорода). - Волжский
вестник, 1 890, № 22.
3 Об этом свидетельствует Короленко в цитированной выше не­
опубликованной статье « Год 1 89 1 ».
2

1 07


Такой же характер носило и вмешательство Королен­
к о в дела пароходного общества «Дружина». Во главе
этого общества стоял М . И. Шипов, дворянин, действи­
тельный статский советник, владелец собственного паро­
ходного предприятия, человек, пользовавшийся большим
влиянием среди купечества, дворянства и местных вла­
стей. В 1 890 году он объявил себя банкротом, прекратив
платежи и по обществу «Дружина», и по обязательствам
собственного предприятия. Краху общества «Дружина»
Короленко посвятил несколько статей I . Проанализиро­
вав годовые отчеты общества и его баланс, он вскрьm
целую сеть злоупотреблений, вроде скупки правлением
собственных акций. Он категорически протестовал про­
тив попыток оживить умершее общество и требовал
справедливого распределения остатков капитала между
кредиторами. «Только таким образом, - писал он, - во­
влеченная в крах мелкота может рассчитывать на некото­
рое хотя бы частичное удовлетворение, между тем, даль­
нейшее ведение безнадежного дела, в особенности же при
участии правления, может, пожалуй, дать один резуль­
тат : крупные кредиторы, составив из себя же правление,
могут получить свое не мытьем, так катаньем, если не по
своим векселям, то по своим поставкам для искусственно
поддерживаемого общества, а доверчивой, незнающей,
неумелой мелкоте могут достаться одни обглоданные
останки, для похорон на их же счет» («0 крахе общества
"Дружина"»). Позиция Короленко в этом деле опять�та­
ки ясна и определенна : протест против беззаконий дво­
рянских хищников, требование гласности в обще­
ственных делах и защита интересов «мелкоты».
В цитиро,ванной корреспонденции Короленко всту­
пается з а мелких кредиторов, в другой заметке он проте­
стует против обирания увольняемых служащих общества,
которым администрация не выплачивала сбережений из
жалования, удержанных у них конторой. Он приводит
тщательно подобранные цифровые материалы, доказы­
вающие, что Шипов на деньги кредиторов и служащих
купил (будто бы для общества) новое предприятие, при­
н адлежащее лично ему. «И кругом - молчание. Столич­
ная пресса не удостаивает вниманием это весьма яркое
1 См. «Волжский вестнию> за 1 890 год, статьи: «0 крахе общества
Дружина» (№ 257, 258, 260) ; «Еще «Дружина>> и г. Жуков» (№ 2 7 1 ) ;
«Еще об обществе "Дружина"» (№ 299) ; «Последние черты к истории
"Дружины"» (№ 303) ; «Два слова "Астраханскому вестнику"» (№ 303).

1 08


дело, крупнейшие кредиторы - в администрации, мел­
кие - только вздыхают и жмутся" . А о том, что зрелище
столь бесцеремонного торжества неправильных балансов
и ловких проделок производит глубоко развращающее
влияние на все общество, - на всех заинтересованных
и незаинтересованных в делах «Дружины», что оно при­
учает к торжеству «ловкости» над очевиднейшей закон­
ностью и ее интересами, об этом говорит пока почти
один только "Маленький человек"» I («Последние черты
к истории "Дружины"»).
Для позиции Короленко как областного, провин­
циального публициста характерен здесь, между прочим,
и вьшад против столичной прессы ; центральная печать
обходит своим вниманием мелкие, но яркие факты, ко­
торые он, провинциальный деятель, «маленький чело­
век», использует для борьбы с пережитками дореформен­
ной «патриархальносТИ>) всякого рода.
Особенно большой резонанс имела в Н ижнем Новго­
роде кампания Короленко против Александровского
Дворянского банка, систематически разграблявшегося
его руководителями : к этому делу был причастен и Ан­
дреев, растрата которого бьша покрыта также при содей­
ствии Дворянского банка. Своими статьями против Дво­
рянского банка, изданными затем отдельной брошю­
рой 2, Короленко добился ревизии банка, в результате
t<оторой несколько директоров было отдано под суд. Это
сильно подорвало престиж нижегородского дворянства
и произвело впечатление большого скандала. Один из
директоров бьш уличен еще и в поджоге заложенного
в банке завода, жена его отравилась сразу после ареста
мужа, сам он умер в тюрьме. Таким образом, обще­
ственное возбуждение было чрезвычайно велико. Раз­
облачение всего этого дела было значительной победой
демократической провинциальной публицистики. Коро­
ленко стал ненавистной фигурой для реакционной дво­
рянской клики. Именно по поводу этого дела, как свиде­
тельствует А. М. Горький, «чувствительные люди стали
говорить, что Короленко убивает людей корреспонден­
циями», а патрон Горького А. И. Ланин горячо доказыI «l'vfаленький человек» - один

из псевдонимов В. Г. Короленко.
Восемь статей в «Волжском вестнике» в январе 1 89 1 года (№ 1 1 ,
1 3, 1 4, 1 5, 1 8, 20, 22, 23) за подписью Н . О. Брошюра называлась
«06 Александровском баю;е» и была издана без подписи ; финан­
сово-бухгалтерские расчеты для этой брошюры были произвС)дены
Н. Ф. Анненским.
2

1 09


вал, что «в мире нет явлений, которые чужды худож­
нику» I .
Кампания Короленко против Дворянского банка бы­
ла, в сущности, направлена против пережитков крепост­
ничества в пореформенной экономике, порождавших все­
властие дворянства, его бесконтрольность и безнаказан­
ность. В качестве провинциального публициста Королен­
ко стремился вскрыть проявления «затхлой экономики»,
обнаружить исторические анахронизмы русской жизни.
В этой связи перед ним вновь встал вопрос, который за­
нимал его еще в 1 880 году в очерке «Ненастоящий го­
род», именно вопрос о том, какие силы способны выве­
сти народную жизнь из состояния мертвого застоя.
В 1 885 году он печатает в «Волжском вестнике» рассказ
«Глушь», в котором опять поднимает эту же тему и даже
материал для рассказа снова берет из жизни того же «не­
настоящего» заштатного города Глазова, который здесь
именуется П устолесьем. Если раньше, в 1 880 году, в цен­
тре авторского внимания были сами обитатели мертвого
городка, то теперь Короленко интересует судьба интел­
лигенции, все попытки которой пробудить погрязшее
в косности население оказьmаются фатально бесплодны­
ми. Герой рассказа - учитель в этом мертвом городе приходит к выводу, что все его просветительские начина­
ния и впредь окажутся бесплодными, раз весь уклад
ж изни препятствует проникновению новых идей и под­
де рживает веками установившееся затишье.
Он ясно видит, что только серьезные социально-эко­
номические изменения могут изменить и народную
мысль, содействовать пробуждению новых умственных
понятий и тем самым подготовить почву для плодотвор­
ной деятельности интеллигенции.
«Явись в Пустолесье какая бы то ни было внешняя
культурная сила, которая помогла бы ему пройти ту по­
истине «мертвую точку», на которой остановилась его
жизнь, явись здесь новый промысел или хотя бы фабри­
ка, наконец, железная дорога, - и тогда, каковы бы ни
были последствия, стало ли бы от них хуже или лучше, но раз кончилось бы теперешнее прозябание, ворвалась
бы культурная струя, - и я получил бы право на суще­
ствование ; на меня немедленно явился бы спрос, на1 Г о р ь к и й М. Время Короленко. - В кн. : Г о р ь к и й А. М .
и К о р о л е н к о В. Г. Переписка, статьи, высказывания. М ., 1 957,
с. 1 47.

1 IO


родный ум потребовал бы ответа или комментариев на
новые факты жизни . . . Но пока все это отсутствует, пока
Пустолесье не видит культурного дела интеллиген­
ции, - я, представитель ее слова, не имею здесь почвы, я лиlllliи й человек, причиняющий себе "напрасное
беспокойство"».
Перед Короленко опять встал вопрос о новых формах
народного хозяйства и труда, о промыслах, фабриках,
железных дорогах, то есть, по существу, вопрос
о капитализме.
Допуская, что проникновение капитализма может
иметь тяжкие последствия для самого народа, Королен­
ко понимает прогрессивное значение разрушения старых
устоев, заморозивших общественную жизнь и обществен­
ную мысль.
Но здесь вопрос об «устоях» сравнительно ясен. · Пу­
столесье - это просто косная сила, не имеющая никакого
исторического оправдания, лишенная какой бы то ни бы­
ло прогрессивной идеи. Гораздо сложнее было решить
вопрос о таких формах народнохозяйственной жизни, ко­
торые освящались народнической традицией как оплот
экономической самостоятельности и самодостаточности
трудящегося человека.
К устарную форму производства, наравне с общинной
формой сельского хозяйства, народники издавна считали
крепким устоем «самобытности», охраняющим мелкого
производителя от порабощения его капиталистическим
строем. Короленко подошел и к этому вопросу.
Когда в 1 890 году появились «Павловские очерки»,
это показалось на первый взгляд неожиданным отклоне­
нием писателя от его художественного пути. На самом
же деле «Павловские очерки» продолжали ту линию
творчества Короленко, которая шла еще от очерка « Не­
настоящий город» и рассказа « Глушь». В «Павловских
очерках» ставился тот же вопрос об отживающих фор­
мах общественно-экономического быта, вопрос о мни­
мых «устоях» и «оплотах».
Уже вступление к «Павловским очеркам» дает аллего­
рическую картину безнадежной обреченности кустарного
строя, который символически воплощен автором в обра­
зе старого, надтреснутого колокола, оглашающего про­
стор кустарного села хриплыми, разбитыми и жалкими
стонами меди.
Анализируя экономику и психологию кустарного
строя, Короленко показывает полное и окончательное
111


разложение хозяйственной самостоятельности кустаря.
Кустарь целиком находится в о власти сурово эксплуати­
рующего его скупщика, он принужден подчиняться не
только «законным» поборам путем систематического
снижения цен, но и беззаконным операциям с променом,
с оплатой не деньгами, а товаром, продаваемым втридо­
рога. Кустарь подчиняется иногда с покорностью, иног­
да «поводя глазищами, в которых горит выражение
страшной ненависти», но выйти из этой системы, нимало
не напоминающей кустарную идиллию, не может. Коро­
ленко дает понять, что причина падения кустарного
строя - не скупщик, как это думают отчаявшиеся куста­
ри ; он показывает, что скупщик сам - следствие эконо­
мического процесса, двигателем и главной пружиной ко­
торого является «далекий рынок с его меняющимися на­
строениями, с его колеблющимся спросом, безличный,
бесстрастный и стихийный, как океан . . . »
С той же трезвостью подходит Короленко и к основ­
ному вопросу кустарного строя - к вопросу об экономи­
ческой самостоятельности кустаря. Он констатирует тот
бесспорный факт, что кустарь целиком находится во вла­
сти далекого рьmка и близких скупщиков, зажиточиых
мастеров и фабрикантов. Самостоятельности, следова­
тельно, фактически уже нет. Писателя не обманывает
и внешняя видимость самостоятельности - собственные
домики и садики кустарей.
«Кустарь хватается за последнюю возможность само­
стоятельной жизни с такими же усилиями, каr< эти до­
мишки за каждый выступ глинистого обрыва».
Тrmичность и одновременно иллюзорность стремле­
ния кустарей ценой невероятных усшш:й сохранить свою
самостоятельность отметил В. И. Ленин в книге «Разви­
тие капитализма в Россию>. Там же он указал на воз­
можность редких случаев такого рода, сославшись при
этом на Короленко.
«Для единичных героев самодеятельности (вроде
Дужкина в «Павловских очерках» В. Короленко) такое
превращение в мануфактурный период еще возможно,
но, конечно, не для массы неимущих детальных рабочих»
(3, 436).
Короленко в образе Дмитрия Васильевича Дужкина
п оказьmает, какую страшную настойчивость, изворотли­
вость нужно проявить рядовому кустарю для того,
чтобы добиться положения самостоятельного хозяина.
Для этого живому существу нужно превратиться в отвле1 12


·

ченного «экономического человека», нужно оборвать
и отбросить прочь «все душевные свойства, все побужде­
ния, все невинные глупости, все страсти, чувства, стре­
мления, кроме простейших стремлений к стяжению бо­
гатства" .»
Для этого нужно привыкнуть с раннего детства к не­
посильному труду и лишениям, преврапиъся в человека,
состоящего из одних костей и сухожилий, стать похожим
на «растение крепкой породы, выросшее в глухом углу
без тепла и света». Для этого нужно, наконец, совершен­
но отучиться от жалости, приобрести страшное уменье
«доставать» человека в нужде, заставлять его плакать
«кровавыми слезами», «захомутывать» его, приводить
к покорности ; нужно, следовательно, научиться лишать
самостоятельности массу кустарей ради упрочения соб­
ственной.
В одном из домиков он увидел трех женщин, стояв­
ших у станков, - старуху, девушку лет восемнадцати
и маленькую девочку лет тринадцати. Они все были по­
хожи одна на другую, и маленькая девочка «бьша такая
же сморщенная, такая же старенькая, такая же порази­
тельно худая», как ее мать. «Это был буквально малень­
кий скелет. . . Лицо, обтянутое прозрачною кожей, было
просто страшно, зубы оскаливались, на шее, при поворо­
тах, выступали одни сухожилия. . . Это было маленькое
олицетворение . . . голода ! .. » В другой избе были только
дети, отец унес пальто в залог, мать пошла просить свеч­
ку взамен догоревшей, и детский толос кричал беспреры­
вно : «Темна, темна-а-а" . А , мамынька, темна-а-а . . . »
Этот детский неумолкающий крик в контексте закпючи­
тельной главки «Павловских очерков» приобретает сим­
волический смысл.
Обход кустарных «собственных Домов» убедил автора
в том, что пресловутая самостоятельность и «самобыт­
ностЬ>> сводится к нищете, превосходящей самые
страшные виды человеческого обнищания.
В общей картине кустарного строя Короленко много­
кратно подчеркивает черты отсталости, седой старины,
средневековья. «Настоящая старина, с голытьбой и бога­
ча!\ш, с самодурством, с наивно-грабительными приема­
ми торга и даже с кабалой. . . Только та старина бьша
своевременна я, так сказать, свежая. А в Павлове старина
залежавшаяся, затхлая, сохранившаяся каким-то случаем
в затаенной яме. Порой кажется, что это нечто такое, че­
му давно следовало умереть».
113


Эти черты седой старины сказываются не только
в укладе жизни, но и в строе чувств, в психологии куста­
ря. Старина в быту порождает тип «смиренного челове­
ка», являющийся особенно ярким доказательством не­
годности кустарного строя.
Констатируя реальное экономическое и нравственное
состояние кустарной массы, Короленко ставит вопрос
о сравнительных преимуществах двух форм народного
труда : заводской и кустарной, и не решается .отдать
предпочтение второй.
Здесь Короленко идет уже значительно дальше прав­
дивой констатации фактов, он приближается к историче­
ски правильной постановке вопроса о реальных путях
экономического развития.
Этот же вопрос ставится в «Павловских очерках» и
в плоскости социально-политической. Сразу после алле­
горической картины бухающего без толку надтреснутого
колокола, этого символа народнической «самобытно­
сти», приводится разговор автора с молодым купчиком,
вернувшимся недавно из Парижа. В рассказе молодого
виноторговца встают картины иной жизни, порожденной
иным строем общественных отношений, выросших на
почве фабричного производства. Речь идет о веселой
французской толпе, о смелых политических речах и
о том, «как, выходя с заводов, рабочие устраивают импро­
визированные процессии, во главе которых подростки,
сидя . на плечах товарищей, размахивают красными зна­
менами и все поют, и поют».
Рассказ о Париже недаром приведен в начале «Пав­
ловских очерков». Сперва картина надтреснутого коло­
кола, показьmающая обреченность кустарного строя, за­
тем силуэты парижской жизни с веселой толпой,
рассьmавшейся по бульварам, смелые разговоры, рабо­
чие, выходящие с песнями и знаменем, и затем Павлово
с залежавшейся стариной и со «смиренными человека­
ми», - в этой композиции очерков уже проступает общая
оценка кустарного строя.
Н ищета, разорение и покорное, смиренное вымирание
работников показаны в «Павловских очерках» не как ре­
зультат случайности или как следствие временного кри­
зиса, а как явление, заложенное в природе самого кустар­
ного строя, выгодного не для кустарной массы, а для
богатой верхушки - скупщиков и фабрикантов.
«Я далек от желан:ия винить во всем одних скупщи­
ков. Нет, вина тут - вина всего кустарного строя. Но
1 14


строй этот, в его совокупности, выгодный для вас (бога­
чей), - бесчеловечен и безбожен».
Раз так, то совершенно ясно, что о необходимости со­
хранения этого бесчеловечного и безбожного строя для
Короленко не может быть и речи. К этому выводу он
пришел уже на самых ранних ступенях работы над «Пав­
ловскими очерками». В черновых записях к этому про­
изведению есть такое резюме кустарной проблем ы :
«Вопрос о сохранении кустарной формы производства
нужно поставить иначе : как вопрос о том, во что должно
развиваться кустарное производство» 1 . Итак, не сохране­
ние отжившего оплота мнимой «самобытности», а изме­
нение старых форм труда, переход к другим - таков вы­
вод Короленко.
В поисках этих новых форм кустарного строя Коро­
ленко пытается опереться на исконно народнический ар­
тельный принцип. С глубоким сочувствием рассказывает
он о неудавшейся попытке двух энтузиастов артельного
дела, студентов Зернова и Фаворского, организовать
в Павлове складочную артель и ссудо-сберегательное то­
варищество. Короленко правдиво показывает, что артель
развалилась, не сумев приспособиться к условиям рынка,
но отказывается признать в этой неудаче решающее
влияние экономических законов. Зернов был арестован
по ложному политическому доносу, и этого для Коро­
ленко достаточно, чтобы заявить : «Реторта лопнула,
опыт не окончен, обломки посуды лежат в мелких оскол­
ках, а ум, руководивший опытом, угас навеки . . . »
Впоследствии, когда сама история разрешила этот
спор, Короленко не остался глухим к голосу живой жиз­
ни, - он вычеркнул из текста «Павловских очерков» все
вьшады против «экономического закона», снял апологию
зерновского эксперимента и зачеркнул последние абзацы
заключения, напоминавшие интеллигентному обществу
обязанность «организации и устроения».
Тот текст «Павловских очерков», который мы знаем
по первому прижизненному полному собранию сочине­
ний Короленко изд. А. Ф. Маркса (СПб., 1 9 1 4) и восхо­
дящим к нему последующим изданиям, почти совершен­
но свободен от пережитков народнических утопий.
Новые взгляды на артельный принцип сложились
и оформились у Короленко в 1 897 году, во время послед­
него посещения кустарного села. В центре внимания пи1 Архив В. Г. Короленко.

1 15


сателя был опыт организации новой артели, во главе ко­
торой стоял известный учредитель ее А. Штанге.
Вначале Короленко следил за опытом Штанге с горя­
чей симпатией. В 1 895 году он, посетив село Павлово,
присутствовал на собрании артели. Это собрание было
посвящено важному событию : артель, до сих пор прино­
сившая только убытки, постепенно начала давать прибыль,
правда, на первых порах очень скромную. В этом
факте Короленко увидел указание на жизненность ар­
тельного принципа 1 .
Спор Короленко с «экономическим законом» здесь
еще продолжается. Ему суждено было кончиться через
два года после написания этой корреспонденции. На этот
раз Короленко подошел к вопросу об артели не только
со стороны гарантий ее успеха, но и с точки зрения ее
эволюции. Новый критерий оценки привел его к новым
взглядам.
«Артель, - я вижу это, - держится искусственно, - от­
мечает Короленко в своем: дневнике, - требует совершен­
но экстраординарных усилий и самопожертвования, и
в конце концов, - только от будущего правления будет
зависеть удержать артель от превращения в товарище­
ство предпринимателей, в случае успеха».
Итак, перед артелью стоят две возможности : либо
развал в случае неуспеха опыта, либо капиталистическое
перерождение в случае успеха. Эти две возможности дей­
ствительно стояли перед всякой артелью капиталистиче­
ского периода. Короленко констатировал этот факт по
отношению к артели Штанге и, таким образом, встал на
почву экономического закона.
Это бьшо не случайное мимолетное наблюдение ; Ко­
роленко пережил оформление нового своего взгляда как
отказ от былых иллюзий. «Все это вместе взятое, - про­
должает он ту же запись, - произвело на меня такое впе­
чатление, чтQ я проворочался с этими мыслями до 5 1 / 2
часов утра и подсел к столу, чтобы набросать все
это в книжку и выбросить из головы и сердца» 2. (Курсив
мой. - Г. Б.)
В 1 895 году в цитированной выше корреспонденции
в «Русские ведомости» Короленко заявлял :
«Как известно, принципиальное значение артельного
начала в нашей промышленности пользуется, по-видимоl

Русские ведомости, 1 895, № 1 90 от 1 2 мая.
т. 3. ГИЗ Украины, 1 927, с. 278.

2 К о р о л е н к о В. Г. Дневник,

1 16


му, общим признанием». В 1 898 году, после того как Ко­
роленко решил выбросить артельный принцип «из го­
ловы и сердца», он пишет в «Нижегородском листке» :
«Я далеко не принадлежу к безусловным поклонникам
так назьmаемого артельного принципа» r. Перемена
взгляда, таким образом, закрепилась и упрочилась.
В непосредственной связи с выводом о внутренних
изъянах артельного принципа стоит и другой - о про­
грессивной роли · фабрики по сравнению с кустарным
строем. К этому выводу привело Короленко опять-таки
непосредственное
наблюдение
над
экооомической
жизнью кустарного села.
«Замечательно, - пишет он в той же дневниковой за­
писи, - что в ножевом деле всего дальше подвинулась
машина и фабрика, - и все-таки кустарям-ножевщикам
лучше, чем замочникам, где фабрики нет и, значит, ку­
старный строй остается в первобытной силе».
Предположение о возможной относительной выгод­
ности для самих кустарей заводской промышленности по
сравнению с домашним производством было высказано
уже в журнальной редакции «Павловских очерков».
Здесь, в связи с отказом от артельного принципа, этот
тезис звучит более решительно, не как предположение,
а как продуманный вывод, намечающий реальную эво­
люцию кустарного строя.
Село Павлово привлекло внимание публицистов,
а также специалистов в области кустарной промышлен­
ности, задолго до «Павловских очерков» 2. Но книга Ко1 Нижегородский листок, 1 898, No 353.
" В 1 877 году в четырех номерах «Отечественных записою) печата­
лась большая работа П. Д. Боборыкина «Русский Шеффильд)), и Ко­
роленко, очевидно, знал ее. В 1 88 1 году В. Н. Григорьев опубликовал
свое исследование «Кустарное замочно-ножевое производство Павлов­
ского районю), с которым Короленко, бесспорно, был знаком. От Гри­
горьева заимствовал он легенду о начале павловского производства,
а также сведения о мошеннических операциях скупщиков с «проме­
ном)>. В тексте «Павловских очеркою) есть даже глухая ссылка на Гри­
горьева («Я вспомнил, что читал об этом своеобразном явлении Пав­
ловского рынкю> и т. д.). В 1 88 5 году в No 7 «Русской мыслю)
Н. Н . Златовратский опубликовал очерк о селе Павлове «Город рабо­
чих», в котором показал бедственное положение кустарей и хищническую
силу скупщиков и фабрикантов. В комментариях к этому произведе­
нию (сб. «Русский очерк», т. 3. М" 1 956, с. 843) Б. О. Костелянец спра­
ведливо отмечает, что «писатель возлагает надежды на силу «челове•
ческого сознания», благодаря которому может восторжествовать
«артельное начало», хотя в то же время и сам сознает мечтательный
характер этой мысли». Хронологически примыкает к «Павловским
очеркам)> большая статья А. Штанге «Как помочь кустарям-замочни-

1 17


роленко, соприкасаясь с предшествующими работами
о селе Павлове по теме, а иногда и по фактическому ма­
териалу, имеет резко своеобразную физиономию, отли­
ч аясь исключительной трезвостью наблюдений и выво­
дов. Уже в первоначальной редакции «Павловские
очерки» содержат решительное отрицание качеств «само­
бытности» в кустарном строе, устанавливают зависи­
мость этого строя от рынка, от конкуренции, от условий
товарного хозяйства, ставят, хотя бы в форме предЛоже­
ния, вопрос о преимуществах заводского производства.
Дальнейшая история «Павловских очерков» дает нам
картину почти полного освобождения книги от остап<ов
народнической утопии, сказавшейся ранее в идеализации
«артельного принцип а>>, в споре с так называемым «эко­
номическим законом>>.
Размьшшения Короленко, начавшиеся в «Ненастоя­
щем городе>>, принесли, таким образом, свои плоды.
Перед автором встал вопрос о новых формах обществен­
ной жизни, идущих на смену всяческим проявлениям «За­
тхлой экономикю>, затхлого быта.
Как мы видели, все это приводило, в конечном счете,
к вопросу о фабрике, о фабричном труде, о новых фор­
мах общественной активности, возникающих в связи
с новыми формами труда, о ликвидации самой базы,
порождающей тип различного рода «смиренных чело­
веков».
В архиве Короленко имеются значительные по объе­
му наброски незаконченной повести, ·разрабатывающей
кам», напечатанная в № 7 «Экономического журнала» за 1 889 год.
В том же году А. Штанге написал для павловских кустарей просьбу об
улучшении их труда и быта, с которой они обратились к губернатору.
От губернатора дело перешло в губернскую земскую управу, выделив­
шую специальную комиссию для изучения положения кустарей. Ко­
миссия не увидела в положении кустарей ничего угрожающего. Акт
комиссии, составленный в тонах казенного оптимизма, бьvr в распоря­
жении Корqленко и сохранился в его архиве. Весь этот эпизод нашел
отражение и в «Павловских очерках». О прошении Штанге с неудо­
вольствием упоминает «экономический человек» Дужкин : «Теперь
опять появились эти глупости в нашем селе, может, слышали. Лом­
барду просят . . . И человек нашелся, который им прошение пишет".»
В журнальной редакции «Павловских очерков» потрясающее опи­
сание обхода изб кустарей заканчивалось прямой отповедью авторам
акта : «Недавно кустари села П авлова обратились с просьбой о помо­
щи. Была наряжена комиссия, которая констатировала падение цен, но
острой нужды не нашла. Итак, то, что я описывал, является чем-то со­
стоящим в порядке вещей. Но можно ли, однако, оставлять такой по­
рядок вещей, порождающий такие картины, такие взаимные отноше­
ния, такую рабочую нищету?»
1 18


именно фабричную тему и построенной на материале фа­
бричного бьпа.
Повесть назьmается «Табельщик».
Две главы из «Табельщика» под другим названием - «На заводе» - были опубликованы в 1 887 году,
но работа над повестью шла с 1 885 года. Первый же на­
бросок, представляющий собою отдельный лист из ка­
кой-то не дошедшей до нас рукописи, относится к еще бо­
лее раннему времени. В основу повести, очевидно, легли
впечатления, полученные автором еще в ссьшьные годы,
в Перми, во время службы на железной дороге, а самый
завод, изображенный в повести, - это, возможно, желез­
нодорожные мастерские.
Сохранившиеся рукописи «Табельщика» хотя и не
дают полной картины развития сюжета, но все же позво­
ляют наметить основной замысел повести и некоторые
ее сюжетные линии.
В главах повести, опубликованных в 1 887 году под
названием «На заводе», вьmедены были два мальчика,
круг.лые сироты, отданные на завод и попавшие там
в обучение к шорнику. Маленькие герои повести быстро
осваиваются с суровыми заводскими порядками и пре­
вращаются в заправских фабричных ребят, привычных
к беспрерывной беготне, к шуму и грохоту машин, к под­
затьшьникам и потасовкам. Внезапно в их судьбе насту­
пает перемена. К управляющему, Доримедонту Иванови­
чу, приезжает из Петербурга дочь. Случай приводит ее
на завод как раз в тот момент, когда шорник задает
своим маленьким ученикам обычную для них трепку.
Возмущенная этим зрелищем, барыш ня останавливает
начавшееся «ученье», уходит с завода, а потом требует
мальчиков к себе. «Ступай, ребята, ступай ! - говорит
своим воспитанникам старый шорник, направляя их на
господский двор. - Может, еще через это свое счастье
получите».
На этом обрьmается печатный текст. В рукописных
фрагментах повести 1 намечается дальнейшая судьба обо­
их мальчиков. Барьnпня берет их под свое покровитель­
ство. К ней наезжают петербургские друзья, и эта «залет­
ная» молодежь основывает на заводе воскресную школу,
где герои повести получают некоторое образование.
Проходят годы, и маленькие приятели становятся
1 Частично опубликованы в
в 1 0-ти т. (М., 1 954).

т.

1 19

4 Собр. соч. В. Г. Короленко

·


взрослыми. В мезонинчике, где живет один из них Иван Иванов, ведутся разговоры о природе, о мире, о
боге, и под влиянием этих бесед у обоих юношей заро­
ждается «смутное сознание возможности лучшего буду­
щего». Однако характер друзей совершенно различен :
Иванов вырабатывается в мягкого, мечтательного, сла­
бовольного и легко подчиняющегося чужому влиянию
человека. Его друг Фомка-монтер (в печатном тексте Сенька), в противоположность Иванову - человек стой­
кий, упорный , волевой, становится настоящим вожаком
рабочей массы.
Впрочем, сама рабочая масса не склонна ни к проте­
сту, ни даже к какой бы то ни было критике существую­
щих на заводе порядков. Более того, самые эти порядки,
сложившиеся во времена патриархального управления
Доримедонта Ивановича, воспринимаются рабочими как
вполне естественные, даже справедливые. Рабочие изго­
товляют на заводе из казенного материала топорики,
серпы, различные мелкие поделки для продажи, и это
ставит их в привилегированное положение по сравнению
с работающими на других предприятиях.
« - Доримедонтом они живы, вот кем. Управляю­
щим. Отец он у них, а не начальник», - говорят рабочие
соседних заводов о своих более счастливых товарищах.
Однако, насколько можно судить по сохранившимся
отрывкам, этим старым порядкам приходит конец. До­
римедонта сменяет его зять, молодой инженер Игнатьев,
принадлежавший некогда к той «залетной» молодежи,
которая занималась воспитанием рабочих. Это человек
новой складки, интеллектуальный аристократ, человек
тонкий, сильный и властный. При первом же свидании
с новым начальником Иванов чувствует к нему глубокую
симпаппо, которая подогревается еще и тем, что рабо­
чий видит в молодом инженере одного из своих уч1пе­
лей. Иванов спешит поделиться своими впечатлениями
с другом Фомкой, но тот принимает его слова более чем
скептически и своими замечаниями охлаждает восторг
Иванова. Молодой инженер, как видно, приближает
И ванова к себе. Судя по конспекту, набросанному в тек­
сте одного из отрывков повести, Иванов получает какое­
то непонятное им предупреждение от «барышни», жены
инженера. Советует ему «поберечься» и друг его Фомка.
Иванов не поберегся, и это решило его судьбу. Неизвест­
но почему, Иванов лишается доверия рабочих, которые
считают, что он «продался», но все же относятся к нему
1 20


с об идной снисходительной терп имость ю ; зато «барыш­
ню>, как видно, презирает его.
Можно думать, что новый начальник-инженер посяг­
нул на исконные рабочие привилегии, процветавшие при
его предшественнике. Фомка вступаетс я за рабочих ; ве­
роятно, п од его влиянием проявляет какую-то актив­
ность и Иванов. В начале отрывка, излагающего этот
эпизод, инженер обращается с гневными словами к обо­
им друзьям. Прои сходит резкое объяснение с инженером,
кончающееся увольнением Фомки. Иванов, потрясенный
всеми этими событиями (п одозрение рабочих , п резрение
барышни, разрыв с инженером), кончает самоубийством :
он погибает под колесами п аровоза.
У машины собирается раздраженная толпа рабочи х.
В озбуждение рабочей массы растет . Приходит инженер
и велит машинисту ехать дальше, но рабочие прегра­
ждают путь. Они возбуждены и против железного зве­
ря - машины и против инженера, который представляет­
ся им душой этой машины. Но у толпы еще нет воли,
недостает сигнала, чтобы рабочие разнесли в клочья
и машину и своего начальника. Появляется Фомка.
Это - воля толпы. Он чувствует свою власть, он горит
злобой против начал ь ника, в его руках теперь судьба
врага. Однако Фомка не только воля, но и сознание этой
толпы. Он понимает, что тот взрыв, который он может
сейчас вызвать, не принесет рабочим ни п ользы, ни
облегчения. П одавляя гнев и злобу, он велит своим това­
рищам разойтись. Рабочие безошибочным инстинктом
понимают чувства Ф омки и повинуются своему вожаку.
На этом повествование обрывается.
Неизвестно, как развернулись бы дальше события
рассказа, но в этих незаконченных набросках Короленко
п оказал, что нов ый строй жизни действительно кладет
предел мертвому затишью и застою, п орождает новые
интерес ы, н овую борьбу и воспитывает новых людей из
народа. Здесь мы в первые сталкиваемс я у Короленко
с борющейся массой , и борьба достигает большого на­
пряжения и драматизма.
«Для каждого из толпы ощущения упростились до
по следней степени : все было забыто, все чувства смолк­
ли ; в сердце бушевала только тяжелая страсть, перед
глазами стояла только ненавистная «машина», одуrпе­
вленная еще более ненавистным человеком » .
Образ Фомы - принцип иально н овое я влен ие в твор­
честве Короленко : протест этого героя лишен черт сти121


хийности (сибирские бродяги, Яков), напротив, он отли­
чается сознательностью и коллективизмом. А втор стре­
мится показать, что именно в этих свойствах заключает­
ся источник уверенности и силы его героя.
Характеристика Фомы как сознателыюго выразителя
коллеюпивного протеста составляет основное содержание
сцены объяснения рабочих с инженером.
«Иванов стоял потупившись, на лице его проступили
тяжелые багровые пятна. Он весь проникся настроением
инженера и был совершенно уничтожен, представляя себя
именно таким, как об нем думал Игнатьев.
Но Фомка стоял совершенно беззаботно и улыбался.
У �омки было не такое чуткое воображение, и он мало
интересовался тем, что думает об нем этот красивый гос­
подин. Фомка сам думал об нем очень дурно.
Он повел плечом и смело взглянул в те мные глаза ин­
женера. Их взгляды встретились, одинаково холодные,
одинаково твердые.
- Ничуть не стыдно, Семен Семенович, - ответил
монтер дерзко и, передернув опять плечом, добавил : Кабы мы для себя . . .
Инженер опять взглянул на Фомку с некоторым инте­
ресом. Мрачная фигура как-то стушевалась, отступила
на второй план. Казалось, в комнате было только двое :
инженер и Фомка.
- Я правду говорю, - с холодной дерзостью продол­
жал монтер. - Мне что. Я слава богу на свое жалованье
проживу, мне не надо. А простого рабочего вы стеснили
вполне. Дохнуть простому рабочему не даете . . . Вот, соб­
ственно, поэтому . . . да».
Это столкновение заканчивается увольнением Фомы.
П осле увольнения «глаза Фомки сверкали возбуждением
недавней битвы. Он сознавал, что не дрогнул перед по­
давляющим взглядом Игнатьева, а не дрогнул он пото­
му, что в нем самом кипело чувство гнева против этого
господина ; его лицо было бледно, а холодный взгляд его
карих глаз сверкал, как стальной клинок».
Фома обрисован Короленко как сын рабочей среды
и в то же время как ее предводитель, понимающий ее ин­
тересы гораздо шире, чем рядовые ее представители.
В этом сила его авторитета.
«В Фомке жили те же ощущения, но они осложнялись
одним, очень существенньIIV!. Кроме гнева толпы и кроме
ее предмета - для него, в его сознании стояла еще самая
толпа. Он привык думать о «народе», привык задаваться
1 22


общими вопросами. и теперь, проходя твердым шагом
через толпу с злорадным чувством торжества при виде
неподвижной, как будто оробевшей машины, обагренной
кровью его друга, - он все же думал :
- Ишь народ-то, народJто. Эх ! Только крикнуть . . .
Разнесут ведь п о клочкам, п о винтикам . . .
И тут ж е холодная мысль диктовала дальше :
- А толку-то что ? Лучше ли станет от этого им-то,
всей этой толпе, всему народу? . .
Он жил с толпой, но отличался от нее именно созна­
нием ее как толпы. Да, он нес в себе ее «сознание» и по­
тому нес также ее волю . . . »
Впервые в творчестве Короленко понятие защитника
народных интересов, человека, думающего о «народе»,
задающегося «общими вопросами», и понятие представи­
теля народной массы сливаются в один образ, - и это
образ передового, сознательного рабочего.
Фома, несомненно, наделен качествами рабочего-ре­
волюционера, и, очевидно, Короленко так и представлял
его дальнейшую судьбу. Фома за свою защиту рабочих
поплатился уже увольнением, а в перспективе ему, как
видно, предстоит арест.
При виде Фомы, явившегося к толпе, старый табель­
щик Раскатов, рабски преданный своему начальнику,
взволнованно шепчет : « - Ваше благородие. Беда . . . При­
кажите арестовать Фомку. . . Я его собственными рука­
ми». Начальник безмолвствует и не дает распоряжения
об аресте, но, как видн9, в дальнейшем без этого дело не
обойдется.
В своем первом опыте разработки фабричной темы
Короленко с сочувствием показал борющуюся "рабочую
массу и с восхищением - ее передового человека. Будь
·этот рассказ закончен, он, несомненно, дал бы почув­
ствовать читателям, что активизация народных масс, ко­
торую приводят с собой новые общественные отноше­
ния, есть явление прогрессивное. Это можно утверждать
на основании сохранившихся отрывков. Во всяком слу­
чае, Короленко здесь очень далек от традиционного на­
роднического признания капитализма упадком, регрес­
сом.
И все же вопрос о рабочей борьбе не находит у Коро­
ленко разрешения, и фабричная тема обрьmается в его
творчестве. Очевидно, это произошло не только благода­
ря малому знакомству автора с материалом ; были, как
видно, более глубокие причины, которые можно заме123


тить и в этом незаконченном произведении. Уже здесь
изображение борьбы рабочих с начальником-инженером
отмечено отчасти трагическим колоритом. Рабочая мас­
са права в своем стремлении улучшить свое положение,
но и инженер изображен не как предприниматель-экс­
плуататор. Он, как в·Идно, вдохновлен самыми честными
намерениями, он борется с патриархальными порядками
на заводе, развращающими самих рабочих, он пресле­
дует не узкосвоекорыстные интересы _ наживы, а какие-то
более высокие цели.
И тем не менее слуга капитала является в глазах ра­
бочих олицетворением своего хозяина ; интеллигент ста­
новится врагом рабочих.
Вопрос о роли щпеллигенции в борьбе нового време­
ни - это был трудный вопрос для Короленко, и подчас
он склонен бьm ВИдеть задачу интеллигенции, даже рево­
люционной, в том, чтобы «в борьбу, предстоящую наше­
му отечеству, борьбу, приближающуюся к роковой неиз­
бежности, ввести . . . принцип рыцарства» . . . «Те, с кем вы
боретесь , - должна она сказать народу, - тоже люди, не
злодеи».
Если Короленко нельзя приписать наивную народни­
ческую веру в то, что интеллигенция своими усилиями
способна повернуть колесо истории в желательном ей на­
правлении, то некий отсвет этой Идеи, выражающийся
в представлении об интеллигенции как о каком-то по­
среднике между борющимися лагерями, у него все же
имелся. Однако Короленко ясно видел, что интелли­
генты, втянутые в орбиту капиталистических отношений,
не могут сохранить свою независимость. Их положение
делается сложным, запутанным и безвыходно противоре­
чивым.. Н едавние друзья и ученики этих людей неизбеж­
но должны стать их непримиримыми врагами (Игнатьев
и Ф ома в «Табельщике»).
В другом незаконченном произведении Королен­
ко - «Философия инженера Ароева» 1, относящемся, оче­
ВИдНО, к началу 90-х годов, - вновь поднимается та же
тема.
Этот рассказ сохранился в первоначальном, наспех
набросанном черновике, далеко уступающем по разрабо­
танности «Табельщику». Поэтому, говоря о «Философии
инженера Ароева», мы, самое большее, можем только
1 Архив В. Г. Короленко.

1 24


восстановить основной идейный замысел вещи ; но и этот
замысел представляет большой интерес. Здесь перед на­
ми два железнодорожных инженера - А роев и Рачков.
Оба они понимают исключительную трудность своего
положения, оба тронуты рефлексией и лишены непосред­
ственной веры в законность своего дела. Один из них Ароев - скептик и фаталист. Он прекрасно понимает нрав­
ственную трудность своего положения, примирился с ним
и стремится лишь к тому, чтобы сохранить на своем по­
сту достоинство и порядочность. Его юный помощник
Рачков - человек гаршинской складки, нервный и не­
уравновешенный, с обостренным социальным чувством.
Он мечется, сознавая противоречивость своего положе­
ния, и не находит из него выхода. Ароев излагает Рачко­
ву свою фаталистическую философию, рисуя перед ним
такую перспективу, которая, в конце концов, разрешит
все их сомнения и положит предел их рефлексии. Фило­
софия эта такова.
Предшественником Ароева был Бурбонов, грубый
и жестокий «слуга капитала», выжимавший из рабочих
все соки ; его сменяет Ароев. Он уже не такая цельная на­
тура, он тоже «жмет», но с рассуждением, никогда не
сверх меры, а порой и до меры не дожимает. Он уже ли­
шен непосредственности, он слегка рефлектирует, но
опять-таки в меру, спокойно и с достоинством. На сме­
ну ему придет Рачков. Этот рвет и мечет, а по време­
нам впадает в меланхолm{). На смену Рачкову придут
уже настоящие меланхолики, которые из-за слез ничего
не будут в состоянии разглядеть, а управлять и подавно.
Соответственно этому процессу будет меняться и положе­
ние рабочих. «Директор тверд - стрелочник подобен де­
рев<янному) столбу. Директор спокойно рефлекти­
рует - стрелочник проявляет признаки угрюмого размы­
шления. Директор нервничает, стрелочник грубит
и заявляет права. . . Меланхолия директора возрастает,
возрастает дерзость стрелочника, который ломится
вследствие ослабевшего присмотра на арену истории.
Вот вам моя схема. И заметьте - она примиряет песси­
мизм с оптимизмом в единой формуле : если моя
схема не рисует особенно светлых перспектив для нас,
зато она открыв<ает) их для стрелочника, и уж он
будет безнадежный дурак, если не сумеет воспользовать. ся. В общем - схема прогрессивна, хотя . . . и в этом
мое утешение. Вы - ступень регресса по отношению ко
мне».
1 25


Итак, концепция все та же : интелл игенция - это
третья с ила, и, как таковая, верным и непосредственн ым
слугой кап итала она быть не может. Кап итал не найдет
себе настоящих помощн иков в ее среде, он может только
нравственно изломать интелл игенцию и л иш ить ее ду­
шевного равновес ия. Отсюда - регресс вверху, про­
гресс - в низу, и на арену истории выходит стрелочник.
Это разрешает все противореч ия.
Нельзя, разумеется, пр иписывать ф илософ ию Ароева
самому автору, но несомненно, что перспектива прихода
стрелочн ика и для него разрешала сложную и запутан­
ную проблему интелл игенции, так же как разрешала ее
ранее перспектива появлен ия «м илл ионов Яшею>.
Так, подойдя к вопросу о кап итализме, подойдя
своеобразно, сквозь пр изму « интелл игентских ожида­
ний», Короленко сумел все же усмотреть в конце процес­
са выход стрелочн ика на арену истории . Таков немало­
важный итог этой трудной для Короленко, по существу
едва намеченной и, во всяком случае, не развернувшейся
до конца темы.
ГЛ А ВА Ш Е СТ А Я

Освобождение от раци онал истического схемат изма,
во власти которого Короленко находился в начале свое­
го идейного пути , имело для писателя обш ирные
и в ажные последствия. Этот процесс, как мы видели,
пр ивел к усилен ию активных сторон мировоззрен ия Ко­
роленко, к отрицанию фатал изма и квиетизма разл ичных
форм и оттенков, к утверждению свободолюб ия, проти­
воборства, «гневной чести», к предчувствиям бури, несу­
щей всестороннее обновление. Меняется подход писателя
к вопросу о человеческой л ичности . Стремление к более
сложному пониманию жизн и, отказ от схематического
рационал изма вызьmают у Короленко усиленный и углу­
бленн ый интерес к человеческой псих ике, к самым тон­
к им и скрытым ее сторонам. Наряду с разработкой со­
циальных проблем, основных для Короленко, у него
появляется также тяготен ие и к общим ф илософско-био­
лог ическ им концепциям жизни . Эти новые идейные инте­
ресы Короленко нашли отражен ие прежде всего в «Сле­
пом музыканте» ; не случайно этот рассказ бьm задуман
как экспериментальн ый этюд, в котором свобода худо­
жественного вымысла сочетается со строгим и принципа­
ми научного анал иза.
1 26


« В такой работе, - писал Короленко, - художествен­
но-творческий процесс тесно связывается и идет парал­
лельно с аналитической мыслью, работающей по стро­
гим правилам научного анализа, только, конечно, худож­
ник значительно свободнее в гипотезах» 1.
«Слепой музыкант» бьm впервые опубликован в «Рус­
ских ведомостях» в 1 886 году 2. Эта редакция рассказа не
удовлетворила Короленко, и в том же году он поместил
его в «Русской мысли» ( 1 886, No 7) в значительно перера­
ботанном виде. Первое отдельное издание 1 888 года
представляет собою уже третью редакцию рассказа, и,
наконец, в 1 898 году, подготовляя шестое издание «Сле­
пого музыканта», Короленко вновь переработал его
текст. Эта четвертая редакция рассказа воспроизводилась
затем с незначительными стилистическими изменениями
в последующих многочисленных изданиях и вошла в пол­
ное собрание сочинений 1 9 1 4 года (изд. А. Ф. Маркса).
«Слепой музыкант» имеет, таким образом, большую
внутреннюю историю, но основной замысел произведе­
ния остался неизменным, основные проблемы рассказа,
общая стилевая линия - все это, в главных чертах, сло­
жилось на самых ранних ступенях работы над текстом.
Сюжет «Слепого музьп<анта» уже в самой ранней га­
зетной редакции включал в себя два повествования. Пер­
вое - о том, как слепорожденный мальчик инстинктивно
тянулся к свету ; здесь речь идет о естественной природе
человека, протестующей против частного случая наруше­
ния ее общих законов. Второе повествование удаляется
от биологичес�их свойств человека и касается сферы его
социальных чувств. Это история о том, как подавленный
личным несчастьем человек поборол в себе пассивное
страдание и сумел воспитать активное сочувствие к дру­
гим людям, и притом не только к своим товарищам по
несчастью, но и ко всем обездоленным ; общественное
чувство выступает здесь как особый, оздоровляющий ин­
стинкт, полное развитие которого может восстановить
даже нарушенную слепыми природными силами гармо­
нию человеческого существа.
Первый и самый основной вопрос, который Королен­
ко поставил в «Слепом музыканте», это вопрос о том,
может ли человек тосковать по «неизведанному и недо' К о р о л е п к о В. Г. Избранные письма, т. 3. М . , 1 936, с. 1 1 .
Письмо Г. А. Мачтету (апрель 1 886 r.).
2 № 32, 34, 44, 46, 73, 76, 82, 92, 1 00 и 1 0 1 .
1 27


стижимому», или же его стремления ограничrmаются
только узкими пределами его личного опыта.
Короленко утверждает в «Слепом музыканте» не
только возможность, но и неизбежность стремления
к свету, к полноте человеческой личности.
:желание слепого мальчика понять при помощи осяза­
ния различие цветов, его стремление уже в юношеском
возрасте найти звуковые соответствия зрительным: впе­
чатлениям - таковы отдельные эпизоды этой борьбы за
свет.
Рационалистические попытки старого гарибальдийца
Максима ограничить сферу интересов своего воспитанни­
ка лишь пределами доступного для него мира терпят не­
удачу ; Максим не раз с изумлением останавливается
перед непонятными для него «толчками природы», при­
нуждающими слепого Петра стремиться к постижению
для него недоступных, но необходимых ему сторон мира.
Откуда же берутся эти «толчки природы», в чем сила
их влияния на слепого мальчика? В разрешение этого но­
проса Короленко не вносит никакого мистического от­
тенка. Для него вопрос лежит в плоскости естественно­
научной. «Он, потомок зрячих родителей, являлся лишь
одним звеном бесконечной цепи прошедших жизней
и носил в себе возможность жизней будущих. Все эти
уходящие в бесконечную даль минувшего живые звенья,
так или иначе откликавшиеся всею своею организацией
на световые впечатл.ения, передали и ему эту внутрен­
нюю с пособность, и через него, слепого, они передавали
его такой же бесконечной цепи будущих зрячих людей . . .
Таким образом, п о внутренней организации слепой
является тем же зрячим человеком, только . . . с закрыты­
ми навеки глазами».
Итак, естественная природа передала слепому опыт
предшествующих поколений, внутреннюю способность
зрения, только непонятный случай лишил его возможно­
сти реализовать эту внутреннюю сп особность. «Толчки
природы» указывали ему на связь его с человеческим ро­
дом, с бесчисленными поколениями предков и потомков.
Заглушить в себе действие этих таинственных толчков значттло изолировать себя от огромного человеческого
коллектива. Петр никогда не стремился заглушить голос
своей природы, и его безостановочные поиски света сви­
детельствуют о жизнешюсти и одаренности его натуры.
Внутренно живой и жизнеспособный человек не может
ограничиться урезанным счастьем, если он чувствует хо1 28


тя бы потенциальную возможность полноты восприятия
жизненных благ. Он будет порою впадать в отчаяние,
предаваться <:;лепому страданию, мучить себя и других,
но все же он будет бороться за свое право на «свет» про­
тив силы слепого стихийного случая.
Так б ьша разрешена основная проблема «Слепого му­
зь1канта». Это был для Короленко далеко не отвле­
ченный вопрос. Он тесно сплетался с теми настроениями
и взглядами; которые Короленко развивал и в других
своих произведениях. Стремление человека к полноцен­
ности, к счастью, хотя и неизведанному, но заложенному
в свойствах человеческой природы и потому законно
ожидаемому, - этот мотив з вучал уже в «Сне Макара»
и в сибирских рассказах. В «Слепом музыканте» Коро­
ленко осложнил этот мотив мыслью о нра)'Jственной не­
допустимости примирения с жизненными обстоятель­
ствами, даже если они принимают форму стихийной
случайности, роковой, казалось бы, силы. И в этом слу­
чае неизбежны чувства гнева и возмущения против того,
что суживает пределы человеческих возможностей, огра­
ничивает полноту человеческой личности, - несмотря
на то, что здесь виновных найти нелегко или даже со­
всем невозможно.
Очень трудно, казалось бы, поднять вопрос о вине
и ответственности, о гневе и примирении применительно
к несчастью слепорожденного, но такой угол зрения бьш
все же у Короленко в «Слепом музыканте».
Говоря в первоначальной редакции . об отсутствии
чьей-либо вины . в факте рождения слепого ребенка, Ко­
роленко приходит к такому характерному для него
заключению :
«Вопрос о вине и ответственности, это - сложнейшая
проблема, которую жизнь ставит человеческому созна­
нию. Логическая мысль решает его по-своему, стремясь
ограничить область ответственности ; «понять, говорит
она, значит простить». Но сознание, если понимать его
как результат логической мысли и непосредственного
чувства, относится к этому вопросу иначе . . . «Понять значит простить». Необходимость становится на место
ответственности, анализ - на место негодования. . . а ме­
жду тем, представьте только человека, в котором иссяк­
ли источники негодования и злобы . . . и это уже не живой
человек. Это или блаженный и бессмертный дух на небе,
абстракция, не уловимая представлением, которую нель­
зя облечь живою плотью, 1ши на земле - безжизненный
5

Г А. Бялый

1 29


труп, в глазах которого безразлично отражаются окру­
жающие предметы, не возбуждая жv:вой реакции».
Итак, негодование законно даже тогда, когда оно по­
чти беспредметно. Анализ, указывающий нам на отсут­
ствие виновных, не может закрыть в человеческом созна­
нии живой источник протеста. Вся история слепого
музыканта должна была подтвердить плодотворность
этих гневных чувств даже по отношению к стихийным
обстоятельствам. Если бы в душе Петра иссякли источ­
ники противоборства, он превратился бы в бескрылое су­
щество, примирившееся со своим несчастьем, как
с неизбежностью.
Но бессознательные «толчки природы» породили
в нем не только смутную тревогу и беспокойство ; они
вызвали к жизни активное волевое начало, которое, не
будучи заглушено, нашло пути выхода даже из самых
тяжких и безысходных, казалось бы, положений.
В «Слепом музыканте» Короленко углубил и усилил
свои не раз уже высказанные мысли о борьбе с фатали­
стическим отношением к миру, о роли активного начала
в психике человека.
Здесь же он �атронул и другой психологический во­
прос : о значении интуиции, о соотношении рационально­
го и подсознательного элемента в процессе постижения
мира. Раз решающее влияние на формирование личности
слепого музыканта оказали «толчки природы», давление
опыта предшествующих поколений, то, очевидно, все это
выдвигало на первый план интуицию, инстинкт - сло­
вом, внелогические элементы психики. В первых редак­
циях рассказа (газетной и журнальной) главы имели на­
звания, и эти заголовки подчеркивали интуитивную,
внелогическую сторону жизни человека. Глава 4-я в га­
зетной редакции называлась «Отрочество. Смутные за­
просьш 1 , глава 7-я - «Толчок», глава 8-я - «Интуиция» 2.
Развитие действия рассказа показывает непреоборимую
власть интуитивного начала в душе слепого : детские
сны, в которых слепой что-то «видит», изучение окра­
шенных лоскутков и цветных перьев аиста, страстный по­
рыв к свету под влиянием любви, попьrгка «окрашива­
ния» звуков.
Наибольшей силы достигает утверждение интуитив­
ного начала в сцене мгновенного прозрения Петра под
J В «Русской мысли» - «Слепота. Смутные запросы».
2 В «Русской мысли» это глава 6-я.

1 30


влиянием известия о том, что его сын родился зряЧим.
Вначале Короленко хотел показать в этой сцене настоя­
щее чудо, полную победу интуиции над личным опытом.
В первой, газетной редакции в сцене прозрения совер­
шенно отсутствуют свойственные слепому звуковые
представления и фигурируют лишь восприятия чисто
зрительные. Он видит сверкающий купол неба, сияющее
солнце, стальную широкую гладь реки, темную землю,
деревья с прйчудливой формы листьями. Он видит и фи­
гуры близких ему людей во всей силе и определенности
зрительных образов : лицо матери, обрамленное седыми
прядями, дядю Максима «с коротко остриженными во­
лосами и длинными серебристыми усами» и свою бело­
курую жену Эвелину, ее большие голубые глаза.
Так в первой редакции рассказа напряжение интуитив­
ного чувства вполне и окончательно побеждало темноту.
В дальнейшем Короленко значительно снизил размер
этого чуда интуитивного видения. В журнальной редак­
ции процесс прозрения показан уже как зрительная окра­
ска звуковых впечатлений. «Это были звуки, которые
оживали, принимали формы и двигались лучами. Они
сияли, как купол небесного свода, они катились, как яр­
кое солнце по небу, они волновались, как волнуется шо­
пот и шелест зеленой степи, они качались, как ветви за­
думчивых буков». Точно так же и зрительное восприятие
образов любимых и близких людей в журнальном тексте
этой сцены неразрывно связано с впечатлениями звука.
Облик матери это - «седые . . . белые в олосы, чистые
и святые, высоко звучащие тоны» ; образ жены склады­
вается из восприятия ее встревоженно-сочувственного
облика, синего взгляда (не синих глаз) и красных глубо­
ких тонов нематеринской любви в голосе ; образ Макси­
ма почти совсем лишен непосредственно зрительных
черт : Максим - это стук костьmя, острый взгляд, упор­
ство и энергичный голос.
В первом отдельном издании рассказа ( 1 887) сцена
прозрения вновь подверглась переработке, образуя, та­
ким образом, третий вариант ее, без значительных изме­
нений переходивший в последующие редакции «Слепого
музыканта» вплоть до канонического текста полного
собрания сочинений издания А. Ф. Маркса. Здесь, прежде
всего, совершенно снято изображение того, как именно,
в каких тонах и формах «видеЛ>> слепой образы матери,
жены и Максима. Кроме того, автор подвергает сомне­
нию объективную реальность самого факта зрительных
5*

13!


восприятий Петра. «Что именно он видел и как видел,
и видел ли действительно, - осталось совершенно не­
известным. Многие говорили ему, что это невозможно,
но он стоял на своем, уверяя, что видел небо и з.емлю,
мать, жену и Максима».
Оставляя, таким образом, открытым вопрос о воз­
можности вполне реального .и безусловного объективно­
го проникновения при помощи интуиции за грани лично­
го опыта, автор все же и в этой последней редакции не
отказывается от своей догадки ; он уверен в том, что она
м ожет быть оправдана теорией отражения в сознании
индивида опыта бесчисленного покщ1ения предков. Но
как бы ни решался этот вопрос, интуиция и здесь высту­
пает как мощная сила, вызьmающая громадное и плодо­
творное напряжение психических сил и возможностей че­
л овека и приносящая ему результаты, если не вполне
объективного значения, так во всяком случае огромной
субъективной ценности.
Интуитивные, смутные порывы к неизведанному бы­
·
ли для Петра истq,чником большого страдания, но в то
же время они были для него завами живой жизни, выво­
дившими его из состояния одиночества и обособленно­
сти от остального человечества. Но здесь идейный тезис
повести сменяется антитезисом. «Толчки природы» не
позволяют герою «Слепого музыканта» успокоиться на
тех скудных радостях, которые может дать жизнь слепо­
му, они спасают его от состояния жалкого довольства,
вызывают беспокойство, тревогу и инстинктивное возму­
щение судьбою. Но в то же время сами по себе они мо­
гут привести лишь к обостренному ощущению личного
горя, к слепому эгоистическому страданию. «Толчки при­
роды» своей бессознательной работой устанавливают
связь инди:вида с человеческим родом, но этого для жи­
вого человека недостаточно. Нужна еще непосредствен­
ная связь с обществом, с эпохой, с людьми своего вре­
мени, и здесь подспудная работа смутных толчков
природы оказьmается недостаточной.
Правда, общественные воздействия входят вначале
в жизнь Петра почти так же стихийно, как и давление
биологической природы. Встреча с Эвелиной, переходя­
щая в дружбу, песни Иохима, вводящие слепого мальчи­
ка в мир сильного, вольного народа, - таковы есте­
ственные и неизбежные соприкосновения с внешним
миром, нарушающие внутреннее одиночество слепца. Но
это не та органическая связь с людьми, которая нужна
1 32


для того, чтобы сделать человека общественным суще­
ством.
Эвелина становится другом, потом возлюбленной
и невестой слепого, входит таким образом сразу
в тесный семейный круг ; «хлопские» песни говорят
о прошлом, о жизни, преображенной поэзией, и узкий
личный мирок замыкается вокруг слепого. Но настоящая
органическая связь с о б ществом, по мнению Короленко,
может быть достигнута лишь в том случае, когда в со­
знании человека найдут место широкие вопросы обще­
ственной жизни, ее противоречия, и прежде всего основ­
ное соriиальное
противоречие - между
богатством
и бедностью, между обеспеченной жизнью меньшинства
и страданиями народной массы.
Эти противоречия неизбежно и стихийно, с еще боль­
шей остротой и силой, чем у зрячего человека, вошли бы
в сознание Петра, если бы он происходил из обще­
ственных низов, но тогда, по замыслу автора, это чув­
ство не имело бы особенной нравственной ценности, по­
тому что приобрело бы оттенок эгоистического стра­
дания. Для Короленко же высшей категорией об­
щественных чувств были чувства социального альтру­
изма.
Первая фраза «Слепого музыканта» во всех редакциях
рассказа гласила : «Ребенок родился в богатой семье . . . »
Это, по признанию автора, связано с общим замыслом
произведения - показать неизбежность стремления к све­
ту даже при таких условиях, когда несчастье слепоты не
осложняется никакими побочными для данного случая
обстоятельствами. Но можно предполагать и другую
причину, заставившую автора охарактеризовать своего
слепого как выходца из богатой семьи. В задачу писате­
ля входило показать выработку чувств социального аль­
труизма ; бе3 этого в «Слепом музыканте» не было бы
второй темы - психологии борьбы с чувствами эгоисти­
ческого страдания. Эта вторая сторона «Слепого музы­
канта», сторона социальная, не менее важна для Коро­
ленко, чем сторона первая, биологическая.
Обе проблемы объединялись у Короленко одной об­
щей идейной установкой - отрицанием общественной
пассивности, утверждением активного жизненного на­
чала.
«Слишком острое сознание своего личного горя угне­
тает энергию, вносит в душу пассивный момент страда­
ния. Сознание же горя чужого есть момент активный ; он
1 33


подымает душу, будит энергию и мысль, заставляет ее
искать возможного исхода сочувствию».
Для выработки активного сочувствия, сознания чужо­
го горя недостаточны одни стихийные и случайные жиз­
ненные влияния, - необходимо целесообразное обще­
ственно-педагогическое воздействие. Здесь кончается
роль инстинктивных порывов. Воспитатель Петра старый Максим , гарибальдиец, ветеран революционной
борьбы, смущенно отступавший перед «толчками
природы», - оказывается тут вполне на высоте своего по­
л ожения. В борьбе против пассивно-эгоистических чувств
вступает в свои права его рациональная педагогия. Если
инстинктивные, иррациональные стремления к свету вы­
ражали как бы голос человеческого рода, бесчисленного
поколения предков, то в рационалистических принципах
Максима, поставившего девизом своей работы : «обездо­
ленный за обиженных», находят свое отражение требова­
ния передовых слоев современного общества.
Так инстинктивное и сознательное объединяются
в борьбе против пассивности, эгоизма и самоизоляции.
Максим знакомит своего воспитанника с героическими
традициями народа, он разрушает усадебн ый покой его
жизни , приводит его в соприкосновение с предст авителя­
ми «интеллигентски-народнического идеализма», делает
его если не участником, то слушателем споров «отцов
и детей» ; он уже читает ему суровый урок, объясняя, на­
сколько отчаянье Петра отдает равнодушием к страда­
н иям обездоленных масс ; он же, наконец, заставляет Пе­
тра выслушать на пьшьном шляхе мрачную песню ни­
щих слепцов : «Подайте слипеньким ради Христа» .
В процессе последовательных переработок «Слепого
музы.канта» роль рационального общественного воздей­
ствия, - а следовательно, роль Максима, - заметно уве­
личивается. Так, в газетной · редакции приезд гостей
в усадьбу Попельских, пробивший первую брешь в «за­
колдованном полусне, искусственном , но спокойном»,
происходил без всякого участия Максима. Уже в жур­
нальной редакции гости приезжают по его приглаше­
нию, - это решительный педагогический ход старого
борца. Здесь же, в ж урнальной редакции, гости по прось­
бе М аксима приезжают вновь ; их молодые споры грозят
увлечь Эвелин у, оторвать ее от слепого друга ; Максим
принужден вступить в борьбу и с материнским эгоизмом
своей сестры , желающей оградить счастье своего сьша.
« - Да, об ней (об Эвелине) я думал в этом случае не
1 34


менее, чем о нем, - говорил старик сурово. - Я не хочу
верить, что ты желала бы воспользоваться неведением
ребенка . . .
В голосе Анны Михайловны, когда она ответила,
слышались слезы.
- А что же, Макс, если . . . если она. . . Что же будет
тогда с моим мальчиком ?
Максим не успел ответить>>.
В следующей редакции, в тексте первого отдельного
издания рассказа, разговор на этом не оканчивается, роб­
кий вопрос Анны не остается без ответа. « - Будь что бу­
дет, - твердо и угрюмо ответил старый солдат. - Тогда
посмотрим . . . Во всяком случае, на нем не должно тяго­
теть сознание чужой испорченной жизни . . . Да и на нашей
совести тоже . . . Подумай об этом, Аня, - добавил он
мягче».
Вообще в этой редакции положение Максима сильно
усложняется : ему приходится выдержать глухую борьбу
с сестрой и Эвелиной. Ему приходится спорить, доказы­
вать свое право на суровые педагогические экспери­
менты. Эти споры принимают особенно серьезный ха­
рактер, когда они ведутс.я в присутствии Эвелины.
«Казалось, между ним и молодой девушк9й завязыва­
лась какая-то борьба, и оба они еще только изучали про­
тивника, тщательно скрывая карты».
Точно так же и трагедия эгоистического страдания
Петра становится в этой редакции глубже и напряженнее.
Он в своей озлобленности и раздражительности мучит не
только себя, но и других, прежде всего Эвелину. Вводит­
ся эпизод разговора с Эвелиной, в котором Петр убе­
ждает Эвелину оставить его, послушаться пока не поздно
тех, кто зовет ее к жизни ; он разубеждает ее даже
в своей любви : « . . . бросьте меня все, потому что я могу
дать одно только страдание взамен любви».
Другой смысл приобретает также эпизод окрашива­
ния звуков. Ранее, в «Русской мысли», этот эпизод был
rv,ютивирован так : Петра занимает в книгах только то,
что относится к его положению, поэтому он однажды
останавливает чтение Максима и задает ему вопрос о
малиновом звоне. Теперь, в отдельном издании, эта сце­
на подана иначе. Максим застает в гостиной Эвелину и
Петра. Девушка смущена. Лицо Петра мрачно, на нем
застыло выражение злобной грусти. «Казалось, разы­
скивать новые причины страдания и мучить ими себя и
других стало для него чем-то вроде потребности». Петр
1 35


мучит Эвелину расспросами о соотношении звука и цве­
та. На просьбу Максима объяснить, в чем дело, он от­
вечает : «Но если у звуков есть цвета, и я их не вижу, то
значит даже звуки недоступны мне во всей полноте» .
Итак, уроки окрашивания звуков были раньше просто «по­
пы тки синтеза», как и значится в названии этой главы
по тексту «Русской мысли» ; в новой редакции - это
проявление злобного страдания и потребности мучить
своим горем окружающих.
Все это делает положение Максима более трудны м,
ответственны м и суровы м. Соответственно этому изме­
няется и весь эпизод с тем тяжелым уроком, которы й
Максим дает слепому, заставляя его встретиться с ни­
щими его товарищами по несчастью . Поводом для этого
испы тания явился разговор Максима с Петром после их
рассуждения о звуковы х цветах . В первы х двух редак­
циях Петр, как бы стремясь доказать законность сво­
его отчаяния, с горечью хватается за слова Максима о
черном цвете как о символе смерти : для него все и
всегда черно. Максим напоминает о страдании людей,
во сто крат сильнейшем, чем горе Петра. Но тот стра­
стно и запальчиво говорит о своей готовности поме­
няться участью с последним нищим.
« - Хорошо , - сказал Максим холодно . - Я докажу
тебе, что ты ошибаешься».
Его слова звучат как прямое обещание того экспери­
мента, которы й дальше и разверты вается перед читате­
лем. Так бы ло в первы х редакциях рассказа. Теперь,
в отдельном издании, все это усложняется . Петр с боль­
шей настойчивостью отстаивает свой пессимизм : он го­
ворит, что нищие, даже слепы е, счастливее его, обеспе­
ченного человека, потому что их день заполнен буднич­
ны ми заботами и лишениями . Максим не делает никаких
прямых намеков, которы е обнаруживали бы его реше­
ние ; оно, как видно, только зарождается в его уме. Он
с сожалением и участием смотрит на Эвелину, серьез­
ную и побледневшую, словно сочувствуя ей, как жертве
ны нешнего, а может быть, и будущего эгоuзма Петра.
К своему воспитаннику он о бращается с резкой отпо­
ведью : «Во всяком случае, - говорит он, - если тебе и
было бы хуже, то, может быть, сам ты бы л бы лучше.
Теперь же ты просто эгоистичен».
Самый эпизод встречи Петра со слепыми нищими
также подвергся значительной переработке : в новой ре­
дакции усилена суровая назидательность эксперимента.
.

1 36


Ранее было так : Петр в ужасе передает Максиму свой
кошелек и уходит. Теперь он собирается уйти, но выслу­
шивает резкое обличение Максима. Подавленный су­
ровыми словами воспитателя, он подходит к своим
слепым собратьям и, разыскав ощупью ,q:еревянную чаш­
ку, кладет туда деньги. Это до того мучительно для Пе­
тра, что даже И ох им говорит Максиму сквозь слезы :
«Будет вам, пане, мудрить 1щд ребенком».
В шестом отдельном издании «Слепого музыканта»
( 1 898) текст рассказа подвергся наиболее глубокой пере­
работке 1. Самая существенная часть переработки - это
включение в текст нового эпизода - разговора двух зво­
нарей : слепого и слепорожденного. Короленко слышал
подобный разговор слепцов в 1 890 году, во время одной
из своих экскурсий, в Саровском монастыре ; этот эпи­
зод по.дтвердил его предположение о неизбежности ин­
стинктивного,
органического стремления к
свету
у слепых. Остальные исправления касаются отдельных
деталей повести, из них наибольшее число относится
именно к теме преодоления пассивного страдания, выра­
ботки социальных чувств.
В этой последней редакции еще более усилена траге­
дия Петра ; эпизод его встречи с нищими слепцами опять
значительно усложнен. Вводится новый персонаж - сле­
пой Федор Кандыба, знакомый старого гарибальдийца,
потерявший зрение на войне. Максим уже к моменту
встречи с нищим находится с ним в каких-то таин­
ственных отношениях, имеющих, очевидно, касательство
к судьбе Петра. Обращение Максима к Петру в этой ре­
дакции не только приобретает черты большей жесткости
и суровости, но в его речи звучит решительный призьm
к сближению с обездоленным нищим людом, в то время
как в прежних редакциях он требовал лишь простого со­
чувствия к ним.
«Слушай же теперь, что я скажу тебе : если ты захо­
чешь исправить нашу ошибку, если ты швырнешь судьбе
в глаза все преимущества, которыми жизнь тебя окружи­
ла с колыбели, и захочешь испытать участь вот этих не­
счастных. . . я, Максим Яценко, обещаю тебе свое уваже­
ние, помощь и содействие. . . Слышишь ты меня, П етр
Яценко ? Я бьш немногим старше тебя, когда понес свою
1 См. предисловие к 6-му изд. ; ер. : К о р о л ·е н к о В. Г. Записные
книжки, с. 1 69 - 1 72 ; см. также : Б а т ю ш к о в Ф. По поводу но­
вого издания «Слепого музыканта». - Вестник Европы, 1 898, № 5.

1 37


голову в огонь и сечу . . . Обо мне тоже плакала мать, как
будет плакать о тебе. Н о, черт возьми ! Я полагаю, что
бьш в своем праве, как и ты теперь в своем . . . Раз в жиз­
ни к каждому человеку приходит судьба и говорит :
выбирай».
Петр выбирает свою судьбу, и в последней редакции
рассказ обогащается новым, широко известным эпиз о­
дом о том, как слепой м)'зыкант уходит вместе с нищи­
ми, как он делит с ними тяжести и лишения их жизни,
поет песни нищих слепцов, узнает слепое и зрячее горе
других людей и под влиянием всего этого претворяет
личные свои порывы к невозможному в стремление осу­
ществить свою общественную задачу, напомнив своими
музыкальными импровизациями «счастливым о не­
счастных». Естественно, что в момент интуитивного про­
зрения, когда перед внутренним взором Петра встает
самое дорогое и важное в его жизни, он видит и мельни­
цу, и звездные ночи, в которые он так мучился, и пьшь­
ный шлях, и шоссе, и обозы, и пеструю толпу, «среди ко­
торой он сам пел песню слепых».
Итак, направление переработок «Слепого музыканта»
ясно. Основная мысль о том, что интуитивное стремле­
ние к неизведанному должно быть восполнено и осмыс­
лено социальным чувством, лежала в основе повести Ко­
роленко с самого начала. В процессе переработок была
углублена сложность перехода от эгоистического страда­
ния к активному социальному чувству, была усилена тра­
гичность исходного положения и болезненность психоло­
гического процесса перехода. Далее, были увеличены,
если можно так выразиться, требования относительно
масштаба, размера этого перехода : простое сочувствие
к обездоленным заменилось в пос.т�:·едней редакции пове­
сти активным сближением с ними, своеобразным «хожде­
нием в народ».
Общественная тема «Слепого музыканта» включает
в себя и вопрос об искусстве, о его народности и обще­
ственной роли.
Искусство вошло в жизнь слепого так же стихийно
и незаметно, как и другие жизненные впечатления. Это
было что-то смутное и неопределенное, тревожившее его
детские сны, чему он сам не мог вначале ни придумать
названия, ни найти объяснения. Оказалось, что это были
переливчатые звуки свирели, которые неслись из конюш1 38


ни, смешивались с шорохом южного вечера. Таким обра­
зом, источником первых художественных впечатлений
слепого была безыскусственная народная поэзия, первым
его учителем музыки был простой мужик - дударь Ио­
хим. Влияние народной поэзии на зарождение и развитие
музыкального чувства слепого оказалось решающим
и окончательным. Борьба венского пианино с украинской
дудкой окончилась полным поражением замысловатого
городского инструмента. В сфере искусства простой
«хлоп» победил гордую «пани». Пианино только тогда
смогло занять свое место в художественных пережива­
ниях ребенка, когда его клавиши и струны стали играть
не трескучие мудреные «пьесы», а тихую песню и груст­
ную украинскую «думку».
Зарождение музыкального чувства, по мысли писате­
ля, не только в данном случае связано с народным твор­
чеством. Напротив, Короленко рассматривает это как за­
кономерное явление. В газетной редакции повести, гово­
ря о первых музыкальных впечатлениях маленького
Петра, он делает такое подстрочное примечание.
«Биограф живописца Гогарта рассказывает, что он
простаивал целые часы в безмолвном созерцании перед
нарисованной на полотне волнистой линией. Будущий
художник быстро схватывает различные сочетания ли­
ний, но даже и простейшая линия, проведенная умелой
рукой на чистом листе бумаги, имеет для него особенную
привлекательность. То же можно сказать и о художнике
музыканте. Прежде чем изучить комбинации звуков, - он
любит самые звуки, элементы этих комбинаций,
и каждый из них падает в его душу со всей полнотой
впечатления, недоступного для других. Эта любовь пере­
ходит затем на мелодию, развивается и крепнет с ее раз­
витием. Но едва ли можно сомневаться, что она чаще
встречается в нехитрой песне самородка-певца, чем
в сложнейших симфониях, исполняемых умелыми руками
хорошо обученных музыкантов».
Народное творчество вошло в искусство Петра как
естественная готовая форма, в которую отливались
личные его переживания, а затем и его общественные на­
строения. Личное творчество и народное искусство орга­
нически объединились в его композициях. «Он и сам не
мог отделить в своих песнях этих двух элементов : так
цельно слились в нем они оба». Народные напевы звуча­
ли в его импровизации, отразившей чувства, овладевшие
им после любовного объяснения с Эвешnюй, народная
1 39


же мелодия : «Подайте слипеньким " . ради Хри-и­
стаа-а» - напоминала «счастливым о несчастных» во
время первого публичного дебюта слепого музыканта.
Но не только в этом значение народного искусства.
Секрет вечной жизненности народной поэзии, по Коро­
ленко, в том, что она полна воспоминаний об исчезнув­
шей народной старине. «Исчезнувшей, но еще не бесслед­
но. О ней говорят еще высокие могилы-курганы, где
лежат казацкие кости, где в полночь загораются огни,
откуда по ночам сльШiатся тяжелые стоны. О ней гово­
рит и народное предание, и смолкающая все более и бо­
лее народная песня».
Народная поэзия полна отголосков героического про­
шлого, которые много говорят и современному человеку
из народа, и интеллигенту, не утерявшему чувства живой
связи с народом, с его историей, с его воспоминаниями
о минувших временах.
Этим «народное предание» и призвано обогатить ис­
кусство современного общества. Однако при всех своих
связях с поэзией героических народных воспоминаний,
особенно важных «среди будничного и серого настояще­
го дня», искусство современное не может ограничиться
поэзией былой борьбы.
В последней редакции «Слепого музыканта» мы нахо­
дим эпизод, в котором Короленко проводит резкую
грань между романтикой исторического прошлого и ро­
мантикой сегодняшних стремлений.
Во время экскурсии в монастырь молодежь набрела
на могилу слепого бандуриста, павшего в далеком про­
шлом в бою с татарами . Молодые люди растроганы ге­
роической романтикой минувших времен.
�< - Что должно было исчезнуть - исчезло, - сказал
Максим как-то холодно. - Они жили по-своему, вы ищи­
те своего».
Романтизация прошлого не должна принимать пас­
сивный характер умиленного воспоминания : настоящее
требует деятельности не меньше, чем его требовало про­
шлое. Здесь чувствуется явственный выпад против на­
строений общественной пассивности, с которыми Коро­
ленко вел борьбу в 80-х и 90-х годах.
В этой же редакции повести Максим рассказывает мо­
лодым спутникам историю своей жизни, полную по­
исков, тревог и борьбы.
« - Что же остается нам ? - спросил студент после
минутного молчания.
1 40


Та же вечная борьба.
Где ? В каких формах ?
Ищите, - ответил Максим кратко».
Это же говорил своим современникам Короленко. Он
не предписывал, какие формы должна принять эта борь­
ба, он говорил лишь, что эти формы должны быть най­
дены, свои для каждого поколения. В период реакции
многие оправдывали себя невозможностью борьбы, ее
бесплодностью, а в своих страданиях видели некую тра­
гическую «заслугу». Короленко утверждал, что в страда­
нии самом по себе нет заслуги, оно бывает порою слепо
и эгоистично. Заслуга в преодолении страданий, в борьбе
за счастье. Казалось бы, какие возможности для борьбы
могут найтись в положении выбитого из жизни, изуве­
ченного и постаревшего ветерана, вроде Максима, или
для жалкого слепого юноши, нуждающегося в ежечасной
помощи и покровительстве ближни х ? Но они находятся
и для того, и для другого.
Находятся они и для Эвелины : и щrа совершает свой
«тих ий подвиг любви», решив соединить свою жизнь со
слепым. Она отказьmается следовать зову большого
и деятельного мира, который не только манит ее, «но
и предъявляет на нее какое-то право». При этом она ни­
чего не навязьmает себе, а совершает свой тихий подвиг,
подчиняясь органической потребности натуры.. Д. Н. Ов­
сянико-Куликовский назвал Эвелину «героиней будней» ;
такой героизм, считает он, «не зависит от идей, верова­
ний, направления», а сам «является почвою, на которой
может утвердиться миросозерцание, отвечающее про­
грессивным стремлениям человечества и требованиям
широкой гуманности» r . Современный исследователь на­
зывает любовную историю «Слепого музыканта» поэмой
о «самоотверженной любви маленькой мужественной
женщины». «В повести Короленко, - заключает он, образ Эвелины ассоциировался с героическим типом рус­
ской женщины» 2.
Изображение переживаний слепого, создание картины
мира в его восприятии выдвигало совершенно новую ху­
дожественную задачу. Включение зрительных впечатле­
ний придавало изображаемому миру особую окраску, ли1 О в с я н и к о- К у л и к о в с к и й Д. Н. Собр. соч. , т. 9. СПб.,
1 9 1 1 , с. 35.
2 К а м и н с к и й В. И. Пути развития. реализма в русской литера­
туре конца XIX в. Л., 1 979, с. 1 62 - 1 63.

141


шенную зрительной определенности, ясности, более
смутную, связанную с шумами, шорохами, со звуками,
без оптического дополнения. Самый замысел повести
придавал ей, таким образом, характер художественного
эксперимента.
Задача показать мир в восприятии слепого, мир, ли­
шенный красок и линий, заставляла Короленко усилить
звуковую, музыкальную сторону произведения. Приходи­
лось создавать пейзаж исключительно средствами зву­
ковых образов. Изображение внутренних переживаний
обычно сопровождается параллелями и сопоставлениями
с внешним миром ; здесь также приходилось ограничи­
ваться слуховыми представлениями. Мир, показанный
сквозь призму восприятия слепого; утрачивал конкрет­
ную предметность, приобретал характер чего-то «смут­
ного, неопределенно-грустного, туманно-меланхоличе­
ского», наполненного «шелестом листьев, шепотом
травы и неопределенными вздохами степного ветра».
Короленко создает в «Слепом музыканте» целый ряд
звуковых пейзажей. Таков весенний пейзаж в первой гла­
ве повести - пейзаж, складывающийся из одних звуко­
вых образов. Его основное настроение образует «тороп­
ливая весенняя капель», которая стучит «тысячью
звонких ударов», подобно «камешкам, быстро отбивав­
шим переливчатую дробь». Таков и пейзаж возле мель­
ницы в сцене любовного объяснения Петра и Эвелины.
«Было тихо, только вода говорила о чем-то, журча и зве­
ня. Временами казалось, что этот говор ослабевает и вот­
вот стихнет ; но тотчас же он опять повышался и опять
звенел без конца и перерьmа. Густая черемуха шептала
темной листвой ; песня около дома смолкла, но над пру­
дом соловей заводил свою . . . »
В этих же тонах выдерживается и описание ярмароч­
ной толпы. Описание получается особенно сильным, по­
тому что в картине людного оживленного сборища зву­
ковые впечатления играют не меньшую роль, чем
зрительные : все находится в движении, переполнено ве­
селым шумом, грохотом, рокотанием, скрипом телег,
стуком экипажей, шуршанием колес, людским говором.
Даже пространственные представления естественно
и просто передаются звуковыми образами. «Даль звуча­
ла в его ушах смутно замиравшей песней», - говорит ав­
тор, и ощущение дали приобретает черты достоверности
и реальности. Но реальность восприятия тускнеет, подер­
гивается туманом, когда звук начинает намекать на явле1 42


ния цвета, во спринять ко то рые стремится слепой, или же
ко гда герой сталкивается с затихшей, безм олвн ой приро ­
д ой. То гда мир лишается не только зрительн ой, но
и звуко вой ко нкретн ости, приоб ретая смутные, при­
зрачные очертания. Тако в летний пейзаж в первой главе,
пейзаж бесшумный, почти · беззвучный, наполненный
о щущением ярког о солнца, недоступно го слепому, и лег­
к ог о летнего ветерка, в оспринимаемо го им лишь в ф о р­
ме смутных осязательны х впечатлений. «Для него не бы­
л о ни этой прозрачн ой дали, ни лазурн о го свода, ни
широ к о раскинуто го го риз онта. Он чувств овал, как что­
то материальное, ласкающее и тепл ое касается его лица
нежн ым, со гревающим прикосновением. П ото м кто -то
про хладный и легкий, хо тя менее легкий, чем тепло со л­
нечных лучей, снимает с его лица эту негу и про бегает
п о нем о щущением свежей про хлады».
Неясность и призрачн ость это го пейзажа подчерки­
вается о писанием тог о б олезненно г о впечатления, к от о­
р ое он про изво дит на слепо г о мальчика. В ыключение
зрительных о браз ов при почти п олн о м ртсутствии впе­
чатлен ий звука по р ождает мучительную разрозненн ость,
дисгармо нию сознания, и ребенок лишается чувств.
Тако г о рода эпизоды вводили в по вество вание Ко р о­
ленко ро мантико -импрессионистическую струю. Самый
замысел повести заключался в изо бражении по рывов
к свету, по это му перехо ды от ко нкретн ости звука к неяс­
н ым о тгадкам цвето вых явлений, к бо лезненным по пыт­
кам синтеза, к восполнению реально в оспринятог о смут­
но угадываемым б ыли со вершенно неизбежны. .
Другой ист очник о бразо в, далеких от реа.J!истической
к о нкретн ости, заключается в том, что главный герой п о­
вести не только слепой, н о слепо й м узыкант . Анализ
процесса про буждения и развития муз ыкально го чувства,
перев од эмо цио нально г() содержания муз ыкальных им­
про визаций на яз ык сло в, разъяснение смутно го внутрен­
него мира Петра при по мощи зарисо вки настроений, на­
веваемых его пьесами, - все это приводило к но во му
наплыву о бразо в, отражавших не чувства и мысли геро я,
а как бы смутные тени этих мыслей и чувств. Это было
п онятно при изо бражении внутреннего мира чел овека,
п остоянно находящегося во власти смутных стремлений,
таинственных «толчко в», порыво в к «недостижимо му».
Так рассказ, задуманный как экспериментальный на­
учный «этюд»,. наполн ился р омантико -импрессионистиче­
скими образами. К это му присоединилась и р омантиче1 43


екая символика порывов к свету, стремлений к полноте
существования, борьбы с враждебными человеку слепы­
ми стих ийными силами.
«Да, мы тоскуем часто по невозможному, и были
целые полосы жизни, когда эта тоска (например, по го­
лубому цветку Новалиса) налагала печать на целые поко­
ления. Теперь, когда я могу перечитывать «Слепого му­
з ыканта», уже как читатель, я вижу, что в нем
отразилось романтическое настроение моего поколения
в юности и в этом его своеобразный и живой коло­
рит», - писал Короленко А. Г. Горнфельду в 1 9 1 7 году r .
(Курсив мой. - Г. Б.)
Слепой приват-доцент А. М . Щербина оспаривал не­
избежность тоски по недостижимому у слепорожденных,
приводя в пример себя самого, не знавшего · света и, тем
не менее, счастливого и удовлетворенного своей жизнью
и своими достижениями 2. В 1 9 1 6 году он читал лекцию
о «Слепом музыканте» в П олтаве, посетил Короленко
и беседовал с ним, но эта беседа не убедила писателя.
Делясь своими впечатлениями о свидании с Щербиной,
Короленко писал А. Б. Дерману : «Если на место Щер­
бины, так счастливо наделенного спокойн ым и реальным
темпераментом и попавшего в благоприятные (по-свое­
му) условия, вы поставите натуру художественную в ро­
мантическое время и в романтической среде, - то будет
совершенно понятно, что стремления романтических по­
колений, принимавшие формы тоски по голубом цветке
или исканий «синей птицы», у моего слепого легко
и естественно выливаются в мечту : " хочу видеть"» 3 .
(Курсив мой. - Г. Б.)
Романтический символ голубого цветка заменился
у Короленко символикой света, устойчивой в его творче­
стве 80-х и 90-х годов. Патетическая картина восхода
солнца бьmа центральным лирическим эпизодом в «Сне
Макара» ; словами поэта «На святой Руси петух и поют,
скоро будет день на святой Руси» выражено было
основное настроение очерка «На затмению> ; восх одя­
щее солнце разгоняло мертвые туманы старой веры
в «Тенях». К солнцу и свету тянулся и слепой муз ыкант
в своей романтической тоске по «недостижимому» и
«неиз1;3еданному».
1

К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма, т. 3, с. 256.

2 Щ е р б и н а А. М. «Слепой музыкант» В. Г. Короленка как

попытка зря'!их проникнуть в психологию слепых. М., 1 9 1 6.
3 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма, т. 3, с. 259.
144


ГЛАВА С ЕДЬМА Я

У же в «Слепом музыканте» у Короленко наметилась
оппозиция рационализму и было настойчиво подчеркну­
то значение «романтических» сторон человеческой психи­
ки . В дальнейшем оппозиция рационализму еще более
углубляется, «романтическое начало» все заметнее вы­
двигается вперед и начинает отождествляться с поэтиче­
ским чувством, со способностью по-новому видеть буд­
ничные явления жизни, воспринимать эти явления в их
необычном виде, проникать в их скрытый от поверхност­
ного взгляда философский смысл.
Дальнейшие размышления Короленко над кругом во­
просов, отразившихся в «Слепом музыканте», приводят
писателя к философским построениям и эстетическим
концепциям. Так, своеобразную эстетическую деклара­
цию можно усмотреть в очерке «Ночью» ( 1 888). В этом
очерке перед нами - дети, детская психология, по самой
природе своей чуждая прямолинейному рационализму,
неравнодушная ко всему живому, уди вительному, не­
обычному ; к тому же это психология «ночная», окрашен­
ная темнотой, невнятными ночными звуками, таинствен­
ностью. Один из детей - фантазер и поэт по складу
характера, а ночь, выбранная автором, особенно таин­
ственна и необычна не только для детского сознания : это
ночь рождения человека.
Два брата - Вася и Марк - олицетворяют противо­
положные начала. Марк - рационалист и скептик, Ва­
ся - фантазер и мечтатель, он населяет ночь призраками,
чует таинственное, он свободно комбинирует реальные
впечатления, обрывки слышанных разговоров и создает
из этого удивительные картины и образы, в правдопо­
добность которых верит сам и заставляет верить дево­
чек, своих внимательных и доверчивых слушательниц.
Часто его фантастические домики рушатся от скептиче­
ского прикосновения рационализма Марка. Вася огор­
чается, он чувствует, что брат его, пожалуй, прав в своем
отрицании, но в то же время глубочайше убежден, что
«дело не в этом» и что он тоже прав, по-своему.
Жизнь для Васи разделяется на два полюса : буд­
ничный и необыкновенный, таинственный, причем на­
стоящая жизнь именно фантастична и необычна. Днем
она прячется от нескромных взоров бодрствующих лю­
дей, принимает ложный облик, ночью же выступает во
всей своей правде. Ночью и маятник стучит с особенным
1 45


выра_жением, и свеча не п росто трещит, а уныло кряхтит,
и тараканы водят усами разумно, задумчиво и грустно .
Ночью и дождь шумит по-особенному, как будто кто - то
ворочает на дворе гигантский лист бумаги или же сыплет
зерно из громадного мешка в гигантскую бочку, а когда
стихает ветер, это значи т : «пошел за новым мешком,
сейчас принесет». Оба эти предположения - о листе бу ­
маги и о зерне - для Васи имеют одинаковую ценность,
раз они подтверждаются непосредственным впечатле­
нием. Важно лишь, чтобы «выходило», получалось имен­
но так, как было задумано, чтобы слы шался шелест бу­
маги или шуршание зерна о стенки.
Мышление Васи в изображении и трактовке Королен­
ко - это мышление поэтическое. Уже одно его восприя­
тие окружающего мира, основанное на метафорах
и сравнениях, свидетельствует об этом. Но он, кроме то­
го, сочи нитель и сказочник именно в силу своего тяготе­
ния ко всему удивительному и необычному. Он легко
и свободно рассказывает о том, что было с отцом, с ма­
терью и даже с ним самим, «когда нас еще не было». От­
правная точка его художественного творчества - вполне
реальна : это обрывки бытовых фактов, слы шанных от
взрослых. Но это еще не поэзия. Поэзия начинается у не­
го там, где факты вступают в особую комби нацию,
и знакомые люди начинают казаться не совсем такими,
как теперь. «Ведь в сущности все должно было быть не­
множко иное, "когда нас н е было "» . Именно при этом
условии, когда получается, что изображаемы е явления
«быJШ те же, но немножко иные», именно тогда бытовые
факты начинают обрастать художественными подробно­
стями, которые хотя и не реальность, но, тем не менее, правда . «Он не знал также, откуда брались некоторые
подробности, которых никто · ему не рассказывал, но
только он был уверен , что все это истинная правда» .
В результате мир преображается, и удивительное ста­
новится правдоподобным и естественным, хотя и не
перестает быть «не совсем таким», как в будничной
действительности.
«После этого ничто уже не казалось удивительным,
и Голован свободно распоряжался событиями этого ми­
ра, с которыми дети свыкаются, как свыкаешься, глядя
на цветные стеклы шки, с тем, что небо кажется красным
и деревья также, и красный кучер погоняет красную ло­
шадь, причем красные колеса подымают красную пыль
по дороге . . »
.

1 46


Все это художественное творчество есть порождение
не обычного мышления, а иного, небудничного сознания,
когда перед взором поэта и ребенка открывается та «осо­
бенная и таинственная жизнь», которая прячется обыкно­
венно, когда на нее смотрят. Именно ночью встают
перед Васей картины той удивительной и «немножко
иной» жизни , «когда нас не было», именно ночью откры­
вает он в этих картинах новые подробности и необхо­
димые мелочи, которые срастаются с бытовыми фактами
так крепко, что отделить их уже невозможно.
Эта небудничная сторона художественного мышления
и поэтического творчества была еще сильнее подчеркнута
в черновой редакции рассказа. Там есть эпизод, не во­
шедший в окончательный текст. Дети поют песенку,
в которую Вася вкладывает свой особый, таинственный,
«удивительный» смысл.
«Но песня имела смысл ·только ночью, - днем не бы­
ло в ней ничего удивительного, - одни слова, без тем­
ноты, без дали, без колорита» 1 .
Таким образом, в очерке «Ночью», несомненно, отра­
зились представления Короленко об искусстве, связанные
с поисками новых путей литературного мастерства. По­
этическое чувство связывается здесь с властью небуднич­
ного впечатления, это впечатление играет роль того
цветного стеклышка, которое делает мир уди вительным,
«немножко иным», придает ему своеобразную окраску ;
1 Архив В. Г. Короленко. Краткое описание других черновых ру­
кописей очерка «Ночью>> см. в предисловии редакционной комиссии
т. 7 Полн. собр. соч. (посмертного) В. Г. Короленко. ГИЗ Украины,
1 924, с. 8 . В черновых рукописях очерка по сравнению с печатным тек­
стом вообще больше черт детской фантастики : например, эпизод
о няньке, которая «была на том свете», и разговор детей о маленькой
Соне (Шуре), которая помнит язык «того света». (Опубликованы в при­
ложении к упомянутому выше т. 7 Собр. соч., с. 1 79 - 1 86.)
Отметим в этой связи и иную трактовку разговора братьев. В <1ер­
новых рукописях разговор ведется так, что братья понимают друг дру­
га чутьем, пропуская логически необходимые реплики.
« - Ты встал, - повернулся он, - ступай сюда.
- Не пойду, - сказал Мордик.
В сущности, он уже заносил ногу, чтобы спуститься с кровати, но
хотел показать, что еще сердится на Валека (Васю) за то, что тот не
дал ему сегодня своих карт. Свою колоду он изрезал на кусочки еще
третьего дня.
- Дам, - сказал Валек, сразу понявший, в чем дело.
- Ей-богу?
- Ей.богу».
В окончательном тексте этот разговор заметно логизирован. Ср.
главу IV печатного текста.

1 47


настоящее оригинальное поэтическое чувство привносит
в изображаеrvп,rй мир оттенок дали и перспективы ; без
этого колорита остаются одни слова, в которых нет «ни­
чего удивительного».
Рассказ «Ночью», как выражение известного поворо­
та художественного метода и эстетической rvп,1сли Коро­
ленко, не стоит особняком в его творчестве. Конец 80-х
годов ознаменовался в работе Короленко углублением
интереса к теоретическим проблемам искусства, и в осо­
бенности к вопросу о реализме. Распространение натура­
лизма, увлечение романами Золя и его теорией вызы­
вают не у одного Короленко реакцию против этого
направления. Натурализм воспринимается как вырожде­
ние реализма ; в связи с этим начинаются поиски новых
путей для развития подлинно реалистических принципов
искусства. Так, в середине 80-х годов усиленно стремится
к разработке новых художественных методов В . М. Гар­
шин ; в его письмах появляются резкие выпады против
натурализма. Знаменательно, что именно творчество Ко­
роленко он воспринимает . как явление, созвучное его
эстетическим настроениям.
За несколько месяцев до появления короленковского
очерка «Ночью» в том же «Северном вестнике» появи­
лась «Степы> А. П . Чехова, которая была задумана авто­
ром и воспринята многими писа'Гелями и критиками как
новое слово в литературе, причем в отзывах подчеркива­
лись враждебны е натурализму особенности произведе­
ния.
В этой атмосфере реакции против натурализма и по­
исков новых путей реалистического творчества складыва­
лись и rvп,1сли Короленко о судьбах искусства в будущем.
В неопубликованной статье о М. Н. Альбове, в част­
ности о его книге «Повестей и рассказов» ( 1 888),
Короленко писал :
«Верность действительности - это одно из условий
художественности и не может исчерпать всей задачи ис­
кусства. " Главнейшие ошибки натурализма истекают из
забвения этой истины . Увлекаясь реакцией против неко­
торых сторон романтизма, французские натуралисты
отожествили свой реализм с конечными задачами искус­
ства. Многие последователи этой школы ставят один
только критический вопрос : верно или неверно ? Если
верно, - значит, художественно, больше не требуется ни­
чего . При этом забывают хотя бы то соображение, что
реализм в их смысле - явление новое, а искусство жило
1 48


тысячелетия. Значит, исключив реализм, - мы все-таки
имеем некоторый значительный остаток, который отно­
сится к искусству». «Я иду далее : думаю, что реализм,
как условие, - много дает искусству, расширяет сферу
его действия, увеличивает его содержание и усиливает
его влияние. Но не надо же забывать, что он все-таки
только полезное условие и не исчерпывает сущности де­
ла, что и при соблюдении этого условия остается еще
много других и что произведение, чрезвычайно верное
действительности, может быть совершенно нехудоже­
ственным».
И так, Короленко стремился уберечь реализм от
«ошибок натурализма». О н отказывался видеть задачу
большого искусства в упрощенной формуле : «Если вер­
но - .значит, художественно, больше не требуется ниче­
го». Он считал невозможным сводить многовековой опыт
искусства к «их реализму», то есть к реализму француз­
ской школы . Он хотел, чтобы современно е искусство на­
шло такие формы, которые с наглядной убедитель­
ностью показали бы отличие задач высокого реализма
с его сложным пониманием художественной правды от
узко понятого принципа жизненной «правды» как един­
ственной задачи искусства. Более того : чтобы спасти
современное искусство от обмельчания, Короленко
стремился обновить самый метод реализма. Рассказ
«Ночью» и отразил это стремление.
Чем же вызывалась эта критика натурализма, соеди­
ненная с поисками путей и методов обновления реали­
стического искусства ; во имя чего была предпринята
переоценка привычных представлений?
Частичный ответ на этот вопрос можно усмотреть
в другом неопубликованном, черновом, фрагменте Коро­
ленко. Повесть «С двух сторон», первоначально назван­
ная «Настроение», имела в черновике не вошедшее в пе­
чатный текст вступление, которое было посвящено тому
же вопросу : о «верности действительности», о правде
в· искусстве, о реализме и натурализме. Содержание всту­
пления такое : в кружке молодежи читают новый роман
одного из французских корифеев. Присутствующие слу­
шают без скуки, но и без увлечения ; без увлечения хва­
лят они это произведение, находя в нем беспощадную
правду. Случайно находящийся здесь старик приходит в
негодование от равнодушия t--юлодежи и противопостав­
ляет прочитанному роману «Notre Dame» Гюго. Когда
он читал этот роман, он не мог простить автору казнь
·

1 49


Эсмеральды, в раздражении швырнул он книгу на пол,
но потом поднял ее, отдал в переплет и поставил на пол­
ку . Роман Гюго вызвал в нем желание «перевернуть Not­
re Dame». «А Этого вашего, - говорит он, - ни швырять,
ни переплетать никто не станет». «Вот сейчас кончилось
чтение вашего кумира : ну где у вас восторг, где оживле­
ние, где у вас желание Notre Dame перевернуть ?»
« - Беспощадная правда... Черт ли мне в такой правде,
от которой нестерпимо хочется спать?» Один из мо­
лодых людей возражает старику : «Все это, думаем мы, правда. То есть что же правда ? А что все кругом отвра­
тительно». « - И значит, нужно искать лучшего», - воз­
ражает старик .
Здесь вопрос о художественном методе, о соотноше­
нии натурализма и романтики связывается с вопросами
о бщественной практики. Увлечение одной только «вер­
ностью действительности» может привести к бездей­
ственному пессимизму, такое искусство пассивно по
своей природе, оно не может вызвать желания изменить
мир, «перевернуть Notre Dame».
Речь идет, следовательно, об активном начале в ис­
кусстве. Основной водораздел между натурализмом
и романтизмом Короленко видит именно в отношении
того и другого направления к активному, героическому
началу. В сентябре 1 88 7 года Короленко писал в своем
дневнике :
« . . . Реализм Золя . . . отрицает самую возможность ге­
роизма в человечестве и малое отожествляет с 11изким».
Романтизм, видящий героическое только в героизме за­
мечательной личности, также представляется Короленко
течением односторонним . Он пишет далее : «Романтизм
лишает этого героизма массу и всю его сумму, все ре­
зультаты приписывает исключительно своему излюблен­
ному герою. Но реализм, отрицающий его вовсе, тоже
неправ. Неправ он и тогда, когда не хочет понять, что
как возможны в жизни каждого человека минуты героиз­
ма, так же возможны условия, вырабатывающие эту чер­
ту в одних единицах в большей степени. Тогда эти еди­
ницы всплы вают в замутившейся сутолоке жизни
и играют выдающуюся роль. Они не отличаются от
массы качественно и даже в героизме массы почерпают
свою силу. Они продукт массы и потому могут совер­
шать подвиги героизма, что масса понимает в их время
и ценит героизм больше, чем в другие времена . . . Таким
образом открыть значение личности на почве значения
1 50


массы - вот задача нового искусства, которое придет на
смену реализма» 1 .
Это новое искусство, по мысли Короленко, будет сво­
бодно от крайностей обоих направлений. «Мне кажет­
ся, - пишет он, - что новое направление, которому су­
ждено заменить крайности реализма, - будет синтезом
того и другого», - то есть синтезом реализма и роман­
тизма 2.
Короленко старался приблизить новую эру в искус­
стве и ради этого отрицал бесперспективное отображение
жизни ; он выдвинул категорию возможной реальности 3,
на основе которой могут возникнуть положительные
типы, он утверждал обязанность писателя в реакционные
и пессимистические эпохи противостоять общему тече­
нию и пробуждать чувства «бодрости, веры, призыва» 4 ;
он сочувственно повторял афоризм Сервантеса : «Лучше
хорошая надежда, чем плохая действительность» s.
С точки зрения Короленко, сухой, аналитический ра­
ционализм имеет дело только с плохой дt::йствитель­
ностью, субъективная категория «надежды» ему чужда.
Поэтому рационализм пассивен, неполон и недостаточен.
Об этом говорит дальнейшее развитие повести «С двух
сторон».
Характерны там размышления героя повести при ви­
де проносящихся по небу облаков. Облако - это, реаль­
но, не что иное, как сырой туман (это и есть «беспощад­
ная правда»), но ведь облако воспринимается нами, как
золото и багрянец, и это тоже правда. Задача в том,
чтобы, «любуясь золотом, _ помнить, что то же золото
для иных является только туманом и холодом>>, и в то
же время «среди тумана сохранить в душе свет и багря­
нец». Этот двусторонний подхQд является аллегориче­
ским выражением задач искусства : помнить о тумане
и холоде - это «беспощадная правда» в натуралистиче1 Г. А. Гуковский в книге «Реализм Гоголя» (М., 1 959) считает эту
формулу Короленко характерной для лучших деятелей русской литера­
туры конца XIX века. Огарев некогда писал о нербходимости сочетать
эгоизм с самопожертвованием. У Короленко в приведенных словах
« . . . уже речь идет не о сочетании, а о гармоническом, диалектическом
слиянии, не об эгоизме, а о том, что личность должна обрести свое
личное достоинство лишь в коллективе,_ не о самопожертвовании, а о б
обретении в коллективе самоутверждения>> (с. 462).
2 К о р о л е н к о В. Г. Дневник, т. 1, с. 95 - 99.
3 Т а м ж е, с. 1 00.
4 Т а м ж е, с. 1 29.
s Т а м ж е, с. 1 88.

151


ском ее пони мании ; сохрани ть в душе свет и багрянец это «поэти ческое» начало, романтика, восполнение дан­
ных действительности перспекти вой , ощущением дали .
Реальная жизнь в данный момент может не откры­
вать желаемых перспектив , она отврати тельна , и только ;
поэтому , рассуждал Короленко , при нцип «верности дей­
ствительности» недостаточен. Он должен быть восполнен
субъективной идеей художни ка , которая может опереться
ли шь на «возможную реальность» и выступает в форме
настроения ; сквозь призму этого настроения должны
быть пропущены «лучи внешнего мира».
«Настроени е - вещь очень важная. Каждый мысля­
щи й человек составляет для себя некоторую общую фор­
мулу мира и человеческой природы. Эта формула не охва­
тывается одним и логическими понятиями , которые можно
бы выразить словами . Это - сумма идей , поняти й , .впе­
чатлени й и образов , сливающихся в оди н общи й образ,
который залегает в душе, точно облако. Через это обла­
ко проникают лучи внешнего мира , как через при зму,
окрашиваясь в соответственные цвета. Когда художник
творит , он развертывает какую-нибудь часть этой фор­
мулы , и образы , идущие и з его воображения , неи збежно
выходят тоже с общею окраской настроения . . . » («С двух
сторон»).
«Настроение» , таки м образом , обязательно не только
для художника, но и для всякого мыслящего человека.
Не только задачи искусства, но и основные проблемы че­
ловеческого быти я не могут быть разрешены без помо­
щи «настроения». Полнее всего даром пропускать лучи
внешнего ми ра «сквозь призму настроения» обладают
художники , а также и дети , которых непосредственность
предохраняет от крайностей рационали зма.
Поэтому в рассказе «Ночью» Короленко отдает на
суд ребенка и поэта коренные вопросы жизни - вопрос
о начале и конце жизни , о рождении и смерти . Тут сразу
же обнаруживается, что н_е только поэзия не может суще­
ствовать на основе чистого рациона;ш зма, но также
и философия. Усвоенная Васей «гипотеза» старого еврея
Мошки , отражающая в сказочной форме ощущение
б ли зости явлений жи зни и смерти , проти вопоставляется
автором трезвой, рационалистической , а по ·существу
вульгарно-матери али стической , системе студента Ми хаи­
ла, который ничего не признает, кроме фи зи ологии . Дети
сразу почувствовали зерно поэзии , а значит и правды
в Мс ш ки ном сближениИ жи зни и смерти , и и менно
1 52


с этой стороны и восприняли его объяснение непонятных
для них фактов. « - А знаешь что, - добавил Голо­
ван : - может, это и правда, потому что всегда боятся,
когда надо ребенку родиться, и мама недавно говорила,
а может я умру». Автор дает нам почувствовать, что
он в этом случае на стороне детей, ему тоже кажется,
что наивная легенда старого еврея полнее охватывает
смысл жизненных явлений, чем ученые рассуждения М и­
х аила.
«Ты с своей физиономией берешь одну сторону явле­
ний, разлагаешь ее на мелкие части и говоришь : вот оно,
все тут. И это ослепляет тебя : ты забываешь, что кроме
разложенной тобой части есть еще много непознанного .
А они чувствуют это непознанное и стараются облечь
это чувство в образы», - так резюмирует дядя Генрих
преимущества Мошкиной фантастической системы перед
теорией Михаи.Ла. Механистический физиологический ма­
териализм, ограничивающийся разложением явлений на
составные части, не усматривающий скачков и переходов
одного явления в другое, игнорирующий диалектическое
единство явлений жизни и смерти, - в самом деле далек
от правильного разрешения основных философских во­
просов. В этом смысле короленковский скептицизм по
.отношению к самоуверенности Михаила вполне законо­
мерен. Но в его споре с Михаилом есть и другая
сторона.
«Михаил говорил : когда человек умрет, то из него
сделается порошок, и человека нет вовсе. А Генрих гово­
рит, что человек уходит на тот свет и смотрит оттуда
и жалеет» . Эта «теория» также, по Короленко, близка не­
посредственному чувству детей, к тому же ее поддержи­
вает дядя Генрих, который, в изображении Короленко,
более глубоко понимает жизнь и ее загадки, чем его
самоуверенный оппонент. Таким образом, в короленков­
скую критику однобокостей вульгарного материализма
вплетаются идеи бессмертия души. О значении этого ро­
да идей в философских размышлениях Короленко речь
пойдет дальше.
Пока же отметим, что, рисуя образ Михаила в слегка
ироническом тоне, Короленко посмеивается не только
_
над его примитивным рационализмом, но и над его
атеизмом. Атеистический характер взглядов Михаила
был совершенно недвусмысленно намечен в черновых на­
бросках очерка. В беседе с детьми кучер Хведько рас­
сказывал детям о Михаиле : «Молодой паныч дорогой
1 53


говорил, что и бога неТ>) 1 . Но и в окончательном тексте
атеизм Михаила достаточно ясно проступает в его споре
с Генрихом.
Однако этим содержание рассказа «Ночью» не ис­
черпывается. Отрицая упрощенную рационалистическую
эстетику, Короленко борется против искусства «отобра­
жательскогО)), пессимистического и бесперспективного.
Он отстаивает право писателя-художника на восполнение
изображаемых явлений романтическим предчувствием
будущего, хотя бы неясным и смутным, логически недо­
казуемым, «иррациональным>> . Он бор.ется таким обра­
зом с влиянием реакционной эпохи на искусство. Далее,
он переносит вопрос в плоскость общих основ мировоз­
зрения и, продолжая борьбу с упрощенными взглядами
на жизнь, предпринимает критику вульгарного физиоло­
гического материализма Бюхнера и Фохта. Он стремит­
ся, следовательно, к выработке более сложного миро­
воззрения, но борьба с пассивностью, с отсутствием
перспективы и индифферентизмом, с пессимистическими
течениями, с бесплодным рационализмом в искусстве
и философии о бъединяется у Короленко с элементами
идеализма и фидеизма. Таким образом, идейный итог
рассказа, несомненно, противоречив, его нельзя опреде­
лить одним знаком, одной оценкой.
А. М. Горький, живший во время появления этого
рассказа в Нижнем Новгороде, свидетельствует, с явным
сочувствием творчеству Короленко, об отрицательном,
о раздраженном даже отношении нижегородского круж­
ка интеллигентов-радИкалов, поклошшков Златовратско­
го и «житийной>) народнической литературы, к литера­
турной деятельности Короленко, и в частности
к рассказу «Ночью» :
«Особенно возмутил прекрасный рассказ «Ночью».
В нем заметили уклон автора в сторону «метафизики»,
а это было преступно. Даже кто-то из кружка В. Г., - ка­
жется, А . И . Богданович, - написал довольно злую
и остроумную пародию на этот рассказ.
« - Ч-чепуха, - немножко заикаясь, говорил С. Г. Со­
мов, человек не совсем нормальный, но, однако, доволь­
но влиятельный среди молодежи. - Оп-писание физиоло­
гического акта рождения - дело специальной литера1 Архив В. Г. Короленко. Ср. в печатном тексте : «Молодой панич
иной раз скажет, так будет над чем посмеяться».

1 54


туры, а тараканы тут ни при чем. Он п-подражает
Толстому, этот Короленко» 1 .
В репликах Сомова новое слово Короленко было рас­
ценено как субъективизм, как смешение объективных
фактов с субъективными ассоциациями (физиология
и «1:араканьr»). Горькому же рассказ Короленко импони­
ровал, по-видимому, своим романтическим колоритом
и явно выраженным стремлением его автора к сложному
постижению мира.
Борьба со схематическим, узкорассудочным подхо­
дом к жизни обусловила тонкое проникновение писателя
в мир детских, непосредственных «романтических» пред­
ставлений. Самое о бращение к теме детства далеко не
случайность в творчестве Короленко . Оно характерно
и для его личного творчества, и для литературного дви­
жения второй половины 80-х и 90-х годов. Разумеется,
детский мир никогда не перестает интересовать писателя,
но бывают эпохи, когда детская тема начинает выдви­
гаться с особой настойчивостью, когда в силу разных
причин апелляция к детскому сознанию становится ха­
рактерным признаком литературного движения . Так бы­
ло и в конце 80-х годов. Идейный крах господствовавшей
народнической идеологии породил не у одного Королен­
ко поиски более сложных форм подхода к миру. В про­
цессе этих поисков у многих писателей возникло стрем­
ление обратиться к детскому сознанию как к особому
типу простого и в своей простоте наиболее сложного
восприятия действительности.
Так, большое внимание теме детства уделяет в эти
годы А . П . Чехов. В рассказе «Гриша» ( 1 8 86) он показы­
вает первое знакомство ребенка с широким о бъективным
миром. Все давно знакомое взрослому че.ровеку изобра­
жается здесь как новое, чудесное, неизведанное, пода­
вляющее обилием картин, их пестротой и спутанно­
стью. Мир, отражающийся в детском уме маленького
Гриши, удивляет взрослого читателя осрбенной слож­
ностью, которую не воспринимает будничная мысль
большого человека. Прогулка по городу рисуется как
хаотический, нерасчлененный наплыв образов, давящих
мозг, это царство непосредственных восприятий без ра­
ционалистического их осмысления. Это же стремление
показать странное, необычное, «немножко иное» (по вы1 Г о р ь к и й А. М. и К о р о л е н к о В. Г. Переписка, статьи, вы­
сказывания, с. 1 46.

1 55


ражению Короленко) в будничном и привычном отрази­
лось у Чехова и в рассказе «Беглец» ( 1 887). Больной
крестьянский мальчик попадает в лечебницу, и обычные
картины больничной обстановки и больничной жизни
принимают преображенные, иногда странные, . иногда
. смешные, но всегда необычные фор мы. В стремлении
к необычному освещению знакомых явлений автор под­
час выходит даже за рамки детской психологии . Все ка­
жется в этом рассказе иным, чем в действительности, и,
например, оспенные мужики с красными лицами стано­
вятся похожими на языческих божков. Разумеется, дере­
венскому мальчику такое сравнение не могло прийти
в голову ; здесь автор сам становится на почву «детско­
го» восприятия, обнажая, таким образом, литературно­
психологический смысл темы детства.
В рассказе Чехова «Дома» ( 1 887) опять-таки подчер­
кивается алогический характер детской психологии.
В частности, Чехов уделяет особое внимание детскому
мышлению в области искусства. «Из ежедневных наблю­
дений над сыном прокурор убедился, что у детей, как
у дикарей, свои художественные воззрения и требования,
своеобразные, недоступные понимани ю взрослых. При
внимательном наблюдении взрослому Сережа мог пока­
заться ненормальным». Здесь, как и у Короленко, мы
сталкиваемся с детским непосредственным поэтическим
чувством, нарушающим законы реалистического рацио­
нализма ; как и у Короленко, это чувство субъективно,
пронизано непосредственным ощущением, окрашено
в тона «необычного и удивительного». У Чехова, как и
у Короленко, детская психология в своей непосредствен­
ности открывает более сложные стороны жизни, скрытые
от «нормальнрго», будничного взгляда.
В этом же рассказе Чехова тема детства приобретает
и другой смысл. Детская психология выступает здесь как
мерило относительности этических и правовых норм.
Бесспорны е, с точки зрения обычного сознания, понятия
о собственности, о своих и чужих вещах, о краже и т. п.
не имеют в глазах Сережи ни важности, ни ценности.
В своем непонимании простых вещей он бессознательно
выражает более высокие принципы морали, чем те, ко­
торые развивает справедливый прокурор, его отец. Здесь
уже не про сто изображение детской психики, но именно
апелля ция к ней как к противоядию про тив привычной
упрощенности, шаблонного схематизма и прозаичности
житейских норм, привычек, представлений; убеждений.
1 56


Вообще жизнь и в этом рассказе показывается в двух
планах : с одной стороны - простой, геометрически рас­
черченный, поверхностный, грубый и несправедливый ра­
ционалистический план жизни общественной с ее сухой
педагогикой и прямоли нейным правосудием ; с другой
стороны - сложный, важный, проникнутый любовью,
враждебный сухому рационализму план жизни домаш­
ней, осью которой является семья , дети , детский мир .
Это противопоставление социального , как искусственно­
го и надуманного , домашнему , как естественному, един­
ственно важному и справедливому, в разработке детской
темы роднит Чехова с Толстым и , возможно , о бъясняет­
ся даже прямым влиянием Толстого .
У Толстого тема детства всегда занимала важную
роль в его творчестве. Повесть «Детство», детские сцены
в «Войне и мире» и «Анне Карениной» представляют со­
бою разные ступени в разработке этой темы , анализ ко­
торых не может входить в задачи нашей работы. Но
несомненный интерес имеет для нас тот особый отте­
нок, который приобрела тема детства у Толстого 80-х
ГОДОВ.

В его новой этической системе детское сознание, дет­
ская простота сердца всегда выступают как образец на­
стоящего, чистого и беззлобного отношения к жизни
и людям. Вспомним хотя бы рассказ «Девчонки умнее
стариков» ( 1 885). Дети поссорились, но, уступая природ­
ной незлобивости, тут же помирились , в то время как
ссора их родителей перешла бы в грубую драку, если бы
взрослые не устыдились , глядя на п римирившихся ребят.
«Аще не будете как дети , не войдете в царствие божие».
Детство - источник морали, любви и человечности .
Трудным путем нравственного самоусовершенствования
люди приходят к тому , чем они естественно были в дет­
стве. Самое важное и нужное человеку скрывается опять­
таки в детской непосредственности , в прирожденном,
в инстинктивном.
Отчасти под влиянием Толстого , отчасти параллель­
но Толстому, в 80-х годах распространяется в литературе
стремление разрешать социально-этические вопросы
в духе детской непосредственности, детской наивности.
Одна за другой появляются легенды, сказки , аллегории
и простые рассказы, рас:считанные на примитивное, не­
посредственное, детское и в то же время часто - на про­
стонародное восприятие мира. Так, В. М. Гаршин пишет
в этом духе свою «Сказку о жабе и розе», «Сказание
1 57


о гордом Аггее» и «Сигнал» ; П . В. Засодимский - «Заду­
шевные рассказы» ; широко распространяются в 80-е
годы «Сказки Кота Мурлыки» известного зоолога Ваг­
нера, огромной популярностью пользуются сказки
Г. Х. Андерсена, выходящие в 80-х годах в переводе
Марко Вовчка, и, наконец, «Посредник» дает целую
серию рассказов и легенд, нарочито примитивных, детски
наивных, рассчитанных на простой народ. Детская и на­
родная литература заметно сближаются и объединяют­
ся ; например, рассказы Засодимского для детей естест­
венно переходят в «Посредник» и выпускаются как
народные рассказы.
Таковы источники темы детства в литературе 80-х го­
дов. в этом литературном окружении создаются и со­
ответствующие рассказы В. Г. Короленко. Как мы виде­
ли, у Короленко в этой теме много общего с Чеховым,
их объединяет стремление посмотреть на мир с точки
зрения детской непосредственности . Точно так же подход
к детскому сознанию как к мерилу ценности наших пред­
ставлений и взглядов, общий у Чехова и Толстого, на­
шел отражение и у Короленко. Разумеется, речь идет
только о подходе Толстого, но не о его выводах. Если
Толстой о бращается к ребенку, для того чтобы в его не­
посредственном чувстве найти способ внеобщественного
разрешения основных вопросов жизни, то Короленко, на­
против, обращается к миру детей как раз для того,
чтобы в детской психологии почерпнуть непосред­
ственные мотивы социального альтруизма, обществен­
ной активности и оптимизма. Выше мы уже сталкива­
лись с тем, как сам писатель мотивировал тему детства
в своем рассказе «В дурнО"м обществе» .
«Детство, юность - это великие источники идеализ­
ма>>, - восклицает он там. Именно дети видят в героях
«дурного общества» людей необыкновенных. Детский
«идеализм» - это синоним социальной романтики, юно­
го стремления к справедливости . В этом рассказе изобра­
жалось социальное дно ; как взрослый, как рационалист,
как умудренный прозаическим опытом человек, автор
знает темные стороны «дурного общества», но, стано­
вясь на почву детской непосредственности , он может от­
влечься от этих темных сторон, он может дать волю не­
посредственному чувству человеколюбия и справедливо­
сти, он может сосредоточить свое внимание на свободо­
любии своих нищих героев, на их великолепном презре­
нии к «хорошему о бществу», на романтических чертах
1 58


в их психологическом облике. Раз детское сознание
оправдывает романтическое восприятие отщепенцев об­
щества, значит есть в этом какая-то простая, непосред­
стаенная , врожденная человеку правда.
В «Слепом музыканте» основная проблема лежит вне
темы детства, но и там детство выступает как период со­
циального самоопределения, стремления к полноте су­
ществования и воспитания социальных чувств. В этом
родство «Слепого музыканта» с рассказом «В дурном
обществе». Впоследствии в «Парадоксе» ( 1 894) Королен­
ко вновь вернулся к детству для того, чтобы показать не­
посредственный ужас перед несчастьем, уродством, не­
посредственное «детское» стремление к полному счастью
человека и человечества.
Отказавшись от многих иллюзий ортодоксального
народничества и не найдя взамен другой системы , Коро­
ленко обратился к свободной от народнических догм
проповеди социальной активности , романтики, надежды,
оптимизма. Для борьбы с пассивным отношением к ми­
ру ему понадобилась и критика механистического ма­
териализма.
Об этом свидетельствует повесть «С двух сторон» , ко­
торая разрабатывалась почти одновременно с очерком
«Ночью».
Основная философская тема повести «С двух сторон»
( 1 888) - это ущербность и внутренняя пассивность меха­
нистического взгляда на природу человека. Герой пове­
сти - студент Гаврилов - без особого размышления
принимает на веру знакомые и привычные формулы ме­
ханистического мировоззрения. Намечая основной тезис
этой философии, от которой герой вскоре отказывается
в результате мучительного душевного потрясения, Коро­
ленко указывает именно на самую слабую сторону меха­
нистического материализма - на отождествление мате­
рии и мысли.
«"Мысль есть выделение мозга, как желчь - печени".
Это казалось мне и новым и гениальным. Я видел
в этом бесстрашно провозглашенную истину и с рев­
ностью прозелита готов был довести ее до логических
пределов . Да, как желчь печени, как все другие выделе­
ния . . И, тем не менее, едва ли перед чем-либо я прекло- .
нялся так, как перед мыслью».
И так, Короленко наметил здесь самое крайнее про­
явление вульгарного материализма, ограниченность и
узость которого чувствовали даже некоторые его теоре.

1 59


тики и представители . Так, против параллели между мы­
слью и желчью, проведенной в известном изре.чении
французского философа XVIII столетия Кабаниса и по­
вторенной Карлом Фохтом, возражает даже Л. Бюхнер
в своем известном сочинении «Сила и материя» 1 . Разу­
меется, от понимания истинного соотношения между ма­
терией и мыслью Бюхнер был так же далек, как и его
предшественники. Удар, таким образом, был нанесен пи­
сателем очень метко.
Кризис героя произошел в результате того, что ему
довелось видеть мертвое тело своего друга, покончивше­
го самоубийством. Если человек - машина, если мысль,
чувство, сознание - только выделение мозга, как
желчь - выделение печени, то раздавленный мозг, лежа­
щий сейчас на рельсах, исчерпывает все содержание чело­
век а, которого он любил и с которым был дру.жен.
Жизнь теряет свои краски, свое .очарование, свою при­
влекательность. «Котел разбит, содержимое пролито,
а рычаги с шестернями раскиданы врозь. И это значит,
что человек умер . . . И вот жизнь . . . И вот смерть . . . Что-то
движется там по физическим законам. Это жизнь . . . Навешивайте на нее какие угодно украшения . - Остановите
легким толчком движение - смерть. Одевайте ее
траурными грандиозными вымыслами . . . Что касается
меня, то мне казалось в эту минуту, что я вижу обе сто­
роны медали сведенными к одному значению. Просто,
ясно и ... отвратительно».
Находясь в этом душевном состоянии, Гаврилов те­
ряет всякую охоту жить. Мысль, чувство, стремление это только выделение. мозга, они не имеют никакой
самостоятельной силы. Если это так, то к чему же тогда
ставить перед собой высокие цели, к чему бороться за
них ? В повести «С двух сторон» Короленко показывает,
ка к под влиянием болезненного обострения механистиче­
ского взгляда на мир его герой становится скептиком,
предается рефлексии, разлагает всякое явление на его со­
ставные элементы, но совершенно утрачивает в этот пе­
риод волю к действию . Итак, выступая против механи­
стического материализма, Короленко прежде всего бо­
рется с теоретическим оправданием пассивности и фата­
лизма.
1
Б ю х н е р Л . Сила и матер и я . ПереIJод с по.'�1Р-днеrо, 2 1 -ro не­
мецкого издания Н. Полилова. СПб., изл. А. И . Васильева, 1 907,
с. 1 74.

1 60


В повести есть эпизод, который должен был показать,
к чему ведет механистическая теория в области о бще­
ственной жизни. Молодежь переживает пору брожения,
созываются сходки, закипают горячие речи, намечаются
планы борьбы «за народ». Девушка, любящая героя по­
вести, спрашивает его совета, хочет узнать его мнение
о своем участии в общем движении, а он стремится охла­
дить ее порывы доводами вульгарно-материалистической
философии. «Ну, что вы можете сделать, вы, такой ни­
чтожный листок ? Вы все еще верите чему-то. . . Нет зако­
нов высших и низших, а есть только один, да и тот не
чувствует сам себя, потому что он просто бездушная ма­
тематическая формула . . . поймите . . . »
С его точки зрения, законны только элементарные
физические потребности, а рассуждения и «взгляды квер­
ху» - это лишь отступленйе и прихоть.
Гаврилов только тогда сумел примкнуть к своим
друзьям, начинавшим новый этап освободительной
борьбы - «хождение в народ», когда преодолел свою
прежнюю безрадостную теорию и оставил ее позади. До
этого он, удрученный скептическим бездейственным со­
зерцанием, стоял в стороне от общего движения, как от­
щепенец. В связи с критикой механистического мировоз­
зрения, Короленко, таким образом, опять вспоминает
народничество и, не думая воскрешать народнические ил­
люзии, возвращается к оценке народнического движения,
подчеркивая активное начало, начало протеста и борьбы,
которое в нем было.
Борьба с пассивностью, отщепенством, фатализмом,
бездействен н ым скептицизмом проходит красной нитью
через философско-психологические произведения Коро­
ленко. Единая линия связьmает, следовательно, эти про­
изведения с его сибирскими рассказами, поэтизировав­
шими инстинкты противоборства и активности, со
«Сказанием о Флоре», с аллегорическим этюдом «Мо­
ре», отразившим поэзию бури, борьбы и стремления
к свободе, с историко-культурной повестью «Прошка»,
в которой писатель призывал к преемственности тради­
ций борьбы в смене исторических поколений, с рассказом
«Табельщик», где ставился вопрос о новой социальной
опоре этой борьбы.
Религиозные тенденции, которые наметились в очерке
«Ночью», не исчерпьmают, таким образом, содержания
этого рассказа и примыкающих к нему произведений.
Рассматривать их только с этой стороны, игнорируя кри·

6

Г А. Бялый

161


т!lку социального скептицизма и фатализма, было бы,
разумеется, неправильно. Но и религиозные тенденции,
смутно обрисовавшиеся в очерке «Ночью», все же не ока­
зались мимолетным настроением ; они получили даль­
нейшее развитие и продолжение.
В 1 887 году Короленко работал над рассказом «Чу­
жой мальчию>, но не закончил его. В ноябре 1 889 года он
писал А. К. Маликову по поводу какого-то рассказа по­
следнего, посвященного религиозным вопросам : « . . У
меня вот уже два года лежит рассказ «Чужой ребеною>,
где также есть смерть ребенка и с нею связываются тоже
мысли и ощущения такого же рода. И фабула и выводы
у меня другие (за исключением общего предвкушения,
что ли, веры), - но я не отделываю его и не кончаю, по­
тому что сам себе не могу дать в нем ясного отчета» 1 .
Действительно, идейное содержание этого незаконченно­
го рассказа нс может быть раскрыто с полной определен­
н остью, но тем не менее основное направление мысли
автора все же ясно. Содержание этого рассказа имеет
много общего с повестью «С двух сторон» ; недаром
один из черновых набросков к «Чужому мальчику» оза­
главлен автором «С двух сторон», хотя по сюжету не
имеет к этой повести никакого отношения.
Герой рассказа «Чужой мальчию>, так же как и сту­
дент Гаврилов, переживает период л омки мировоззре­
н ия. В противоположность юному студенту из повести
«С двух сторон», герой «Чужого мальчика» - человек
опытный и искушенный, участвовавший, как вмдно, в ре­
волюционном движении и переживший немало увлечений
и разочарований. Но свое мировоззрение, старый меха­
н истический взгляд на природу, на человека, на мир он
сохранил, хотя эта теория не дает ему внутреннего удо­
влетворения. Повествование застает его в момент кризи­
са, предчувствия какого-то назревающего перелома.
Предчувствие это сказывается именно в том, что он ощу­
щает мертвящую, безжизненную, враждебную всякой ак­
тивности силу разделяемых им механистических теорий.
«Нет - ничего. Над всеми мирами, над всею беско­
нечностью, над временем и пространством - царит одна
только формула, математический закон, единый и неиз­
менный. Вот к чему стремится мысль - познать этот за­
кон, свести все к единству, к простой формуле, из кото.

1 Короленко

В. Г. Собр. соч. в 1 0-ти т., т. 1 0. М., 1 956,

с. 1 40.

1 62


рой дедукцией выводится вся сложность явлений. И этот
вывод - горе и бедствие. И сам закон - холод и смерть.
Познать это единство - значит позтшть все и умерет ь,
пота.ну что узнавать болыие нечего, стремиться не
к чему» (курсив мой. - Г. Б. ) .

«Сложение и разложение - вот сущность жизни
и смерти, и тут нет ни справедливости, ни любви, ни
надежды,. а есть только процесс».
Созерцательный характер механистического мышле­
ния и здесь, как и в повести «С двух сторон», расцени­
вается как несомненное зло и притом зло общественное.
Неизбежность, в механистическом ее понимании, не пере­
брасывает никаких мостков к свободе и справедливости.
Человеку остается только познать «формулу» и глядеть
в ее безжалостное и неумолимое лицо.
Поиски нового мировоззрения у героя «Чужого маль­
чика>> до крайности противоречивы. Он начинает скло­
няться к религии, но в то же время инстинктивно сопро­
тивляется традиционным формам религиозности. Рели­
гия стремится смягчить ощущение социальных противо­
речий. В мире царит несправедливость, но так судил бог,
это проявление высшей воли, это не зависит от суетных
людских желаний, и человек может быть спокоен в своем
преклонении перед высшей властью. Не желая променять
фатализм механистический на фатализм религиозный,
еще худший, потому что лицемерный, герой «Чужого
мальчика» упорно ищет такую сложную форму материа­
листического мировоззрения, которая была бы свободна
от примитивных теорий «сложения и разложения» и от­
крывала бы пути для активности. В своих поисках этого
сложного мировоззрения герой рассказа, при всей своей
неудовлетворенности механистической теорией, опирает­
ся именно на нее, обращается к тем слабым, внутренне
противоречивым сторонам теории, которые, будучи про­
должены и доведены до логического конца, открывают
пути для идеализма и религии.
Его рассуждения складьmаются примерно так : если
дух ничем принципиально не отличается от материи, ес­
ли дух материален, то, следовательно, как извечна мате­
рия, так же вечен и дух, вечно сознание. Как со смертью
человека не исчезает его материальное тело, а только
принимает иную форму существования, так, очевидно, не
может исчезнуть и сознание.
«А сознание, а я? - спросил он себя. - Это факт, это
тоже сумма или слагаемое, вообще величина. М ожет она
6*

1 63


исчезнуть ? Останутся частицы, и к ним что ли отойдет
мое сознание ? Разложи и перестанет быть сознанием;
как материя перестала быть телом ? Но тогда параллель­
но этому процессу сложения и разложения материи пой­
дет еще другой процесс - сложения и разложения созна­
ния . Но тогда жизнь, прекращаясь во мне, разливается
по частям во всей вселенной и может опять слагаться
и будет слагаться, и где тот предел, на котором этот
процесс должен остановиться, и где та высота, до кото­
рой ее сложность может достигнуть ; и если есть форма
сознания - человек, мыслящий всю природу, - то нет ли
формы, которая мыслит его самого, которая теперь слу­
шает его стоны, как он сам слышит биение своего серд­
ца, которая обнимает собой весь мир, ему доступный,
и сама, быть может, тонет в высшей форме, и так без
конца».
Стремление к сложному материалистическому миро­
воззрению привело героя Короленко к самым слабым
сторонам механистического материализма. Отказавшись
от христианского персонифицированного божества, он
пришел к пониманию бога как высшей формы сознания,
охватывающей человека и мир. Исходя из неудовлетво­
рительности механистического материализма, он по­
строил новую теорию на базе все того же отвергаемого
механицизма ; исходя из критики традиционной религии,
он пришел к тому же религиозному мировоззрению
лишь в слегка измененной одежде. Что сущность обеих
форм одна и та же, - это чувствует он сам, но при этом
все же он отстаивает свое право на скептицизм по от­
ношению к традиционной религиозности.
«Если когда-нибудь он стал бы лицом к лицу с тем,
то он скажет : твои храмы загрязнены, пути к ним зава­
лены ложью . . Я твой верный слуга, - я расчищал пути
к тебе, я рылся в грязи и пыли, и мне некогда было под­
нять глаза на твою славу, потому что я твой верный ра­
ботник, трудившийся среди сомнений в прахе . . . » «Для ис­
тины необходимы его сомнения, а он, - если он есть , ­
есть истина. Итак, он н е уступит н и одного из своих
сомнений, не отречется ни от одного из своих знаний, он
пронесет до могилы свой скептицизм, и пусть в его
пламени горят предрассудки».
Было бы очень заманчиво предположить, что путь ге­
роя Короленко отражает лишь объективную картину
противоречий механистического мировоззрения, а не
субъективный вывод автора. Но основная идея героя
.

1 64


«Чужого мальчика» теснейшим образом соприкасается
с многими признаниями Короленко, которые не оста­
вляют сомнения в том, что философские взгляды героя
рассказа совпадают со взглядами его автора, что рассказ
в этом смысле несомненно автобиографичен.
Рассмотрим эти авторские признания. В 1 887 году
Короленко поместил в «Русских ведомостях» статью
«Две картины (Размышления литератора)», заключаю­
щую в себе разбор двух художественных работ ,_.. Поле­
нова «Христос и грешница» и Сурикова «Боярыня Моро­
зова». Картина Поленова дает ему материал для
размышления о кризисе, о переломе мировоззрения.
В этой картине показан именно момент столкновения ста­
рой веры с новым учением. Новое учение охватывает
в едином обобщении все единичные противоречивые
факты, поэтому так спокойны его представители, поэто­
му вся картина дышит силой и гармонией. Картина Су­
рикова, напротив, отражает момент идейного распада,
в ней показан большой нравственный подвиг ради мысли
маленькой, бедной и темной. Поэтому в ней господ­
ствующее ощущение - разлад, дисгармония, в ней все
смутно и убого : и сырой ненастный день, и сплюснутые
купола церквей, и безлистые деревья. Картина Сурико­
ва - это идейные сумерки. Когда-то, значит, б ыла руко­
водящая и обобщающая идея, охватывавшая собой и со­
циальные стремления, и веру, религию, и знание. Теперь
же эта идея уже отжила свой век (эта мысль сквозит
в статье Короленко), и наше время, полное нового разла­
да и новых противоречий, ждет нового учения, которое
так же, как в свое время христианство, эти противоречия
разрешило бы, ждет «веры, которая бы осуществляла
любовь и не противоречила истине, знанию . . . »
Здесь, как видим, много общего с философией героя
«Чужого мальчика». В «Двух картинах», где Короленко
уже бесспорно излагает свои собственные размышления,
отразилась та же мысль о совместимости науки и рели­
гии, та же попытка утвердить веру на базе знания.
Несколько лет спустя, в 1 895 году, Короленко, анали­
зируя детские размышления своих маленьких дочерей
о жизни и смерти, заносит в дневник запись, в которой
формулирует свои уже к тому времени твердо сложив­
шиеся философские взгляды. «Сам я скептик, - пишет
он, - хотя отчасти и верующий. Я допускаю и, пожалуй,
верю, что «там» не все кончено. Допускаю, потому что
слепо и неразумно думать, будто наша форма сознания
165


есть последняя ступень сознания мирового . . . Я и не до­
пускаю этого, а по методу исключения допускаю проти­
воположное : наша форма сознания - песчинка перед
громадным, бесконечным сознанием» 1 .
В этой записи мы видим в сложившемся виде все то,
что было прежде намечено в «Чужом мальчи!се». Коро­
ленко здесь опять в своей попытке обосновать допуще­
ние «бесконечного сознания» опирается на положение ме­
ханистического материализма о тождестве физического
и психологического : «Я беру материализм целиком и го­
ворю : нет ничего вне материи и силы. Самый дух есть
комбинация сил и материю> 2. С идеей «бесконечного со­
знания» Короленко уже не расставался и в последующие
годы. Любопытно, что, перерабатывая в 1 9 1 4 году свою
повесть «С двух сторон», Короленко привнес в изображе­
ние возрождения своего героя те мысли, в которых укре­
пился ранее. Эти мысли доставляют теперь (в новой ре­
дакции) огромаую радость герою повести. Психическое
так же объективно, так же вечно и неистребимо, как ма­
терия, думает он, и отсюда черпает уверенность в том,
что социальные чувства, стремления к справедЛивости,
к правде, так же как и материальные сущности, слагают­
ся, разлагаются, растворяются в природе, вновь воскре­
сают, меняют формы, но существуют вечно, не исчезают
никогда з.
Тема смены мировоззрения, поисков новой веры на­
ходит у Короленко дальнейшее развитие и продолжение
в фантазии «Тени», написанной в 1 889 - 90 году. Этот
рассказ вобрал в себя многие элементы незаконченного
«Чужого мальчика». Здесь также взят первый момент
процесса - смутное предчувствие новой системы, не за­
вершение исканий, а самый процесс отхода от старых
взглядов. Кроме того, в этих поисках особенно подчеркI К о р о л е н к о В. Г. Дневник, т. 3, с. 1 8 1 , запись от 1 6 ап­
реля 1 895 г.
2 Т а м ж е.
з «Есть и любовь и стремление к правде." Откуда они ? Это тоже
неизвестно" . - Они в целом". Они также слагаются и разлагаются".
Но тогда". все в мире " . понимаешь, Титушка, все трепещет возможно­
стями сознания и чувства". Разлагаясь, они растворяются в природе".
Слагаясь, дают целый мир чувства и мысли." Постой, ради бога, не
перебивай." Я сейчас кончу". И если наш вещественный мир - пылин­
ка перед бесконечностью других миров, то и мир нашего сознания та­
кая же пылинка перед возможными формами мирового сознания".
Понимаешь, Титушка, какая это радость" . Какая огромная радость.
М ы живем в водовороте бесконечного чувства и мысли".»

1 66


нут момент оппозиции традиционной религии, момент
скеirсиса и анализа.
Так же, как и в «Чужом мальчике», герой рассказа
уподобляет себя не строителю, а мусорщику, расчищаю­
щему в пыли путь к храму нового божества. Это уподо­
бление даже текстуально перенесено из « Чужого мальчи­
ка» в новый рассказ. В «Тенях» звучат и мотивы другого
произведения Короленко этого же цикла, именно статьи «Две картины». Главная мысль этой статьи сво­
дилась к утверждению законности сомнения и анализа
в делах веры. Христианство, по Короленко, разрешавшее
когда-то противоречия жизни, теперь уже не служит этой
цели и потому само нуждается в пересмотре при свете
новых вопросов времени, при помощи вечных орудий ис­
следования - анализа, скепсиса, сомнения. Эта же тема,
разработанная на историческом материале, перенесенная
в прошлое, и составляет содержание «Теней».
Здесь Короленко рисует образ Сократа, искусно сбли­
жая при этом многие свои взгляды с воззрениями антич­
ного мудреца, казненного по приговору сограждан за то,
что он, бесстрашный аналитик, привыкший исследовать
все основания, осмелился своими сомнениями разрушать
народную веру в старых богов, в громовержца Кронида,
в окружающий его сонм великих и малых олимпийцев.
Добрые афиняне рассчитывали, правда, что золото бо­
гатых учеников поможет Сократу бежать из тюрьмы, что
он оставит граждан с привычными божествами и унесет
свои сомнения в одну из варварских стран. Но упрямый
философ не пощадил совести своих сограждан ; привык­
ший уважать законы, он отверг просьбы верных учени­
ков, выпил цикуту и умер в назначенный срок, в день,
когда острогрудый корабль делосских празднеств вер­
нулся в афинскую гавань и стал на синем поите с поник­
шими парусами. Эта часть повествования была основана
на исторических данных, но история - это лишь вступле­
ние к рассказу Короленко. За нею идет фантазия.
В фантастической части рассказа умерший уже Со­
крат пробирается сквозь мраки Аида к жилищу богов.
Он предстает перед лицом громовержца и, не боясь его
громов и гнева, отстаивает свое право на искание ис­
тины. Сократа не страшит гнев Кронида, но упрек гроз­
ного бога, упрек в том, что взамен простодушной ве­
ры отцов он предлаf'ает одни лишь сомнения, - смуща­
ет душу философа. Но вс;е же, и выслушав этот упрек,
он продолжает отстаивать право исследования, предпо1 67


читая сомнения предрассудкам. Только на расчищен­
ном анализом месте сможет возникнуть здание ново­
го учения.
Старая правда не удовлет воряет новым запросам
морального чувства. Старые боги не могут служить об­
разцом для усложнившегося чувства человеческой спра­
ведливости. Об эт ом говорит Сократ на пути к Олимпу
своему случайному спутнику, простодушн ому торговцу
Елпидию, об этом же говорит он и грозному олимпий­
скому божеству. Самый острый аргумент против старой
веры, который влагает Короленко в уста Сократа, - это
аргумент о том, что не может быть ист инным учение, не
отвечающее чувст ву справедливости человеческих отно­
шений.
Зевс узурпировал свою власть, он сеет семен а вражды
между людьми и богами, люди в своих понятиях о прав­
де уже переросли моральный уровень своих богов. Зна­
чит, старого учен ия уже не существует и старые боги
должны дать простор человеческому сомнен ию. «Уступи­
те же с дороги, туман ные тени, заграждающие свет зари.
Я говорю вам, боги моего народа : вы неправедны,
олимпийцы, а где не т правды, т ам и ист ина - т олько
призрак».
Перед н ами новый вариант старой мысли об отно­
сительной истинн ости больших социально-этических
и религиозных систем. Учен ие, разрешавшее основные
противоречия своей эпохи, истинное для своего времени,
перестает быть истин ным для другой эпохи. Противо­
речия усложняются, старое учение н е охватывает их,
и старая «исти ш ш лишается «правды» в социальн о­
этическом смысле. Тогда и наступают сумерки веры,
период сомнений, период, когда старые боги ост авляют
после себя лишь туманные тени, «заграждающие свет
зари».
Эт а мысль была особенно рельефно выражен а в под­
готовительных редакциях повести. В одном из черновых
набросков разговора Сократа с Зевсом Сократ произ­
носит такие слова : « - Скажи мне, Зевс, праведно ли ты
овладел наследством тв,оего отца . . . Я отвечу тебе : нет,
неправедно. Он проклял тебя , как его проклял великий
древний Уран . Много правды внесли в мир вы, олимпий­
ские боги. Но в вашем н аследии есть также и доля не­
правды. И мы видим ее, мы, смертн ые ученики ваши,
и говорим вам : у вас неправда, значит есть кт о-то спра­
ведливее вас, потому и выше. Посторонись же, Олим1 68


пиец; я иду на тебя с своими сомнениями, я иду к тому,
кто выше тебя» 1 .
Итак, религиозные системы имеют временное значе­
ние ; сомнение, размышление, критика - постоянный за­
кон движения к истине. Религиозные ноты звучат
и здесь, Короленко не освободился от них, но он не­
сколько изменил их смысл и значение. Утверждение ре­
лигиозных поисков рассматривается здесь как отрицание
всякой конкретной, традиционной формы религиозности.
Обоснование новой веры отходит на задний план ; отри­
цание старой веры, борьба с мертвыми тенями предрас­
судков, с уходящим туманом отживших религиозных ве­
рований выдвигается: вперед и занимает центральное
место.
Основным источником «Теней» были сочинения Пла­
тона, которые Короленко читал в переводе профессора
В. Н. Карпова (изд. 1 84 1 - 42 гг. ) ; в черновиках рассказа
имеются прямые ссылки на эту ,работу и выписки из нее.
Кроме того, Короленко, очевидно, пользовался Ксено­
фонтом и Гомером, но основным источником все же б ы­
ли диалоги Платона. Из Платона заимствовано сравне­
ние Сократа с оводом, жалящим совесть своих согра­
ждан 2 , и с рыбой торпиль, приводящей человека
в оцепенение з. Точно так же разговор Сократа с Крито­
ном, предлагающим своему учителю устроить побег из
тюрьмы, в основном восходит к Платону 4 . Последние
слова Сократа, сказанные им своим судьям, также взяты
из платоновой «Апологии» s . О браз юноши Ктезиппа,
ранее увлекавшегося красотой своего друга Клиниаса,
а затем оставившего красоту ради мудрости, является
дальнейшим развитием образа Ктезиппа Пеанийского из
Платонова диалога «Эвтидем». У Платона Ктезипп хотя
и участвует в сократовtких собеседованиях, но не оста­
вляет своего друга ради Сократа и вообще не переживает
душевного перелома. Короленко развил этот образ на
основании Платоновой характеристики Ктезиппа как
юноши доброго и прекрасного по природе, задорного по
1 Архив В. Г. Короленко. Тетрадь озаглавлена автором : «Тени
богов (черновик и некоторые варианты)».
2 Сочинения Платона, переведенные с греческого и объясненные
профессором Санктпетербургской Духовной академии Карповым, ч. 2.
СПб., 1 842, с. 257 - 258.
3 Т а м ж е, с. 1 55 - 1 56.
4 Т а м ж е, с. 29 1 - 3 1 6 ; ер. «Тени», гл. ! .
s Т а м ж е, с . 278.

1 69


своей молодости. Именно этому юному и пылкому уче­
нику Сократа Короленко приписал вещий сон о за­
гробных странствиях своего учителя, составляющий со­
держание фантастической части рассказа 1 .
Но самое характерное для Короленко не в том, в чем
он следует Платону, а в· чем он от него отступает. Пре­
жде всего Короленко, отступая от своего источника, за­
остряет именно критицизм Сократа в отношении тради­
ционной религии, в то время как платоновский Сократ
отвергает как выдумку врагов обвинение в посягатель­
стве на старую веру. Это самое характерное для Коро­
ленко отступление от источника, обнажающее замысел
рассказа : Сократ ценен д.Jiя Короленко аналитической,
разрушительной стороной свое й проповеди, своими ре­
форматорскими устремлениями. Не утверждение новых
верований привлекает здесь Короленко, но борьба со
старыми.
Характерна и другая черта взглядов Платонова Со­
крата, обойденная или, вернее, отвергнутая Короленко.
У Платона Сократ, отказываясь принять предложение
Критона о бегстве, ссьmается не только на необходи­
мость уважения законов, даже в том случае, если они
оборачиваются против нас самих ; он приводит еще ряд
аргументов, которые очень близко подходят к толстов­
ской теории «непротивления злу» : «Угрожать злом за
зло всегда беззаконно, - говорит он, - . . . делать неспра­
ведливость несправедливому, каким бы то ни было обра­
зом, и преступно и постыдно» и т. д. 2. В условиях 80-х
годов, в пору широкого распространения толстовства,
эти мысли не могли не обратить внимания Короленко.
Но эта черта (смирение, покорность, «непротивление») не
вошла в короленковский образ Сократа. Напротив,
«строптивость», стремление к борьбе, непокорство - та­
Е:О В Ы основные черты короленковской характеристики
упрямого мудреца, разрушающего старые предрассудки.
Первоначально Короленко хотел даже включить
в рассказ особый эпизод, который прямо вскрьm бы от­
рицательное отношение Сократа к началам смирения
и покорности. Этот эпизод сохранился в черновиках рас­
сказа. Н австречу Сократу выходит посланный богами
тысячерукий гигант Бриарей, который хочет устрашить
1 Диалог «Эвтидем». - Сочинения Платона, ч. 1, с. 209 - 273, ха­
рактеристика Ктезиппа - с. 2 1 2, 2 1 4, 231 - 235.
2 Сочинения Платона, ч. 2, с. 304 и 305.

1 70


философа своим грозным видом и страшным ревом ; он
требует, чтобы Сократ смирился перед олимпийцами.
Ответ Сократа звучит как прямое отрицание цитиро­
ванных выше строк Платонова диалога. Он говорит :
«Смирение - добродетель. Но разве одно и то же свой­
ство не бывает и добродетелью и пороком ? Разве сми­
риться перед злом не то же, что оказывать сопротивле­
ние добру ? Итак, друг Бриарей, - я ещ� должен рассмо­
треть, надо ли мне смириться перед олимпийцами ? .. » I
Приведенные факты, показывающие соо-rношение ко­
роленковского образа Сократа с его источниками, еще
раз подтверждают ту мысль, что в «Тенях» отразились
не только религиозные искания, но и борьба со смире­
нием, с пассивностью и «непротивлением». В «Тенях» эти
черты сказались с еще большей определенностью, чем
в других произведениях философского цикла.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В работе Короленко нижегородского периода, как мы
видели, большое место занимали вопросы общего миро­
воззрения, вопросы философии и эстетики. Широкие об­
щие концепции, которыми Короленко пьпался охватить
весь строй человеческой жизни в ее отношении к природе
и обществу, занимали в сознании и творчестве Королен­
ко не меньшее место, чем борьба с мелкими и крупными
безобразиями провинциальной жизни, выраставшими на
почве «диктатуры дворянства». Казалось бы, в этом кру­
ге интересов Короленко «вопросы серой мужицкой жиз­
ни» действительно должны отойти на задний план. На
самом же деле беллетристическая работа Короленко сви1 Архив В. Г. Короленко. Ср. другой вариант этого же эпизода.
Бриарей показывает Сократу скованного за непокорность гиганта
Тифоя.
« - Ужасно наказание Тифоя, - сказал Сократ.
- Эта участь ждет и тебя.
- Хорошо, друг. Теперь обсудим это дело. Итак, мне предстоит
совершить известное деяние или п отерпеть от могущества твоих бо­
гов. Друг Бриарей ! Я узнаю в этом Зевса. Великий Прометей кинул
божественный огонь во тьму, окружавшую смертных. Из зависти при­
ковал его Олимпиец к скале ... Думаю, что справедливее в этом случае
быть прикованным, чем приковавшим. Если Тифой следовал П роме­
тею, - лучше стонать с Тифоем в недрах земли, чем преклоняться
перед неправедною силой».

171


детельствует о том, что философские его искания, его по­
пытки выработать более сл9жные пути понимания мира
и жизни опять-таки приводили писателя к народу. Коро­
ленко привлекает авторитет народного сознания для раз­
решения вопроса о природе искусства в «Слепом музы­
канте» (народные сказания и песни, народная музыка).
для разрешения проблемы индивида и общества в том
же произведении (слепой паныч со своим слепым страда­
нием и слепцы-нищие), для оправдания сложной совокуп­
ности философских выводов, к которым писатель при­
шел в связи с критическим пересмотром вульгарного
материализма (путь к народу, который открывается
перед героем повести «С двух сторон» в результате ми­
ровоззренческого кризиса).
Но этого мало. Перед Короленко в прямой форме
встает вопрос о народном мировоззрении, о соотноше­
нии интеллигентского взгляда на мир с взглядами народ­
ной массы. Привлекая народ к оправданию своих фило­
софсrшх исканий, он вовсе не думает, что повседневная
практическая философия, которой живет народ, вполне
совпадает с теми взглядами, которые выработало пере­
довое интеллигентское общество.
Короленко присматривается к духовной жизни наро­
да, изучает ее во время своих многочисленных экскурсий
по Нижегородскому краю. В июне 1 887 года он, с котом­
кой за плечами, вместе с толпой богомольцев провожает
«чудотворную» икону в Оранский монастырь. Сразу по
возвращении он принимается за обработку впечатлений,
и уже в сентябре в «Северном вестнике» появляется рас­
сказ «За иконой». В августе того же года он едет в Юрье­
вец К остромской губернии, на затмение ; запас впечатле­
ний бьm опять обилен, так как затмение всколыхнуло
целую тучу народных предрассудков, страхов и суеверий.
В октябре в «Русских ведомостях» б ыл напечатан очерк
«На затмении».
В том же 1 887 году на палубе волжского парохода
Короленко наблюдает сцену, разработанную им впослед­
ствии в очерке «На Волге» и опубликованную в сборнике
«Памяти В. М. Гаршина» ( 1 889). Этот очерк должен бьm
по замыслу автора войти в повесть из быта раскольни­
ков под названием « Груня». Основная коллизия пове­
сти - столкновение
раскольничьего
мировоззрения
с передовыми взглядами революционной интеллиген­
ции - сильно занимала Короленко. Однако повесть не
удовлетворила автора и осталась незаконченной, в авгу1 72


сте 1 892 года Короленко уже окончательно отказался от
намерения продолжать работу над ней.
Особенно привлекает Короленко озеро Светлояр,
с которым связана поэтическая древняя легенда о неви­
димом граде Китеже. Озеро Светлояр почиталось при­
верженцами старой веры разных толков и оттенков.
«Святое озеро» он посещает несколько раз : в июне 1 88 8
года, в июне 1 889 года и в июле 1 890 года ; последний
раз он ездил туда в 1 905 году. Путешествие 1 890 года
было особенно интересным и содержательным. На паро­
ходе и лодке пробирается он к Светлояру, а оттуда по
реке Керженцу ; многочисленные встречи, беседы, посе­
щения раскольничьих скитов, монастырей, наблюдения
над <<Пустынными местами», над своеобразной природой,
над бытом и нравами лесных обитателей - все это дает
писателю обильный материал для очерков «В пустынных
местах», которые с августа 1 890 года печатаются об­
ширными фельетонами в «Русских ведомостях».
В 1 889 году, возвращаясь с Светлояра, Короленко
встретился на реке Ветлуге с поразившим его перевозчи­
ком, образ которого он в 1 89 1 году разработал в знаме­
нитом своем рассказе « Река играет».
В феврале 1 890 года Короленко присутствует в ниже­
городском суде на процессе скопцов. В его записной
книжке сохранились литературные и иллюстративные за­
рисовки отдельных эпизодов процесса, отдельных лиц
и сцен, но реализован этот материал не был. В июне то­
го же года он совершает длительную поездку в Арзамас,
Дивеево и Саров. В Дивееве и Сарове он посещает пра­
вославные монастыри. Эта поездка обогащает его твор­
чество незаконченной повестью «Муза» и первона­
чальным наброском рассказа «В облачный день», ко­
торый был окончательно обработан и опубликован лишь
шесть лет спустя.
В большинстве этих произведений Короленко показы­
вает различные проявления народного мировоззрения.
Это мировоззрение отливается в традиционные рели­
гиозные формы. Традиционностью проникнута и офи­
циальная православная вера, не менее традиционны,
а подчас еще и более бездушно-схоластичны многораз­
личные оттенки старообрядчества и раскола. Давно уже
нет в них проблеска живой мысли, осталась лишь одна
внешняя обрядовая форма. Эта форма сохраняется под­
час с необычайным упорством, с огромным напряжением
энергии, но от этого она не становится ни более живой,
·

1 73


ни более человечной. В народе бродят, не находя исхода,
искренние и глубокие запросы ; в запутанных дебрях схо­
ластической религиозной диалектики ответов на эти за­
просы давно уже нет. Живые наблюдения приводят Ко­
роленко к мысли о кризисе народного мировоззрения,
переросшего традиционные, веками сложившиеся, но ис­
торически давно уже опу�стевшие и обессмысленные
формы. П одчас проявления религиозного традициона­
лизма бывают искренни и трогательны, но это дела не
меняет.
В рассказе «За иконой» ( 1 887) образ сапожника Ан­
дрея Ивановича воплощает эту противоречивую гамму
чувств : и глубокие запросы, и склонность обращаться
к традиционным готовым ответам на эти запросы, и со­
знание никчемности, ненужности этих ответов, и желание
подумать и поспорить об «умном», о возвышенном,
безотносительно даже к результатам спора. Страстное
словопрение Андрея И вановича с раскольниками о том,
как Христос сошел на землю : «воплоти или воплотИ»,
его трогательное удивление, когда перед ним встает воз­
м ожность третьей комбинации - во плоти, - все это при­
дает его неизжитому еще религиозному традиционализ­
му отчасти даже комический характер. Городской чело­
век, положительный и скептический, он поддается все-та­
ки настроениям веры, чудес, но в то же время улавливает
в своем интеллигентном спутнике другое ·настроение,
сложившееся и бесповоротное, основанное на пози­
тивных началах ; все это вызывает у него глухое раздра­
жение, тревогу и беспокойство. Неудивительно поэтому,
что его благочестивое паломничество не доставляет ему
внутренней отрады, и домой он возвращается в тоскли­
во-подавленном состоянии духа.
Наряду с буйно прорывающимися у Андрея Иванови­
ча порывами к осмыслению мира в целом в нем также
сильно сказываются стремления и запросы общественно­
го характера. Обычно спокойный и кроткий работник, он
временами «снимал хомут» и тогда становился совсем
другим человеком. «В нем проявлялся строптивый демо­
кратизм и наклонность к отрицанию. «Давальцев» он на­
чинал рассматривать как своих личных врагов, духовен­
ство обвинял в стяжательстве и чревоугодии, поли­
цшо - в том, что она слишком величается над народом
и, кроме того, у пьяных, ночующих в части, шарит по
карманам (это он испытал горестным опытом во время
своего запивойства). Но больше всего доставалось
1 74


купцам». Последних он не прочь окончательно «Запре­
тить» и уверен в том, что, будь он образованным челове­
ком, он непременно сумел бы придумать такое обще­
ственное устройство, которое исключает купеческое
сословие. В своем строптивом демократизме он готов
идти очень далеко, но демократизм его так же стихиен,
неорганизован, не систематизирован, как и его рели­
гиозные порывы. Все это ждет завершения, а пока народ
живет в переходном состоянии, в стадии смутных ожида­
ний и предчувствий более совершенной формулы отно­
шения к миру и более справедливой общественной
системы.
Рассказы Короленко о народном мировоззрении про­
никнуты ощущением назревающего перелома, кризиса.
Народная жизнь и народная мысль должны измениться.
Отсталость традиционных форм мышления становится
все более очевидной, все б олее несовместимой с реальны­
ми достижениями человеческого разума.
Порою то, что было по сущности своей анахрониз­
мом народной жизни и сознания, принимало по внешним
своим проявлениям эстетически привлекательные, поэти­
ческие формы. Тогда дело несколько осложнялось. По­
эзия старых легенд, поэзия простой примитивной бли­
зости человека к природе, тихая прелесть заброшенных
углов, «пустынных мест», лесной глуши, в которой люди
сохраняют простоту и неподвижную степенность давно
ушедших веков, - все это, конечно, должно было много
говорить непосредственному поэтическому чувству Коро­
ленко. Очерки «В пустынных местах» ( 1 890) полны этой
романтической поэзии пустынной природы, древних ска­
зов и бьmей, керженских мечтаний, неторопливых рек,
заснувших берегов. «Я люблю проселочные дороги, тихо
плетущуюся лошаденку, наивный разговор ямщика под
шум березок, захолустные, лесом поросшие речки», ­
признается писатель. «Все мы немного романтики. . . мы,
русские, не менее, а быть может и более других» I. Как
романтик, он нежно любит «эти тихие лесные пустыни,
где над светлым озером дремлет мечта народа о взы­
скуемом невидимом граде, где вьется в дремучих лесах
темный Керженец, с умершими и умирающими скита­
ми». Китежская легенда, мечта о невидимом граде полна
для Короленко значительности и по своему символиче­
скому смысл у : о н видит в ней отрицание современной
I

Русские ведомости, 1 890, № 2 1 1 .
1 75


действительности, хотя и видимой, но ненастоящей,
и стремление к другой реальности, настоящей, но пока
невидимой, пока только «взыскуемой». Это одна сторона
очерков «В пустынных местах». Другая же сторона этого
произведения представляет собою как бы спор с непо­
средственным романтическим чувством ; автор не позво­
ляет себе некритически поддаваться романтике пустын­
ных мест и старых сказаний ; он начинает размышлять
и анализировать, и все принимает совершенно иной вид.
В самом. пейзаже пустынных мест проступают другие
черты. «И опять мы плывем кверху между двумя стена­
ми леса, по которому ходят тени и шорохи, от которого
так и веет дичью и суеверной робкой тайной» 1 . (Курсив
мой. Г. Б.) А в дремлющей народной мечте о невиди­
мом граде, в старинных спорах, которые кипят на берегу
озера, привлекательного своей «странно манящей, почти
загадочной простотой», - во всем этом, оювывается,
«много живого наивного чувства и ни одной живой
мысли». Отвлеченная символика китежской легенды до­
полняется конкретным сегодняшним ее содержанием и
получает иной вид. «Взыскуемый» Китеж-град, как он
представляется самим мечтателям из народа, живущим
«в истоме между двумя мирами», - это все-таки не город
будущего, а город прошлого. «" .Это старинный град со
стенами, башнями и бойницами, с хоромами бояр, с тере­
мами купцов, с лачугами для простого народа» 2. Китеж­
ская легенда, таким образом, ведет народ не к будущему ;
как бы прекрасна она ни была по силе чувства, все же
по содержанию своему - она явный «анахронизм».
П осещения древних раскольничьих скитов наводят
Короленко на общие размышления о старой вере, кото­
рая некогда занимала такое видное место в системе его
взглядов на народ, на таинственную народную мудрость.
«Поэзия» старой веры не совсем чужда ему и теперь. Это
была наивная вера, но все-таки вера, темные, детские
убеждения, но все-таки это были убеждения. Рассматри­
вая икону старинного аскетического письма, он невольно
-

1 Русские ведомости, 1 890, No 223.
2 Т а м ж е. В окончательной редакции очерков ( 1 9 1 4) Китеж как
город прошлого охарактеризован еще определеннее : «Старинный град
со стенами, башнями и бойницами - наивные укрепления, которым не
устоять против самой плохонькой мирской пушчонки ! - с боярскими
хоромами, с теремами купцов, с лачугами простого «подлого» народа.
Бояре в нем правят и емлют дани, купцы ставят перед иконами воску
ярого свечи и оделяют нищую братию, чернядь смиренно повинуется
и приемлет милости с благодарными молитвами".»

1 76


поддается ее настроению. «Грустно это настроение, да­
же, пожалуй, мрачно и темно, как старый свод, осве­
щенный тусклой лампадой, - но все же здесь чувствуется
какое-то могучее сосредоточение, точно заколдованная
дремота скованного гиганта. . . »
Однако внимательный читатель очерков Короленко
не может не заметить, что автор точно противится свое­
му непосредственному чувству и как бы вступает с ним
в спор. Очарование старых легенд и старых икон, заснув­
шего людского царства, дремотной мысли начинает тя­
готить и угнетать его ум. Вступает в свои права аналити­
ческое чувство - просветителя, и картина мало-помалу
меняется. Появляются иные мысли и чувства, появляется
ощущение закономерной исторической обреченности ста­
рой веры, темных, детских убеждений. «Умираешь ты,
исконная, старая Русь . . . Русь древлего благочестия, Русь
потемневших ликов, Русь святых неправленных книг,
Русь скитов и пустынного жития, - Русь старой буквы
и старого обряда, Русь, полная отвращения к новшествам
и басурманской науке». От скита несется веяние смерти,
и даже воспоминание о злом разорителе скитской жизни
и крупном художнике, оставившем ее изображение, о чи­
новнике и писа�:еле Мельникове-Печерском, - даже это
воспоминание не может изменить общего отношения Ко­
роленко к омертвевшим формам народного сознания.
Отживший лесной строй должен быть преодолен. Тихие
речки, «святые» озера, дремлющие берега - все это дол­
жно смениться жизнью, простором и движением. Автор
с чувством облегчения покидает свое заколдованное цар­
ство, скользя на маленькой лодочке между «скрюченны­
ми лапами лесных мертвецов», и, наконец, с праздничной
радостью встречает новый строй впечатлений. «Остров
остался позади, исчезли, как мечта, очертания керженско­
го устья, гудят свистки, какие-то огни летят на нас, ва­
лится мимо шум и грохот, и, ломая широкую гладь волж­
ского простора, мчится весь освещенный огнями ги­
гант "Кавказ и Меркурий"».
«Нет, будет ! - восклицает Короленко. - Довольно
пустынных мест, довольно пустынных впечатлений !»
И вместе с тем в людях лесной стороны Короленко
видит не только архаические, отжившие взгляды, но
и нечто такое, что не исчерпьmается «взглядами» и что_
представляет для него несомненную и большую цен­
ность. Прежде всего это органическая близость к приро­
де и любовь к человеку.
1 77


Неиссякаемое человеколюбие живым родником бьет
в душе медвежатника Аксена. Об огромной силе челове­
колюбия говорит и трогательная идиллия, получившая
в отдельных изданиях и в окончательном тексте название
«Приемыш». Наряду с этим через многие образы очер­
ков проходит другой устойчивый мотив, который можно
определить как мотив дремлющей силы. Сдержанная мо­
гучая сила чувствуется в мрачной апатии собеседника
Аксена ; эта же черта видна даже во внешнем облике вы­
сокого, пожилого лесника на кордоне, который напо­
мнил автору сурового тургеневского «бирюка». Особого
внимания заслуживает эпизодический образ молодой де­
'
вушки, дочери кордонного лесничего. Она вяло идет по
узкой тропинке и вяло погоняет лениво плетущуюся ко­
рову. Во всей фигуре девушки разлита унылая опущен­
ность и апатия. Но взгляд ее падает внезапно на одного
из юных спутников автора, что-то искрой пробегает по
ее лицу, девушка мгновенно о�ивляется, черты ее ме­
няют выражение, становятся привлекательными, даже
красивыми. Все это было раньше скрыто в душе под
слоем лесной апатии. Таковы, в сущности, очень многие
жители пустынных мест. Нужна только искра, чтобы
вспыхнули и пришли в движение те незаурядные ду­
шевные силы и возможности, которые дремлют пока что
в лесной тиши. Такие люди большей частью вовсе не
рассуждают, они пока что совсем бездумно несут в себе
эту силу, которая когда-либо даст себя знать. Они не
склонны к схоластическим словопрениям раскольников,
иссушающая и мертвящая традиция старых слов и ко­
жаных переплетов не коснулась их совсем, и в этом их
бесспорное преимущество. Их внутренняя сила стихийна
и бессознательна, и если она соединится когда-нибудь
с м ыслью, то это будет, очевидно, не мертвая мысль рас­
кольничьей догматики, а «живая народная мысль, ро­
жденная . . . широким общением с общечеловеческими
живыми родниками». Пока что в образах лесных людей
с задатками дремлющей силы в этом смысле есть только
достоинство отрицательное, они свободны от мысли
мертвой и бесплодной, обращенной в прошлое. Эпизоди­
ческие фигуры людей дремлющей силы в очерках только
намечены, но эти беглые зарисовки имеют важное значе­
ние : они подводят к образу перевозчика Тюлина в рас­
сказе « Река играет» ( 1 89 1 ).
Этот рассказ, как сказано выше, явился результатом
того же круга наблюдений Короленко, что и очерки «В
1 78


пустынных местах». Реальная встреча автора с прототи­
пом Тюлющ произошла раньше того путешествия
к Светлояру и по Керженцу, которое послужило темой
«В пустынных местах», но рассказ «Река играет» бьm на­
писан сразу после этих очерков и, по основному настрое­
нию своему, служит как бы дальнейшим развитием той
же темы.
Встреча с Тюлиным - это для автора нравственный
отдых после тяжких впечатлений, вынесенных со Свет­
лояра. Автор подходит к приветлужским лесам усталый,
с головой, отяжелевшей от бесплодной схоластики рели­
гиозных споров, «с сердцем, сжимавшимся от безотчет­
ной тоски и разочарования». «Тяжелые, нерадостные впе­
чатления уносил я от берегов Святого озера, от
невидимого, но страстно взыскуемого народом града . . .
Точно в душном склепе, при тусклом свете угасающей
лампадки, провел я всю эту бессонную ночь, прислуши­
ваясь, как где-то за спиной кто-то читает мерным голо­
сом заупокойные молитвы над заснувшей навеки народ­
ною мыслью». Этими непосредственными отголосками
светлоярских настроений и начинается рассказ «Река
играет». Образ Тюлина - это отрадное явление, которое
с особенной душевной теплотой воспринmv1ается автором
именно по контрасту с теми картинами, которые угнета­
ли его у берегов Святого озера. «И я думал : отчего же
это так тяжело было мне там, на озере, среди книжных
народных разговоров, среди «умственных» мужиков
и начетчиков,- и так легко на этой тихой реке, с этим сти­
хийным, безалаберным и вечно страждущим от похмель­
ного недуга перевозчиком Тюлиным ?» - спрашивает ав­
тор уже в конце рассказа. Ответ заключен в самом
повествовании, и прежде всего в образе Тюлина. Правда,
Тюлин - человек не другого мира, он так же, как и оби­
татели лесной стороны, порожден той же неспешной, как
бы дремлющей жизнью, он неотделим от простодушных
кудрявых березок, от деревянной церковки на пригорке,
с надписью на столбе : «Пожертвуйте, проходящии, на
колоколо господне». Он тоже человек «пустьпш ых мест»,
порожденный неспешной, бездумной жизнью. Его беза­
лаберность, лень, комическая похмельная тоска - все
это, казалось бы, малопривлекательf!"о, во всяком случае,
далеко от того, что могло бы привлечь к себе сочув­
ственное внимание наблюдателя народной жизни. Коро­
ленко очень ясно видит в характере Тюлина черты уны­
лой опущенности и апатии, тяготеющие над жителями
1 79


пустынных мест. Только познакомив читателя со своим
героем, автор говорит : «Он сидит у своего шалаша, по­
нурив голову и как-то весь опустившись».
В рассказе выведена целая вереница людей из народа.
Не все они Тюлины, но у всех есть какие-то особенности,
вызывающ ие удивление, даже недоумение и, уж конечно,
не сочувствие. Например, жители деревни Соловьихи
очень неравнодуш ны к чужой собственности, недаром их
прозвали воришканами. Другое дело песочинцы, у них
«тоже опять свой нрав», они «свое беречь мастера»,
и этот норов доходит у них до такой степени, что од­
нажды семеро песочинских мужиков утонули при пере­
праве через реку, привязав к себе для большей верности
лемехи, серпы и другое деревенское орудие, - лодка
опрокинулась, и бережливые хозяева пошли ко дну. Есть
в рассказе буйная артель сплавщиков леса, наказываю­
щая мелкого лесоторговца, пьrгавшегося их обсчитать ;
есть человек «сам по себе», «без роду-племени», без ­
домный человек, солдатская кость. И, наконец, есть еще
начетчики, рослые мужики с высокомерными лицами,
надменно взирающие на грешников, то есть на всех, кто
не принадлежит к их «согласию». Эти фанатичные начет­
чики явно неприятны автору, и он не скрывает своего
к ним нерасположени я. Ему с ними душно и тяжело, му­
жикам с ними тоскливо, вера у них - по понятиям про­
стых, обыкновенных людей - невеселая. Бездомный му­
жик, б ывший солдат, вмешавшись в схоластический
спор, рассказал какой-то случай из жизни, и этот про­
стой рассказ произвел сильное отрезвляющее впечатле­
ние н а слушателей, но начетчики отнеслись к нему с пол­
ным пренебрежением, в их глазах это был не стоящий
вним ания «баб ий разгово р, просто речие».
Итак, отношение автора к высокомерным начетчикам
вполне однозначно. Зато все другие люди из народа, по­
являющ иеся на страницах рассказа Короле нко, чем-то
милы автору. При всей странности нравов и обычаев ка­
ких-нибудь соловьих инцев и песочинцев, люди эти про­
стодушны, наивны и непосредственны, в них есть даже
какое-то своеобразное благородство . Соловьихинцы, на­
пример, при всей их недобродетельности свято верят чу­
жому слову и не сомневаются в возможности «прова­
литься на сим месте» в случае несоблюдения клятвы, а
в Марьине, где жители одно время промышляли фаль­
шивым и ассигна циями, « положите в незапертой избе
деньги, уходите на сутки, - никто не тронет». В этой
1 80


. своеобычности, в этой простоте и· стихийности чувствует­
ся веяние каких-то живых сил и возможностей, это не
мертвая сушь, которая так отталкивает автора и его ге­
роев от умственных мужиков, погруженных в тонкости
«писания», а сама жизнь, с ее несообразностями, с ее
причудливостью, с ее дурным и хорошим.
Сложное сочетание разнообразных свойств натуры
особенно поражает в образе Тюлина. Трудно, казалось
бы, представить себе более полное и законченное вопло­
щение неподвижности, чем то, которое мы видим
в самом характере и в повадках ветлужского перевозчи­
ка. Оказывается, однако, что этим дело не исчерпьmает­
ся, и Тюлин трижды меняется на наших глазах. Первый
раз это происходит в минуту опасности, когда резвое те­
чение взыгравшей реки грозит бедой парому, его пасса­
жирам и самому перевозчику. В нем просыпается дре­
мавшая сила, его взгляд становится
разумным
и твердым, голос его звучит властно и заставляет пови­
новаться, его сьш смотрит на него сверкающими от во­
сторга глазами ; он внушает невольное уважение. Второй
раз его энергия оживает, когда артельщики, недавно его
побившие, зовут его на другой берег, чтобы угостить вод­
кой на мировую, и в третий раз, когда его зычными го­
лосами кличут начетчики, а он боится ослушаться
грозных уреневских богатырей.
Только однажды, значит, Тюлин предстает перед на­
ми в ореоле некоего героизма, да и то, когда опасность
проходит, он сразу же никнет и вне>вь погружается в при­
вычное свое состояние. «Критическая минута, когда Тю­
лин б ыл на высоте своего признанного перевознического
таланта, миновала, и искра в глазах Тюлина угасла вме­
сте с опасностью». Одна только минута, но для автора
она многого стоит. Она свидетельствует о таланте Тюли­
на и о скрытых в нем возможностях. Они просыпаются
редко и иной раз при обстоятельствах совсем малопо­
чтенных, но все-таки просыпаются. «Эх, парень" . кабы на
тебя да не винище, - цены бы не было», - говорит ему
один из мужиков на пароме, когда Тюлин показал свое
искусство. Да и вообще на него надеются твердо. «А
и то надо сказать : де-ло свое знает. Вот пойдет осень или
опять весна : тут он себя покажет». И автор верит в это :
он воочию видел преображение своего героя. Конечно,
Тюлин - не героическая фигура, но его образ символизи­
рует возможность народногq возрождения. Короленко не
поднимает своего героя на ходули, он повествует о нем
181


в тоне добродушного юмора, но ясно дает Почувство­
вать, что Тюлин ему приятен и мил. Автору было тяже­
ло среди «умственных» мужиков, этих самоуверенных дог­
матиков из народной среды, и ему легко с безала­
берным и стихийным Тюлиным ; от тех веяло холодом
и отчужденностью, а Тюлин ему близок и дорог. Почему
же ? Ведь автор сам «книжный человек». Верно, но его
книжность влечет его к исканию правды и к наблюдению
над жизнью в ее необозримой сложности, а самодо­
вольные начетчики уверены, что знают всю правду, что
· искать им б.ольше нечего, размышлять над жизнью неза­
чем и идти дальше некуда. Тюлин же еще не сказал о се­
бе последнего слова. Он еще «себя покажет», и этим он
близок не только художественному чувству автора, но
и его ищущей мысли.
Рассказывая о взыгравшей Ветлуге и о перевозчике
Тюлине, автор дважды вспоминает слова А. К. Толсто­
го : «Все это уж было когда-то, но только не помню, ког­
да». Стихи эти открывают и замыкают рассказ, образуя
его лирический лейтмотив. «Милый Тюлин, милая, весе­
лая, шаловливая взыгравшаяся Ветлуга ! Где же это
и когда я видел вас раньше?» Автор не ответил на этот
вопрос, оставив только намек на связь общего настрое­
ния рассказа с прежде виденным и пережитым, но в за­
писной книжке Короленко 1 889 года есть набросок,
объясняющий, с чем именно связан в его сознании сюжет
рассказа. Оказывается, картина взыгравшей реки воскре­
сила для Короленко один из эпизодов его ссьmьного
прошлого. В 1 879 году на пути в ссьmку он переправлял­
ся на пароме через взыгравшую Ветлугу ; так же прибы­
вала река, так же кудрявилась зелень и так же выгляды­
вала из-за холма колокольня. Вот почему десять лет
спустя Короленко встретил Ветлугу точно родную реку.
«Мое прошлое, грустное и дорогое, неслось в воспо­
минаниях так же быстро, как эти струи» 1 . Автору вспо­
мнилась та пора, когда он, ·ссыльный «искатель», вместе
со своим романтическим поколением мечтал о близком
изменении мира, о возрождении народных сил. Все это
и теперь не перестало быть живым и дорогим. Многое
изменилось, но прежние мечты, о ко.торых Короленко
потом рассказал в «Истории моего современника», хотя
значительно усложнились, приняли другие формы, но не
потускнели с годами.
1

К о р о л е н к о В. Г. Записные книжки, с. 1 47.
1 82


Перед нами обнажается творческий генезис рассказа
«Река играет». Рассказ вырос из столкновения двух впе­
чатлений. Первое было вынесено со Светлояра. Оно бы­
ло печально, уныло и смутно. Оно говорило о заснувшей
народной мысли, о разобщении между интеллигенцией и
народом. Второе было полно воспоминаний о настроени­
ях революционных лет, об ожидании близкого торжества
конечных стремлений интеллигенции и крестьянской массы,
о благоговении перед «народной мудростью». Эти два на­
строения, которые внезапно сблизились на берегу Ветлу­
ги, были отделены одно от другого целым десятилетием.
За это время очень многое переменилось : предчув­
ствуемый социальный переворот отодвинулся в будущее ;
вера в «народную мудрость» была понята как «мистиче­
ская туманность», ведущая к пассивности, и в этом каче­
стве отвергнута ; единение интеллигенции с народом
перестало восприниматься как факт, оно превратилось
в задачу ; и, наконец, поиски революционного духа
крестьянства в сектантских формах мысли сменились вы­
водом о мертвенности раскольничьей догматики всех
толков и направлений. Но столкновение этих двух на­
строений привело к синтезу : народная мысль переживает
состояние кризиса ; мертвенный покой и глухая апатия
еще тяготеют над русским крестьянством, но стихийные
дремлющие в нем силы и возможности представляют за­
лог возрождения в будущем ; в этом смысле настроения
прошлого, близкого и дорогого, живы и сейчас. Тюлин
может проявиться активной стороной своего характера,
как и тихая Ветлуга может иной раз взыграть.
Таковы общие контуры рассказа, как они наметились
к 1 889 году. Но работа над рассказом шла в голодном
1 89 1 году, а напечатан он был годом спустя в сборнике
«Помощь голодающим». Рассказ писался, следователь­
но, в разгар правительственной «борьбы с голодающи­
ми», в атмосфере исступленного «мужиконенавистниче­
ства>>, дикой клеветы на народ, крепостнических обвине­
ний его в пьянстве, лени и всяческих мошенничествах. На
защиту народа против носителей дворянской диктатуры,
против клеветников и «разувателей» Короленко высту­
пил в «Голодном годе» 1 .
1 Первоначально под названием «По Нижегородскому краю» пе­
чаталось в «Русских ведомостях» ( 1 892, № 1 1 6, 1 24, 1 3 1 , 1 45, 1 55, 1 69,
1 83, 206, 246, 259, 3 1 9 , 340 ; 1 893, № 9). Под названием «В голодный
год. Наблюдения, размышления и заметки» - в «Русском богатстве>>,
1 893, № 2, 3, 5, 7. От!(ельное издание вышло в том же 1 893 году.

183


Изображение картин голода, быта голодающей дерев­
ни все время приводило Короленко к проблеме дворян­
ско-крепостнической реакции и крепостнических пережит­
ков в пореформенной деревне. Очерки открываются
одним из ярких примеров крепостнической публицисти­
ки, оспаривавшей самый факт голода. Короленко приво­
дит выдержки нз печально известной статьи А. А. Фета
в «Московских ведомостях». Это как бы пролог к тем
многочисленным фактам «мужиконенавистничества», ко­
торые развертываются затем на страницах очерков. Эту
статью Короленко воспринимает как признак оживления
реакционных деятелей, «программу которых с такой ха­
рактеристичной краткостью формулирует один из ще­
дринских героев : ён достанет».
Для понимания основного замысла книги Короленко
о голодном годе следует внимательно вчитаться в описа­
ние села Дубровки .(глава XVI отдельного издания).
Здесь Короленко устанавливает основные причины голо­
да независимо от стихийного бедствия - недорода : «не­
дород не создает эту нищету, он лишь доводит ее до
крайних пределов» 1 .
Основная причина голода - это крепостнические пере­
житки в пореформенной деревне, пережитки, заложенные
в самом замысле и осуществлении «великой реформы».
Правда, поло)J\ение Дубровки - исключительное, но Ко­
роленко рассматривает это село как наиболее резкое вы­
ражение общей системы и приходит к выводу о том, что
«картина реформы требует возвращения к ней, может
быть, даже не для одной только ретуши, а и для более
смелых п оправок в самой перспективе». Крепостнические
пережитки привлекают внимание автора на всем протя­
жении его книги, потому что анахронизмы крепостного
прошлого, породившие голод, затрудняют и борьбу
с ним. Что же касается реальной экономической полити­
ки текущего дня, то Короленко не устает подчеркивать,
что она, эта политика, сводится не только к поддержа­
нию, f!O и к дальнейшему углублению крестьянского за­
крепощения и нищеты. Он приводит факты, показываю­
щие, что под видом борьбы с голодом в голодающих
местностях проводится систематически и упорно полити­
ка окончательного «вымаривания».
1 « . Мы не станем следить за картинами бедствия в отдельных
селах, - п исал Короленко в 1 892 году, - " .скажем только, что все они
сводятся к одному : новый неурожай и старое разорение» (статья «Те­
кущая жизнь» в «Русской мысли» - 1 892, № 1 2, с. 242).
..

1 84


Живые образы носителей этой политики зарисованы
в очерках Короленко по необходимости бегло и скупо.
В этой части своих очерков Короленко бьш более всего
стеснен цензурными рамками. Когда он 7 ноября 1 893
года сделал в своем дневнике запись о том, что ему уда­
лось в очерках сказать гораздо меньше, чем он хотел, то,
разумеется, он имел в виду и эту сторону дела. Его пись­
ма и записная книжка отчасти восполняют этот выну­
жденный пробел. «Ты не можешь себе представить, какие
там люди владели и правили, - писал он 1 6 мая 1 892 го­
да своему другу В. Н. Григорьеву : - эксплоатация - это
что, это еще самое мягкое слово. Нет, - систематическая
ненависть и презренье к мужику, возведенные в принцип,
затем - террор над остальными, недворянскими класса­
ми и полная власть в руках».
«Ты теперь «отстал» от жизни в уездах и едва ли
представляешь себе, что значит эта тесно сплоченная
кучка полуразорившихся
дворянчиков,
облеченных
властью», - писал он в том же письме ' ·
Народное озлобление, попытки протеста, выражение
неудовольствия - все это, хотя и в смягченной форме,
также нашло отражение в очерках Короленко. Рассма­
тривая самый голод не только как причину, но и как
следствие крестьянского разорения, Короленко и проис­
хождение крестьянского озлобления не связывает с одни­
ми лишь особенностями голодного года.
Во время голода это исконное недовольство приняло
только более острые формы. Короленко в своих очерках,
не желая давать крепостникам лишнего аргумента в поль­
зу усиленных забот о «спокойствии уездов», часто под­
черкивает покорность, забитость обнищавших крестьян,
их готовность подчиняться любым распоряжениям на­
чальства. Все же он не скрьmает, что в этом смирении
выжидающе и робко з вучит другая нота, которая не
смеет пока что сказаться громко. Из толпы крестьянско­
го схода, из задних его рядов подчас раздаются «слиш­
ком резкие и слишком определенные сентенции, вызы­
вающие сочувственный ропот». Эти сентенции обычно
направлены против очевидных беззаконий, но в усло­
виях всевластия «кучки полуразорившихся дворянчиков»,
чем неоспоримее беззаконие, тем криминальнее жало­
ба на него. Автор, который предложил крестьянскому
1 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма,
1 933, с. 49.

1 85

т.

2. М" пзд. « М ир»,


сходу о братиться с законной жалобой на местных
властей в высшую инстанцию, внезапно и остро почув­
ствовал, что он выступает, как самый заправский бун­
товщик.
Разумеется, в обрисовке народных настроений, так же
как и в изображении фигур крепостников, автору далеко
не удалось сказать то, что он хотел . «Я едва провел ука­
зание на то, что слышал на сходах «глухой ропот», тогда
как в действительности в народе кипит уже пламенная
ненависть против этих «господ», - записал он в своем
дневнике 7 ноября 1 893 года ' ·
Эта ненависть, однако, выхода не находит. Очерки
Короленко показывают, что под многолетним давлением
крепостнической реакции, в результате упорной политики
«мужиконенавистничества», деревня разорилась, обнища­
ла, оголодала, опустилась и в общем - притерпелась.
П остоянные недороды, голодовки, болезни, непрекра­
щающийся тиф, в иных местах бытовой сифилис - все
это угнетает народ, деморализует его, порождает уны­
ние, страхи реальные и призрачные, подозрительность,
темноту. Народ давно отвык верить в добрые намерения
образованного общества. Всякий интеллигент для дерев­
ни - барин, к которому она относится с опаской. Под
влиянием долголетнего крепостнического давления стена
между народом и интеллигенцией становится все более
крепкой и непроходимой. «Чиновник, полицейский, зе­
мец, избранный на бессословном земском собрании, зем­
ский начальник, несущий с собой резкий принцип сослов­
ного преобладания, врач, служащий по найму от
земства, и исправник, представитель чисто-администра­
тивного начала, наконец, частный благотворитель в не­
мецком платье - все мы для деревни просто «господа»,
действующие заодно, по какому-то одному, неведомому
деревне плану, «их благородия», несущие в деревню ка­
кое-нибудь требование, побор и тяго:гу . . . »
В этой атмосфере пышным цветом распускаются суе­
верия, принимающие подчас анекдотически карика­
турные, а подчас и страшные формы. Легенды о прише­
ствии антихриста, обманывающего народ под видом
благотворительности,
находят
питательную
почву
в крестьянской подозрительности и недоверии к образо­
ванным «господам». Извлекаются древние книги, распро­
страняются и переходят с места на место тихие шепоты
1 К о р о л е н к о В. Г. Дневник, т. 2. ГИЗ Украины, 1 926, с. 1 85 .

1 86


раскольников. начетчиков, ревнителей «древлего благоче­
стия».
Но Короленко рисует народную забитость и темноту
не для того, чтобы показать, что это и есть основная
черта народного характера. Напротив, в его обрисовке
это лишь безобразные наросты, порожденные историче­
скими обстоятельствами, в основе же своей сознание на­
рода здорово и моральный его облик чист. Ужасы голо­
да, нависшие над дереnней призраки голодной смерти
всколыхнули в народе не грубо эгоистические инстинкты,
как этого можно было ожИдать, а благородные чувства
солидарности и гуманные порывы удивительной нрав­
ственной красоты.
Короленко показывает, что голодный год обострил
в народе чувство собственного достоинства. Крестьяне
с радостью и благодарностью принимают помощь, но
в то же время и стыдятся ее. Им тягостно б ьrть на поло­
жении благодетельствуемых. Как только появляются
первые проблески надежды на близкое окончание голода,
на крестьянских сходах все чаще начинают раздаваться
голоса, полные скромного достоинства, сурового муже­
ства и справедливости. Разыгрываются такие сцены :
« - . . . Не пиши меня, не надо . . .
- И меня не пиши, - сказал следующий. - При этом
способии можем кормиться как-нибудь.
- Спасибо, теперь прибавили, - сказал третий. - Ми­
мо меня иди, не· надо».
Трогательным проявлениям чувства взаимопомощи
в голодающей крестьянской среде посвящена целая глава
очерков под названием «Христовым именем». Разумеет­
ся, Короленко далек от Идеализации нищенства. « . . . Нуж­
на вся гибкость славянофильского витийства, чтобы
Идеализировать даже эту язву непокрытого нищенства
допетровской Руси и возводить ее в перл истинно хри­
стианских отношений между имущими классами и нищей
братией», - говорит он. Но его восхищает поразительная
вспышка народной благотворительности, неожИданно
появившаяся как раз в те страшные дни, когда «народ
тянулся из последнего, до сбора хлеба, - крестьянская
Русь изнемогала, а нищенствующая переживала самое
тягостное время и . . . гибла, «убессиливая» на дорогах».
Эта глава, раскрывающая глубину народного альтруиз­
ма, была для автора самой любимой частью его труда.
Нужно отметить, что эта глава имела и другой, скры­
тый смысл. Нищенство было для Короленко симптомом
1 87


начинающегося стихийно го движения. Цензурные усло­
вия помешали Короленк о выразить эту мысль с доста­
точно й ясностью в книге, но он раскрыл ее в письме к
С. М . Кравч инском у от 29 января 1 894 года. «Нищенство
у нас - явление глубоко характеристичное и интерес­
ное, - пишет он. - По моему глубокому убеждению , если
у нас будет когда-нибудь сильное народное движение, оно начнется с обычног о припева наших историков во
все смутные времена истории : «Толпы нищих стали бро­
дить по дорогам ». Русский человек - человек «сми­
ренный», это известно. Прежде чем кидаться скопом или
заявлять какие-ниб удь права, - он наденет суму и пойдет
с христовы м именем. И только когда те, кто подает, сами, отдав последнее, выйдут на ту же дорогу, когда де­
ревенской Руси нечего будет подавать, - эти толпы дви­
нутся стихийно в города, и тут уже просьба станет пере­
ходить в .захват, а из смиренных нищих с христовым
именем на устах - отложатся шайки удалых молодцов,
вроде «шишей» смутного времени» ' ·
«Да, будут еще на Руси эти лучшие дни !» - воскли­
цает автор, и в этом основное, задушевное настроение
его книги. Голод не только не разрушил твердой веры
Короленк о в неизбежность возрождения народа, но еще
более укрепил ее.
К этой основной теме очерков примыкает и рассказ
«Река играет», работа над которым шла параллельно
с созданием «Голодного года».
Защита простого русского человека из народа от анти­
народно й крепостнической клеветы явственн о чувствует­
ся в образе ветлужского перевозчи ка. Тюлин пьет, это
правда. Н о лишь враждебный взор «мужикон енавистни­
ка» может увидеть в нем только пьяницу и лентяя. Не
в пьянстве и лени его главная черта. Тюлин - изуми­
тельный работник, он мастер и виртуоз своего дела,
в тяжелую минуту он не подведет.
«Будут еще на Руси лучшие дни !» - восклицает Ко­
роленко в «Голодн ом годе», анализируя свойства на­
родного характера, как он сказался во время тяжкого
испыта ния. «Пойдет осень или опять весна» - словом ,
придет время, и «он себя покажет », - говорит Королен ­
ко в рассказе «Река играет». Постано вка и разреше­
ние вопроса о народе в обоих произведениях - одни и
те же.
1 Архив В. Г. Короленко, копировальные книги писем.

1 88


П осле «Сна Макара», «Река играет» - новая ступень
в работе Короленко над народными образами. То, что
в «Сне Макара» было мечтой, фантазией, чудом, здесь
превращается в реальность, не только «возможную», но
уже вполне ощутимую и близкую.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1 895 год был переломным годом в истории России.
С этого времени начинается новый - пролетарский - пе­
риод русского освободительного движения. Вторая по­
ловина 90-х годов - это начало нового подъема народных
масс, начало массового рабочего движения. Стихийно
растут стачки на фабриках и заводах как в столицах, так
и в провинции. Их размах оставляет далеко позади все
прежние вспышки русского стачечного движения.
В деревне массовое движение вспыхивает несколько
позднее, именно в 1 902 году. Но уже во второй половине
90-х годов появляются предвестники этой громадной
вспышки.
В середине 90-х годов увеличилось число крестьянских
«бунтов» и «сопротивлений властям». П ресса отражала
эти факты очень неполно, притом только в тех случаях,
когда дело доходило до суда ; но и разрозненные факты,
проникавшие в судебную хронику 90-х годов, рисуют все
же грозные симптомы роста революционных настроений
в крестьянстве. Так, например, в 1 898 году произошло
столкновение крестьян с полицией в Нижегородской гу­
бернии. Это было своего рода завершением многолетней
земельной тяжбы нижегородских крестьян с помещицей
гр. Паниной 1 .
В 1 899 году военное ведомство обратило внимание на
участившиеся случаи «аграрных недоразумений» в Бори­
соглебском уезде Тамбовской губернии. Размер этих «Не­
доразумений» характеризуется тем, что военное ведом­
ство признало необходимым расквартировать в Борисо­
глебске батальон войск 2 .
Особенно показателен случай этого рода, происшед­
ший в Ставропольском уезде Самарской губернии. Там
крестьяне захватили земли графа А. В. Орлова-Давыдова
и в заранее назначенный день выехали всей деревней на
1 П раво, 1 900, .No 24. Хроника, с. 1 252.
2 Т а м ж е, № 35. Хроника, с. 1 726.

1 89


графские поля. -Запашка была обставлена торжественно ;
за два дня крестьяне успели запахать до 1 50 десятин. Де­
ло кончилось поркой и судом 1 .
Власти были серьезно обеспокоены ростом аграрных
волнений. М инистерство внутренних дел в специальном
циркуляре от 1 7 июня 1 898 года указывало на частые
случаи аграрных беспорядков, доходивших порою до то­
го, что крестьяне «целыми деревнями» совершали «во­
оруженные нападения на экономии и усадьбы землевла­
дельцев», чтобы отобрать назад захваченный помещичь­
ими объездчиками крестьянский скот 2 .
Об этих фактах громко заговорили к концу 90-годов,
но внимательный наблюдатель мог отметить подобные
симптомы значительно раньше. Так, уже 20 декабря 1 894
года Короленко записал в своем дневнике : «Если бы кто­
нибудь из высших представителей сумел внимательно
вглядеться в так называемые «бунты» и «сопротивления
властям» и собрал бы официальные сведения по этому
предмету, то мог бы точно установить следующее явле­
ние, заметное уже и на глазомер. Количество таких бун­
тов, падавшее со времени освобождения крестьян при­
близительно до половины 70-годов, - с этого времени,
наоборот, растет количественно и качественно с угро­
жающею силою» 3.
Предгрозовая атмосфера в деревне 90-х годов нашла
заметное отражение в творчестве Короленко. «Пламен­
ную ненависть» к господам, как мы помним, Короленко
заметил в крестьянстве еще в 1 89 1 году во время работы
на голоде. Идея пробуждения дремлющей силы народа,
неумирающей надежды его на лучшее будущее, идея со­
циального толчка, который разом вьmедет народ из со­
стояния пассивности, терпения и жалкого довольства,
в разных формах и аспектах, как мы видели, тревожила
писателя непрестанно : от первых шагов его литератур­
н ой деятельности, от «Яшки» и «Сна Макара» и до его
рассказа «Река играет». «Романтические» произведения
Короленко (рассказы о сибирских бродягах, о людях
«дурного общества», аллегорический этюд «Море», «Сле­
пой музыкант») также были проникнуты призывом к ак1 Право, 1 900, № 1 3 - 1 6. Выездная сессия Самарского окруж­
ного суда.
2 Цитируется по кн. : Г о р н В л. К рестьянское движение за
полтора века. М., изд. « П ольза», 1 909, с. 7 1 .
3 К о р о л е н к о В . Г . Дневник, т . 2, с . 322 - 323.

1 90


тивности, а в иных случаях и предвосхищением назре­
вающей бури («Море»).
Настроения, порожденные подъемом народных масс
в 90-х годах, вошли в этот устойчивый круг идей и обра­
зов Короленко и на его фоне породили новые мотивы,
в которых прежние ноты зазвучали с большей силой
и уверенностью ; старые темы приобрели новые очерта­
ния, появились новые социальные вопросы.
Во многих произведениях Короленко можно просле­
дить отражение народного подъема 90-х годов. Обратим­
ся прежде всего к рассказу «В облачный день», в кото­
ром новые мотивы звучат с особенной ясностью.
История этого произведения такова. 1 1 июня 1 890 го­
да по дороге в Арзамас Короленко слышал рассказ
ямщика, который и лег впоследствии в основу оконча­
тельного текста. На другой день, 12 июня, под свежим
впечатлением только что услышанной истории бьш напи­
сан черlювой конспективный набросок рассказа с вполне
законченным сюжетом ; заглавия еще не было ; эпигра­
фом были взяты стихи Некрасова : «Там во глубине Рос­
сии, там вековая тишина». В этом черновике уже вьшеде­
на молодая девушка, с которой ямщик делится своим
рассказом, но она почти не охарактеризована и не поста­
влена в связь с лицами, о которых говорит ямщик.
Образ ее отца вовсе отсутствует 1. Работа на голоде, как
видно, отодвинула завершение рассказа, и когда Коро­
ленко вновь взялся за него, то старая тема естественно
осложнилась новыми впечатлениями. Рассказ был опу­
бликован в феврале 1 896 года, и за пять лет, которые
протекли между первым наброском рассказа и печатной
его редакцией, в жизни страны и в сознании автора изме­
нилось очень многое.
После голодного года и первых симптомов народно­
го подъема простая передача эпизода из времен крепост­
ного права стала для Короленко уже психологически не­
возможной. Разгул крепостнической реакции настолько
сблизил времена отдаленного прошлого с событиями на­
стоящего, что старая история не могла не вызвать впол­
не злободневных ассоциаций.
Вся острота печатной редакции заключается именно
в том, что эпизод о крестьянском возмущении при кре­
постном праве передается на фоне крепостнической ре­
акции новейшего времени ; он звучит поэтому не толь1 Архив В. Г. Короленко.

191


ко как воспоминание, но как напоминание и как пред­
сказание.
В деревню едет земский начальник. Это прокутив­
шийся, промотавший свое состояние помещик, пустой
фразер, умеющий прикрыть свое беспутство и свою пу­
стоту модной звонкой фразой. Во времена «реформ»
и «отрицю-rйя» его подписи появлялись под либеральны­
ми адресами, но как только обозначились первые при­
знаки поворота, его имя очутилось и на адресе, подан­
ном в защиту «интересов сословия». Теперь, на старости
лет, прожив жизнь и состояние, физический и нрав­
ственный рамоли, он возвращается в родную Липоватов­
ку, к своим крестьянам в качестве земского начальника.
В его образе «реформа» 1 889 года (учреждение земских
начальников) предстает во всей своей циничной наготе.
Она означает введение своеобразной системы «кормле­
ния», возвращающей экономически и морально дегради­
ровавшему благородному сословию его крепостнические
привилегии. Это новая иллюстрация к старым мыслям
Короленко о всевластии «шайки полуразорившихся дво­
рянчиков».
В дальнейшем ходе рассказа вырисовываются и дру­
гие представители этой новой корпорации. Встает, на­
пример, образ молодого земского начальника Смуры­
гина, который «для блага вверенного участка приказал
с первых же дней обсадить березками все проселочные
дороги». Смурыгинские березки играют в рассказе до­
вольно значительную роль, показывая полное незнаком­
ство новых начальников деревни с элементарными усло­
виями крестьянского быта, символизr�руя бессмысленное
прожектерство, соединенное с холодной жестокостью
и презрением к «благодетельствуемому народу».
Впоследствии из рассказа ямщика Силуяна читатель
узнаtJт, что ради этой ненужной и в конце концов прова­
лившейся затеи Смурыгин «семь старшин по семи ден
каталажил, а старостов этих и не есть числа>> 1 . Портрет
1 Реальность эпизода со смурыгинскими березками подтверждает­
ся фактами. Высочайшим повелением от 23 января 1 902 года было уч­
реждено особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промыш­
ленности. В уездах были созданы местные комитеты, которые собрали
значительный материал о положении деревни ; в этих материалах под­
час пробивались и демократические аграрные требования, иногда под­
ве;ргались критике и действия земских начальников. «Труды местных
комитетов» были изданы в 1 904 году в 58 томах. В томе 46, на с. 256,
рассказывается о том, как под давлением земских начальников в �тер­
литамакском уезде Уфимской губернии <юбсаживались проселочные

1 92


этого представителя крепостнического самодурства но­
вейшей формации выдержан в тонах щедринского гроте­
ска. «Он бьm тощ, со впалыми щеками и впалой грудью,
с тонкими ногами, которыми все сучил, даже стоя на ме­
сте. За обедом он сказал речь, которую начал, обращаясь
к Семену Афанасьевичу, словами :
« - Ма-адое поколение, Семен Афанасьевич . . . »
Другой земский начальник, Заливной, некогда в годы
реформ требовавший фортепиано для деревенских школ,
теперь настаивает на их закрытии.. . В уста одного из его
коллег, пытающегося еще сохранить старые традиции
60-х годов, Короленко вкладывает опять-таки истинно­
щедринскую характеристику этого типичного представи­
теля <щевятидесятничества» : «Это человек без возра­
ста, вечный энтузиаст из породы восторженных кобе­
лей».
Люди вроде Заливного далеко не были исключением.
В прототипах этого эпи:?одического, но высоко характер­
ного лица у Короленко недостатка не было. Ближайшим
образом Заливного напоминает хорошо знакомый Коро­
ленко земский начальник Обтяжнов. Вот что пишет
о нем Короленко в отдельном издании «Голодного
года» :
«Года 2 назад в горбатовском земском собрании (на­
шей губернии) гласный и земский начальник г. Обтяжнов
выступил против . . . начального образования в земских
школах, доказывая, что земская грамотность породила
только негодяев, пьяниц и преступников. По странному
стечению обстоятельств г. Обтяжнов в «период отрица­
ния» сам ревностно насаждал именно эти школы, в каче­
стве председателя земской управы и школьного попечи­
теля. Но вот «период отрицания» прошел, миновала
и мода, увлекавшая иных людей в этом периоде, на­
ступила мода другая, - тот же г. Обтяжнов в наше
время отрицает то, что т-шсаждал в разгаре отрица­
ния» 1 .

дороги деревьями - и крепко штрафовали ; масса было потрачено тру­
да и времени, а результаты самые плачевные : нет ни одного дерева».
Здесь можно предположить одно из двух : либо в «Трудах» приведен
факт 5 - 6-летней давности, о котором знал Короленко к моменту на­
писания рассказа, либо сама жизнь подтвердила реальность и типич­
ность карикатурно-анекдотического эпизода со смурыгинскими берез­
ками. И в том, и в другом случае изображенный Короленко образчик
крепостнического самодурства конца века приобретает черты особен­
ной жизненности.
t К о р о л е н к о Вл. В голодный год. СПб., 1 894, с. 209.
7

Г. А. Бялый

1 93


Фигура земского начальника была в 90-годы особенно
ненавистна Короленко и служила для него символом
крепостнической реакции, всяческих дворянских беззако­
н ий и мужиконенавистничества. Его дневники тех лет пе­
стрят то презрительными, то саркастическими, но всегда
резко враждебными замечаниями против типа земского
начальника, как наиболее выразительного представителя
дворянской диктатуры, не ограниченной никакими стес­
нениями. «Для гг. земских начальников нужно уже го­
раздо б ольше, чем для становых и исправников. Те на­
п равляют свои вздохи только кверху и книзу. Дай
становому возможность распорядиться с канальей уряд­
ником и хоть немного освободи от исправника, а ис­
правнику отдай «головой» станового и поставь его не­
много «самостоятельнее» относительно губернатора. Ну,
а для гг. земских начальников требуется много боль­
ше. Тех освободи от губернатора уже окончательно,
уничтожь право апеллировать на их решения куда бы
то ни было (это формалистика !) - и расчисть ниву рус­
ской жизни от всего векового сора, называемого «зако­
нами российской империи». Тогда он согласен будет
приняться за «устройство благосостояния» своего
участка» 1 .
В другом месте он отмечает полную бесконтроль­
ность земских начальников, их хищнические повадки,
прикрываемые благородными словами 2. В 1 895 году слу­
чай столкнул Короленко на пароходе с земским началь­
ником, хулиганом и дебоширом. Сцена произвела на Ко­
роленко сильное и отталкивающее впечатление, и он
подробно записал ее в своем дневнике, видя в ней, оче­
видно, характерное явление времени :
«Я ухожу в свою каюту и запираюсь.
И этот гадкий щенок тоже судит и приговаривает,
и распоряжается тысячами мужиков по своему усмотре­
нию.
- Большая часть этакие, - со вздохом и как-то сен­
тенциозно произносит в темноте под моим окном какой­
то пассажир, по-видимому, сельский торговец . . . - Что
делать ! Дадена власть» з.
Фигуры земских начальников в рассказе «В облачный
I К о р о л е н к о В. Г. Дневник, т.
.
3 1 января 1 895 r.
2 Т а м ж е, с. 94 - 95.
з Т а м ж е, с. 226.

1 94

3, с. 69 - 70,

запись от


день» вобрали в себя основные черты типа земского на­
чальника, усмотренные автором и отмеченные в его
дневниковь!х записях. Тем не менее, в своем рассказе Ко­
роленко не ограничивается повторением давно изученно­
го характерного типа русской действительности 90-х
годов.
Новая черта, которая придает образам земских на­
чальников в рассказе характер художественного обобще­
ния, - это черта социальной ущербности, упадочности
и даже дегенерации. У Семена Афанасьевича все. в про­
шлом, его время кончилось, он «отгулял» свою жизнь,
«поприще» земского начальника его не обновит, он от­
мирает и экономически, и социально, и даже физически.
Его сонные невеселые мечтания по дороге в деревню, его
дремота, его фигура, его посадка - все символизирует
безнадежность и обреченность. «Летят облака, шуршат
колеса, старый господин начинает потряхиваться, точно
мешок с мякиной, его глаза закрываются . . . Старый гос­
подин засыпает . . . » Когда он не спит, он глядит «расте­
рянно и печалыю». Он не грозен, он неопрятен и жалок.
Его фигура вызывает у ямщика Силуяна презрение почти
добродушное.
« . . . Папашка-то у нас спит. Вишь разомлел», - гово­
рит о нем Силуян, при этом «он как-то оскорбительно
фыркнул на спящего».
Характерно, что и представитель, «ма-а-адого поколе­
ния» отмечен той же печатью старости, физически пре­
ждевременной, но социально закономерной.
Все эти портреты говорят не о жизни, а об умирании.
Земский начальник - это искусственно оживляемый труп
российского дворянства. «Полуразорившимся дворянчи­
кам» «дадена власть», они могут принести много зла на­
роду, но, как все искусственное, их власть недолговечна.
Эта мысль сквозит в самых образах земских начальни­
ков, она же движет все повествование, она определяет,
как мы увидим ниже, образ ямщика Силуяна и его рас­
сказ, она проюпсает даже самый пейзаж, на фоне которо­
го развертывается произведение.
«Не изображайте никогда земских начальников, - пи­
сал в 1 899 году Чехов М. Горькому. - Нет ничего легче,
как изображать несимпатичное начальство, читатель лю­
бит это, но это самый несимпатичный, самый бездарный
читатель . Я живу в деревне, я знаком со всеми земски­
ми начальниками своего и соседних уездов, знаком давно
и нахожу, что и их фигуры и их деятельность совсем не
. .

7*

195


типичны, вовсе неинтересны - и в этом, мне кажется,
я прав» I .
Художественная заслуга Короленко и заключается
в том, что он сумел показать типичность фигуры зем­
ского начальника ; для него земский началь ник не просто
«несимпат11чное начальство», а такое явление, которое
символизирует исторический закат «дворянской эры».
Для Короленко фигура земского начальника - не мате­
риал для мелкого обличительства, от чего предостере­
гает Чехов, а нечто гораздо более значительное : это ма­
териал для исторического прогноза.
, Фигура ямщика Силуяна разработана в духе этой об­
щей идеи рассказа. Силуян говорит как бы от лица наро­
да. Он хранитель неумирающих в народе традиций со­
противления и борьбы. Для него это даже семейная
традиция : его брат бьш в свое время одним из зачинщи­
ков «бунта». Силуян - народный сказитель, сказочник
и певец ; «он в душе поэт, наделенный беспокойным
и подвижным воображением». Его поэзия хранит вос­
поминания о самых тяжких временах народной неволи от Аракчеева до более близких времен крепостного пра­
ва. Реальные события подвергаются в его рассказах
художественной переработке, он часто отступает от ис­
тины, по-своему группируя факты, придавая им соб­
ственный, большей частью мрачный и зловещий коло­
рит. Его слушательница - дочь старого господина - Ле­
на имеет возможность сравнить реальные факты из
жизни своей семьи, родни и близкого круга с рассказами
Силуяна и без труда уличает его в «тенденциозности».
Но по существу ужас и негодование Лены порождены не
отступлениями Силуяна от реальной правды. Лена так
же романтична, как и ямщик Силуян. Одни и те же ре­
альные факты, пройдя через поэтическую призму двух
противоположных воображений , принимают резко кон­
трастирующий, враждебный характер. П оэзия «дворян"
ских гнезд» сталкивается с поэзией народа, и эффект это­
го столкновения потрясает Лену своим зловещим харак­
тером. Речь идет, например, о старом помещике - «ми­
зантоопе» Панкратове.
«Лена видела его портрет : лицо, как у мумии,
и черные горящие каким-то особенным блеском глаза.
Она прощала ему человеконенавистническое выражение
1 Г о р ь к и й М. и Ч е х о в А. Переписка, статьи, высказывания.
М . - Л . , изд-во АН СССР, 1 937, с. 1 6.

1 96


этих глаз. «У него было нежное сердце, оскорбленное
людьми, - говорила она, - и он много страдаю>.
- Он очень любил животных, - сказала она на во­
прос ямщика.
- То-то вот и есть. Которые были у него самые лю­
бимые десять сук и принесут, напримерно, щенят. И сей­
час он раздает их по крепостным женщинам. Которая,
понимаешь, принесла ребеночка и имеет в грудях моло­
ко, - сейчас ей собачары и приносят щснснка, стало
быть, для воспитания . . . »
Поэзия ямщика Силуяна проникнута ненавистью
к господам, соединенною с презрением («хитрые они,
господишки-тс»), и подчинена одной общей идее - идее
возмездия.
«Терпели православные, верно, что терпели. Так ведь
господь-то батюшка, он-то ведь нс терпел этой пакости.
На немилостивых-те людей у него, барышня моя, есть
сделанной ад-тартар. . . » - таков пролог одного из его
рассказов о мучителях-крепостниках. «И семя поганое
тоже опять извелось» - таков финал другого его расска­
за. И, наконец, повествование Силуяна о Панкратове
кончается картиной народной расправы. Это кульмина­
ционный пункт рассказа. Ямщик Силуян вырастает
в грозную силу не сам по себе, разумеется, а как храни­
тель народных настроений.
«Неужели это он, неужели этот ничтожный мужичон­
ка довел ее (Лену) чуть не до кошмара, неужели это у не­
го такой выразительный, сильный, могучий голос? И эти
мрачные рассказы. . . Неужели тоже его ?» .
Ощущение надвигающейся грозы проникает и пей­
зажные зарисовки в рассказе. Картины природы прослаи­
вают рассказ, следуют за повествованием, аккомпани­
руют рассказам Силуяна. Повествование отнесено к 1 892
году, и Короленко восстанавливает контуры характерно­
го пейзажа голодного года : зной и томление природы,
раскаленное небо и сельский причт на иссохших полях.
Но теперь, в «Облачном дне», этот пейзаж, сохраняя
общие свои очертания, дополняется новыми деталями
символико-аллегорического
характера.
Собираются
облака, тихо развертываются тучи, зной царит еще
в прежней силе, и ощутимо зреет гроза. «У облачного
неба не хватало решимости и силы, чтобы пролиться на
землю», но «во всем чувствовалось ожидание, напряже­
ние, какие-то приготовления, какая-то тяжелая борьба».
« ... Весь пейзаж опять безысходно томится. и будто еще
197


усиленнее чувствует тяжесть бытия. А неподвижный воз­
дух опять густо насыщен ожиданием и смутными раздра­
жающими грезами».
Таков пейзаж в начале рассказа, до вступления в дей­
ствие сказителя Силуяна. По мере того, как все сильнее
начинают звучать его мрачные рассказы, пейзаж меняет­
ся. Лене кажется, что «природа насупилась и загрустила
еще больше». На самом же деле пейзаж становится более
грозным, предвещающим, фантастическим, но он про­
никнут не грустью. «Облака скучивались, вздымались,
шевелились в возрастающем беспорядке . . . Откуда-то из
глубины синей мглы, в которой копошились почти
черные тени и подвижные красноватые отблески, - вста­
ло вдруг длинное, причудливое высокое облако, которое,
точно облачный богатырь, смело поднялось почти до
самого зенита и резко выступило в свободной синеве.
Было что-то мрачное в этом неожиданном явлении,
очертания тихо колебались, живые и изменчивые».
Томление и ожидание природы не разрешается ничем.
До конца рассказа грозы все еще нет, по-прежнему чув­
ствуется «только медленное передвижение, тревожная
суета - и все то же бессилие». Но в финале рассказа уже
вспыхивают зарницы. «Одна из таких зарниц осветила
невдалеке старый запущенный сад, густая зелень которо­
го будто грезила о чем-то в тишине этого загадочного
вечера, в виду надвигающейся грозы».
В черновом наброске «Облачного дня», когда пейзаж
еще не имел аллегорического оттенка, рассказ кончался
картиной дождя. Теперь Короленко устранил этот эпи­
зод, который в новом контексте противоречил бы всему
художественному заданию. Основной тон рассказа - это
именно ожидание и предчувствие грозы, которая сменит
медленное передвижение облаков, тревожную суету
и бессилие. Прежний эпиграф рассказа : «А там во глуби­
не России, там вековая тишина» - был также, естествен­
но, отброшен.
Общественная атмосфера второй половины 90-х годов
говорила не о вековой тишине, а о начинающемся подъе­
ме «там во глубине России» ; ощущение назревающего
подъема и явилось основным содержанием рассказа I .
1 В том ж е номере «Русского богатства», в котором опубликован
рассказ «В облачный день», Короленко вместе с Н. Ф. Анненским по­
местил свой очередной очерк в «ХроНИI(е внутренней жизни».
Этот очерк по своему содержанию п редставляет любопытный ре­
альный комментарий к рассказу «В облачный день». Выясняя «основ-

1 98


Стоит отметить еще одну черточку идейного содержа­
ния «Облачного дня», относящуюся уже к сфере узкопо­
литических вопросов. В рассказе мелькают сатирические
выпады против неустойчивого и дряблого дворянского
либерализма. Это сказьmается и в обрисовке Семена
Афанасьевича, некогда примыкавшего к лагерю либе­
ральных деятелей эпохи реформ, а затем постепенно
и незаметно перекочевывавшего к крепостничеству, и
в эпизодической фигуре Заливного, проделавшего ту же
эволюцию, и даже в фигуре старого честного земца,
сохранившего уважение к 60-м годам, но все же не
отказавшегося принять и «реформы» 1 2 июля 1 889 года.
«Старый господин, повинный некогда в ярком либера­
лизме», на прямой вопрос об его отношении к «реформе»
отвечает уклончиво : «Хочется все-таки что-нибудь делать».
В общей структуре рассказа эти детали, разумеется,
существенной роли не играют, содержание рассказа дале­
ко выходит за пределы вопроса о судьбах русского либе­
рализма. Но для идейно-политической позиции Королен­
ко эти детали необычайно характерны. Трусость либе­
ральной оппозиции всегда раздражала его. Неудивитель­
но, что, отразив настроения общественного подъема 90-х
годов, Короленко искал признаков пробуждения не в сре­
де так называемого «общества», а в самом народе. Ощу­
щение грядущей грозы вызывается в его произведениях
крестьянским озлоблением против господ, ростом рево­
люционных настроений в крестьянстве.
ную ноту последнего десятилетия нашей жизни», Короленко видит ее
в систематической политике подачек и вспомоществований дворянско­
му сословию. Он относит сюда и учреждение Дворянского банка,
и Положение о найме сельских рабочих, и ряд ч исто экономических
льгот дворянству, вроде уменьшения разного рода пошлин с земле­
дельцев и т. п. Он упоминает также в этой связи и ус1шение сословно­
го дворянского начала в земстве, и Положение от 1 2 июля 1 889 года
о земских начальниках. Однако, по мысли Короленко, вся эта полити­
ка не достигла своей цели, и значительная часть дворянства, несмотря
на все эти подачки, не укрепила своего положения и продолжает ожи­
дать новых вспомоществований. « Известно, что ожидающий человек
нервозен, нетерпелив, рассеян, что он плохо вглядывается во. все, не
относящееся до предмета его ожиданий, что он готов ответить и да
и нет одинаково на вопросы, предлагаемые посторонними. Все это по­
тому, что он занят одним и только одним предметом». Этот един­
ственный предмет дворянских вожделений Короленко определяет так :
«Лишь бы осуществилось главное, л ишь б ы «дали» опять и опять»
(Русское богатство, 1 896, № 2, с. 209 - 2 1 1 ). Ощущение конца «дворян­
ской эры», картина нервозности, растерянности и разочарования дво­
рянского сословия - все это как нельзя более тесно соприкасается
с основным настроением «Облачного дНЯ>).

199


Единая развивающаяся линия объединяет его произведения «В голодный год», « Река играет» и «В
облачный день». В «Голодном годе» он защищал народ
от крепостнической клеветы и указывал живые и жиз­
ненные черты, которые народ сумел сохранить под гне­
том крепостнического давления ; в рассказе «Река играет»
он создал б ольшое обобщение, указывавшее на потен­
циальную активность народа, дремлющую пока что под
внешней оболочкой апатии и лени ; в «Облачном дне» он
говорит уже о том, что эта потенциальная активность
находится в стадии перевоплощения в активность реаль­
ную, революционную.
Проблема крестьянских революций в истории России
с новой силой овладевает художественным воображе­
нием Короленко. Образы Разина, Булавина, Пугачева
возникают в его воображении, подчас сливаясь в единый
символ крестьянской революции. Обостряется интерес
и к недавно прошедшему этапу революционно-народни­
ческой борьбы ; неудавшиеся попытки революционной
интеллигенции поднять крестьянство на решительную
борьбу наводят писателя на размышления о соотноше­
нии стихийных крестьянских восстаний с революционны­
ми стремлениями интеллигенции. В некоторых художе­
ственных этюдах и незавершенных набросках Короленко
создает даже фантастические картины, в которых сводит
с глазу на глаз народнических революционеров XIX сто­
летия с представителями буi;iной народной «вольницы» .
предшествующих веков, заставляет их беседовать, спо­
рить, выяснять взаимные отношения, чуть ли не вступать
в борьбу. Волжские просторы наполняются в сознании
Короленко отзвуками отшумевших великих движений :
приволжский край встает перед ним как историческая
колыбель «русского романтизма», а «романтизм» для
Короленко, как мы помним, равнозначен героизму.
Романтика Волги владела Короленко еще с юноше­
ских л ет. По пути в ссылку весною в 1 879 году первые
волжские впечатления сразу расшевелили в нем истори­
ческие воспоминания об «удалой вольнице», которая не­
когда «гуляла» на просторе великой реки.
«В это яркое весеннее утро, - вспоминает Короленко
в «Истории моего современника», - я весь был охвачен
особым ощущением волжского романтизма. Для меня
Волга - это был Некрасов, исторические предания ·о дви­
жении русского народа, это были Стенька Разин и Пуга­
чев, это бьmа волжская вольница и бурлаки Репина, ко200


торых я с большой любовью скопировал тушью
и повесил на стенке своей петербургской комнаты» (кн. 2,
ч. 5, гл. 1). Правильность этих воспоминаний подтвер­
ждается записной книжкой писателя 1 879 года.
«На носу барки стоит молодой бурлак, у руля дру­
гой ; обе фигуры в высшей степени замечательные. Пе­
редний в ситцевой рубахе, босой, грудь расстегнута ;
стоит в очень изящной, положительно художественной
позе, весь загорелый, оливкового цвета, мускулистый, су­
хой. Смотрит с каким-то гордым равнодушием. Так
и кажется при взгляде на эту могучую молодую фигуру,
что не совсем еще перевелась на Волге-матушке удалая,
гордая, хотя и голая воля», - записывает Короленко
в этой книжке.
Под Ярославлем у него вновь « . . . невольно разыгры­
вается фантазия, и рисуются давние картины ; так и ка­
жется, что еще теперь за этим берегом таится удалая воль­
ница, разгульные молодцы. · "Рукой махнем, кораблик
возьмем ; кудрями тряхнем, девицу возьмем"» 1 •
Много лет спустя в Нижнем Новгороде «волжская
романтика» опять начинает тревожить его воображение.
В посмертном собрании его сочинений опубликован
отрывок «На Волге», являющкiiся развитием темы одно­
го маленького наброска «Романтические грезы» в запис­
ной книжке писателя за 1 886 - 1 888 годы 2. Отрывок «На
Волге» не датирован, но редакция посмертного собрания
по текстуальным данным сближает этот отрывок не
только сюжетно, но и хронологически с наброском в за­
ПJIСНой книжке. Это предположение может быть косвен­
но подтверждено и тем, что в отрывке «На Волге» отра­
жены в общих чертах те религиозные размышления,
которые волновали Короленко именно в конце 80-х
годов.
Отрывок «На Волге» представляет значительный ин­
терес как первоначальное зерно последующих произведе­
ний. В этом отрывке и в наброске «Романтические
грезы» смутно вырисовывается трагический образ моло­
дого человека революционно-народнической складки. Он
одинок в своих революционных исканиях, его друзья по­
гибли в борьбе ; он удручен и тяжким личным горем, как
видно, утратой любимой им девушки. «Я брожу по свету
1 К о р о л е н к о В. Г. Записная книжка 1 879 г. Горький, Краевое
изд-во, 1 933, с. 52 и 54.
2 К о р о л е н к о В. Г. Полн. собр. соч. (посмертное), т. 1 5, с. 227 230. См. также : К о р о л е н к о В. Г. Записные книжки, с. 1 07 - 1 09.

20 1


с остатками веры, я зову тех, в ком она еще жива, на де­
ло, за которое они все погибли. Я жив этой верой, что на
свете есть еще отклик на мои призывы. . . » Эти слова он
произносит в призрачной, воображаемой беседе с неким
«атаманом», одним из представителей разгульной волж­
ской вольницы. В этом разговоре Сергей Иванович
много говорит о различии в мировоззрении волжской воль­
ницы и нового поколения. У тех, у прежних молодцов,
была «страшная вера», после мучительной смерти они
ждали мучительной вечности. Зато для них смерть близ­
ких и любимых людей не была окончательной утратой,
поэтому и не приносила жгучих страданий. Для нового
поколения утрата близких особенно страшна, потому что
прежней веры в «иную» жизнь у них уже нет, поэтому их
страдания тяжелее и безысходнее. «Нет, атаман ! Твое го­
ре - не горе, а твоя мука - не мука».
Но на этом противоречии в вопросах «веры» рознь
старых молодцов и нового поколения и заканчивается ;
в остальном, в плоскости социального самочувствия,
противоречий у обоих «собеседников», как видно, нет. Во
всяком случае, расставаясь, они обнимаются по-братски,
атаман величает Сергея «добрым молодцем» и говорит
ему ободряющие слова : «Эх, кабы на вашу любовь и на
ваше сердце да наша молодецкая сила. . . Взыграла бы
матушка волной с самого со дна. . . » Эта дружеская пере­
кличка бунтарей двух поколений сменяется романтиче­
ской картиной начинающейся бури. «Будет буря . . . Мол­
ния короткими вспьШiками освещала реку от берега до
другого. Горы вставали на мгновение по сторонам, как
мрачная стража. Волны вздымались, поблескивая пеной
гребней, и опять падали и утопали во мраке.
Будет буря . . . »
Разговор с атаманом, как видно, укрепил и успокоил
Сергея, и он встречает бурю, как родную стихию. «Он не
знал, в силах ли он справиться с мертвым затишьем, но
он живет вместе с бурей . . . »
Это одно из тех предчувствий бури, которые рожда­
лись у Короленко во время мертвого затишья. Характер­
но, что на этот раз все это связано с идеей преемственно­
сти народного движения : от волжской вольницы - к
народническим революционерам.
Но и в этом раннем опыте разработки темы крестьян­
ской революции уже сказалось ощущение некоей тре­
щины, которая отделяет революционеров-интеллигентов
от тех, кого они считают своими прямыми предшествен202


никами, и эта трещина проходит не только в области ре­
лигиозных взглядов.
В наброске из записной книжки («Романтические
грезы») Сергей задает атаману какой-то вопрос ; судя по
ответу атамана, вопрос бьш задан о разбойных делах
удалой волжской вольницы, о невинно пролитой крови.
Атаман отвечает : « - Эх, добрый молодец, о чем зага­
дал ! Ну, да было всего, было погуляно, попито, красных
девушек загублено . . . тяжела бьша рука атамана, а острая
сабля пила часто и братнюю кровь . . . Посмотри, добрый
молодец, на божий гром. .. Бьет молонья и в землю, и
в реку, в мужичью лачугу ударит, да редко . . . Чаще па­
дает на боярские хоромы, потому что они возносятся вы­
ше . . . » «Народ забыл наши шалости над его сыновья­
ми, - говорит далее атаман, - но нас народ помнит, об
нашей грозе сложил песни, нашим именем плещутся
в бурю говорливые волжские волны, и эти горы-громады
живы в народе нашею памятью».
Очевидно, герой Короленко бьш смущен «раз­
бойным» характером крестьянских восстаний, вроде вос­
стания Степана Разина, неорганизованностью, стихий­
ностью их. И все же они оправданы в глазах автора,
потому что не в «разбойных» делах видит он их сущ­
ность, подчеркивая в речи атамана народную основу
этих движений.
Так развернулась тема Разина - Пугачева к концу
80-х годов. В это время Короленко работал в нижегород­
ской архивной комиссии ; там нашлись материалы, отно­
сящиеся к пугачевскому восстанию, и Короленко заинте­
ресовался ими. В 90-е годы интерес Короленко
к народным движениям еще более обостряется. В 1 89 1
году он едет в Уфу собирать материал для задуманной
им повести из времен Пугачева. Голодный год, затем
Мулт:шское дело отодrчшули и этот замысел в числе
многих других. Вплотную взялся Короленко за работу
над исторической повестью в начале нового века. В 1 900
году он совершил опять поездку на Урал для собирания
материалов, проштудировал затем множество книг о Пу­
гачеве и его времени, набросал несколько черновых заме­
ток, планов и конспектов 1. Но захватившая писателя
идея «Истории моего современника» вновь оттеснила по­
весть о Пугачеве, которая так и осталась незаконченной.
Однако тема народных движений, независимо от заI

К о р о л е н к о В. Г. Записные книжки, с. 340 - 374.
203


мысла этой повести, в разных формах продолжала про­
н икать в сознание и творчество Короленко 90-х годов.
В 1 890 году, во время п осещения Арзамаса (это та самая
поездка, из которой бьm вьmезен первоначальный набро­
сок «Облачного дня»), Короленко набрел в окрестностях
этого городка на крохотные старинные каменные избуш­
ки, прозванные в народе «божьими домиками». Над эти­
ми домиками витали исторические воспоминания и на­
родные легенды. П о одной легенде на месте этих
строений похоронены жертвы злого помещика Салтыко­
ва, а по другому преданию - бунтовщики-разинцы, по­
гибшие от царской расправы. Короленко занес картину
«божьих домиков» вместе с народными легендами
в свою записную книжку 1 , а затем на основе этих запи­
сей вырос очерк «Божий городою>, напечатанный в 1 894
году.
Основной вопрос, который волнует Короленко в этом
рассказе, - это вопрос об отношении самого народа
к своему героическому прошлому, к отшумевшим гро­
мам той самой грозы, которая в разные времена бушева­
ла в приволжских просторах. «Божьи домики» связы­
ваются в этом рассказе не с одним только именем
Разина, . но и с Булавиным и с Пугачевым. Это, таким
образом, символ народной памяти обо всех великих
крестьянских движениях. И этот памятник погибшим
«добрым молодцам» народ хранит бережно и благого­
вейно, как святыню.
Народ помнит и о лихих делах «атаманов», вспоми­
нает о том, что Пугачев «строгой бьm, строгой, нечего
сказать, строгой . . . », что и мужикам иной раз от него до­
ставалось - «и-и не приведи бог». Помнит он и о «стро­
гостях» сподвижников Разина. И все же народ хранит ле­
генду о том, как бьm покаран некий купец, который,
распалившись злобой на разинцев, оскорбил мертвые те­
ла казненных «добрых молодцев». « . . .Точно осенние
листья винограда, вихрем неслись над ними тени каз­
ненных, и мертвые очи горели огнями, и руки, зако­
ванные в цепи, тянулись к нему с проклятиями,
и мертвые голоса плакали, жаловались и проклинали».
Народ молится за тех, кто лежит под «божьими домика­
ми», кто, «может быть, заблуждался и, может б ыть, по­
нес должную казнь, а может быть, сложил свою голову
за дело, которое следует считать святым и хорошим».
1

К о р о л е н к о В. Г. Записные книжки, с. 1 59 - 1 62.
204


Тут Короленко вспоминает слова атамана из наброска
«Романтические грезы» и повторяет эти слова на этот .
раз уже от своего имепи : «Но его (Степана Тимофеевича)
гром, как и настоящая гроза, все-таки чаще попадал
в высокие хоромы, обходя низкие избы. И среди проли­
той крови было не мало крови повинной» r .
Рассказ «Божий городою> вырос, таким образом, как
ответвление темы, намеченной в набросках «Романтиче­
ские грезы» и «На Волге». Эта же тема б ыла целиком
перенесена и в другой рассказ Короленко «Художник
Алымов», над которым он работал в середине 90-х го­
дов. В 1 896 году рассказ б ыл закончен и сдан в «Русское
богатство». Рассказ б ыл набран, прошел цензуру, но ав­
тор, не удовлетворенный своим произведением, взял его
обратно. «Художник Алымов» был опубликован впервые
лишь в посмертном собрании сочинений Короленко
(т. XV).
Герой рассказа - художник Алымов - является даль­
нейшим развитием образа Сергея Ивановича из рассмо­
тренных выше набросков, но характерис rика этого обра­
за существенно изменилась. Теперь, в середине 90-х
годов, это уже не народнический революционер. Он
принимал некогда участие в борьбе, был даже в местах
«не столь отдаленных», но, по существу своего характера
1 В одной из ранних записей Короленко, относящихся к эт.ой же
теме, примерно та же мысль вложена в уста старого крестьянина-ры­
бака. Запись сделана в 1 887 году под Красновидовым, куда Короленко
заезжал к своему товарищу по Якутской ссьшке М. А. Ромасю. На
обратном пути он провел целый день на волжской отмели, ожидая па­
рохода. Старый рыбак, с которым он разговорился, рассказал ему об
атамане Юрьевце, который вместе с двенадцатью товарищами жил
в этих местах «в доселешнее время». По словам старика, атаман Юрь­
евец народ «не забиждал». «Конечно, хозяев били, крепко били л инь­
ками, а то и до кончины живота. Ну, и рабочих тоже когда." за про­
тивность. А то нет . . . не было обиды». Атаман обладал даже чудодей­
ственной силой, притом не дьявольской, а божественной, вроде как
угодник, чудеса которого старик видел своими глазами.
« - Так ведь это не угодник. Он, может, в лесах спасался, а те лю­
дей грабили.
- Конечно, спасался. Ну, все же бесовской силой этого не сде­
лаешь " . Теперича про Стеньку слыхали, - какой хитрец был. А про­
стого народу не обиждал, потому чего с нас, простого люду, взять­
то ?» (Записные книжки, с. 125 - 1 28, и примечания на с. 442).
Точно так же позднее Короленко не верил и в «неслыханную ж:е­
стокость» Пугачева, о которой говорили официальные донесения пуга­
чевского вреJ1.1:ени. Ч итая книгу Н. Дубровина «Пугачев и его сообщни­
ки», где приводились эти донесения, Короленко записал на полях : «На
чем основано? До сих пор «неслыханной» для того времени жестоко­
сп1 еще не проявлялось» (Записные книжки, с. 480).

205


и темперамента, это не борец, а скорее «артист», натура
беспокойная, впечатлительная и не вполне устойчивая.
В душе его нет цельности, нет устойчивой «светотени»,
и потому он как художник не может создать большого,
гармонически законченного полотна, а пробавляется ма­
ленькими этюдами. Он пишет их, правда, с подлинным
мастерством, н о в сумме своей они представляют лишь
«разбитое зеркало». Соприкосновение его с «меньшим
братом» породило в нем ощущение горечи и обиды на
этого «меньшого брата», который оказался неотзыв­
чивым на призывы Алымова и ему подобных и даже не
раз доставлял его «на веревочке» к начальству. Эта «при­
вычка>> «меньшого брата». представляется Алымову осо­
бенно неприятной. Порой он грозит даже вовсе выкинуть
«меньшого брата» из своего сердца, но на это он как раз
и неспособен. Прежние попытки сближения с народом не
прошли для него бесследно. По профессии Алымов не
только художник, но и адвокат, ему нередко п риходится
оставлять свои этюды и выступать в суде защитником
какого-нибудь бродяги. По некоторым прозрачным на­
мекам автора видно, что Алымов принимает близкое
участие в Мултанском процессе ; вообще, когда нападки
на народ особенно обостряются, Алымов не может не
выступить в его защиту. В глубине души он убежден
в том, что «ссора с меньшим братом» должна кончиться
и что интеллигенции непременно нужно вновь опреде­
лить свои отношения к нему «на каких-нибудь твердых
основаниях» J .
Здесь перед нами пока что одна из старых тем Коро1 «Алымовские» настроения в интеллигенции были констатиро­
ваны Короленко уже в конце 1 892 года, в связи с голодным годом
и холерными бунтами.
«Да, наши настроения в последние годы поднимаются и падают
быстро, и стрелка психического барометра, если бы таковой был изо­
бретен, стояла бы теперь на «переменно», колеблясь и подымаясь сре­
ди этих колебаний к району некоторого психического смятения, своего
рода «психической грозы».
Немудрено, в этот год над Россией пронеслось столько и таких со­
б ытий, которых хватило бы на десять лет самого напряженного вни­
мания. И главное - это то, что вопросы о народе потеряли свою (всег­
да, впрочем, только кажущуюся) отвлеченность, и сам «народ»
выступил на арену отчасти в пассивной, частью же и активной роли.
11 все J\.1Ы более или rv1eнee, в слабой или очень острой степени, пережи­
ли приступ разочарования : «Так вот он каков - меньшой брат . . . М ы
е г о кормить, м ы его лечить, а он вот к а к с нами . . . » И ряды мужиконе­
навистников комплектуются совершенно неожиданно из недавних еще
горячих поклонников народа» («Размышления, наблюдения и замет1ш» . - Русская мысль, 1 892, № 1 2, с. 23 1 - 256).

206


ленко. Для Короленко, как мы знаем, «твердые основа­
ния», на которых должно определиться отношение
к «меньшому брату», заключались в подготовке таких
общественных условий, когда сам «меньшой брат» вый­
дет из состояния пассивности и апатии, когда он логикой
исторического движения приведен будет к отказу от уста­
ревших форм мысли, от мертвенной догматической схо­
ластики, когда он проявит в истории активную сторону
своего характера.
Для Короленко вопросы, волновавшие Алымова, бы­
ли в общем ясны, и в этом смысле он обладал устойчи­
вой «светотенью», обладал настолько, что бьш в состоя­
нии даже писать колеблющийся и смутный, каждую
минуту меняющийся пейзаж «облачного дня». По мысли
художника Алымова, высказанной им в одном из чер­
новых набросков к рассказу, для человека с неустойчивой
«светотенью» такой пейзаж совсем недостуrrен. «Для это­
го нужно, чтобы картина застьша в мозгу, в душе, в па­
мяти, в сердце, там, черт его знает, где. Чтобы солнце
светило в душе». Короленко к моменту усиленной ра­
боты над «Художником Алымовым» уже написал пред­
грозовой пейзаж «облачного дня» и этой репликой свое­
го героя как бы засвидетельствовал, что считает себя
человеком более устойчивым, чем Алымов и ему подоб­
ные. Тем самым он определил внутреннюю ценность рас­
сказа «В облачный день» для себя лично как писате­
ля и общественного деятеля, сумевшего определить свои
отношения к меньшому брату «на твердых основа­
ниях».
Как мы помним, вся проблематика « облачного дня»
подводила именно к теме Разина - Пугачева, к теме
крестьянской революции. Эта тема звучит и в рассказе
«Художник Алымов». В развернутом виде переходят
в этот рассказ мотивы и образы старых набросков («Ро­
мантические грезы», «На Волге»), и художник Алымов,
как ранее Сергей Иванович, ведет воображаемые разго­
воры с одним из старых «добрых молодцев», с пугачев­
цем Хлопушей. В пору своей близости с «меньшим бра­
том» Алымов бьш весь во власти «волжского романтиз­
ма>>, Хлопуша был любимым его образом, который он
мечтал воплотить в своем искусстве. Но он взялся за эту
работу как раз в тот момент, когда в душе его начала
меняться «светотены>, и в один тяжкий для него вечер
Хлопуша предстал перед ним как воплощение неразум­
ной разбойной стихии, как сила грубая, наглая, хвастли207


в<tя, вовсе неправедная и даже не величественная. В бре­
довом разговоре с Хлопушей Алымов оскорбляет
атамана. Это отрешение от «волжской романтики» не
доставляет радости самому герою, и, разумеется, оно не
санкционируется автором. Приписав оскорбление «волж­
ской романтики» Алымову, автор тем самым осмыслил
этот символический эпизод как проявление идейной
и психической неустойчивости радикальной некогда ин­
теллигенции, как крайнее выражение ее «ссоры с мень­
шим братом».
В одном из черновых набросков к рассказу Хлопуша
отвечает на оскорбления Алымова исполненными силы
и достоинства словами, повторяя тему атамана из «Ро­
мантических грез». «Эх, вы, говорит, малые души, мечта­
тели ... Вот мы, правда, как гром божий били, не разби­
рая, в куст так в куст, а больше - в высокие хоромы . . .
Так все-таки - вон горы нашими именами слывут, Вол га
доселе нашими песнями стонет. А вы?. . Где ваши песни,
где ваши горы? .. Что от в ашего поколения останется . . . »
Итак, тема 80-х годов заметно изменилась к 1 896 го­
ду. Во-первых, интеллигент и Хлопуша встречаются не
как братья, а как враги, герой Короленко уже не чув­
ствует себя преемником в олжской вольницы, и, во­
вторых, автор решительно отдает предпочтение буйному
народному атаману перед честным, но пережившим свое
романтическое прошлое народолюбивым интеллигентом.
Авторский аспект не сливается здесь с аспектом героя.
Разинщина для Короленко - не бессмысленная сти­
хия, а глубокое и широкое народное движение, оставив­
шее неизгладимый и благотворный след в памяти наро­
да. В этом отношении ра�инщина не идет ни в какое
сравнение с узким и з амкнутым народническим движе­
нием, не вызвавшим никакой бури. «Мне иногда кажется,
что все эти молодые люди были только птицами буре­
вестниками, отмечавшими своими беспокойными движе­
ниями глубокие изменения общественных настрqений», говорит Алымов, и здесь он, можно думать, отражает
мнения автора. Бури еще приходится ожидать. Королен­
ко не пугают даже возможные случайности этой грозы,
которая в огромном размахе своем может поразить под­
час и неповшшые существа.
И все же грядущую грозу он представляет себе не
в форме разинщины. Дело Разина - Булавина - Пуга­
чева оправдано исторически, но в оскрешению не подле­
жит. И «работнички» Разина, и мечтатели, создавшие ле208


генду о Китеже, и старые народники - все они устремля­
ли взоры в одну и ту же перспективу, и виделась им
«именно наша теперешняя деревня : та же улица, только
пошире, те же избы, только из хороших бревен, те же
крыши, пожалуй, только тес вместо соломы. . . » Будущее
же «не получит ни одного бревнушка из современной
деревни».
По Волге ходят пароходы, «капитал совершает тор­
жественное вступление на Волгу», на пароходе едет куп­
чина, и это на Разина идет не только его исконный враг,
это идет на него новая историческая эпоха. Таковы раз­
мышления Алымова, и здесь Короленко опять, несо­
мненно, совпадает со своим героем : такие же пример­
но мысли, только в другой связи, были им высказаны
до Алымова. Для Короленко было ясно, что новая
гроза не может противоречить победоносному шествию
парохода.
Так разинская тема, вспыхнувшая у Короленко
с большой силой в 90-е годы, естественно переплелась
с другим жгучим важным вопросом : о значении для на­
рода капиталистической эры, буржуазной цивилизации,
буржуазно-демократических общественных порядков.
ГЛАВА ДЕСЯТ АЯ

Вопрос о капиталистических порядках не бьm новым
вопросом для Короленко. С самого начала литературной
деятельности его и вплоть до интересующего нас перио­
да вопрос этот в разных формах находил отражение
в его творчестве. «Ненастоящий город» ( 1 880), «Глушь»
(1 885), «Табельщик» ( 1 885 - 87), «Павловские очеркю>
( 1 890 - 97) - таковы уже рассмотренные нами этапы
в разработке этой проблемы. Вывод об относительной
прогрессивности капиталистических форм хозяйства по
сравнению с господством пережитков «затхлой экономи­
ки» и «залежавшейся старины» завершал, в конце кон­
цов, каждый из названных выше очерков, и в этом смыс­
ле первый цикл произведений Короленко, посвященный
проблеме капитализма, был закончен.
Однако в 90-е годы проблема в сознании Короленко
осложняется : его начинает волновать вопрос о внутрен­
них противоречиях самой капиталистической системы
и буржуазно-демократического общественного строя. Так
возникает новый цикл очерков и рассказов Короленко
209


о буржуазном обществе, связанный с наблюдениями над
жизнью Запада и прежде всего с американским путеше­
ствием. Резкий контраст российской провинции, «пустын­
ных мест», «лесных людей» и капиталистической цивили­
зации б ыл своего рода психологическим толчком для
нового пересмотра старых вопросов, для полета художе­
ственной фантазии в области сравнений, параллелей, для
экспериментального перенесения изученных образов
«лесных людей», обитателей пустьшных мест в карди­
нально противоположные общественные и экономические
условия.
П режде всего этому эксперименту писатель подверг
себя самого. 22 июля 1 893 года, закончив работу над от­
дельным изданием очерков «Голодного года», Королен­
ко в тот же день выехал из Нижнего в Петербург, с тем
чтобы оттуда начать свою поездку в Америку. Через
Гельсингфорс, Стокгольм, Копенгаген, Лондон, Ливер­
пуль Короленко 1 августа по старому стилю приехал
в Нью-Иорк. Через несколько дней он уехал на Ниагару,
а оттуда на всемирную выставку в Чикаго, где провел
около трех недель. На другой день после приезда в Ч и­
каго, 9 августа, он набросал конспект рассказа «Без язы­
ка». П осетив еврейскую земледельческую колонию «Вуд­
байн»,
Короленко
в
начале
сентября
двинулся
в обратный путь через Францшо. В Париже он получил
телеграмму о смерти двухлетней дочери. Неожиданное
горе долго мешало ему взяться за перо и сильно затруд­
нило обработку американских впечатлений. Большая
часть замыслов, связанных с путешествием, отчасти по
этой причине, отчасти из-за М ултанского дела, осталась
незаконченной.
Незаконченными остались путевые очерки, предназна­
чавшиеся для «Русского богатства» ; из этой задуманной
серии только первый очерк «В Америку» бьш доведен до
печати, но все же не опубликован - очевидно, в связи
с цензурными затруднениями - и сохранился в корректу­
ре с типографским штемпелем : « 1 2 декабря 1 894 г.». Не­
законченным остался и рассказ «Софрон Иванович», над
которым Короленко усиленно работал в 1 902 году, одно­
временно с переработкой для отдельного издания расска�
за «Без языка».
Первое впечатление, которое возникло у Короленко
за границей, было связано с бросающимися в глаза со­
циальными противоречиями западной жизни. Непосред­
ственное впечатление сразу вызвало мысль о том, что
210


в этом отношении Запад не выше России, что и там «все
то же». В гавани одного из датских портов внимание пи­
сателя было привлечено колоритными фигурами загра­
ничных «золоторотцев», которые, как две капли воды,
походили на своих нижегородских собратьев, а один ста­
рик с трубочкой б ыл точь-в-точь бурлак с картины
Репина.
«Мы, русские, к какому бы сословию, классу, направ­
лению ни принадлежали, - въезжаем в первый раз загра­
ницу с особенным чувством, - пишет Короленко в очерке
«В Америку». - П усть это будет наивное доверие к Запа­
ду или, наоборот, кичливое патриотическое пренебреже­
ние, но всегда в первом взгляде нашем на свободную
Европу читается один и тот же вопрос : «Ну, что же у вас
тут лучше нашего ? У вас тут свобода, конституция или
республика . . . Что же, нет у вас голода, нищеты и поро­
ка ? .. » И сколько бы мы ни читали, ни думали об этих
вопросах раньше, сколько бы ни смеялись над наивными
ожиданиями земного рая, - но все-таки всякий раз эти
яркие фигуры «европейских» нищих отпечатлеваются
в нашем взгляде с такой яркостью и силой, с какой н и­
когда не воспринимали мы их у себя на родине . . . «Все то
же». Это неизбежная прелюдия для дальнейших впечат­
лений за границей».
Это впечатление оказалось очень устойчивым. В раз­
ных формах звучит мотив «все того же» на страницах
многих набросков незавершенных путевых очерков Коро­
ленко. Конечно, Короленко бьш более чем далек от идеа­
лизации русских самодержавных порядков, но он б ьm со­
вершенно свободен от «наивного доверия к Западу», и
в его путевых откликах сразу же зазвучали критические
ноты.
Встречи с русскими выходцами в Америке еще боль­
ше укрепили первоначальные впечатления. Люди, наивно
мечтавшие найти счастье на чужой стороне, жестоко разо­
чаровались в своих надеждах. Один из них, эмигрант
радикального образа мыслей, скорбно сознающий, что
Россия «вся истосковалась по элементарной справедливо­
сти», - даже он отзывается «об Америке и американцах
с большой горечью». На другого собеседника, человека
консервативного склада, Америка производит «впечатле­
ние подавляющей сухости».
Встречаясь друг с другом, они сразу заводят разговор
о России, «о ее небольших городках, широких полях,
степных дорогах, об ее народе, неторопливом и добро21 1


душном. " » Люди разных убеждений сходятся в одном :
«Не лежит русская душа к этой Америке. . . » I.
Сам Короленко в Америке еще острее почувствовал
свою кровную связь с родной страной и все время рвался
назад в Россию. «Бог с ними, с Европами и Америками !
П усть себе процветают на здоровье, а у нас лучше ! - пи­
сал он. - Когда мы ехали вначале, - все отмечали, что
лучше у других народов. А теперь все ищем, что лучше
у нас. И много у нас лучше. Лучше русского человека,
ей-богу, нет человека на свете. И за что его бедного дер­
жат в черном теле !» 2
«Плохо русскому человеку на чужбине и, пожалуй, ху­
же всего в Америке, - писал Короленко своей давней
знакомой по ссьmьным скитаниям Э. Л. Уланов­
ской, - . . .там русский чело?еК тоскует больше, чем где
бы то ни было, в том числе и такой русский человек, ко­
торый знавал Якутскую область» 3.
Во время своего путешествия Короленко, разумеется;
с пристальным интересом присматривался к простым
людям Западной Европы и Америки, чьим тяжелым тру­
дом созданы были завоевания технического прогресса.
Люди труда, покоряющие природу, были в его глазах не
только создателями материальных ценностей, но и твор­
цами новой, своеобразной красоты, перед которой дол­
жна отступить старая - романтическая эстетика «тайн
и ужасов» природы.
«Некогда финикияне видели могучего Аластора, пора­
зившего ужасом дерзких нарущителей морской тайны
в тех самых водах, где теперь совершаются правильные
рейсы. Одисс'ей употребил полжизни на то, чтобы до­
браться от Трои до Итаки ; для этого хитроумный грек
метался от запада к востоку и наконец попал даже за
Геркулесовы столбы, грань познанного мира. За это
средние века (в лице Данте Алигиери) поместили его
в одном из глубоких кругов ада . . . А между тем, он мог
бы попасть в объятия своей верной Пенелопы в каких­
нибудЬ 2 - 3 дня, если бы сел на дрянной турецкий па­
роходик... Земля и море стали для нас иными, - Ала­
стор скрылся глубоко в своей пучине, и ром:античесюl'Ji
ужас уходит все дальше перед завоеваниями челове_
1 Отрывок «Русские на чикагском перекрес 1 ке».
По;ш. собр. соч.
(посмертное), т. 1 8, с. 9 1 - 96.
_2 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма, т. 1. М., 1пд. «Мир»,
1 932, с. 1 03.
3 К о р о л е н к о
В. Г. Полн. собр. соч. (посмер гн,_.,е), т. 1 8,
с. 8 - 9.
-

212


ка», - пишет Короленко в одном из отрывков без за­
главия 1 .
В незаконченном рассказе «Софрон Иванович» есть
такая сцена. На океанском пароходе пассажиры вспо­
минают, как у Гюго, в «L'homme qui rit», таинственный
звон из морских недр возвещал путешественникам неми­
нуемую гибель. Среди этого разговора пассажиры ясно
слышат звук колокола. Но это не «бездна звонит панихи­
ду» : на волнах качается буек, и колокол на его верхушке
обращает внимание пассажиров на рекламу «Мыло Пир­
са>>. И даже этот контраст, казалось бы, профанирующий
романтические мотивы Гюго, доставляет автору ирони­
ческое удовлетворение. Вместо голосов, вещающих из
тьмы о гибели и загробной тайне, неведомый Пирс вы­
разил полную уверенность в благополучном исходе даль­
него путешествия, полное доверие к будущему 2. И Коро­
ленко готов поступиться зловеще-прекрасными Nix et
Nox ради человеческого счастья, даже ради человеческо­
го комфорта. Он ставит при этом лишь одно условие :
нужно, чтобы «священный ужас» моря и мрака исчез не
только для пассажиров удобных океанских пароходов, но
и для тех, кто теперь выходит в океан навстречу этому
ужасу на утлых рыбачьих суденьппках. «И невольно
мысль бежала дальше к тем временам, когда сила пара,
электричества, света будет служить одинаково всему че­
ловечеству» з. Однако для Европы и для Америки эти
времена еще далеко не наступили.
Записи, которые Короленко вел во время загранично­
го путешествия, показьmают его пристальный интерес
к западным общественным порядкам и нравам. Живя
в Америке, он собирал газетные вырезки и иные мате­
риалы, характеризующие социальный строй Соеди­
ненных Штатов. В архиве писателя хранятся подоб­
ранные им материалы о тяжком по.hожении безра­
ботных, о трагической судьбе индейцев, об угнетении
негров, о движении Генри Джорджа в пользу единого на­
лога и т. д. Вскоре после отъезда Короленко из Чикаго,
30 августа 1 893 года, там состоялся тот самый митинг
безработных, закончившийся столкновением с полицией,
который изображен в рассказе «Без языка». В архиве
Короленко имеется переведенная для него на русский
1

Короленко

В. Г. Полн. собр. соч. (посмертное), т.

с. 70.
2
3

Т а м ж е, с. 1 1 8, см. таI(Же с. 1 5 5 - 1 60.
Т а м ж е, с. 1 1 7.
213

1 8,


язык статья из «Chicago Herald», подробно излагающая
ход митинга, содержание произнесенных на нем ре­
чей и финал его. Словом, американский социальный
строй рисовался русскому писателю вовсе не в розовых
красках.
« . . . Вся американская история - чуть ли не огромная
бойня», - писал он из Америки жене по поводу положе­
ния индейцев. «Взамен отнимаемой территории, - пишет
он там же, - государство платит умирающим племенам
пожизненную ренту. Денег, говорят, отпускается много,
но до индейцев доходит только часть . . . И целый народ
быстро, как трава от пожара, исчезает с лица земли.
А когда они порой тоже вспоминают о воле, о том, что
они были когда-то свободными хозяевами страны, - аме­
риканцы рады. Вместо скудного жалования - они рас­
плачиваются картечью, и дело идет еще б ыстрее».
«Да, рабство и уничтожение индейцев - два таких
эпизода, которые должны были и несомненно наложили
печать на самый характер американского народа, и с ни­
ми, вероятно , еще долго придется считаться», - говорит
он в другом месте этого щ1сьма 1 .
В числе неосуществленных замыслов Короленко бьmа
серия « Писем с чужой стороны». Одно из этих заду­
манных писем должно было называться «День цветных
американцев на выставке». В нем Короленко собирался
описать праздник негров на всемирной выставке в Чика­
го. «Тема, - пишет он : американцы и негры, утесните­
ли и утесненные». «Праздник этот, - продолжает он да­
лее, - произвел на меня очень сильное впечатление,
а таких артистов-музыкантов я, право, и не слыхал».
«Старый седой негритянский оратор на своем празднике
(оратор, кстати сказать, замечательный) кинул своим
белым соотечественникам упрек, - что они недостойны
своей великой конституции» 2.
Внутренние прd'тиворечия и подавляющая сухость
американского буржуазного строя нашли широкое отра­
жение и в рассказе «Без языка» ( 1 895). Когда друзья эмигранты из России, Матвей и Дыма, спрашивают
у гамбургского кабатчика об американской свободе, тот
сердито отвечает : « - А, рвут друг другу горла, - вот
и свобода. . . а впрочем, - прибавил он, допивая свое пиво
из кружки, - и у нас это делают как не надо лучше». При
этом русские друзья, допуская правильность его слов, ду-

1

2

К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма, т.
Т а м ж е, с. 1 09.
214

1 , с.

1 1 8 - 1 23.


мают все-таки, что свободой называется что-нибудь дру­
гое. Однако они вскоре получают полную возможность
убедиться в том, что американская «свобода», во всяком
случае, нисколько не противоречит «взаимному разрыва­
нию глотою>. На митинге безработных Матвей видит
огромное множество людей в потертых пиджаках, заса­
ленных сюртуках и измятых шляпах, озлобленных
и угрюмых, которым все конституционные гарантии не
могут, однако, дать работы и средств к существованию.
Один из этих людей, уже окончательно загнанный и от­
чаявшийся, приходит к месту собрания раньше других,
чтобы повеситься на ближайшем дереве парка.
А с механизмом американской конституции русские
друзья имеют случай познакомиться в первый же день
своего вступления на американскую почву : они встре­
чаются с агентом Tammany Holl'a, скупающим голоса
избирателей к предстоящим выборам мэра.
Таковы американские нравы и обычаи в обрисовке
Короленко. Но Америка бьша для него интересна не тем,
что она скажет уму и чувству его самого, русского про­
грессивного литератора. Ему, как говорилось выше, го­
раздо важнее было решить, что может значить самый
тип буржуазной культуры для его героя, человека из на­
рода, исторически идущего, как казалось Короленко,
к такому строю, наиболее яркое развитие которого осу­
. ществилось в Америке. П оэтому полный баланс дурного
и хорошего в американской жизни Короленко подводит
не от себя, а от лица простого человека своей страны.
Образ Матвея Лозинского - это дальнейшая ступень
в развитии типа «лесного человека». Как у Тюлина и
у обитателей «пустынных мест», в нем есть черта стихий­
ной мощи, огромной физической и моральной силы, уже
просыпающейся и обращенной к будущему. В нем живет
потребность в социальной справедливости, в нем смутно
бродят большие «общечеловеческие» мысли о жизни
и мире, в нем живет память о гайдамацкой вольниде
и надежда на лучшее будущее. Большая психическая
устойчивость не мешает ему все же быть человеком бес­
покойным, одним из тех людей, которые стремятся «по­
искать, где это зат�рялась его доля на широком свете».
Как отмечает Г. М. Миронов, «Короленко отразил
в Матвее психологию крестьянина : тягу к земле, стрем­
ление к обособленшо - и тягу к пролетариям - безра­
ботным ; национальную ограниченность, презрение к чу­
жой религии - и глубокое человеческое сочувствие неве215


зучему «инородцу»
Борку ;
застарелое недоверие
к «барину» Нилову, благоговение перед «своей» барыней,
раболепную привычку целовать руку - и неудержим<Усть
в справедливом гневе. И ко всему этому - добрая вера
в человека, доверчивость и щедрость души, благородство
помыслов и моральная чистота» ' ·
Америка производит н а н�го отталкивающее впечат­
ление. Ему странно и страшно, что люди здесь продают
за деньги свои голоса. «Голос дан человеку не для того,
чтобы его продавать», - говорит он с твердым убежде­
нием. Нелепыми кажутся ему американские обычаи
и нравы, и он с недоумением слушает рассказ о любви
американских обывателей к боксу.
« - Ты, Матвей, и представить себе не можешь, как
этот народ любит драться. Как только двое заспорят, то
остальные станут в круг, - кто с трубкой, кто с сигарой,
кто с жвачкой, и смотрят . . . А те сейчас куртки долой, за­
сучат рукава, завертят - завертят руками - и хлоп ! Кто
половчее, глядишь, и засветил другому фонарь . . . И при­
том, больше всего любят б ить по лицу, в нос, или, если
уж не удастся - в ухо».
« - У них много таких обычаев, которых лучше не
перенимать крещеному человеку», - с глубоким убежде­
нием говорит Матвей, выслушав рассказ- об американских нравах.
В повести Короленко ярко показано кичливое высоко­
мерие американских руководителей «общественного мне­
ния», их презрение к другим народам, в частности - к
русским. В окончательную редакцию повести ( 1902) Ко­
роленко ввел характерный диалог между демократиче­
ским русским интеллигентом Ниловым и американским
судьей Дикинсоном. В этом разговоре Нилов испол­
ненными достоинства словами дает отпор высокомерно­
му невежеству американского блюстителя правосудия :
« - А кстати : в том же номере «Дэбльтоунского курь­
ера>> есть продолжение истории нью-йоркского дикаря.
И знаете, оказьшается, что он тоже русский.
В таком случае, сэр, он не дикарь, - сказал Нилов
сухо.
Гм . . . да. . . Извините, мистер Нилов . . . Я, конечно,
1 М и р о н о в Г. М. Капиталистический Запад в творчестве
В. Г. Короленко. - Ученые записки Московского обл. пед. института
им. Н . К. Крупской, т. 82. Труды кафедры русской литературы, вып.
пятый. м., 1 960, с. 1 95.

/16


не говорю о культурной части нации, но до известной
степени, все-таки. . . человек, которьJЙ кусается . . .
- Без сомнения, о н н е кусается, сэр. Н е все газетные
известия верны.
- Однако. . . его поступок с полисмэном Гопкинсом ? ..
- Полисмэн Гопкинс, судя даже по газетам, первый
ударил его по голове клобом . . . Считаете вы его дика­
рем ?
Серый джентльмен засмеялся и сказал :
- О ! Но это немного другое дело. . . Полицейские
этой страны снабжаются клобами для известного употре­
бления. . . И раз иностранец нарушает этот порядок . . .
- М н е очень жаль это слышать от судьи, - сказал
Нилов холодно».
Тот же судья непререкаемо убежден в превосходстве
Америки перед всеми странами мира, но Матвей держит­
ся на этот счет совсем другого мнения. На горделивый
вопрос судьи, понравилась ли ему Америка, он с полной
искренностью отвечает : «А ! чтоб ей провалиться !» - что
в ироническом переводе Нилова звучит так : «Он гово­
рит, что ему нужно время, чтобы оценить все достоин­
ства этой страны, сэр . . . »
На протяжении всего рассказа подчеркивает Королен­
ко тоску Матвея по родине, горячее желание вернуться
назад, в Россию :
« - Назад, на родину ! - сказал Матвей страстно. ­
Видите ли, дома я продал и избу, и коня, и поле . . . А те­
перь готов работать, как вол, чтобы вернуться - и стать
последним работником там, у себя на родной стороне».
Как показывает один из черновых набросков расска­
за, Короленко собирался закончить «Без языка» описа­
нием встречи автора со своими героями в Ч икаго, но он
отказался от этой мысли и нашел для своей повести бо­
лее подходящий конец : Матвей на нью-йоркской приста­
ни с глубокой грустью всматривается в туманную синеву
океана, отделяющего его от далекой родины.
Неудивительно, что когда герой Короленко, русский
правдоискатель из народа, наделенный инстинктивным
стремлением к свободе и справедливости, оценивает аме­
риканскую жизнь, он разражается гневными проклятия­
ми против «медной свободы».
« - Слушай ты, Дыма, что тебе скажет Матвей Ло­
зинский. Пусть гром разобьет твоих приятелей, вместе
с этим мерзавцем Таманиголом, или как его там зовут.
Пусть гром разобьет этот проклятый город и выбранно217


го вами какого-то там мэра" . Пусть гром разобьет и эту
их медную свободу, там на острове . . . И пусть их возьмут
все черти вместе с теми, кто продает им свою душу».
Стремление Матвея к свободе и социальной справед­
ливости стихийно, но не беспредметно. Оно имеет свои
реальные очертания. В основе его лежит утопическое
крестьянское представление о «взыскуемом граде» как об
идеальной деревне. «Такая же, как старая, только гораз­
до лучше . . . »
«Такие же люди, только добрее. Такие же мужики,
в таких же свитках, только мужики похожи на старых ло­
зищан, еще не забывших о своих старых правах и шля­
хетстве, а свитки тоньше и чище ; только дети здоровее
и все обучены в школе, только земли больше и земля ро­
дит не по-нашему ; только лошади крепче и сытее, толь­
ко плуги берут шире и глубже, только коровы дают по
ведру на удой.
И такие же села, только побольше, да улицы шире
и чище, да избы просторнее и светлее, и крыты не соло­
мою, а тесом. . . а, может быть, и соломой, - только но­
вой и свежей».
В этой идеальной деревне есть и писарь, и началь­
ство, и господа. Но «и господа в этих местах должны
быть добрее и все только думают и смотрят, чтобы про­
стому человеку жилось в деревнях как можно лучше».
Капиталистическая действительность сразу разрушает
эту обаят-ельную, но лживую мечту, и в вещем сне некто
огромный, без лица и не похожий на человека, кричит
Матвею : «Глупые люди, бедные, темные люди ! Нет та­
кой деревни на свете, и нет таких мужиков, и господ та­
ких нету, и нет таких писарей. И поле здесь не такое,
и не то здесь в поле родится, и люди иные».
Вместо социальной идиллии Матвей находит в Аме­
рике социальную драму, однако не безысходную, а
в самой себе заключающую возможность ее разрешения.
На митинге безработных перед ним впервые с полной яс­
ностью открывается и смысл социальной драмы капита­
листического общества, и его роль в ней.
М атвей, успевший уже пожить жизнью бездомного
бродяги, бесконечно одинокого в огромном «проклятом
городе», внезапно чувствует , как в нем подни.1\1ается
и вырастает непреодолимое ощущение социальной бли­
зо�ти к голодным людям, чуждым ему по языку, одежде,
привычкам и обьrчаям.
Человек без языка, он начинает понимать смысл речи
218


рабочего оратора на митинге. «В груди Матвея что-то
дрогнуло. Этот человек говорил о нем (о самоубийце),
о том, кто ходит этой ночью по парку, несчастный и бес­
приютный, как и он, Лозинский, как и все эти люди с ис­
томленными лицами. О том, кого, как и их всех, выки­
нул сюда этот безжалостный город."»
Итак, вначале Матвей бунтовал против «проклятого
города», исходя из своей крестьянской утопии об идил­
лической старой деревне. Но эта деревня оказьmается
мечтой и призраком, и протест Матвея получает иное со­
держание. Внутри самого города находятся такие люди,
которые, так же как и Матвей, чувствуют на себе его
гнет и давление. Их протест против «безжалостного го­
рода» принимает форму организованной борьбы, притом
борьбы изнутри, в недрах той же системы. Стоило толь­
ко Матвею оказаться объективно в положении, родствен­
ном трудящимся людям города, как он без слов и разъ­
яснений, «без языка», проникается чувством рабочей
солидарности ; точно так же и рабочие люди Америки,
впервые увидевшие Матвея, чувствуют в нем своего че­
ловека, берут его под свое покровительство, спасают его
от полиции и заботятся о его дальнейшей судьбе. «Без­
жалостный город» порождает нищету и безработицу, но
рядом с этим он порождает и солидарность людей тру­
да, и эта солидарность - такая же мощная сила, как
и самый труд. В этой общей борьбе находит место и не
вполне еще осознанный, темный и наполовину сти­
хийный протест Матвея.
С того момента, как Матвей почувствовал себя чле­
ном огромной семьи людей труда, и начинается в нем
внутренний перелом. В поезде, куда его, собрав деньги,
посадили незнакомые друзья-рабочие, он видит из окна
вагона фермеров, работающих на полях, и сердце его
смягчается. «Теперь он чувствовал, что и ему нашлось
бы место в этой жизни, если бы он не отвернулся сразу
от этой страны, от ее людей, от ее города, если бы он не
осудил в ней сразу, заодно, и дурное и хорошее."»
Капиталистический строй дурен и несправедлив, но
он внутренней логикой своего развития пороЖдает усло­
вия и силы для борьбы с ним. Именно это и бьmо в гла­
зах автора то «хорошее», к правильной оценке которого
он и привел, в конце концов, своего героя.
Как дальше пойдет эта борьба, которая кипит уже
в капиталистическом городе : приведет ли она к ча­
стичным улучшениям или она завершится взрывом ? - на
219


этот вопрос Короленко не дает ответа. Тем не менее он
вносит в рассказ некоторые штрихи, которые показы­
вают, что традиционные американские формы рабочего
движения представляются ему слишком узкими и более
декларативными, чем действенными. Руководители аме­
риканских рабочих ассоциаций, несмотря на склонность
к громким фразам, по существу отличаются большой
умеренностью. Они настроены гораздо менее решитель­
но, чем руководимые ими массы. Таков мистер Гомперс,
искусный оратор и председатель одной из рабочих ассо­
циаций, который держал речь на митинге безработных.
Полиция хорошо знает мистера Гомперса и вполне спо­
койна за него, полисмены уверены, что он в своих словах
никогда «не выйдет из порядка». Но зато его слушатели
выходят из порядка слишком часто, и полиция присталь­
но следит именно за ними, держа наготове свои клобы
(дубинки).
«Пока все в порядке, - а в порядке все, пока дело
ограничивается словами, хотя бы и самыми страшными,
и жестами, хотя бы очень драматическими, - до тех пор
полисмены стоят в своих серых шляпах, позволяя себе
даже знаки одобрения в особенно удачных местах речи.
Но лишь только в какой-нибудь части толпы явится
стремление перейти к делу и «выйти из порядка», - поли­
ция тотчас же занимает выгодную позицию нападающей
стороны. И клобы пускаются в ход быстро, решительно,
для многих с самой прискорбной неожиданностью . . . »
М истер Гомперс при этом взывает к порядку и дисци­
плине, он ни на йоту не нарушает законов своего штата,
равно как и полиция, обрушивая клобы на головы его
слушателей, ничуть не стесняет при этом конституцион­
ной свободы слова.
М истер Гомперс - историческое лицо. Это - Самуил
Гомперс, президент американской федерации труда. Он
в самом деле произносил речь на митинге безработных
в Чикаго 30 августа 1 893 года. Содержание его речи из­
ложено в «Chicago Herald», и перевод этого номера на
русский язык, как говорилось выше, бьm в распоряжении
писателя. Общий характер речи Гомперса и ее соотноше­
ние с настроениями безработной толпы в изображении
Короленко вполне соответствуют исторической правде.
В речи исторического мистера Гомперса (Короленко не
пожелал даже изменить его имя) были очень внуши­
тельные и резкие декларации. «Созидатели огромного
богатства, трудами которых живут трутни и бездельни220


ки, - говорил он, - не должны быть принуждены рабо­
тать через меру один год и выбрасываемы на улицы на
следующий. Никто на свете не может дать решение этого
вопроса, кроме представителей организованного труда».
Зато практические требования были уже значительно
скромнее : они сводились к тому, чтобы государство
предприняло общественные работы, вроде устройства
внутренних дорог и улучшения канализации, и этим заня­
ло безработных. При этом мистер Гомперс, как и у- Ко­
роленко, бьш «вполне в порядке». «Требуйте своих
прав, - говорил он, - но чинным и порядочным образом,
как прилично гражданам и разумным людям ; те, ко­
торые возбуждают вас, ваши злейшие враги». Газета от­
мечает, что речь мистера Гомперса бьша принята до­
вольно хладнокровно. Образ мистера Гомперса, его
фигура, его речь, его газетные интервью после столкно­
вения с полицией - все это подано у Короленко в тонах
вполне ощутимой иронии, в то время как изображение
рабочей толпы проникнуто глубокой серьезностью и на­
стоящим сочувствием.
Разумеется, эти штрихи и детали не дают ответа ни
на вопрос о судьбах капиталистического общества, ни на
вопрос о путях рабочего движения. Но что во всем этом
видна мысль об оппортунистических чертах в американ­
ском рабочем движении, - это не подлежит никакому �о­
мнению, как не подлежит сомнению и то, что, по мысли
автора, русские «стихийные люди», подобные Матвею
Лозинскому, к такой добропорядочной умеренности
и аккуратности уже никак не склонны.
Столкновение Матвея с буржуазно-демократическим
строем - это сложный процесс, который, в конце концов,
завершится ликвидацией в его сознании черт пассивно­
сти, покорности и реакционной утопичности, приведет
к выработке гражданских, государственных понятий
и чувства самоуважения. А его неосознанные, но широ­
кие свободолюбивые стремления найдут соответствую­
щие им социально-политические формы.
Таковы итоги короленковского анализа проблемы
капитализма и буржуазной демократии в 90-х годах.
Сплетение этого вопроса с темой Разина - Булави­
на - Пугачева было, разумеется, отнюдь не случайно.
Короленко ясно чувствовал предгрозовую атмосферу
в России 90-х годов, он ощущал начало конца дворян­
ской эры, рост революционных настроений: в крестьян­
стве. П редчувствие бури и вызывало старые тени Разина
221


и Пугачева. Понимание же ближайшего исхода назре­
вающей бури притягивало внимание к типичным стра­
нам буржуазной демократии, в частности к Америке.
Американская тема наполнялась русским содержанием.
В рассказе русский крестьянин, чтобы войти в орбиту
демократического строя, уезжает из России. Но это лишь
художественный эксперимент. Реально для Короленко во­
прос стояд иначе : демократический строй должен
прийти на русскую почву. Как бы ни велики были успехи
Матвея за ·границей, он все же будет тосковать оттого,
что этих успехов он добился не у себя, в родных Лози­
щах, а на чужбине, он никогда не примирится с тем, что
дети его з абудут язык отцов и перестанут быть рус­
скими.
Эти чувства были хорошо знакомы и самому Коро­
ленко.
Однажды под Лондоном Короленко предложили по­
лушутя-полусерьезно воспитывать своих детей в Англии.
«" .Мне страшно подумать, - писал он по этому пово­
ду, - что моим детям был бы непонятен мой язык, а за
ним - и мои понятия, мечты, стремления ! Моя любовь,
к своей бедной природе, к своему чумазому и рабскому,
но родному народу, к своей соломенной деревне, к своей
стране, которой, хорошо ли, плохо ли, служишь сам.
В _ детях - хочется видеть продолжение себя, продолже­
ние того, о чем мечтал и думал с тех пор, как начал меч­
тать и думать, - и для них хочется своего родного
счастья, которое манило самого тебя, а если горя, то
опять такого, какое знаешь, поймешь и разделишь сам.
А тут - miss с английским языком и манерами". Я ду­
маю, это очень тяжело, это настоящая трагедия отцов
и детей. Да и вообще, очень много трагического в этой
"России за границей"» 1 .
Эту тему трагедии «России з а границей» Короленко
довольно широко разработал в 1 902 году, в отдельном
издании «Без языка». К концу века значительно увеличи­
лось число людей, уезжавших из России в Америку из-за
притеснений царизма, и Короленко в новой редакции
проводит мысль о том, что русские социальные стремле­
ния не могут быть разрешены на чужой почве. В рассказе
мелькают разговоры о «секте Лео Толстого», о росте
цифры переселенцев из России, и именно в это время Ни­
лов, эмигрировавший в Америку из идейных побуждеI К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма,

222

т.

1 , с. 79.


ний , решает вернуться обратно на родину, откуда он по­
лучил какие-то важные «последние известия» (гл.
XXVIII). Нужно думать, что это были известия об
аграрных волнениях 1 902 года. На уговоры остаться он
отвечает : «Нет, не могу. . . Тянет, понимаешь . . . »
Среди людей, с которыми Короленко встречался
в годы ссылок, были русские «американцы», уехавшие
в сво� время из России для устройства на американской
земле русских социалистических коммун. Потом они вер­
нулись на родину для участия в русском освободитель­
ном движении. Среди них был Иван Логгинович Линев,
в котором даже по созвучию имен угадьmается прототип
Нилова. Короленко рассказал о Л иневе в четвертой кни­
ге «Истории моего современника». Люди, подобные Ни­
лову-Линеву, были выкинуты «на раздорожье» и выну­
ждены искать истину «вне связи со своим народом», но
и «на раздорожье» они думали о его освобождении, о его
исторической судьбе.
« . . ,Только здесь чувствуешь всем сердцем и сознаешь
умом, что наш народ, темный и несвободный, - все-таки
лучший по натуре из всех народов ! Это не фраза и не
славянофильство. Нам недостает свободы, и мы ее до­
стойны», - такое восклицание вырвалось у Короленко
в письме из Ч икаго от 1 5/27 августа 1 893 года 1 . Эта
мысль лежит в основе американских рассказов Королен­
ко и связьmает их со всеми предыдущими и последующи­
ми его произведениями.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

С осени 1 895 года Короленко был целиком погружен
в Мултанское дело. Его вмешательство в это дело, как
известно, завершилось полной победой, спасением
дважды обвиненных крестьян-удмуртов. Ритуальный
процесс конца XIX века, предвестник знаменитого дела
Бейлиса, бьш стараниями Короленко и небольшой
группы работников адвокатуры блестяще скомпромети­
рован. Была обнаружена грубая полицейская фальсифи­
кация, лежавшая в основе этого дела ; изуверское обвине­
ние, выдвинутое против целого народа, оказалось гряз­
ной клеветой.
Для Короленко участие в этом процессе было органи1 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма,

223

т.

1, с. 1 09.


ческим продолжением борьбы с «диктатурой дворян­
ства», с коррупцией суда, с мужиконенавистничеством,
с крепостнической клеветой на народную массу, безраз­
лично - русскую или инородческую. «Я бьш убежден
в том, что среди народа, давно живущего одною жизнью
с народами земледельческой культуры, не может быть
человеческих жертвоприношений. Что такого рода обви­
нения всегда являются плодом темного предрассудка,
поддерживаемого сознательной злонамеренностью. Что
для суда просвещенной страны позорно поддаваться это­
му предрассудку и ставить такие дела, как было бы по­
зорно восстанавливать средневековые процессы о ведь­
мах», - так объяснял он впоследствии смысл своего
участия в этом судебном деле. Общественный эффект
М.ултанского дела должен бьш вполне удовлетворить
Короленко : «Вердикт присяжных сказал ясно : нет, на­
родная, хотя бы и инородческая, масса - не канниба­
лы. Она лучше, чем вы ее считаете, при всей ее тем­
ноте и бесправии. Но ваш. суд гораздо хуже, чем вы ду­
мали, - он пошел назад, в сторону покровительства пред­
рассудку, подлогам, истязаниям, инквизиционному про­
цессу» ' ·
Н е менее важен был для Короленко и другой резуль­
тат оправдательного вердикта : он разрушал искусствен­
но созданное предубеждение против удмуртов у окру­
жающего их русского крестьянского населения.
Короленко, таким образом, имел все основания тор­
жествовать полную победу. Но это торжество было, од­
нако, отравлено. Прежде всего Мултанское дело вскрыло
ту нравственную атмосферу русского общества, при ко­
торой становились возможными подобные процессы.
Оно показало, что мужиконенавистничество зашло го­
раздо дальше официальных сфер, что оно охватило
и значительную часть либеральной интеллигенции. «Еще
недавно у нас было в моде «народолюбие». Теперь лю­
дям, «разочаровавшимся в народе», имя легион», - писал
Короленко в 1 897 году 2. Тема «Художника Алымова» тема «ссоры с меньшим братом» - получила для Коро­
ленко особую силу именно в связи с Мултанским делом.
Если главный герой рассказа, несмотря на свое разочаро­
вание, не способен бьш порвать связь с народом, то дру1 «0 суде, о защите, о печати (по поводу одной книги)». - Русское
богатство, 1 9 1 3, No 8, с. 278 - 290.
2 Русское богатство, 1 897, № 1 1, Новые книги, с. 28.

224


гие шли на это с легким сердцем, чуть ли не с чувством
облегчения. В заключительной главе «Художника Алы­
мова>> звучат прямые отголоски Мултанского дела. На
одной из волжских пристаней возвращающаяся с какого­
то съезда компания ведет разговор «об одном громком
деле, сильно занимавшем общественное мнение». П о-ви­
димому, все были согласны с клеветническими обвине­
ниями, «оппонировал только один голос, что-то мне
смутно напоминавший.
Вспомните холеру ! - кричали одни.
Вспомните убийство колдунов !
Знаем мы вашего меньшего брата !
Бросьте, господа, давайте в карты !»
«Черт знает, как легко верят теперь всякой нелепости,
если она касается мужика», - с горечью восклицает ху­
дожник Алымов.
Мултанское дело появилось в атмосфере мужиконена­
вистничества не только официозного, но и интеллигент­
но-либерального. Об этом прямо сказано в одном из
черновых набросков к «Художнику Алымову» устами то­
го же героя. «Да, темнота ужасная, а бесправие еще
ужаснее. Но всего ужаснее эта чисто инквизиционная ат­
мосфера. Помните о «ссоре с меньшим братом». Прежде
стукали лбом, теперь нет той чудовищности, которой бы
не поверило образованное общество, если дело идет
о мужике. Вы поверите, с тех пор, как я взялся за это де­
ло, меня засыпали письмами, в том числе ругательными,
есть даже и на либеральной подкладке : - Разве вы, г-н
Алымов, вы, знаток нашего мужика, не понимаете, какая
это скотина. И разве вы не видите, что, опровергая это
изуверство, вы расшатываете еще один, лишний аргу­
мент в пользу чтений с туманными картинами".» I
Мултанское дело было выиграно, но «инквизицион­
ная атмосфера» осталась, охватив не только прокуроров
и судей, но и либеральных сторонников <«пений с ту­
манными картинами». Задача прямой защиты народа,
хотя бы в пределах элементарной юридической справед­
ливости, должна б ыла в этих условиях встать перед Ко­
роленко как дело самой первоочередной важности, как
дело необычайно трудное, ответственное, но зато прежде
всех других дел нужное, даже гораздо более нужное, чем
те общественные дела, за которые сам Короленко брался
до этого времени.
1 К о р о л е н к о В. Г.

8

Г. А. Бялый

Полн. собр. соч. (посмертное), т. 1 5, с.

225

225.


Вся обстановка Мултанского дела ошеломила Коро­
ленко. В состоянии сильного нервного потрясения он
пережил глубокий нравственный кризис, по остроте
своей превосходивший тот кризис 1 882 года, который
определил его жизненный и писательский путь примерно
на полтора десятка лет. Совсем не склонный к «испове­
дям», Короленко нигде, к сожалению, подробно не рас­
сказал о тех мучительных сомнениях, которые он пере­
жил в это трудное для него время. Только в одном
письме к своему брату Иллариону он отчасти приоткрыл
завесу, скрывавшую от нас сущность его тогдашних
переживаний.
В этом письме, написанном 24 января 1 897 года, Ко­
роленко характеризует свое состояние как «чрезвычайное
недовольство собой, работой . . . всею своей жизнью за по­
следние годы». «Может быть, пройдет этот кризис и не
без пользы : много я понял своих ошибок, которые,
в мрачные минуты, казались мне просто преступными, пишет он. - Правда, поправлять все это нелегко. Нужно
многое изменить и в своей жизни и в своем отношении
к жизни. А между тем , менять трудно». Брат, как В!ЩНО,
советовал Короленко оставить обременительную для не­
го редакционную работу в «Русском богатстве». На это
Короленко не соглашается. «Ведь . все-таки, - пишет он, ­
это дело хорошее, нужное, да и нужно, наконец, свои
силы пристроить во что-нибудь, что станется, когда силы
уйдут. Но только нужно также и жить, и присматривать­
ся к жизни, и участвовать в ней. Мне стало страшно, ког­
да я, оглянувшись, увидел, что целых десять лет я только
сражался с мелочами и «описывал», почт� совсем не жи­
вя. Это, чисто репортерски-писательское отношение ко
всему - ужасно. Я заменял жизнь суррогатами, инстинк­
тивно кидаясь на боевую часть литературы, но это все­
таки не замена . . . » « . . . Если удастся на этот раз выбиться
вполне, - пишет он в заключение, - то уже не повторю
прежних ошибок. Буду надеяться, что удастся, - и тог. да, может быть, буду благодарен этому острому кри­
зису. Подкрадывался он уже давно, но я его плохо созна­
вал» 1 .
Трудно с полной определенностью выводить из этих
беглых и взволнованных строк вполне бесспорное 3акJ1ю­
чение о причинах и сущности кризиса 1 897 года. Во вся1 К о р о л е н к о В. Г. Собр. соч. в 1 0-ти т., т. 1 0, с. 268 - 269.
226


кo:vi случае ясно одно : прежняя деятельность Короленко
за последние десять лет представляется ему теперь слиш­
ком мелкой, недостаточно боевой ; его прежнее отноше­
ние к жизни оценивается как «писательски-репортерское».
Вряд ли, говоря о десяти годах, Короленко имел в виду
годы 1 895 и 1 896. ушедшие на работу . по Мултанскому
делу. Остается, следовательно, период с 1 885 по 1 895
год, то есть первое десятилетие после возвращения из
ссылки. Ссьшьного периода переоценка также, следова­
тельно, не коснулась. А за десятилетие 1 885 - 1 895 у Ко­
роленко, действительно, ушло много сил, как он выра­
жается, на борьбу с мелочами. Кампания против
Дворянского банка, против дворянских хищений, коррес­
понденции о мелких, хотя и не лишенных характерности,
фактах местной жизни - это, очевидно, и есть те «мело­
чи», которые писатель имеет в виду. Работа на голоде,
разумеется, сюда относиться не может.
Мы видели, что Короленко обладал замечательной
способностью показывать мелкие частные факты как от­
ражение больших общих явлений социальной жизни и го­
сударственной политики. Интересы народа и при «борьбе
с мелочами» всегда стояли у него в перспективе. Но
именно в перспективе. Ни борьба с дворянскими хище­
ниями, ни разоблачение проделок нижегородских «пом­
падуров» - все это не было прямой и непосредственноil
защитой народа. Мултанское дело с особенной нагляд­
ностью должно было показать ему необходимость этой
прямой защиты бесправного народа, безнаказанно обви­
няемого и оклеветанного властью при почти сочувствен­
ном попустительстве либерального общества. Прямым
спасением сотен крестьянских семейств от голодной
смерти и прямой защитой народа от крепостнических об­
винений была и работа Короленко· в голодном году. Тог­
да народ обвиняли в пьянстве, в безделье и попрошайни­
честве, теперь - в дикости и человеческих жертвоприно­
шениях. Это была высшая точка той же линии.
Работа Короленко в голодном году подготовила уча­
стие его в Мултанском процессе. Говоря о том, что кри­
зис «подкрадывался уже давно», Короленко, возможно,
и связывает начало перелома, вызванного Мултанским
делом, с впечатлениями и уроками «голодного года». За
голодным годом последовал «холерный год» с новым
взрывом антинародной клеветы. Однородные впечатле­
ния накапливались, слагались воедино, требовали прямо­
го вмешательства ; кризис «подкрадывался» со дня на

8*

227


день, а Мултанское дело, очевидно, послужило послед­
ним толчком . По сравнению с такими общественными
выступлениями Короленко, как кампания «голодного го­
да», и в особенности Мултанское дело, вся прежняя его
общественно-публицистическая работа вполне могла ему
представиться «борьбой с мелочами».
Гораздо труднее истолковать слова Короленко о «ре­
портерски-писательском отношении к жизни». Возможно,
что они относятся также к общественной его работе : пи­
сатель упрекает себя в том, что он лишь откликался на
факты общественной несправедливости словом публици­
ста, не вмешиваясь в жизнь лично, прямо и непосред­
ственно. Но, может быть, однако, что переоценка про­
шлой деятельности зашла еще дальше. Невольно возни­
кает предположение, не звучит ли в этих словах
Короленко и осуждение его беллетристической работы не характера и направления ее, а самого стремления
«описывать» жизненные явления. Короленко как · будто
сожалеет о силах, которые он потратил на художествен­
ное творчество, вместо того чтобы употребить их на не­
посредственное «вмешательство в жизнь» (« . . . я только . . .
«описывал», почти совсем не живя»).
В самом начале своей деятельности Короленко едва
не отказался от художественного творчества под влия­
нием «туманностей Златовратского». В пору раннего
увлечения народническими идеями померкла его юноше­
ская мечта стать писателем. «Стоит ли, в самом деле, ес­
ли даже Пушкины, Лермонтовы, Некрасовы знаменуют
собою только крупные маяки на старом пройденном пу­
ти . . . Придет время, и оно, казалось, близко, когда станет
«новое небо и новая земля», другие Пушкины и другие
Некрасовы. Содействовать наступлению этого прише­
ствия - вот что предстоит нашему поколению, а не по­
вторять односторонность старой культуры, достигшей
пышного, но одностороннего расцвета на почве неспра­
ведливости и рабства» (ИМС, кн. 2, ч. 4, гл . Х).
Эти настроения были преодолены в результате кризи­
са 1 882 года. Возможно, что спустя пятнадцать лет они
вновь дали о себе знать уже на иной базе. Л итература,
очевидно, вновь предстала перед ним как слишком «мир­
ное» занятие, отвлекающее силы 0·1 ненuсредственной
жизненной борьбы.
Так, гипотетически правда, намечается содержание
кризиса 1 897 года, действительно очень глубокого по си­
ле переоценки писателем пройденного им большого ли228


rературного и общественного пути. Каковы же б ыли ре­
зультаты этого кризиса ?
Общественная деятельность Короленко в ХХ столе­
тии позволяет усмотреть следы охарактеризованной вы­
ше переоценки. «Борьба с мелочами» отходит на задний
план. Общественная борьба Короленко становюrся ис­
ключительно яркой и напряженной. Даже беглый пере­
чень главнейших его выступлений пос.пе 1 897 года убе­
ждает в этом. В 1 898 году еще продолжается полемика
по Мултанскому делу : Короленко разоблачает изувер­
ские выступления церковников («По поводу доклада
свящ. Блинова» и «Из Вятского края» 1 ).
В 1 899 году начинается уже столь характерная для
позднего Короленко борьба со смертными казнями, впо­
следствии перешедшая в яркую и энергичную защиту осу­
жденных революционеров. Короленко вмешивается
в дело осужденного чеченца Юсупова и добивается от­
мены смертного приговора z. В 1 902 году он предприни­
мает защиту крестьян, участников аграрных волнений
в П олтавской губернии ; на его квартире собираю,·ся
подсудимые крестьяне и при его участии организуются
совещания защитников. В 1 903 году Короленко в связи
с еврейским погромом в Кишиневе выезжает на место
происшествия ; он вывозит оттуда начерно набросанный
знаменитый очерк «Дом № 1 3», разоблачающий погром­
ную «политику» властей (вышел отдельным изданием
в 1 905 г.). Борьба Короленко с еврейскими погромами
достигает особенной силы в 1 905 году. Для борьбы с го­
товившимися погромами Короленко отправлялся на ба­
зары и, вмешавшись в гущу толпы, подстрекаемой чер­
носотенцами, произносил речи, разоблачавшие происки
черносотенцев и полиции.
К 1 906 году относится знаменитое выступление Коро­
ленко в защиту украинских крестьян против руководите­
ля карательной экспедиции, жестокого истязателя Фи­
лонова. Короленковское «Открытое письмо статскому
советнику Филонову», последовавшее вслед за тем убий­
ство Филонова, подложное посмертное «письмо» Фило­
нова, привлечение Короленко к следствию по делу о под­
стрекательстве к убийству - все это вызвало травлю
писателя в реакционной печати и даже с трибуны Госу1 Русское богатство, 1 898, № 9 и 1 0.

2

См. корреспонденцию Короленко в «СПб. ведомостях», 1 899,
№ 1 1 1.
229


дарственной думы 1 . Полтавские рабочие взяли Королен­
ко под свою защиту и поставили у его дома вооружен­
ную охрану 2.
В 1 9 1 0 году появляется « Бытовое явление» - гневный
памфлет Короленко против массовых «судебных»
убийств революционных рабочих, крестьян и профессио­
нальных революционеров. Сюда же относятся его очерк
«Черты военного правосудия» и ряд статей, связанных
с ними («Дело Глускера» - 1 9 1 0 г., «К чертам военного
правосудия», «Еще к чертам военного правосу­
дия» - 1 9 1 1 г.). Эти очерки изобилуют реальными факта­
ми, эпизодами, примерами царского военного «право­
судия». В числе приговоренных к смертной казни, в за­
щиту которых поднял свой голос Короленко, был и
М . В. Фрунзе.
Сюда же можно отнести и потрясающие разоблаче­
ния тюремных порядков, истязаний, которым подверга­
лись заключенные в тюрьмах («Истязательская оргия»,
«Ликвидация псковской голодовки», «0 «России» и о ре­
волюции» - 1 9 1 1 г.), пыточной практики в обиходе цар­
ского «правосудия» («Любители пыточной археоло­
гии» - 1 905 г., «Русская пытка в XIX в.» - 1 9 1 2 г . ) . Этот
вопрос Короленко собирался даже осветить исторически,
намереваясь написать специальную работу под назва­
нием «Страна пыток» - об истории пыток в России, офи­
циально отмененных еще в XVIII веке, но фактически
процветавших на протяжении всей истории самодержав­
ного режима.
В 1.9 1 1 году, в связи с подготовкой дела Бейлиса, Ко­
роленко пишет обращение «К русскому обществу (По
поводу кровавого навета на евреев)», в 1 9 1 2 году уча­
ствует в совещании юристов и общественных деятелей,
посвященном близкому процессу, в 1 9 1 3 году присут­
ствует на суде в качестве корреспондента. За одну из
своих корреспонденций («Господа присяжные заседате­
ли»), вскрывавшую подтасовку состава присяжных, Ко­
роленко был привлечен к судебной ответственности.
Так продолжал Короленко борьбу против реакцион­
ной шовинистической политики самодержавия, борьбу,
которую он так успешно начал еще в 90-е годы защитой
I Подробности о травле Короленко в связи с делом Филонова см.
в моей статье «В. Г. Короленко в борьбе с самодержавием». - Резец,
1 936, № 23.
2 Сведения об этом имеются в тетради Короленко, озаглавленной
им «К делу Филонова». См. Избранные письма, т. 2, с. 24 1 .

230


удмуртских крестьян на Мултанском процессе. Приба­
вим к перечисленному выше многолетнюю борьбу писа­
теля с произволом царской военщины, с самоуправными
насильническими нравами, процветавшими и культиви­
ровавшимися в офицерской среде. В ряде статей, напи­
санных в 1 899 - 1 9 1 2 годы и объединенных в марксовском
«Полном собрании сочинений» в особый цикл «Честь
мундира и нравы военной среды», Короленко рассказал
о вопиющих беззакониях, насилиях и даже убийствах,
учиненных «людьми в мундирах» над беззащитными
обывателями, над работниками прессы. Общественное
значение этих статей было очень велико : они были пря­
мо и резко направлены против властной, замкнутой
и тщательно оберегаемой от критики привилегированной
корпорации.
Эти выступления, приведенные здесь в беглом пере­
чне, действительно превосходят по остроте, размаху
и силе все прежние, не исключая даже работы в го- .
лодный год и Мултанского дела. Все они вполне отве­
чают тому требованию «вмешиваться в жизнь», которое
Короленко поставил себе в 1 897 году. Это было в самом
деле непосредственное, личное вмешательство в события,
иногда не осложненное даже публицистическими высту­
плениями, как, например, защита участников аграрных
волнений в 1 902 году. В публицистической же работе
обличение самодержавных порядков, мужиконенавистни­
чества, шовинизма, неправосудия, произвола и страшных
насилий сопровождалось защитой жертв царизма и за­
канчивалось часто спасением десятков человеческих жиз­
ней. Все эти публицистические выступления имели широ­
кий общественный резонанс. Теперь Короленко не мог
бы себя обвинить в «репортерстве», в пристрастии
к «борьбе с мелочами» и в отрыве от жизни.
Так вырисовываются непосредственные результаты
кризиса в 1 897 году в области общественной деятельно­
сти Короленко. Что касается художественной, беллетри­
стической работы Короленко, то она, разумеется, не пре­
кратилась. Стремление «описывать» было слишком
органично для Короленко, чтобы прекратиться в резуль­
тате даже решительной переоценки. Но все же следы
влияния кризиса можно, думается, обнаружить и в его
беллетристической деятельности. Здесь прежде всего
обращает на себя внимание увеличение удельного веса
очеркового жанра в соотношении с собственно беллетри­
стическим. Очерки «У казаков» ( 1 90 1 ), «Наши на Дунае»
231


(1 909), «В Крыму» ( 1 9 1 1 ), «Турчин и мы» ( 1 9 1 3) непо­
средственно восходят к материалам записных книжек Пи­
сателя. Эта работа требовала, разумеется, меньше вре­
мени и творческих усилий, чем работа чисто беллетристи­
ческая, художественная ; она менее отвлекала Коро.1енко
от участия в общественной борьбе. Обращаясь же к бел­
летристическим работам Короленко, мы замечаем воз­
вращение старых, уже ранее разработанных тем и сюже­
тов. Появляется, на первый взгляд неожиданно, серия
поздних сибирских рассказов ( «Марусина заимка» 1 899 - 1 903, «Государевы ямщики», «Мороз», «Последний
луч» - 1 90 1 , «Феодалы» - 1 904) ; с сибирскими сюжетами
писатель расстался уже в 80-х годах. Беллетристическая
работа Короленко п итается, таким образом, старыми,
уже ранее пережитыми художественными впечатлениями,
а в значительной степени и старыми набросками в тетра­
дях периода ссылки. Так, зерно сюжета «Марусиной за­
имки» заключено еще в черновой редакции «Соколинца» ;
устанавливается таким образом тождество главного ге­
роя «Соколинца» со Степаном из «Марусиной заимки» 1 .
На разрозненных листках сохранились ранние записи не­
скольких эпизодов, составивших содержание « Госуда­
ревых ямщиков» (споры в избе, поездка на лодке , ночев­
ка на острове). Там же рассказывается о встрече автора
со стариком Авдеевым, потомком ссыльного рода
Чернышовых. Этот эпизод лег в основу рассказа «По­
следний луч». Вполне новой работой последнего перио­
да, работой глубокого идейного замысла, является лишь
повесть «Не страшное» ( 1 903). Что касается «Истории
моего современника», то это, разумеется, одно из самых
значительных созданий Короленко, но это, во-первых, не
беллетристика в собственном смысле слова, во-вторых,
это опять-таки воскрешение пережитого и передуманного
и, в-третьих, это как бы отчет старого писателя перед
своей аудиторией, перед потомством, по своим побужде­
н иям и идеям во мног ом вытекающий, как увидим ниже,
из той же потребности разобраться в своем прошлом,
какой были порождены и раздумья 1 897 года.
Еще одно обстоятельство обращает на себя внимание
при взгляде на позднюю беллетристику Короленко : все
1 «Так и ушли», - говорит в черновике «Соколшща» рассказч ик.
«С Д-ным уже за морем расстались, - случай такой 1Jышел. Встрети:ш
мы тут двух баб, 1Jместе пошли, Д- 1 1 уже в Ростове обсудился, а я
в И рб . Екатер. окр. судом сужден . С бабой я на одно и м я показался.
Теперь в месте живем».

232


последние рассказы раз рабатывают только обществен­
ную тематику, посвящены только социальным вопросам.
Проблемы общефилософские, научные, эстетическ11е не
проникают так властно в его творчество, как это было
прежде. Ничего аналогичного «Слепому музыканту» или
рассказу «Ночью» Короленко больше не пишет. Очевид­
но, разработка таких, условно говоря, «отвлеченных»,
«нейтральных» тем его уже не привлекает.
Больше того, почти все художественные произведения
Короленко последнего периода посвящен ы, по существу,
одному вопросу, или, точнее говоря, одной совокупности
вопросов, связанных с историческими судьбами России.
Назревшая потребность преобразования России, русское
самодержавие как пережиток отживших государственных
форм, пути борьбы с ним, историческая роль русского
крестьянства в освободительном движении, его давняя
борьба с «государственным укладом», его прошлое и бу­
дущее - таков, примерно, круг вопросов, который по­
разному, в разных связях и отношениях волнует Коро­
ленко на всем протяжении рассматриваемого периода от последних лет XIX века до первых годов великих ре­
волюционных потрясений.
Письмо Короленко от 24 января 1 897 года, в котором
он излагает сущность переживаемого им кризиса, посла­
но было адресату из кустарного села Вачи. В самый раз­
гар своего критического периода Короленко отправился
в Вачу и Павлово для новых наблюдений над работой
кустарей, для уточнения и разрешения вопроса о так на­
зываемой «самобьпности» кустарного строя, артельного
начала и т. д. В это же время он возобновил работу над
«Павловскими очерками», предполагая выпустить их от­
дельной книжкой. Эта работа не была для Короленко
средством отвлечься от тягостных мыслей об ошибках
прошлой деятельности. Напротив, она вполне гармони­
ровала с новым его настроением. Сообщая брату в цити­
рованном выше письме об этой работе, Короленко заме­
чает : «Теперь я и сам кое-что додумал по этому
предмету, да и приходится ко времени : 11у:;1с1ю разобрать­
ся в этих вопросах» . (Курсив мой.
Г. Б. ) Выше мы
говорили о том, что это были за вопросы. Это были
вопросы о путях экономического развития России, о том,
что же, в конце концов, явится основой дальнейшего дви­
жения страны : · предполагаемые ли «оплоты» народной
«самобытности» в виде кустарных артелей и общин И.!1И
же машина и фабричное производство.
-

233


Характерно , что в решительный момент оценки всей
прошлой жизни именно этот вопрос, один из самых
кардинальных вопросов народной жизни, как раз и <<При­
шелся ко времени». Это показывает, что писателю хоте­
лось заново разобраться не только в практической, но
и в теоретической стороне своей деятельности. Стремле­
ние это не осталось безрезультатным. В первой редакции
«Павловских очерков» Короленко еще отстаивает ар­
тельный принцип, а спустя несколько дней после написа­
ния цитированного письма, именно 4 февраля, он, как об
этом говорилось в своем месте, продумав целую ночь,
встал на рассвете и «подсел к столу, чтобы набросать все
это в книжку и выбросить из головы и сердца». Таким
образом, только начав критически пересматривать
прежнюю свою практику и прежние взгляды, Короленко
сразу же отказался от одной из наиболее устойчивых
своих иллюзий народнического толка.
Еще в 1 893 году Короленко предпринял шаги, чтобы
даже формально вьщелить себя из народнического лаге­
ря, не желая смешиваться с его правым крылом . Он рас­
сказал об этом много лет спустя в одном из писем к
А . В. Пешехонову. «Я когда-то очень горячо в присут­
ствии Успенского, Южакова и Михайловского доказы­
вал, что самое слово «народничество» до того засижено
«Неделей», Юзовым да даже и В. В (оронцовым) , что
лучше было бы от него отказаться. Тогда С. Н. Южа­
ков возражал, что слово хорошее и отдать его жал­
ко, но Николай Константинович ( Михайловский) согла­
сился и вскоре в заключение полемики с В. В. на страни­
цах «Русского богатства» заявил от имени своего, моего
и Гл. Ивановича Успенского, что мы готовы лучше от­
ступиться от клички, чем нести ответственность за благо­
глупости «правого крыла» народничества» 1 .
Михайловский сделал это заявление несколькими как
бы вскользь брошенными фразами в статье «Русское от­
ражение французского символизма» , помещенной во вто­
ром номере «Русского богатства» за 1 893 год, не -прида­
вая им сколько-нибудь программного характера 2. Это
1 Письмо
А. В. Пешехонову
· от 1 сентября J 904 г. - Архив
В. Г. Короленко, копировальные кннги писем.
2 «Г. Мережковский сделал мне великую честь, поставив меня ря­
дом с такими писател ями, как Гл. Успенский и В. Г. Короленко. Я ду­
маю, однако, что до известной степени, самым характером моей ра­
боты, эта честь мною заслужена, и считаю себя вправе говорить не
только от своего имени, по крайней мере, по одному пункту. Дело не

234


заявление приобретает, однако, большой интерес исклю­
чительно потому, что оно было сделано в результате
прямого воздействия Короленко, по его именно почину.
При всем своем уважении к Михайловскому Короленко
не склонен был всецело следовать за ним.
Перерабатывая «Павловские очерки» и отвергнув при
этом народнический артельный принцип, Короленко, как
мы помним, пришел к выводу о сравнительной выгоде
для народа фабричного производства перед кустарным.
Он сделал, следовательно, новый шаг в сторону отхода
от народнического понимания капитализма как упадка,
регресса. А в 1 897 году, когда шла работа над «Павлов­
скими очеркамю>, именно этот вопрос, вопрос о капита­
лизме, бьm предметом борьбы между народничеством
и молодым русским марксизмом.
Совершенно очевидно, что позиция Короленко по от­
ношению к марксизму не могла б ыть тождественна с по­
зицией Михайловского и вообще группы «Русского бо­
гатства», в которую входил и сам Короленко. 27 янва­
ря 1 898 года Короленко писал своему старому другу
В. Н . Григорьеву : «У нас в редакции я и Ник. Фед. <Ан­
ненский) составляем некоторый оттенок, стоящий ближе
к марксизму. Явление, во всяком случае, живое и инте­
ресное. Несомненно, что они <марксисты) вносят свежую
струю, даже своими увлечениями, и уж во всяком случае
заставляют многое пересмотреть заново» 1 .
Итак, никакой враждебности п о отношению к марк­
сизму у Короленко не было, б ыла скорее радость по по­
воду появления «живого и интересного» направления.
А слова его о том, что марксисты «заставляют многое
пересмотреть заново», намекают также и на то, что
его собственный пересмотр «артельного» принципа про­
изошел, по всей вероятности, не без влияния марксизма.
Стоя на такой позиции, Короленко не мог, разумеет­
ся, сочувствовать ожесточенной борьбе с марксизмом
«Русского богатства».
В 1 896 году Короленко в качестве редактора белле­
тристического отдела «Русского богатства» отклонил
рассказ И. И. Сведенцова-Ивановича, направленный пров словах, не в названии, - «что имя ? - звук пустой», - но мы не мо­
жем принять кличку «народников», и не по существу, а просто потому,
что слово это слишком захватано и в него нередко вкладывается
смысл, с которым мы имеем мало общего» (Русское богатство, 1 893,
No 2, с. 62, 2-я нум.).
I К о р о л е н к о В. Г. Собр. соч. в 1 0-ти т" т. 1 0, с. 275.
235


тив марксизма. При этом он писал автору : «Без всякого
сомнения, очень многие и именно лучшие из них (марк­
систов) стали бы горячо протестовать против взглядов
и выводов, которые Вы влагаете в уста Вашего героя.
Нельзя также закрывать глаза и на то, что их ряды по­
полняются далеко не одними квиэтистами и индиффе­
рентными свидетелями исторического процесса. При­
знать хотя бы философский детерминизм - не значит
еще стать фаталистом. Признать наступление капитали­
стической эры совершившимся фактом - в такой же мере
не значит помириться со всеми ее последствиями, - как
признание (вместе с В. В. Воронцовым) бессилия капита­
лизма в России не знам�нует непременно прогрессивных
взглядов и радикализма. Вообще же (говорю теперь за
себя) - я лично считаю вопрос этот - вопросом о факте,
а не о принципах, и полагаю, что в русской жизни най­
дется много такого, с чем следует бороться прежде, чем
с марксистами» 1 .
Здесь Короленко не только заявляет себя противни­
ком той борьбы с марксизмом, которая велась на стра­
ницах «Русского богатства» , но попутно опровергает
и ходячие народнические вьmады против марксизма (фа­
тализм, апологетика капиталистической эры и т. п.).
Большой интерес представляет и многозначительная его
приписка : «говорю теперь за себя», свидетельствующая
именно об особой его позиции внутри редакционного
коллектива «Русского богатства».
В 1 899 году Короленко поместил в «Русском богат­
стве» статью «0 сложности жизни», в которой уже не­
посредственно от своего имени высказался по многим
вопросам, поднятым русскими марксистами. Короленко
в этой статье очень далек от понимания истинного со­
держания и сущности марксизма. Он подчас приписывает
марксизму взгляды и тенденции так называемых ле­
гальных марксистов. Он с оттенком полемики выдвигает
то положение, что если судьбы, положим, кустарного
производства уже решены , так сказать, в последней ин­
станции, то это еще не предрешает вопроса о судьбе ка­
ждого отдельного явления в данный момент ; между тем,
ни один подлинный марксист вовсе и не стал бы отри­
цать необходимость анализа и исследования каждого от­
дельного случая и факта. Он еще склонен оставить от­
крытым и такой вопрос : «в том «новом», что несет с со1 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма,
236

т.

3, с. 1 0 5 - 1 06.


бой все усложняющаяся жизнь, уце;1еют ли существенные
черты общины или она потонет ? Вынесет ли ее поток не
вполне еще разложенной и способной принять участие
в дальнейшем разви1 ии , - и_1и балласт исторических
пережитков потянет ее, перегруженную и ветхую сlадью,
ко дну гораздо раньше ?» П равда, самая постановка это­
го вопроса, тон и форма, в какой этот вопрос ставится,
очень далеки от традиционной народнической идеализа­
ции общины, но все-таки этот вопрос для Коро.1енко еще
не вполне решен.
Однако, несмотря на все черты народнических взгля­
дов, многое выделяет статью Короленко из общего по­
тока народнической публицистики 90-х годов. Прежде
всего, он признает развитие капитализма в России совер­
шившимся и совершающимся фактом, он признает этот
факт явлением про1 рессивным. Далее, он , правда,
в очень деликатных тонах, но все же решите.1ьно осу­
ждает старых народников, остановившихся в раздумье
перед капитализмом , этим «загадочным международным
джентльменом» с <<плутовато бегающими глазами» , он
считает утопичным и наивным их стремление получить
сокровища «промышленного гения» без данной его исто­
рической оболочки, то есть без развития капиталистиче­
ских отношений. «Допускаем охотно, - пишет он, - что,
по разным условиям данной эпохи, раздумье русского
мыслящего человека продолжалось , быть может, не­
сколько дольше , чем следовало бы, и если бы оно про­
длиJiось еще , - мыслящий русский человек рисковал, по­
жалуй , обратиться в соляной столб на распутьи россий­
ского прогресса. П оэтому, было не бесполезно разбудить
его и указать на то, что пока он раздумывал, - не только
сомнительный джентльмен успел разложить свой багаж,
но и собственные Киты Китычи запаслись, кроме «ору­
дий промышленного прог ресса» , еще крючками и отмыч­
ками самого новейшего фасона». Он вполне оправды­
вает , следовательно, и борьбу марксистов с «мЬ1слящим
русским человеком», потому что именно марксистов
имеет он в виду , когда говорит о тех людях, которые
старались разбудить впавшего в раздумье «мыслящего
человека», то есть народника.
Общую формулу своих социальных взглядов он выра­
жает здесь так : «Дорог «человек», дорога его свобода,
его возможное на земле счастие, развитие, усложнение
и удовлетворение человеческих потребностей». Он за­
являет далее , что по этому основному для него пункту,
237


по вопросу о «человеке» и «человечности», - «все мы со­
юзники». Здесь обнаруживается резкое расхождение Ко­
роленко с Михайловским. В то время как Михайловский
в том же журнале и в том же году приписывал марксиз­
м у пренебрежение к человеку, игнорирование личности,
приписывал марксизм у теорию равнодушия к человеку
и «любви к дальнему», объединяя в этом марксизм
и н ицшеанство, - в это самое время Короленко искал со­
юза с марксизмом, в известных пределах, разумеется, именно на почве «человека» и «человечности» 1 .
О том, что Короленко в его отношениях к марксизм у
не б ыл солидарен с Михайловским и что его расхожде­
н ие отразилось, в частности, и в статье «0 сложности
ЖИЗНИ » , - об этом ОН сказал сам в 1 905 году в ОДНОМ из
своих писем к Н. Ф. Анненском у . «Факт, что не все мы
соглашались со всеми п унктами полемики Николая Кон­
стантиновича с марксистами, - есть именно факт . . . - пи­
сал он. - И в редакционных разговорах при жизни Ми­
хайловского, и в моей заметке о «сложности жизни»
выступал и другой оттенок, который, однако, редакцию
не разделял и не раскалывал. Теперь же, когда жизнь так
наглядно выдвигает прогрессивное значение наличных,
на капиталистической почве, кадров промышленной ар­
мии, было бы смешно не признавать, что город, завод,
фабрика вносили в жизнь прогрессивное начало и что
скорбеть об «отрывании от земли» было, может быть,
понятно по условиям того времени, но неправильно по
существу. А ведь это было, и это была ошибка» 2.
Лето 1 897 года Короленко провел в Румынии. Здесь
он написал «Над л иманом» и сделал наброски ко всем
своим румынским очеркам, которые затем в разное вре­
мя обработал и подготовил к печати. В очерках «Наши.
на Д унае», напечатанных лишь в 1 909 году, но начерно
набросанных тогда же, в 1 897 году, Короленко с глубо­
кой симпатией нарисовал обаятельный образ молодого
р у мынского марксиста Дениса Катриана. Полурумын­
полуболгарин по национальности, сапожник по профес1 См . статьи Н. К. Михайловского из цикла «Л итература
и жизны> . - Русское богатство, 1 899, № 4 (7). с. 1 89 - 2 1 9. и № 7 ( 1 0),
с
1 94 - 2 1 R С)т>i пnс пе п н я я статья отличалась особенной резкостью
и враждебностью. Статья Короленко напечатана в следую щей книжке
журнала - No 8 ( 1 1 ) Создается впечатление сознательного намерения
Короленко за гладить эффект статьи Михайловского и, в противовес
ему, сказать о марксизме свое слово.
2 П исьмо к Н. Ф. Анненскому от 20 февраля 1 905 г. - Архив Ин­
ститута русской литературы АН СССР.
.

238


сии, он провел свое детство и юность в душных
мастерских на тесных кривых улицах Бухареста. Случай­
ная встреча с социалистической молодежью изменила его
жизнь : его целиком захватили яркие откровения марк­
сизма. В марксистском учении «он, как ему казалось, по­
нял всю свою жизнь, как можно узнать коридоры и пере­
ходы в большом доме». Уже убежденным социал-демо­
кратом он переселился в Добруджу и, добывая средства
к жизни сапожным ремеслом, развернул здесь смелую
политическую агитацию, которая была его настоящим
призванием. Он организовал в сонной Тульче рабочий
клуб, в котором читались лекции о труде и капитале,
о борьбе классов и будущем пролетариата. На балконе
этого клуба развевалось огромное малиново-красное зна­
мя с вышитыми на нем словами : «Пролетарии всех
стран, соединяйтесь !» Он организовал портовых рабочих­
грузчиков для отпора иностранным капиталистам-паро­
ходчикам и их румынским подрядчикам. «Дюжие широ­
коплечие геркулесы в лохмотьях стали появляться на
конференциях и жадно слушали разъяснения о «приба­
вочной стоимости», попадавшей в карманы ватафов
(подрядчиков). Эту сторону дела они поняли скоро». Не­
ожиданная стачка румынских грузчиков поразила страну,
вызвала газетную полемику и парламентские прения.
«Стачка бьша выиграна. Иностранным капитанам при­
шлось впервые отметить в расходных книгах плату туль­
чанским грузчикам в таких же размерах, как и австрий­
ским». Когда Катриана постиг арест, то он сумел
использовать этот случай для того, чтобы дать рабочим
предметный урок борьбы за свои права. Катриан,
в обрисовке Короленко, - это один из тех ярких, му­
жественных и энергичных людей, которые умеют бороть­
ся за свои права, ненавидят смирение и покорность, вно­
сят в жизнь живую, свежую струю. Нарисованный
в реалистических бытовых тонах, этот образ иногда при­
обретает яркие романтические краски, которые Королен­
ко находил для героев своих ранних рассказов. Чаще все­
го эти черты проявляются в тех эпизодах, когда Катриан
сталкивается с крестьянином Лукой. Образы этих двух
людей даются в контрастном сопоставлении. Лука простой, честный, медлительный крестьянин, он весь во
власти деревенской стихийности и привычных патриар­
хальных представлений. По типу своему это волею об­
стоятельств перенесенный в Румынию «лесной чело­
вею> - обитатель «пустьrnных мест».
239


Отстаивая в споре с Лукой свое право на гражданский
брак с еврейкой, на безрелигиозность своег о семейного
быта, Катриан бесконечно превосходит Луку по уровню
своих моральных понятий и приобретает в этот момент
черты особенной интеллектуальности и даже физической
красоты. Здесь его облик начинает окрашиваться роман­
тическими тонами.
« . . . Катриан быстрым как молния движением выпрыг­
нул из каруцы и стоял против него в своей шляпенке
и моей пелерине, но не смешной. Он весь выпрямился,
как тугая пружина. Глаза его сверкали, тонкие черты ста­
ли красивы и значительны. - Как ты смел говорить так
о моей жене ? - заговорил он по-румынски звенящим
ГОЛОСОМ » .

Прозаическая фигура крестьянина Луки не выдержи­
вает сравнения с этим новым романтическим образом
молодого социалиста. Несомненна и моральная победа
Катриана, а вместе с этим - победа «Завтрашнег о дня»
над вчерашним.
Но перед Короленко встает вопрос о том, каковы же
пути к этому завтрашнему дню. Просматривая свою
румынскую записную книжку 1 897 года, Короленко позд­
нее сделал такую приписку к эпизоду ссоры Катриана
и Луки : «Лука и соц<иалист) . Бездна отдел <яет) дерев­
<енское) миросоз <ерцание) от городского» 1 .
Эта же мысль находит отражение и в окончательном
тексте. Оказывается, агитация Катриана не находит до­
ступа в крестьянскую среду. Лука решительно отказы­
вается записаться в социалистический клуб. «Молодой
социализм, напугавший всех своим богатырским ростом,
умирал у пределов неподвижной и загадочной земледель­
ческой степи». Поэтому Короленко особенно волнует во­
прос о путях крестьянства к свободе. В период 900-х го­
дов этот вопрос становится основным в его творчестве.
Исторические события эпохи - рост аграрно г о движе­
ния с конца 90-х годов, бурная полоса аграрных
волнений 1 902 года, революционные события 1 905 года,
реакционный период «усмирения» и «подавления» - все
время оживляли в сознании Короленко тему народных
крестьянских движений. В свете этой темы откладыва­
лись и формировались его впечатления в Румынии ( 1 897)
и на Урале ( 1 900). В Румынии главным предметом его
наблюдений были русские потомки известного атамана
1 К о р о л е н к о В. Г. Записные книжки, с. 327.
240


Игнатия Некрасы (Некрасова), сподвижника Булавина.
На Урале Короленко собирает материалы о Пугачеве,
занимается пугачевским фольклором, изучает пережитки
пугачевских традиций в среде современного казачества.
В этих наблюдениях минувшие события соприкасаются
с текущим днем, прошлое и настоящее переплетаются,
исторические образы борцов крестьянской «вольницы>>
оживают в смутных воспоминаниях и в бытовом строе
их далеких потомков. Румынский лиман Reaselm некра­
совцы называют «Разиным» и верят, будто на этих бере­
гах Разин мечтал устроить вольную общину («Над лима­
ном»). Жизненные интересы некрасовцев далеки от
времен Булавина и Игнатия Некрасы, несогласия и раз­
доры разъединяют теперь русских выходцев в Румынии,
но все-таки они хранят память о своем прошлом и ста­
раются не забыть о едином своем «корне». «Как бы то
ни было, - тот же корень. . . Некрасовский . . . » Как их
предки не по�елали подчиниться самодержавному госу­
дарству московскому, так они сами не желают подчи­
ниться румынскому государству. Неизменной осталась
и их глубокая вражда к официальной православной церк­
ви ; с нею некрасовцы расстались уже навсегда, не рас­
ставшись, однако, с религией, которая толкает их в объя­
тия различных враждующих одна с другой раскольничь­
их школ и сект. Размах борьбы уже не тот, что
в прежние времена, и потомки булавинцев выражают
свой протест против румынских властей лишь тем, что
«воспы не прищеплюють, записываться не хотять». Но
в основе борьбы лежит стародавняя традиция.
«Современное государство смыкается кругом, неодо­
лимое и сильное, - то самое, от которого они убегали
с И гнатом Некрасовым в эти опасные и пустынные
степи.
И что всего хуже, - это сила роковая, стихийная,' по­
чти пассивная. П отомки атамана Некрасова чувствуют
себя точно на острове, со всех сторон охваченном волна­
ми все приливающего нового государственного уклада».
«Анархическая степная воля скоро покорится государ­
ственному укладу», - заключает Короленко в другом ме­
сте очерков «Над лиманом» 1 . Но это будет покорность
вынужденная, - в глубине души потомки некрасовцев,
1 В редакции 1 9 1 4 года ( П олн. собр. соч., изд. Маркса) это место
звучит так : «Анархическая степная воля отступает перед государ­
ственным укладом».

24 1


втянутые в орбиту «государственного уклада», будут ле­
леять по-прежнему предания своей «анархической степ­
ной ВОЛИ».
Борьба «анархической степной воли» и «государствен­
ного уклада» принимает иной раз противоречивые и при­
чудливые формы. Короленко усмотрел в анархическом
протесте против государства такие настроения примитив­
ной крестьянской демократии, в которых стихийная сила
возмущения соедию1лась с политической наивностью
и архаизмом социальных представлений.
Одна особенность примитивной крестьянской демо­
кратии особенно интересует Короленко. Изучение «степ­
ной воли» показало ему, что крестьянский протест зача­
стую уживается с верой в идеального правителя.
Стремление к справедливому строю выливается в форму
мечты о «справедливом царе». Так было в прошлом, во
времена Разина и Пугачева, так порою б ывало и в те
времена, к которым относились наблюдения Короленко.
В набросках повести о Пугачеве, над которой Короленко
работал в 1 900 - 1 904 годы, этот вопрос становится
главным. Насколько можно судить по сохранившимся
фрагментам, в личности Пугачева писателя интересовал
пре)!}де всего генезис его самозванства.
Он пришел к выводу, что к принятию на себя царско­
го имени Пугачева толкнула напряженная атмосфера
ожидания «справедливого царя» ; эти страстные мечты
широкой волной разлились по всему уральскому казачье­
му войску. Жгучее недовольство правительственной по­
литикой Екатерины 11 приняло именно эту форму : воз­
никли смутные стихийные надежды на какого-то нового
«настоящего царя», причудливо переплетавшиеся с вос­
поминаниями о Разине и Булавине. Безумный Никеша
Выровщиков ездит по степи, рассказывая встречным
о том, что он собирается в П итер к царю, чтобы спро­
сить его о судьбе казненного отца. Напрасно объясняют
ему, что в П итере не царь, а царица. « - К царю
я, - отвечает тот и едет дальше». Старицы в кельях гово­
рят о близкой кончине мира и о каком-то странном при­
шельце. Носится легенда о явлении святителя Алексея
Митрополита, предсказывающего кровавое пришествие
«набеглого царя». Арестанты рассказывают о том, как
они видели важного колодника. «Кто говорил - генерал
провинился против царицы, а кто - будто сам царь».
В степи играет марево, по степи ездит Пугачев и смо­
трит своими вспыхивающими глазами на притеснения
242


казачества. «Скопляется ряд недоразумений, которые все
бьют в одно место. Создается атмосфера, которая сама
окружает Пугачева ореолом таинственной важности». И,
наконец, Короленко записывает такой «мотив» : «Все на­
шли царя. Киргиз соединился с казаком, казак с башки­
ром, заводской рабочий, еще недавно защищавший за­
воды от того же башкира, теперь шел с ним рядом.
Найден царь, настоящий, общий, способный всех прими­
рить, установить гармонию интересов. Великая народная
мечта, великий и трагический обман . . . » 1
Так в изображении Короленко Пугачев становится
<<Набеглым царем», так начинается восстание. Вера
в «идеального царя» приводит к бунту против власти ца­
ря реального. По мысли Короленко, так было не только
в прошлом, так обстоит дело и в настоящем. В очерках
«У казаков» ( 1 901 ) он рассказывает такой характерный
эпизод из недавнего прошлого уральского казачества.
Перед какой-то небольшой реформой начальство вздума­
ло наперед заручиться покорностью казаков и потребо­
вало от них подписку в том, что они обязываются rrодчи­
няться распоряжениям верховной власти. Но казаки
наотрез отказались от такой подписки из опасения, как
бы «верховная власть» не пошла против государя. На­
прасно им пытались объяснить, что «верховная
власть» - это и есть государь : они не поверили. «Одним
словом, - резюмирует автор, - вышло генеральное недо­
разумение. С одной стороны, было полное незнакомство
с духом казачества, его подозрительностью и с осо­
бенным, деликатным характером его «верноподданства»,
которое уже не раз сказывалось бурными потрясениями,
с другой - полное и глубочайшее недоверие к посред­
ствующему начальству, имеющее свои корни в злополуч­
ной и залитой кровью истории Яика. . . » В редакции 1 9 1 4
года этой мысли о «деликатном характере» казачьего
верноподданства придан еще более резкий и универсальный характер : «Таково это степное верноподданство.
Оно решительно отделяет царя от реальной власти, идеа­
лизирует его, но вместе превращает в отвлеченность.
И затем противится реальной власти во имя этой мифи­
ческой силы».
Рознь молодого казачества со «старым войском»,
блестяще изображенная в этих очерках, и происходит от
того, что новое поколение уже подверглось обработке
1 Королен

к

о В. Г. Записные книжки, с. 340 - 374.
243

·


при помощи фрунтовой щеренги и ранжира. Оно уже го­
тово сделаться слепым орудием власти, в то время как
старое войско отличается и старым стихийным демокра­
т измом, и старыми иллюзиями. «Да, в лице этих стар­
шин перед нами стояла старина 1 , с ее своеобраЗной по­
эзией, с ее понятиями о широкой степной воле,
понятиями странными, подчас полуазиатскими, за ко­
торые, однако, старое войско умело когда-то постоять
грудью».
Если дело обстоит так, значит самодержавие не мо­
жет утешаться «преданностью» народа. Скорее напро­
тив : чем более идеальный облик царя складывается в со­
знании крестьянства, тем разительнее противоречие
этого мифического образа с его реальным представите­
лем. И все же Короленко доказывает, что вера
в «идеального» царя вредна крестьянству, потому что
она фантастична и лжива ; это вековой <<Трагический об­
маю>, степное марево, туманный призрак. «И когда ту­
ман рассеялся, - царя тоже не стало», - говорит Коро­
ленко в записях о Пугачеве. Не стало фантастического
царя, но реальный остался. В этом и заключается тра­
гизм крестьянских иллюзий, тесно связанных с туманны­
ми представлениями о степной воле. Такова двойствен­
ность крестьянского протеста - бунт против власти,
соединенный подчас с привычными надеждами на «до­
брого царя» ; стремление к воле, но с взглядом, обра­
щенным в прошлое, к тем временам, когда можно было
бежать от государства в вольные, никем не занятые
просторы.
П исатель далек от идеализации степной воли. Напро­
тив, он все время подчеркивает примитивизм крестьян­
ской демократии, ее исторически обусловленную сла­
бость, ее архаические черты. Поэтому с живой радостью
наблюдает он пробивающиеся ростки нового, более высокого демократического сознания. Он испытывает чув­
ство удовлетворения, когда замечает, «как на пепелищах
старинной казачьей воли сама собой, стихийно и само­
стоятельно зарождается идея нового демократического
строя . . . » Эти характерные строки взяты из очерков «Тур­
чин и мы» ( 1 9 1 3) . Короленко рассказывает о таком слу­
чае. Однажды, в 1 897 году, в Румынии прошел слух, буд­
то русский царь дал России конституцию. Знакомые
автора, русские рыбаки, обратились к нему за разъясне-

·

1 В редакции 1 9 1 4

г ода

-

«Коренная уральская с1 арина».
244


Jшем, и, когда он опроверг этот слух, один из рыбаков
облегченно вздохнул и сказал : «Як вже у Рассеи буде
констытунция, то повынна Рассея пропастьш. Дело
в том, что жители Добруджи успели уже вкусить от пре�
лестей румынской конституции, которая «поворачивается
и к своей-то деревне сторонами довольно неприятными».
Тогда один из собеседников представил такой проект за­
мены «конституции».
« - Ежели бы так" . Чтобы нам послать своих людей
у Букарешты.
- Ну и что ?
- И чтобы могли они говорить со своей стороны".
за нас."
- Ну, ну ?
- И чтобы никакого регламенту без них не делали".
Слушатели видимо оживились ...
Верно. Вот это верно" .
- СИгурно сказал .
- Таки правда».
Закипел разговор, в котором «черта за чертой, в виде
утопии, возникали." основные черты демократического
самоуправления». Рыбаки были очень удивлены, когда
узнали, что это и есть конституция, настолько их пред­
ставления о подлинно-народном самоуправлении отлича­
лись от буржуазного конституционализма, с которым
они имели дело. И автор также не отождествляет народ­
ного представления о демократическом строе с практи­
кой буржуазной демократии. «Конечно, - говорит он, - я
не скрыл, что такой «конституции» еще нет и в Румынии,
что до нее еще далеко коренным румынским мужикам
и рыбакам, имеющим якобы избирательные права . . . »
Здесь перед Короленко и вставал вопрос о реальных
путях к достижению народного идеала свободы и само­
управления. « . . . Только в рабочем классе демократизм мо­
жет найти сторонника без оговорок, без нерешительно­
сти, без оглядки назад. Во всех других классах, группах,
слоях населения вражда к абсолютизму не безусловна, де­
мократизм их всегда оглядывается назад», - писал Ленин
еще в l 897 году в статье «Задачи русских социал-демо­
кратоВ>> (2, 454).
Но ни в то время, ни позднее Короленко не принял
этого положения русских социал-демократоа. « . . . Ближай­
шие вопросы нашей жизни, гордиев узел политического
дня, - далеко не в руках рабочего класса», - думал он.
«А в чьих ?. . в руках того широкого, неопределенного
245


романтического «трудового народа», который даже не
нашел еще своего конкретного выражения» 1.
Не видя определенного и конкретного рычага для со­
крушения ненавистных для него устоев российского абсо­
лютизма, Короленко иногда переоценивал силы врага:
Вероятно, в один из таких моментов он и сказал
М. Горькому : «Самодержавие - больной, но крепкий
зуб, корень его ветвист и врос глубоко, нашему поколе­
нию этот зуб не в ырвать». Этот разговор произошел
в 1 895 году, а несколькими годами позднее Короленко
сказал ему же : «Губит Россию самодержавие, а сил, ко­
торые могли бы сменить его, - не видно» 2. Но он неда­
ром увидел в народе неистребимое стремление к воле стремление, часто примитивное, но на его глазах
начинавшее уже перерастать в нечто более высокое
и осмысленное.
Та концепция, которая сложилась в румынских
и уральских очерках, нашла свое обобщенно-символизи­
рованное выражение во втором сибирском цикле Коро­
ленко. Поздние сибирские рассказы, написанные в начале
столетия, проникнуты именно этим сложным настрое­
нием : с одной стороны, ощущение фатальной крепости
гнетущих и закрепощающих человека условий , с другой
стороны - живые свидетельства о неизбежности перело"
ма. Стихотворение в прозе «Огоньки» ( 1 900) дает ключ
к пониманию всего второго сибирского цикла : жизнь те­
чет в угрюмых берегах, но все-таки . . . все-таки впереди огни.
Пейзаж поздних сибирских рассказов символически
угрюм и мрачен : природа беспощадно грозна, равнодуш­
на к человеку и враждебна ему. Станочники зовут Лену
«проклятою щелью» и ненавидят ее. «Действительно, это
как будто гигантская трещина, по дну которой клубится
темная река, обставленная угрюмыми скалами, обрыва­
ми, ущельями. В ней надолго останавливаются туманы,
стоит холодная сырость и почти непрерывные сумерки»
(«Последний луч»). Природа гнетет человека и заслоняет
ему просторы широкого мира. Каждый раз, когда автор
смотрит на нее взглядом художника-наблюдателя, он
сразу же противопоставляет своему эстетическому впе' Из неотправленного письма к А. В. Пешехонову, февраль
1 9 1 6 г. - Архив В. Г. Короленко, копировальные книги писем.
2 Г о р ь к и й А. М. и К о р о л е н к о В. Г. Переписка." с. 1 65
и 1 77.
246


чатлению заинтересованный взгляд человека, которому
эта же природа представляется злой и враждебной.
На фоне этой гнетущей природы развертываются кар­
тины человеческого угнетения, закрепощения и прида­
вленности. Для отправления государевой ямской службы
государство еще в давние времена заманило крестьян из
центральных областей России, так как признано было,
«что для правильной гоньбы идет только правильный на­
стоящий русский мужик, искушенный в долготерпении
и понимающий начальственное обращение». Старый по­
рядок, давно отмененный, царит на Лене во всей его
неприкосновенности.
«Уйти им <ямщикам) целым обществом в переселе­
ние - нельзя. Это будет уже «бунт», и начальство примет
«строгие меры». Отдельных же членов своих не пустит
само общество : остающиеся не желают принять от ухо­
дящего часть тяжкого бремени этой ужасной жизни . . .
Так и тянется, забытая историей, жизнь своеобразных
ямщицких общин».
Жизнь народа, изображенная в этих рассказах, течет
в условиях точно искусственно подмороженной старины,
среди всяческих обломков прошлых веков. Чиновники
напоминают всевластных феодалов. Это своего рода вла­
детельные князья необозримых сибирских округов
и участков. Таков величественный и изнеженный,
упоенный своей властью «просвещенный администратор»
Степан Осипович Костров в рассказе «Феодалы» ; даже
волостной писарь· безграмотным языком сочиняет мини­
стерские циркуляры и чрезвычайно заботится о сохране­
нии своего начальственного «пристижа», «посреди дико­
го народу». Фигура владыки тайги - могущественного
спиртоноса Бурмакина, снаряжающего целые экспедиции
при попустительстве и даже не без участия представите­
лей официальной власти, дополняет картину запоздалого
российского феодализма.
Все это кажется прочным, крепким, вечным, как
угрюмые сибирские скалы, ущелья и реки 1. « . . . Есть на
свете облака, и солнце, и снег, и дорога, и камни. И есть
маленькие холмики и огромные реки . . . И есть жалкие ста­
ночники и могущественные Бурмакины . . . И все это от ве­
ка и навсегда . . . », - так разъясняет себе автор поразившее
его простодушное и бесстрастное выражение глаз одного
1 А з а д о в с к и й М. П оэтика «гиблого места». - В кн. : А з а ­
д о в с к и й М . Статьи о литературе и фольклоре. М . - Л " 1 960.
247


молодого сибирского ямщика. Народ притерпелся · ко
всему, он угнетен, обездолен, печален, он изнемогает фИ­
зически и медленно гибнет под тяжестью дарового тру­
да. Дети по книжкам узнают такие понятия, как «соло­
вей» и «черемуха», и раз в году ловят редкие скупые лучи
северного солнца. Последние потомки опальных родов
угасают среди холодных камней, в безнадежной апатии,
под «унылый гул лиственниц на горных хребтах» («По­
следний луч»). Общее настроение, проникающее все по­
здние сибирские рассказы Короленко, - это застой, непо­
движность, вырождение, чувство фатальной крепости раз
навсегда данного, застывшего норядка : застыла природа,
застыли общественные учреждения, порой замерзает да­
же совесть («Мороз»).
Все это не оставляло бы никакой надежды, и об «ог­
нях» впереди нельзя было бы и говорить, если бы в серд­
цах людей окончательно заглохло чувство недовольства.
Но, в изображении Короленко, оно не глохнет даже
в этой атмосфере двойного давления : гнетущей природы
и социального рабства. В поздних сибирских рассказах
появляется новая галерея образов «беспокойных» лю­
дей. Таков Степан из «Марусиной заимки», воскре­
шенный герой «Соколинца». Он женился, обзавелся хо­
зяйством, нанял работника, но оседлая спокойная жизнь
не может потушить в нем глухо тлеющего бродяжьего
огня. В своем беспокойстве, в нервной взвинченности, не­
удовлетворенности он бесконечно выше и жены своей
Маруси, и крепкого, точно каменный идол, пахаря Тимо­
хи, и других людей, стремящихся к покою, к оседлости,
к «рублевому» счастью. « . . . Из троих обитателей заимки
к настроению Степана я почувствовал наиболее близости
и симпатии», - признается автор. А в настроениях Степа­
на «была и тоска о пропадающей удали и глубочайшая
нетронутая уверенность, что каковы бы там ни были еще
люди и взгляды, все-таки наиболее стоящий человек тот,
кто смело носится по самым крутым стремнинам жизни,
с которых только оступись . . . попадешь прямо на ка­
торгу ».
Таков и молодой ямщик Микеша, ославленный по­
лоумным за свое стремление к вольному, большому све­
т у, который рисуется его мечтательному взору за мра•1ной цепью каменных скал и ущелий. С молчаливой
враждебностью относится он к ямщицкой общине, от­
казываясь покориться ее тяжелой закрепощающей силе.
« . . . Внутри у него бессознательно, нелогично и непобе248


,:.�имо засело стрем,1ение к бело�1у свету и вольной воле».
Только это нелогичное стремление и представляется ему
единственно важным и естественным, все же остальное враждебным и страшно несправедливым. Так же, как
и по отношению к Степану в «Марусиной заимке», автор
и здесь признается в своей глубокой симпатии к Микеши­
ному «безумию».
Симпатией автора овеян и образ озлобившегося
и взбунтовавшегося униата Островского. В его лице на­
чало возмущения, протеста и мести одерживает нрав­
ственную победу над спокойной и безразличной патриар­
хальной жестокостью общинного уклада.
Привычка к повседневной бытовой жестокости - са­
мое страшное порождение застывшего строя, и против
1шасти этой привычки восстает ссыльный Игнатович
в рассказе «Мороз».
На этом контрасте мертвящих условий существования
и светлых качеств человеческой природы, живых сил на­
родной души построен весь этот цикл сибирских рас- сказов.
Последний из сибирских рассказов («Феодалы») напи­
сан на самом рубеже революции 1 905 года. П осле по­
давления революции, в раз rар торжествующей реакции,
в 1 908 году, Короленко в одном из писем к Горькому
сказал о том же самом, о чем говорили ранее его сибир­
ские рассказы. «Все, что делают сейчас, - писал он, - че­
рез несколько лет отзовется вулканическим взрывом,
страшные это будут дни. Но он будет, если жива душа
народа, а душа его жива» 1.
В преддверии революции 1 905 года создан и рассказ
«Не страшное» ( 1 903), по настроениям своим сливаю­
щийся во многом, и даже в основном, с общими настрое­
ниями сибирского цикла. Самым страшным в этом про­
изведении, так же как и в сибирских рассказах, признает­
ся обыденное, привычное, будничное, «не страшное», то
есть то, к чему люди притерпелись, то, что им, живущим
под страшной властью привычных форм обывательского
быта, кажется естественным, разумным и закономерным.
На деле же в этом будничном, привычном, веками
устоявшемся быте «все разрозненно, случайно, бессвязно,
бессмысленно и гнусно . . . » Самое страшное заключается
в том, что многие, некогда честные и передовые люди
незаметно и исподволь теряют ощущение этой гнусности
1

Г о р ь к и й А. М. и К о р о л е н к о В. Г . Переписка
249

...

с.

1 78.


сложившегося строя жизни, сливаются с этим строем,
понемногу приучаются иронизировать над теми, кто не­
когда «хватался голыми руками за колеса истории». Та­
кой «не страшный» случай произошел с былым радика­
лом Семеном Николаевичем Будниковым, «душа которо­
го незаметным образом, почти на моих глазах, в этом
вот нашем дворике выдохлась и опустела. . . И осталась
без всякой, так сказать . . . ну , одним словом , без всякой
святыни». В этом процессе «опустения души» были свои
этапы : сперва уверенность, что все это ненадолго, потом
освящение своей стяжательской, собственнической жизни
чем-то вроде толстовской философии, разговоры о долге
перед народом и о пользе физического труда,
потом - усердные посещения церкви и новые разговоры :
«слиться , прикоснуться , так сказать , устами к общей ча­
ше . . . перестать осуждать основания жизни . . . »
Эволюция Будникова намекает на многие реальные
факты явного и скрытого поправения некогда радикаль­
ной интеллигенции : и на перерождение народничества,
и на распространение в интеллигентских кругах опошлен­
ного толстовского учения , и на мистические декадентские
искания начала века. В одном из писем к П . С. Ива­
новской Короленко, комментируя рассказ «Не страш­
ное», перечисляет такие, например, факты : «Недавние
марксисты, - пишет он, - кидаются к идеализму. Туган­
Барановский при мне развивал философию Зосимы (из
«Братьев Карамазовых») и оправдывал вечную казнь за
преступления сей краткой жизни. То же самое Булгаков,
недавний ярый «материалист». Мережковский основал
журнал, где (после недавнего преклонения перед Венерой
и язычеством) воскуряет ладан и толкует об ересях, за
которые громит Толстого . . . » Правда, Короленко в цити­
руемом письме приводит эти факты как пример дурного
направления законных поисков «широких мировых фор­
мул», но характерно, что самое !jаправление этих по­
исков представляется ему дурным («потому что люди
обращают свои поиски назад и хотят выкинуть за борт
то, что человечество уже узнало и никогда не забудет») ;
характерно и то, что эти факты ренегатства недавних
«материалистов» стояли перед ним в период работы над
рассказом t .
1 К о р о л е н к о В . Г. И збранные письма, т . 3, с . 1 59 - 1 60.
Упоминаемый разговор с Туган-Барановским происходил в 1901 го­
ду. - См. «Дневник», т . 4. ГИЗ У краины, 1 928, с. 240 - 24 1 .

250


Как и в сибирских рассказах, здесь также есть фигура
человека, возмутившегося против власти «не страшно­
го». Рассказчик Павел Семенович Падорин сам захвачен
«будниковщиной» , но он чувствует ее в себе и противит­
ся ей. Именно устами Падорина говорит автор о ее гнус­
ной бессм ысленности и его заставляет искать новую
«большую правду» , которая разом осветила б ы сущность
всего строя чел овеческих отношений. Порою Падорин
сл ышит даже тихий шепот этой п равды , но она усколь­
зает от него и оставляет его перед лицом «разрозненно­
го , бессм ысленного и гнусного» хаоса жизненных явле­
ний , в беспомощном ощущении, «как будто не туда
направляешься , куда надо , по закону какому-то высше­
му . . . И все не туда. . . вся жизнь . . . »
«Тема (рассказа «Не страшное») - бессмысленная су­
толока жизни и предчувствие или ощущение, что смысл
есть, огромный , общий см ысл всей жизни во всей ее со­
вокупности, и его надо искать» , - так о п ределил автор
замысел своего рассказа ' · Действительно , рассказ напол­
нен п редчувствием грядущей « п равды » , которая уже
близка, п очти на пороге , но еще не воплотилась в жизнь,
не явилась неп осредственно, явно и зримо.
Родство «Не страшного» с рассказами сибирского ци­
кла п роливает свет и на эти произведения. И тут, и там
мысль Короленко , отталкиваясь прежде всего от фактов
российского самодержавного строя , шла, однако , гораз­
до дальше вопросов , связанны х с судьбами самодержа­
вия. Его отрицание и в сибирских рассказах, и в «Не
страшном» б ыло нап равлено п ротив всего строя жизни,
основанного на угнетении, на стяжательстве, на разроз­
ненности людей, на враждебности их взаимоотношений.
Его конечн ые стремления вели к «большой правде» еди­
ного (не «разрозненного») гармонического общества, ос­
нованного на началах разума. Правда, ближайшие - де­
мократические - устремления Короленко б ыли ясны
и конкретн ы, более же отдаленн ые - романтичны и меч­
тательны . Поэтому п ерв ые выдвигались в перед и часто
заслоняли собою вторые. Но для самого Короленко ко­
нечные вы воды его произведений никогда не отходили
в тень , и он решительно возражал против п о п ыток не за­
мечать их, искусственно урезывать и упрощать смысл его
произведений.
1 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма,

251

т.

3, с. 1 59.


Такие по п ьrгки делались. Так, например, Ю. Айхен­
вальд в 1 903 году в юбилейной статье о Короленко, на­
п исанной внешне в очень мягких тонах, сделал писателю
ряд уп реков, исходя из модернистско-импрессионистиче­
ского критерия искусства. Он счел, например, недостат­
ком отсутствие у Короленко всякого мистицизма и неп о­
нимание «страшной прелести греха и страсти». «Мелкой»
кажется ему и та особенность писателя, что «человек
страдает у Короленко главным образом от другого чело­
века, а не от самого себя». Он не одобряет и демократи­
ческих идеалов Короленко, аргументируя, однако, тем,
что они слишком близки и легко достижимы для того,
чтобы составить содержание больших и «вечных» про­
изведений искусства. Короленковские «огоньки», по мыс­
ли Айхенвальда, могут скоро засветить полным светом,
результат будет достигнут, автор удовлетворен, а самый
рассказ потеряет свое обаяние. Словом, в статье Айхен­
вальда заключалось одновременно и неп риятие демокра­
т·ических идей Короленко, и попьrгка ограничить содер­
жание его творчества рамками умеренно-демократиче­
ских · стремлений r . Против этого последнего пункта
в критике Айхенвальда Короленко возразил очень на­
стойчиво и решительно, при этом он особо остановился
на смысле своего второго сибирского цикла.
« . . . Если бы мой Микеша, - писал он В. Н. Григорь­
еву, - даже достиг цели своих стремлений (в тюрьму !),
то ведь за этим оп ять целая бесконечность стремлений.
Так же и за теми горами, которые опять загораживают
нашу дорогу, - есть и тюрьмы и опять горы и вообще трудный и бесконечный п уть. Я только верю, что впере­
ди будет все светлее, что <:тремuться и достигать
стоит, что, кроме нашего маленького смысла, есть еще
и бесконечно большой смысл, который, однако, прелом­
ляется в наших капельках смысла и в наших стремле­
ниях. И я думаю, что эта вера нисколько не глупее и не
ниже пессимизма. Но, кроме этого, я еще убежден, что
тот же великий смысл и стремление к бесконечному от­
ражаются также и в наших поп ытках ставить и решать
все новые конечные задачи - правд ы человеческих отно­
шений . А автор, п о-видимому, намекает, что мои «Огонь­
ки» - конституция, а затем - я удовлетворен и искать
мне больше нечего. Мне кажется, - это тоже своего рода
1 А л ь д Ю. Заметка о
№ 8, с. 1 62 - 1 7 1 .

В. Г.

Короленко. - Русская мысль, 1 903,

252


схема, и автор обрезал у меня многое, что под нее не
подходило» 1 . ( Курсив мой. - Г. Б.)
· В этом настроении обострившегося предчувствия
«большой правды» - «правды человеческих отношений»,
в сознании того, что вся жизнь идет «не туда», - писате­
ля и застигли бурные события 1 905 года.

ГЛ А ВА ДВЕН АДЦА ТА Я

Кровавый день 9-го января отодвинул в сознании Ко­
роленко все мелкие политические «Злобы дня» и был им
воспринят как начало нового периода русской истории.
Свое настроение он сравнил с ощущением толстовского
героя Оленина, когда перед ним после однообразной
пустынной равнины раскрылись очертания горных гро­
мад. Оленин продолжает вспоминать свое прошлое, сто­
лицу, знакомых, а в душе все стоит один припев : «А
горы . . . »
«Да, это девятое января поднялось над однообразием
нашей «равнинной истории», над ее буераками и оврага­
ми, над холмиками «доверия» и извилинами бюрократи­
ческой реакции - как первый крутой излом нашего гори­
зонта, за которым, быть может, в загадочном тумане
уже рисуются другие - и выше, и обрывистее, и круче . . . »
Девятое января Короленко оценил как решительное
проявление «развивающегося сознания народных масс»,
которое не может найти себе «законного» исхода.
«Жизнь не ждет. Перед русским обществом и перед
русским народом все явственнее встает загадка его суще­
ствования, и возврата уже нет и быть не может» 2 .
Трудно было в статье, написанной в условиях предва­
рительной цензуры, яснее выразить уверенность в том,
что 9-е января - не просто подавленное выступление пе­
тербургских рабочих, а начало всероссийской революции.
С энтузиазмом встретил Короленко и всеобщую ок­
тябрьскую стачку, приветствуя революционно-политиче­
ский характер ее.
«Смысл всей этой сети забастовок, охватившей со
страшной силой все отрасли жизни, ясен, - писал он. 1 К о р о л е н к о В. Г. Избранные 11исьма,

2

Короленко
гатс1 во, 1 905, № 1 .

В. Г.

r. 3, с. 1 64.
Девятое января в Петербурге. - Русское бо­

253


Страна отделялась .от старого строя. На одной стороне
оставалось чиновничество; с своими силами - войском
и полицией, на другой - вся Россия.
И Россия говорила чиновничьему самовластию :
«Да, вы можете еще подавить наши требования, вы
сумеете отвечать на все наши заявления выстрелами, аре­
стами, тюрьмами, ссьтками . . . Вы можете не слушать на­
шего голоса, гнать и арестовывать наших выборных . . .
Н о штыками вы не вспашете наших необозримых по­
лей, не пустите в ход сотни тысяч заводов, не вьтечите
миллионы больных, не выучите детей необходимым на­
укам, не восстановите железнодорожного движения на
пространстве великой страны от одного моря до друго­
го, от Балтики до Тихого океана . . .
Вы можете задержать и уничтожить что угодно, но
создать ничего не можете без нас, без вольного труда
всего народа».
И над всей страной водворился застой и тяжкая непо­
движность. Таков внутренний смысл этого огромного
явления. Забастовки бывали и в других странах, но такой
всеобщей и огромной забастовки еще не видел мир.
И это потому, что мир не видел также такого гнета над
великим и уже значительно созревшим для свободы
народом» 1 .
Когда после подавления декабрьского вооруженного
восстания революционная волна пошла на убьть, Коро­
ленко не поддался унынию. Он продолжал верить в бу­
дущий успех революции, в неизбежность свержения само­
державия. Одна иностранная газета в 1 906 году запроси­
ла его мнение «о настоящем положении России».
В архиве писателя сохранилась рукопись его ответа,
предназначавшегося для опубликования в иностранной
печати. Короленко начинает свой ответ с краткого обзо­
ра истории освободительного движения в России в XIX
веке и заключает его так :
«Среди реакции семидесятых годов молодое русское
просвещение на свой страх дало правительству большую
битву и было побеждено, так как за ним не было на­
родных масс. Теперь массы уже в движении, и чашки ве­
сов, на которых взвешиваются судьбы азиатской деспо­
тии и европейского демократического строя в России,
1 К о р о л е н к о В. Г. Что у нас было и должно быть. - Пол­
тавщина, 1 905, No 269 от 30 октября. Окончание статьи в No 270 от
1 ноября.

254


уже стали и теперь стоят вровень, вздрагивая и колеб­
лясь во временном равновесии. . . Которой суждено под­
няться кверху и которой скрыться в темноте и забвении ?
То, что падало столько времени, что упало до Ляояна
и Цусимы, до позора японской войны и небывалых пора­
жений, - то, очевидно, уже осуждено историей. То, что
подымалось, будет подыматься. Это не подлежит сомне­
нию, и наши дети скоро вздохнут воздухом свободы» 1 .
В другой неопубликованной статье этого периода Ко­
роленко опять выражает уверенность в том, что револю­
ция еще далеко не побеждена.
«Кажется, в Европе многие готовы признать, что
в России правительство уже победило революцию,
и биржа, учреждение в сущности наиболее легкомыслен­
ное из всех крупных общественных учреждений, - учиты­
вает в данную минуту плоды этой победы. Но биржа,
как кокотка, получившая подарок от офицера, только
что вернувшегося с карательной экспедиции, - не по­
нимает положения вещей и отдается впечатлению ми­
нуты.
Революция имеет свои подъемы и падения, как есть
подъемы и падения отдельных волн во время прилива.
Отдельная волна пала, прилив продолжается. Русское
правительство выигрьmает в отдельных стычках и не хо­
чет заметить, что оно теряет поле огромного сраже­
ния» 2.
Однако последующее наступление правительственной
реакции в конце 1 906 года и в 1 907 году вызывает у Ко­
роленко тревогу и беспокойство.
«Где уж тут учредительное собрание, - пишет он 2 ок­
тября 1 906 года. - Теперь вопрос : - где остановится ре­
акция ? Не думайте, что это пессимизм. Далеко нет. Но . . .
я ищу, - где та зацепка, т а реальная сила, тот механизм
или тактика что ли, к которым нужно стремиться,
и средства, которыми можно достигать хотя бы ча­
стичных побед в данном направлении» з.
Тактика революционной социал-демократии не была
приемлема для Короленко, потому что по-прежнему
роль революционного пролетариата в освободительном
I Архив В. Г. Короленко, рукопись «0 современном положению>,
лето 1 906 г.
2 Архив В. Г. Короленко, черновая рукопись «Роковой путь», ав­
торская датировка : 1 906/7.
з Письмо к Н. Ф. Анненскому. - Архив В. Г. Короленко, копиро­
вальные книги писем.

255


движении вообще и в революции 1 905 года в частности
не бьmа им достаточно оценена и понята. Еще в начале
революции, в апреле 1 905 года, он говорил на съезде
журналистов :
«Но русский народ - есть народ живой и дееспо­
собный. Даже четыре десятилетия реакции не убили его
живых сил, и теперь у дела свободы есть новые союзни­
ки, которых еще не было в половине прошлого века. Зна­
чительная часть самого народа, огромный контингент
фабрично-городского пролетариата уже сознал важность
свободш.rх политических форм для всех классов, не ис­
ключая и рабочего. И вот почему на него, наравне со
всей интеллигенцией, уже направлена вражда, заподозри­
вания, дикие обвинения со стороны свирепеющих реак­
ционных СИЛ» 1 .
Рабочий класс был для Короленко лишь «союзником
дела свободы», но не руководящей силой революции.
Страх перед наступлением реакции, стремление остано­
вить ее, поиски «реальных сил», пригодных для такой за­
дач�-i, - все это в условиях роста популярности кадетской
партии в кругах мелкобуржуазной демократии, в усло­
виях победы кадетской партии на выборах в первую Го­
сударственную думу привело Короленко к поддержке
идеи кадетского министерства 2 . При оценке этой сто­
роны его позиции нельзя забывать то, что говорил Ле­
нин в своей статье « Победа кадетов и задачи рабочей
партии» ( 1 906). Анализируя причину победы кадетов
на выборах, Ленин указывает, что «это были, собственно,
не столько голосования за кадетов, сколько голосова­
ния против правительства. Кадетам победа досталась
в значительной степени лишь �ютом;', что 011и оказались
(благодаря Дурново и К0) салюй левой партией. Действи­
тельно левые партии были устранены насилием, ареста­
ми, бойнями, избирательным законом и т. д. Все недо­
вольные, раздраженные, озлобленные, неопределенно­
революционные элементы силой вещей, логикой вы­
борной борьбы, вынуждены были сплотиться вокруг ка­
детоВ>>. «Следовательно, - продолжает далее Ленин, - ес­
ли ядро теперешней кадетской партии составляют, не­
сомненно, люди, наверное не годные ни на что путное,
' К о р о л е н к о В. Г. Современное положение и печать. - Право,
1 905, № 1 4, от 1 0 апреля.
1 См. об этом у Н. К. Пиксанова во вступительной статье к «Из­
бранным сочинениям» Короленко. Л " 1 935, с. 1 0 - 1 1 .
256


кроме игрушечно-парламентского краснобайства, то
этого никак нельзя сказать про всю массу мелкобур­
жуазных избирателей, голосовавших за кадетоВ» ( 1 2,
284 - 285).
Отразив настроение тех «неопределенно-револю­
ционных элементов» общества, о которых говорит здесь
Ленин, Короленко также «проголосовал» за кадетов, но,
разумеется, он б ыл при этом очень далек от кадетского
стремления - прикрываясь демократической фразой, за­
тормозить движение революции. Для него кадеты были
той «зацепкой», при помощи которой, как казалось ему,
можно продолжать борьбу против правительства. « . . . За­
дача состоит в установлении демократического прави­
тельства на месте деспотического. Наибольший успех
в этом направлении - кадетское министерство. Значит,
нужно этого и добиваться», - рассуждал Короленко
в феврале 1 907 года 1 . На деле же кадеты были более
склонны к поддержке правительства и октябристов, чем
к борьбе с ними. Уже кадетская политика «оберегания»
второй Думы вызвала раздражение Короленко. «Очень
уж кадеты да и вообще дума присмирела, - писал он 24
марта 1 907 года. - Это, конечно, безобразие, так как по­
ощрит администрацию и вперед производить безобра­
зия» 2.
Своей политикой в третьей Думе кадеты еще более
восстановили Короленко против себя. Вот в каких тонах
сообщает он об одном из эпизодов, характерных для ка­
детской тактики в третьей Думе :
«Вчера вечером принесли огорчительные известия
о заседании : звонкая балалайка, Родичев, не мог воздер­
жаться от ораторской выходки, напомнив о «муравьев­
ских галстуках», - он показал жестом на шею и сказал,
что когда-нибудь это будет называться «столыпинскими»
галстуками. Поднялся огромный скандал. Родичев, как
мальчишка, «взял свои слова обратно» (зачем же бьшо
говорить). . . Ну, остальное знаешь из газет : Родичева ис­
ключили на 1 5 заседаний, и он и Дума сочли нужным
«извиниться» перед Столыпиным. При этом зачем-то
встал Милюков, а за ним - и большинство кадет, пови­
новавшихся лидеру против желания. Этим фракция как
бы еще сама признала, что исключение на 1 5 заседаний
1 Письмо к Н. Ф. Анненскому от 14 февраля 1 907
Короленко, копировальные книги писем.
2 Письмо к Н. В. Короленко, там же.

9

Г. А. Бялый

257

г.

-

Архив В . Г


и извинения Родичева, далеко превзошедшие нужную
меру, - недостаточны» 1 .
В августе 1 907 года Д . О. Ярошевич предложил Коро­
ленко принять участие в газете «Киевский курьер», кото­
рая, по его словам, будет беспартийной, но «кадетского
направлению>, и сумеет заменить закрытую «Полтавщи­
ну». Но Короленко отказался от участия в «Киевском
курьере». «Наша «Полтавщина», - писал он, - была бес­
партийная, но оппозuциотюго направления. Это большая
разница» 2. Представление об «оппозиционности» кадетов
было у Короленко уже сильно поколеблено.
М ожно предполагать, что охлаждение Короленко
к кадетам и к Думе зависело в значительной степени от
его наблюдений над ростом революционных настроений
в крестьянской массе. Так, например, 8 ноября 1 905 года
Короленко выступал в селе Васильевке на крестьянском
митинге, где был избран секретарем. Вот что ему при­
шлось там наблюдать : «Предложенная и ранее вырабо­
танная дворянами телеграмма государю (благодарствен­
ная) не прошла (погублена словами : «мы удовлетворены
манифестами 1 7 октября и 4 ноября»). Мужики гудят : ус­
пеем поблагодарить, когда сделается. Общий гул : земл и !
Большинство представляет себе прямой и поголовный
раздел. На мои указания, что это дело обще?осударствен­
ное и план должен б ыть выработан Г. Думой, согласи­
лись и мирно разошлись, но особенного доверия к Думе
нет. . . Да, можно сказать, узелок завязала российская ис­
тория. Вчера первую, критическую часть моей речи (по
адресу самодержавия) слушали с б ольшим напряжением
внимания и приняли очень единодушно. Но вторая Дума
и ее перспективы пока - туман» з.
В 1 907 году Короленко сам баллотировался от блока
либеральных партий во вторую Думу, но, благодаря контр­
агитации правых партий и рогаткам избират�льного
закона, прошел лишь в кандидаты. Тем не менее, во вре1 Письмо к Е. С. Короленко от 1 8 ноября 1 907 г. - Архив В. Г.
Короленко, копировальные книги писем. В неизданном дневнике 1 907
года этот эпизод отражен в записи от 1 7 ноября : «Бурное заседание.
Речь Родичева (на декларацию Столыпина). «Муравьевские ошейни­
ки», «Столыпинские галстуки». . . Излишество извинений. Срам к.-д.
партии. М илюков оказался плохим лидером».
2 Письмо к Д. О. Ярошевичу от 22 авrус· 1 а (4 сентября) 1 907 г . из
Л ип ика. - Архив В. Г. Короленко, копирова;1ьные книги писем.
3 Письмо к Н. Ф. Анненскому, писано в течение трех дней 4, 5 и
9 ноября 1 905 г. Архив В. Г. Короленко, копировальные книги
писем.
-

258


мя избирательной кампании он также не раз имел воз­
можность ув идеть проявлен и я революци онного духа
в крестьянской среде.
На каждом шагу он убеждался в том, что крестьян­
ство относ ится резко враждебно к прав ительству и чи­
новникам , а к Думе - холодно и недоверч иво. Подобные
факты, накопляясь и насла иваясь, вряд ли могли остать­
ся без вл иян ия на отношен ие п исателя к кадетской пар­
тии, утратившей даже скромную «оппоз ици онность», и
к присмиревшей второй Думе, от которой уже безуслов­
но нельзя было ожидать чего-либо крупного, напри­
мер, законодательного разрешен ия земельного вопроса
в пользу крестьян, как на это вначале надеялся Коро­
ленко.
Для пониман ия своеобраз ия пол ит ическ и х настроений
писателя характерно и то, что его охлаждение к кадетам
и к Думе, его полевен ие про изошло как раз в момент по­
вального поправен ия интеллигентских кругов. «После
разгона второй Думы преобладающей чертой политиче­
ской л итературы стало уныние, покаян ие, ренегатство, п исал Лен ин в «Заметках публ ициста». ( 1 907). - Начиная
с г. Струве, продолжая «Товарищем», кончая рядом пи­
сателей, примыкающих к с.-д., - мы видим отречение от
революции , ее трад иц ий, ее приемов борьбы, стремление
приладиться так или иначе поправее» ( 1 6, 54). Лен ин при­
водит в этой статье ряд примеров, показывающих, как
публ ицисты, даже примыкающие официально к социал­
демократии , начинают факт и чески переходить на сторо­
ну кадетов. А Короленко именно в это время от н их
отходил .
Поражение революции н е застав ило его отказаться от
мысл и о том, что победа ее, в конце концов, неи збежна :
цитированное выше п исьмо к Горькому, в котором Ко­
роленко предсказывает «вулкан ическ ий взрыв», относит­
ся уже ко времен и поражен и я революции, к 1 908 году.
Но это не знач ит, что поражение не остав ило в его
сознании ощущен ия тяжкой утраты и гореч и .
В художественном творчестве Короленко послерево­
люционные годы отраз ил ись несвойственными ему ранее
мотивами непрочности человеческого счастья, смутными
настроен иям и грусти о чем-то на первый взгляд близком
и легко достиж имом, но не достигнутом, ускользающем
от человека, не дающемся ему в рук и.
В ноябре 1 907 года Короленко опубликовал два рас­
сказа : «Емельян» и «Рыбалка Нечи пор» под общим за9*

259


главием «Рассказы о встречных людях», впоследствии 3а­
мененным друг им - «В Крыму». По материалам эти
рассказы, вернее, очерки, восходят к впечатлениям и за­
писям осени 1 889 года, проведенной писателем в Крыму.
Но обработка этих давних впечатлений, несомненно. от­
ражает настроения 1 907 года.
Крымские очерки представляют как бы прямую анти­
тезу сибирским рассказам. В этих последних на фоне
символически угрюмой и мрачной, угнетающей и враж­
дебной человеку природы развертывались образы беспо­
койных людей, неудовлетворенных и надеющихся, борю­
щихся и ищущих «белог о света и вольной воли». Впереди
всегда призывающе мелькали «огоньки». • В крымских
очерках все меняется. Природа Крыма - ласковая и мяг­
кая, дружественная человеку, спокойная и примиряющая,
словно «довольная собственной красотой». Она показы­
вает человеческому взгляду озаренные ярким солнцем
дневные ландшафты, и золотистую мглу спокойных зака­
тов, и таинственную прелесть лунного сияния. Все живые
существа освещены здесь «ослепительно-прекрасным свя­
щеннодействием природы». Но на этом фоне проходят
фигуры безнадежных неудачников и несчастливцев, раз­
вертываются картины окончательно испорченных челове­
ческих жизней. Эти люди когда-то искали своей доли, те­
перь они знают, что счастья для них вовсе нет, и они
смотрят на обманчиво-манящую красоту мира равно­
душными и тусклыми глазами. « - Я ж вам кажется
объяснял . . . по-русски : нет счастья. . . Вы этого не пони­
маете?» - раздраженно восклицает один из таких несча­
стливцев.
Великолепная крымская природа словно создана для
того, чтобы служить прекрасной рамкой для столь же
прекрасной, правильной и разумной человеческой жизни,
но природа лишь зовет и обещает, а счастья все нет, хо­
тя оно где-то близко. Автор проникается сложным
и смутным ощущением этой разлитой в мире возможно­
сти, которой никак не удается перейти в реальность.
Вместе со своими героями он чувствует, «что все это :но­
гло бы быть тем, чем кажется. И для этого нужно только
еще что-то, не очень многое и не трудное. Стоило бы
вовремя сказать какое-то слово, сделать какое-то движе­
ние . . . И стало бы светло, и ярко, и радостно, и правдиво,
и значительно. Все было бы спокойствием и счастьем . . . »
«Лишь какая-то тоненькая перегородка отделяет этот
мир, заслуживающий только пренебрежения, от другого,
260


яркого и сверкающего, и действительно прекрасного
и исполняющего свои обещания. Но никогда и никто не
пробьет эту ничтожную перегородку».
Об этой недостижимости возможного говорили авто­
ру и море, и шум прибоя, и взгляды, восклицания, жесты
встречных людей. Все это создает ощущение пассивной
безнадежности, казалось бы, столь далекое от всего ми­
ровоззрения Короленко. Но это чувство разрешается
в конце концов сознанием личной своей ответственности
за то, что все еще не найдены средства, чтобы пробить
юту ничтожную перегородку», - и ощущение созерца­
тельной пассивности пропадает. Людские стремления
и поиски не должны прекращаться, а «тонкая перегород­
ка» должна быть пробита.
Отметим одну чрезвычайно характерную особенность
того настроения, которым проникнуты крымские очерки.
Несчастливцы и неудачники ищут и не могут найти золо­
тую статую царя Митридата, которая лежит очень дав­
но, и, следовательно, самые поиски также продолжаются
много веков. Смутные размышления о настоящем и бу­
дущем сплетаются со смутными воспоминаниями о про­
шедшем. «Историческое настроение охватывало меня все
полнее, вызывая смутные тени прошлого».
«Историческое» настроение характерно не только для
крымских очерков. Оно может б ыть прослежено на всем
протяжении творчества Короленко. Иногда он стремился
воскресить «смутные образы» прошлого, которые возни­
кали у него в дополнение к настоящему, а иногда он пря­
мо и непосредственно обращался к истории. В период
работы над «Сном Макара» Короленко изучал историю
якутского народа, читал исторические сочинения о Сиби­
ри, о якутском восстании при царе Алексее Михайлови­
че. Мы уже говорили о длительном и упорном интересе
Короленко к Разину, Булавину, Некрасову, Пугачеву,
к великим народным движениям прошлых веков. «Божий
городок», «Художник Алымов», повесть о Пугачеве
и румынские очерки показывают, что углубление в исто­
рию было для него не уходом в прошлое, а лишь
особым путем приближения к настоящему. В Нижнем
Новгороде (с 1 887 года) Короленко усердно работал
в Архивной комиссии и выполнил по ее поручению ряд
мелких детальных исторических исследований. Он соста­
вил, например, опись дел балахнинского городового ма­
гистрата, видя ценность этой работы в том, что она
«раскрывает перед нами любопытную картину торгово26 1


промышленной деятельности приволжского уездного го­
рода прошлого столетия».
Его интересует, «как торговали, плавали, строили су­
да, занимались промыслами, выдавали векселя, нанима­
ли и нанимались, банкротились и разоряли других давно
сошедшие со сцены балахонские жители ; . . . как они добы­
вали соль на «балахонских варницах», как и где строи­
лись, владели домами и землей, как судились между со­
бой и с лицами других сословий, доносили друг на друга
и терпели сами от жестокой волокиты и беспощадного
суда, перед которым всякая вина была виновата» 1 .
В архивной работе его увлекало именно изучение жиз­
ни народа. В старых бумагах он отыскивает не «черты из
деятельности всех первых персонажей истории, ее соли­
стов и героев полководцев, временщиков и законодате­
лей», а бытовые подробности жизни народных масс.
«Но ведь и сама история, - говорит он, - давно уже
перестала довольствоваться исключительным изучением
одного этого героического материала. Массовая под­
кладка событий, незаметно складывающаяся из атомов
жизнь народа, постепенно назревающие перемены в глу­
бине этой жизни - все широкие бытовые явления - уже
давно привлекают внимание историка, понимающего,
что показная сторона истории очень часто, если не ис­
ключительно, составляет не причину, а только следствие
этих мелких в отдельности, но огромных в своей сово­
купности первичных явлений» 2 .
Некоторые его работы воссоздают живые портреты
отдельных личностей, но это - талантливые и выдаю­
щиеся представители той же народной массы. Эта тема
была особенно близка писателю в пору его борьбы
с «дворянской диктатурой» и с крепостнической клеветой
на народ. Так, в 1 890 году, под влиянием заинтересовав­
шего его архивного дела («0 застрел ившемся в 1 828 году
ученике академика А. В . Ступина, дворовом человеке
г. Гладкова, Григории Мясникове»), он начал работать над
повестью «Муза». Судя по сохранившимся фрагментам
I «Опись дел балахнинского городового магистрата» (составлена
В. Г Короленко). «Действия Н ижегородской губернской ученой архив­
ной комиссии», т. 3, 1 888, с. 2 - 4 1 . (.Короленко работал над
«Описью» в 1 888 и 1 889 годах.)
2 «Дело о описании прежних лет архивы. Сто лет назад и в наше
время». Записка члена Н ижегородской архивной комиссии В. Г. Коро­
ленко . Изд. Архивной комиссии, 1 895.

262


повести 1 , он собирался развернуть в ней историю вы­
дающегося человека, рассказать о его суровом детстве
и о его упорной борьбе с крепостническим обществом
и обывательской средой за свое право на жизнь и творче­
ство. В 1 895 году писатель разработал материалы к био­
графии талантливого самоучки-механика Ивана Петро­
вича Кулибина. Огромное дарование Кулибина было
обращено в забаву меценатов екатерининского века. В ма­
териалах, опубликованных Короленко, «выступают ис­
тинно-трагические черты человека, поторопившегося ро­
диться на свет» 2 .
Хотя Короленко посвятил екатерининской эпохе срав­
нительно много внимания, но эта эпоха не была в его со­
знании поворотным периодом русской истории. Она ин­
тересовала его прежде всего в связи с Пугачевым, то есть
как этап в ряду великих народных движений прошлого.
Что же касается истории русского государства, то здесь
Короленко выдвигал три момента, определившие основ­
ную линию исторического развития России. Это - на­
родное ополчение 1 6 1 2 года, затем эпоха Петра 1 и, на­
конец, крестьянская реформа 1 86 1 года.
После свержения самодержавия Короленко выпустил
популярную брошюру для народа : «Падение царской
власти». Прежде чем подойти в ней к современному по­
ложевию вещей, когда «русская земля . . . берет свою судь­
бу в собственные руки», Короленко делает небольшой
экскурс в историю, и в качестве первого звена, стоящего
в начале длинной цепи событий, приведших в конце кон­
цов к падению царской власти, он отмечает ополчение
1 6 1 2 года, изгнавшее интервентов из Москвы. «Народу
самому пришлось тогда и оборонять государство и во­
дворять порядок, - пишет он. - Народное ополчение
справилось с неприятелем, а для водворения порядка
был в Москве созван земский собор». Таково начало
процесса, в конце его - низложение самодержавия, «и
власть опять в руках народа».
Возможно, что в таком именно виде концепция 1 6 1 2
года сложилась у Короленко в о время февральской рево­
люции, но несомненно, что он и раньше считал победу
над польской интервенцией одним из значительнейших
1

Опубликованы в т. 16 Полн. собр. соч. (посмертного).
«Материалы к биографии Ивана Петровича Кулибина)). «Дей­
ствия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии)), т. 2,
вып. 1 5, ! 895. Текст Короленко занимает с. 67 - ! 2 ! , осталь­
ное - докум{}НТЫ с краткими примечаниями автора.
2

263


событий русского прошлого. В 1 9 1 О году польский писа­
тель Виктор Гомулицкий предложил «Русскому богат­
ству» перевод своего романа «Car Widmo» («Царь-при­
зрак») из эпохи смуты, в котором польская интервенция
возвеличивалась, а правление Лжедмитрия II рассматри­
валось как своего рода попытка установить русско-поль­
ский «культурный союз». Короленко отверг роман Гому­
лицкого, и, когда автор предположительно объяснил
этот отказ предубеждением против польских писателей,
Короленко объяснил ему в ответном письме истинную
причину отклонения его романа. «Тот культурно-просве­
тительный союз, о котором вы пишете, как о своего ро­
да ретроспективной мечте, - по мнению редакции
«Р. Б.», - был немыслим в реальных условиях того вре­
мени. И не только как важный исторический факт, но
и просто, как сколько-нибудь значительный исторический
эксперимент. Для этого не годились ни тогдашние рус­
ские, ни тогдашние поляки, представленные в этой исто­
рической авантюре далеко не лучшими элементами Ва­
шего народа».
«Скажу Вам откровенно, - пишет он далее, - что ни
в Вашем царике, ни в безличном стаде его бояр я не мо­
гу найти подлинных черт нашего народа. И поверьте,
что во мне говорит не национальное предубеждение.
Я только не могу забыть, что на фоне тогдашней смуты
рисуются и такие прямо эпические фигуры , как Болотни­
ковы и Ляпуновы» J .
Эта оценка личности Ляпунова, предводителя первого
земского ополчения против интервентов, уже прямо под­
водит к тому пониманию роли народного ополчения
1 6 1 2 года, которое было выражено в брошюре «Падение
царской власти».
Что касается эпохи Петра 1, то она для Короленко поворотный пункт, с которого начинается история рус­
ского обновления, в дальнейшем своем ходе с неизбеж­
ностью ведущая к свержению абсолютизма, как логиче­
ская посылка ведет к выводу. В 1 909 году, к 200-летию
П олтавской битвы, Короленко поместил в «Neue Freie
Presse» статью «Die Festtage von Poltava» ::. В этой статье
он рассматривает современное положение России как
прямую антитезу периоду нетровских реформ, властите1 Письмо В. Гомулицкому от 1 2 февраля 1 9 1 0
роленко, копировальные книги писем.
2 Neue Freie Presse, 1 909, 1 1 июня.

264

r

-

Архив В. Г. Ко­


лей нынешней России - как духовных детей противников
Петра, а врагов самодержавия - как исторических на­
следников его дела.
«В эти дни, когда тысячи людей, по официальным
полномочиям, сойдутся на полях, облитых русскою
и шведскою кровью, - в воображении невольно встает
величаво-суровый образ Петра. И если бы, окруженная
тенями своих сподвижников, эта великая тень действи­
тельно посетила эти места, - какое странное зрелище
представилось бы их бесплотному взору : их праздник за­
хвачен людьми прошлого, духовными детьми изуверов,
проклинавших начало великих реформ, которые создали
то, что мы называем русской нацией . . . А где же духов­
ные дети реформы ? Они - в каторгах, в тюрьмах, в
ссылках, по северным окраинам. В лучшем случае - под
строжайшим наблюдением явной и тайной полиции».
«Петровские реформы и Полтавская победа. . . Поли­
тический застой и позор тяжких поражений на полях
Манчжурии. . . вот что. лицом к лицу встречается на рас­
стоянии двух веков, на полях полтавской битвы. . . » ' ·
Известно, что Короленко высоко ценил реформы 60-х
годов и порою даже идеализировал их. Борьба писателя
с правительственной политикой Александра III в значи­
тельной мере сводилась к разоблачению ее враждебности
принципам «великих реформ». К эпохе реформ Королен­
ко всегда апеллировал и в своей борьбе с судебными по­
рядками времен Александра III и Николая П. Отстаивая
начала элементарной законности, он неизменно указывал
на попятное движение русского суда по сравнению с су­
дебными установлениями шестидесятых годов. Точно так
же обращался он к периоду реформ и в борьбе против
крепостнических гонителей земства. Говоря о «Голодном
годе», мы видели, что Короленко прекрасно понимал
ограниченность реформы, ее недоделанн ость, ее половин­
чатый характер, он указывал на то, что реформа ну­
ждается не только в завершении, но и в «смелых поправ­
ках в самой перспективе». Он указывал и на то, что,
:отменив крепостничество, реформа оставила в неприкос­
новенности многие его экономические пережитки ; этим,
как мы помним, он в значительной мере объяснял при­
чины голода 1 89 1 года, равно как и неизбежность после1 Цитируем по русскому автографу этой статьи («Полтавские
празднества»). - К о р о л е н к о В. Г. Избранные произведения. Редак­
ция текста и комментарии Н. В. и С. В. Короленко. М . , 1 947,
с. 544 - 547

265


дующих крестьянских голодовок. Тем не менее, он счи­
тал реформу 1 86 1 года большим шагом вперед в на­
правлении демократизации русского государственного
строя ; потратив много сил и энергии на борьбу с по­
литикой контрреформ, он несколько преувеличивал при
этом настоящее историческое значение реформы и роль
Александра 11. В цитированной выше брошюре «Падение
царской власти» он даже ставит Александра 11 рядом
с Петром.
Шестидесятые годы были дороги Короленко и как на­
чало нового периода освободительного движения, совре­
менником и участником которого в последующие годы
был он сам. Это бьmа история, непосредственно подво­
дившая его к нынешнему дню, история живая, история
борьбы демократической русской интеллигенции с само­
державием и в то же самое время история его личной
жизни и мысли, - словом, это была уже для Короленко
«история моего современника».
Эта тема, в которой личное прошлое сплелось с про­
шлым русского общества, с историей революционного
движения и революционной идеологии, волновала Коро­
ленко издавна. Как говорилось выше, еще в 80-х годах
он начал работу над историей недавнего прошлого в не­
законченной повести «Прохор и студенты». Аналогичный
сюжет вновь был им затронут в повести «С. двух сторон»
( 1 888), на этот раз с акцентом на философской стороне
дела. Когда в нижегородский период перед Короленко
встали исторические тени Разина и Пугачева, он опять
мысленно обратился к поколению 70-х годов. Тема
«ссоры с меньшим братом», поднятая в «Художнике
Алымове» ( 1 896), вновь направила внимание Короленко
в сторону «буревестников» 70-х и 80-х годов. В этом же
рассказе Короленко говорит устами своего героя : «Пра­
во, очень жаль, что эта полоса жизни у нас оставалась
как-то не изученной и не отраженной».
Период созревания революции 1 905 года и особенно
самый год революции с новой силой должны были ожи­
вить этот давний интерес Короленко : массовое движение
против самодержавия невольно приводило на память
предшествовавшие попытки борьбы с абсолютизмом,
борьбы, которая ранее опиралась на более узкую со­
циальную базу. Преемственность двух периодов русского
революционного движения Короленко подчеркнул в ци­
тированной выше статье 1 906 года «0 современном по­
ложении», вспомнив в ней деятелей «молодого русского
266


просвещения», которые среди реакции 70-х годов «на
свой страх» дали правительству большую битву.
Так возникал замысел «Истории моего современни­
ка». Он зародился очень давно, еще в середине 80-х го­
дов, он то и дело вставал в сознании автора на протяже­
нии последующих двадцати лет и окончательно созрел
только в 1 905 году. Правда, по воспоминаниям родных
Короленко, первые мысли о написании «Истории» отно­
сятся еще к 1 902 - 1 903 годам. «После переезда в Полта­
ву В. Г. еще при жизни своей матери в разговорах с нею
старался вспомнить детали своей детской жизни, имена
и людей» 1. Но это были только первые приступы к рабо­
те, писание же ее началось летом 1 905 года. Первый том
печатался в 1 906 - 1 908 годах в журналах «Современные
записки», «Современность» 2 и в «Русском богатстве» ;
второй том был опубликован в 1 9 1 О году (первые главы
в «Русском богатстве») и в 1 9 1 9 году (целиком, в изд.
«Задруга» ), третий том - в 1 92 1 году ( «Задруга») . и че­
твертый том� наспех законченный смертельно больным
писателем, появился в печати уже после его смерти
в «Голосе минувшего».
Работа над «Историей моего современника» протека­
ла внешне в чрезвычайно неблагоприятных условиях. Ее
все время отодвигали обстоятельства текущей литератур­
ной жизни, и прежде всего бурные события живой совре­
менности : события 1 905 года, требовавшие публицисти­
ческого отклика, борьба с политической реакцией, со
смертными казнями («Бытовое явление» и «Черты воен­
ного правосудия», 1 9 1 0 - 1 9 1 1 ), дело Бейлиса, мировая
война, во время которой писатель жил к тому же вдали
от России ; колоссальные мировые потрясения револю­
ционной эпохи 3. «История моего современника» писа·

1 Из вступительной статьи редакционной комиссии Полн. собр.
соч. (посмертного) В. Г. Короленко к т. 5 (дополнительному) «Исто­
рии моего современника». ГИЗ Украины, 1 929, с. 7 - 8.
2 Измененные названия приостановленного «Русского богатства».
3 Процесс работы над {<Историей моего современника» подробно
освещен во вступительной статье редакционной комиссии Полн. собр.
соч. (посмертного) В. Г. Короленко к т. 5 (дополнительному) «Исто­
рии моего современника» и в предисловиях С. В. и Н. В. Короленко
и А. Л. Кривинской к отдельным томам «Истории моего современ­
ника>> ( Г ИЗ Украины). См. также : Д е р м а н А. Б. Работа В. Г. Коро­
ленко над «Историей моего современника». - Звенья, 1 934, № 3 - 4 ;
Л и т в и ш к о В. В. «История моего современника» В. Г. Короленко
в русской дореволюционной критике и советском литературоведе­
нии. - Ученые записки Харьковского библиотечного института, 1 962,
вып. 6 ; А в е р и н Б. В. Личность и эпоха в «Истории моего
современника» Короленко. - Русская литература, 1 974, № 2.
267


лась на протяжении семнадцати лет. Между первым ее
томом и последующим легли годы войны и двух рево­
люций.
О том, что замысел «Историю> оформился под влия­
нием событий 1 905 года, говорит первоначальное автор­
ское предисловие к первому тому. Короленко прямо
у казывает на злободневность своей работы ; он считает,
что изображение «того, о чем мечтало и за что боролось
его покоцение», имеет интерес самой живой .действитель­
ности и для текущего времени, когда «наша жизнь коле­
блется и вздрагивает от острого столкновения новых на­
чал с отжившими». Автору даже «приходило в голову начать с середины, с тех событий, которые связаны уже
непосредственной живой связью с злобами настоящего
дня, как первые действия драмы с ее развязкой». Но так
как он писал «не историю своего времени, а историю
жизни в это время», то ему хотелось, «чтобы читатель
ознакомился предварительно с той призмой, в которой
оно отражалось». Итак, в центре для Короленко бы­
ло - «время», изложение же личной биографии являлось,
по его замыслу, лишь призмой, отражающей эпоху. От­
сюда вытекало самоограничение в выборе биографиче­
ского материала : «Все факты, впечатления, мысли и чув­
ства, изложенные в этих очерках, суть факты моей
жизни, мои мысли, мои впечатления и мои чувства, на­
сколько я в состоянии восстановить их с известной сте­
пенью живости и без прибавки позднейших наслоений.
Но здесь не все факты, не все мысли, не все движения ду­
ши, а лишь те, которые я считаю связанными с теми или
другими общеинтересными мотивами» r .
Очевидно, исходя и з этого обязательного требования
«общеинтересностю>, которое автор перед собой поста­
вил, он и не включил в текст первого тома совершенно
законченную главу «Детская любовь».
Идейное содержание и смысл первого тома «Исто­
рии» теснейшим образом связаны с тем кругом вопро­
сов, которые з анимали Короленко еще в период кануна
и созревания революции 1 905 года и отразились в его
румьшских очерках, в сибирских рассказах, в повести «Не
страшное». Короленко говорил там о власти традиции,
о стихийности, о силе обьщенного, будничного, привыч­
ного, обо всем том, что создает психологическую базу
1 Современные записки, 1 906, кн. 1, с. 1 09 - 1 1 0, «Вместо преди­
словия».

268


для пассивного подчинения сложившемуся общественно­
му порядку, как бы несправедлив он ни бьш. В первом
томе «Истории» писатель обращается к прошлому, по­
казывая в дореформенной еще России корни этих явле­
ний .
. Психологический портрет его отца, одного из лучших
служилых людей дореформенного строя, является яркой
иллюстрацией стихийности и патриархальности в вос­
приятии общественных явлений, в отношении к сложив­
шимся социальным порядкам, в понимании власти, ее
основ и сущности.
«Бог, царь и закон стояли для него на высоте, недо­
ступной для критики. Бог всемогущ и справедлив, но на
земле много торжествующих негодяев и страдающей до­
бродетели. Это входит в неведомые планы В ысшей спра­
ведливости - и только. Царь и закон также недоступны
человеческому суду, а если порой при некоторых приме­
нениях закона сердце поворачивается в груди от жалости
и сострадания, - это стихийное несчастье, не подлежащее
никаким обобщениям».
Такова патриархальная дореформенная идеология го­
сударственной власти и общественного порядка ' · Это то
же самое отношение к социальной жизни, которое ранее
отметил Короленко у молодого ямщика из «Феодалов»,
простодушно и бесстрастно смотревшего на владык фео­
дального сибирского царства, как он смотрел бы на сти­
хийные явления природы, с сознанием, что «все это от
века и навсегда».
1 Французский литературовед Морис Конте (упомянутый в главе
второй), приведя эту мою фразу, полагает, что ее автор, как и другие
советские критики, переоценивает значение свидетельств Короленко
в ИМС о русском обществе предреформенного периода. Он ссьшается
при этом на такие слова Короленко : «Я не мог тогда чувствовать, что
надвигающееся освобождение хорошо. "» (кн. 1 , ч. 1 , гл. VIII). Но
у меня речь идет не о настроениях малого ребенка, каким был тогда
<<современнию>, а о прочно сложившихся взглядах его отца, как они
представляются пожилому рассказчику с исторического отдаления.
В другом отрывке, приводимом М. Конте, об «уголке крепостной
идиллии» в усадьбе помещицы Коляновской также воспроизвощпся
характерные черты патриархального сознания накануне реформы, ког­
да многим все кажется «так мирно, прекрасно, цельно и ненарушимо»,
а между тем на кухне, «вместо сказок о привидениях, по вечерам по­
вторяются рассказы о «золотых грамотах», о том, что мужики не хо­
тят больше быть панскими, что Кармелюк вернулся из Сибири, выре­
жет всех панов по селам и пойдет с мужиками на город» ( И МС, там
же). См. . С о m t е t М а и r i с е. Vladimir Galaktionovic Korolenko
( 1 853 - 1 92 1 ). L'homme et l'oeuvre, t. 2. Lille - Paris, 1 975, р. 578.

269


В «Истории моего современника» Короленко усмат­
ривает корни всего этого в бесправии и безответности
дореформенного строя, воплощавшего в еще нетронутом
виде «идеал» самодержавной деспотии.
И точно так же, как в рассказах Короленко кануна ре­
волюции 1 905 года всегда находились силы, противо­
стоящие традиционализму и расшатывающие его, так
и здесь Короленко показьmает первоначальные процессы
зарождения и созревания этих сил в обществе и в отдель­
ном человеческом сознании. Вражда к традиции, к при­
вычному и . застоявшемуся зарождается в детском еще
уме в виде неясного и смутного, инстинктивного стрем­
ления к необычному. Это стремление заставляет, напри­
мер, двух гимназистов бежать из дому в далекие, чужие
страны на поиски опасных приключений. «Школьный
строй никогда не мог понять этих, во всяком случае, не­
заурядных порывов юной натуры к чему-то необычному,
выходящему из будничных рамок, неведомому и заман­
чивому.. . »
К неведомому и заманчивому, отрывающему от буд­
ничного строя жизни, с:гремится в детстве своем и герой
«Истории» : звездной ночью он просит бога, чтобы тот
послал ему хорошую пару настоящих крьmьев для поле­
та. Первое разочарование приводит и к первому, неосоз­
нанному еще, инстинктивному порыву протеста. После
крушения детских фантастических мечтаний в традицион­
ную молитву перед сном помимо сознания врывается ко­
щунственная фраза, точно кто шепнул ее на ухо. Далее,
на помощь неразумным, инстинктивным голосам челове­
ческой природы приходят уже реальные толчки, идущие
от вполне конкретных фактов общественной жизни
и переходящие в сферу ясного сознания. Однажды маль­
чик слушал разговор взрослых о школьной реформе ми­
нистра народного просвещения графа Толстого. Проект
Толстого был отвергнут большинством Государственно­
го Совета, но царь согласился с меньшинством. Винов­
ником всего этого является Катков. «Теперь из-за цель­
ного представления о власти «земного бога» выглянул
простой Катков, которого уже можно судить и осу­
ждать». Это еще не было крахом «устойчивого равнове­
сия совести», но это было уже первое движение созна­
тельного протеста.
И, наконец, смутные порывы приобретают социаль­
ную основу. Здесь сказываются уже деревенские впечат­
ления первых лет после реформы, основным фоном ко270


торых была упорная вражда крестьян к своим помещи­
кам. По мысли автора, все поколение, выраставшее
в 60-х годах, должно было в той или иной форме пере­
жить это «деревенское настроение».
Итак, в процессе отхода от стихийной власти привыч­
ного уклада жизни сталкиваются друг с другом неопре­
деленные порывы молодой интеллигенции и упорная, со­
средоточенная вражда крестьян, причем эти «порывы»
живут сами по себе, а «вражда» - сама по себе, одно еще
не сливается с другим.
Герой «Истории» - юный «современнию> Королен­
ко - уносится в воображении «в неведомые края и неве­
домое время» ; его уже влекут битвы, погони, сечи. «С
кем ? За что ? С какой целью ? Во имя какой идеи ? Этого
не говорит н и этот звенящий рокот, ни раскаленное зноем
воображение. . А где-то там, за пределами усадьбы, идет
своя трудовая жизнь, неведомая и чуждая. От нее веет
в наши заколдованные пределы отчужденностью, презре­
нием, враждой. . . И нет ничего, что бы связало жизнь во­
ображения, мечты, порыва с этой суровой, но действи­
тельной жизнью труда и терпенья . . . »
Только с момента появления связи между отвлеченно­
романтическими порывами интеллигентской молодежи
и крестьянской враждой к «панству» и появится, соглас­
но концепции Короленко, «сознание личной ответствен­
ности за весь порядок вещей». А это сознание предста­
вляет собою уже прямую противоположность тради­
ционному цельному настроению «устойчивого равнове­
сия совести». Крестьянскую «вражду», разные формы
и ступени крестьянского протеста Короленко показывал
и до «Истории моего современника», неопределенные ро­
мантические порывы интеллигентской молодежи - так­
же. Но слияние этих двух начал - это и была, по суще­
ству, та новая тема, которая издавна волновала его
и привела к «Истории моего современника». Это бьurа та
самая «середина процесса», связанная уже «непосред­
ственной живой связью с злобами настоящего дня», с ко­
торой для Короленко начиналась подлинная «История
моего современника» ; все предшествующее было лишь
вступлением к ней. Это «вступление» и составило содер­
жание первого тома. А живую связь с «настоящей зло­
бой дня» писателю пришлось устанавливать уже в дру­
гих исторических условиях, потому что, как говорилось
выше, между началом «Истории моего современника»
и ее окончанием легли годы войны и революции.
.

271


Мировая война естественно должна бьmа отодвинуть
«Историю моего современника». Трудно было, разумеет­
ся, писать о роли радикально-демократической интелли­
генции в те годы, когда так наглядно проявилось ее бес­
силие перед лицом огромного мирового потрясения,
и еще трудней потому, что широкие круги интеллигенции
всех стран оказались захваченными мутным потоком шо­
винизма·. Но война сама по себе явилась огромной шко­
лой ; она поставила ряд вопросов, размышления над ко­
торыми отразились впоследствии и на дальнейшем
развитии «Истории моего современника».
В годы войны перед Короленко встал вопрос о па­
триотизме, о чувстве родины, о соотношении патриотиз­
ма с интернациональной идеей, с одной стороны,. и с шо­
винизмом разных видов и оттенков, - с другой. К концу
войны, в августе 1 9 1 7 года, Короленко написал статью,
изданную потом отдельной брошюрой : «Война, отече­
ство и человечество», в которой он признается, что долго
и упорно думал в последнее время «над этими мучи­
тельными вопросами».
Война сильно обострила то чувство родины, которое
всегда было присуще Короленко. Он принимает это чув­
ство - любовь к своей стране и к своему народу - и как
инстинкт, и как разумную идею. Он вспоминает слова,
сказанные ему одним уральским казаком : «Поверите, говорил он, - до сих пор, как увижу над степью огонь, сердце колотится, рука сама ищет копье. Так и кажется,
что надо скакать на сборный пункт для защиты родной
землю> . «Этого казака, - говорит он, - любви к родине
учила сама жизнь». Автору близка и лермонтовская лю­
бовь к родине, «странная» любовь «строптивого» поэта
к русскому простому народу и к природе родной страны.
Но особенно дорого и близко ему то чувство, которое
сказалось в одном из стихотворений П . Я кубовича.
Мечты великие безжалостно губя,
Ты, как преступников, позором нас клеймила,
Ты злобой души нам, как ядом, напоила.
Какая ты нам мать, за что любить тебя'?
За что, не знаю я . . . Но каждое дыханье,
Мой каждый помысел, все силы бытия
Тебе посвящены, тебе до издыханья,
Л юбовь моя и жизнь, тебе, о мать моя !

«Не з наю, как на кого, а на меня этот крик сыновней
любвц, вырвавшийся из груди каторжника Якубовича,
производит впечатление более неотразимое и глубокое,
272


чем превосходные картины Лермонтова и светлые вос­
поминания Жуковского. Якубовича судил суд самодер­
жавного насилия. Но это насилие поддерживалось раб­
ской покорностью и темнотой всего народа. Его
заковали в кандалы, гнали этапами и сторожили на ка­
торге те же сыны народа. . . И все-таки он что-то любит
в этой рабской стране, погубившей его молодую жизнь . . .
Он считает е е матерью». Совершенно очевидно, что чув­
ства Я кубовича потому особенно близки Короленко, что
в них любовь к родине соединяется с ненавистью
к «самодержавному насилию». Это значило для Коро­
ленко, что в сознании революционера ненависть к угне­
тателям родины не распространяется на самое родину.
Значит, настоящий патриотизм не противоречит револю­
ционной идее.
Не противоречит он, по Короленко, и идее интерна­
ционализма ; напротив, он тесно и неразрывно сплетается
с нею. Борьба за свободу и независимость своей родной
страны и ее трудового народа поддерживает и укрепляет
торжество интернациональной идеи.
Рассуждения Короленко примерно таковы : трудовое
человечество еще разобщено ; для объединения его «нуж­
но еще много работать». «Где ? - спрашивает Короленко
и отвечает : - В отечествах» : «Только добившись пре­
обладания в своих отечествах, сделав их свободными
и счастливыми, мы подготовим союз народов" . »
Здесь уже любовь к родине понимается н е только как
бессознательное чувство, но и как разумный принцип.
«Любить родину разумно и полезно», - говорит Коро­
ленко.
К мировой войне он подошел как «социалист чув­
ства», без анализа ее скрытых пружин, без указания пу­
тей выхода из всемирного кризиса. Война, охватившая
Европу, - это в его глазах «великая и печальная траге­
дия, и к ней не идут фарсы уличного шовинизма и по­
шлых клевет, которыми шовинисты обеих сторон засы­
пали друг друга». В войне, считал Короленко, виновны
все народы перед высшим судом человечества. Поэтому
не надо захватов и контрибуций. «За общую вину не мо­
жет б ыть ни казни, ни награды».
Разумеется, захватнические цели войны были ему глу­
боко чужды, а грабительские аппетиты, появившиеся
у некогда «оппозиционных» партий и групп, - нена­
вистны. Уже в первый год войны Короленко обнаружи­
вает резкое недовольство кадетской партией : и ее такти273


кой «единения» с самодержавием, и ее захватническими
планами.
Вот как он говорит о кадетах в своих письмах
1 9 1 4 - 1 9 1 5 годов :
« . . . В России как будто собирается возникнуть «кон­
ституционный монархизм», и кадеты пытаются культи­
вировать эту новую политическую психологию, которая
удобна для партии, но которой нет в душах русской ин­
теллигенции. Им хочется создать своего рода российский
верноподданный вигизм. Нежный союз по рассудку, ко­
торый пытается имитировать и страсть. Депутаты поют
гимн под дирижерскую палочку председателя Думы.
Это, может быть, очень «политично», но чуется в этом
искусственность, как в «национальном» лице, которое со­
бирался нарочито показывать Струве» ' ·
В марте 1 9 1 5 года он уже высказывает прямое недо­
вольство «воинственностью» кадетской партии и ее лиде­
ра П . Н . Милюкова. « . . . Кадетскую воинственность никак
не возьму в толк. Лезет Павел Николаевич (Милюков)
на сцену : давайте ему и то и другое и знать не хочет, что
еще немцы не побиты, а уже от нашего аппетита у дру­
зей союзников колики делаются в животе. Не знаю, может, это и <<Трезвая политика», но мне противно от нее
до тошноты. Наряду с благор<одными) возгласами о за­
щите, об «освобождении малых народностей» - и вдруг
такие, еще ничего не видя, притязания, что у всех малых
н ародностей на Балканском полуострове сразу делается
столбняк. Резон, - традиции. «Мы об этом давно мечта­
ли» . . . Многие мечтали о многом. И немцы тоже давно
мечтают, но это не резон, чтобы эти мечты называть ос­
вободительными, а не завоевательными» 2.
Короленко жил тогда во Франции, за русской жизнью
он мог следить только по газетам, поэтому многое в по­
литической кухне буржуазных партий было для него не
вполне ясно, но резко отрицательное отношение к кадет­
ской журналистике, к Милюкову, к кадетскому органу
«Речь» сложилось у него твердо и не изменялось за все
время войны. Как известно, Короленко раньше не чу­
ждался сотрудничества в кадетских газетах, даже в пору
недовольства кадетской тактикой в Думе. Теперь он счи1 Письмо к А. Н. Анненской, 1 9 1 4 г. - Архив В. Г. Короленко, ко­
пировальные книги писем.
2 Письмо к Я. К. И мшенецкому от 4/1 7 марта 1 9 1 5 г. - Архив
В. Г. Короленко, копировальные книги писем.

274


тает сотрудничество в «Речи» невозможным. Так, в мае
1 9 1 5 года он пишет :
«Что касается «Речи», то у меня есть много чувстви­
тельных для меня возражений против очень многого, что
в ней пишется в последнее время по вопросам внешней
политики и «о задачах войны». И у меня большая охота
выступить не в качестве участника в ее хо ре, хотя бы и
с своей особой партитурой, а в качестве определенного
противника и возражателя».
« . . Я чувствую всем нутром, что слишком «реальная»
нота, которую взяла «Речь» и, может быть, вся «кадет­
ская партия» (это для меня еще не вполне ясно), - глубо­
ко противна традициям передовой русской литературы».
В своем отношении к войне Короленко отчасти сбли­
жался с Ролланом, позиция которого так ярко сказалась
в его книге '«Над схваткой». Неудивительно, что Коро­
ленко чувствовал живейшую симпатию к своему фран­
цузскому собрату и стремился познакомить русскую пуб­
лику с подлинным обликом французского гуманиста,
подвергшегося ожесточенным нападкам как в своей стра­
не, так и в России.
«Как с работой о Ромэн Роллане ? - спрашивает он
в 1 9 1 6 году. Я понимаю, что Вам очень трудно . . . Про­
тив Ромэн Роллана уже появились выпады, - в том числе
лягается Минский, меняющий окраски по «самому мод­
ному» . . . Вот и хочется восстановить эту красивую и бла­
городную фигуру. Пусть зазвучит этот человеческий го­
лос в этой свалке. Услышат ли, не услышат ли . . . Все
равно надо» 1 .
Короленко вернулся в Россию в июне 1 9 1 5 года.
Здесь он пережил время тяжелой военной разрухи, пора­
жения на фронтах, рост недовольства царизмом в самых
широких кругах населения и попытки царизма подавить
проявления этого недовольства : запрещение «Союзов
земств и городов», роспуск Государственной думы.
23 декабря 1 9 1 6 года Короленко занес в свой дневник
несколько строк об охватившем его «смутном и силь­
ном» ощущении близких перемен. · «Оно (это ощущение)
слагается из глухого темного негодования, которое под­
нимается и клокочет у меня в душе» 2. Короленко не
ошибся в своем предчувствии назревающего перелома :
·

.

-

I Письмо к Н. В. Короленко от 27 января (9 февраля) 1 9 1 6 г. Архив В. Г. Короленко, копировальные книги писем.
2 Дневник 1 9 1 6 г " неизданный. - Архив В. Г. Короленко.

275


всего несколько недель отделяют его запись от сверже­
ния самодержавия.
Период Февральской революции прошел для Коро­
ленко все еще под знаком войны. По-прежнему он расхо­
дился с большевиками во взгляде на империалистиче­
скую войну. Он не видел необходимости ее немедленного
прекращения. К приятию идей и политики коммунизма
Короленко не пришел и во время Великой Октябрьской
социалистической революции. В письме к А. М. Горько­
му от 1 5 сентября 1 9 1 9 года В. И. Ленин критически ото­
звался о политической позиции Короленко в годы войны
и революции (5 1 , 379). По собственному признанию Ко­
роленко, он продолжал «горячо и искренно» считать себя
«социалистом, не считая себя ни большевиком, ни ком­
мунистом, ни меньшевиком, ни «Народным социали­
стом» 1 .
Полтава, где жил тогда писатель, переходила из рук
в руки ; большевикам несколько раз приходилось времен­
но оставлять город ; там побчшали и немцы, и украин­
ские контрреволюционеры разных оттенков, и дени­
кинцы . В этой обстановке Короленко не раз выступал
против белых в защиту коммунистов, подвергавшихся
бесчеловечным истязаниям, в защиту рабочих и крестьян.
Дочь писателя Софья Владимировна Короленко при­
водит такой случай - среди многих аналогичных. В нача­
ле 1 9 1 9 года при петлюровцах Короленко добился разре­
шения выступить защитником студента Машенжинова,
который был предан военно-полевому суду как «очень
вредный большевию>.
«Я знаю, что сказать им, и не теряю надежды, - пи­
шет Короленко 2 ( 1 5) января 1 9 1 9 года в дневнике. - Я
хочу сказать им, что пора . . . подумать, что зверства . . . до­
статочно, что можно быть противником, можно даже
стоять друг против друга в открытом бою, но не ду­
шить и не стрелять уже обезоруженного противника».
«А раньше, - пишет Софья ВладимI-Jровна, - он то же
самое говорил гетманцам». «Мужество в бою и велико­
душие к побежденному противнику, лозунг не всепро­
щения, а борьбы», - повторяет он каждой из борющихся
сторон» 2.
Частая смена властей не создала у Короленко в11ечатI Письма В. Г. Короленко к А. Г. Горнфельду. - Сеятель, 1 924,
с. 1 88.
2 К о р о л е п к о С.
В. Книга об отце. Ижевск, 1 968, с. 324.

276


ления непрочности Советской власти. Истинными хозяе­
вами положения он считал большевиков ' · Что касается
белых, то «с этой стороны, - писал Короленко, - ждать
нечего, кроме дикой реакции» 2. «Деникинцев теснят все
больше, - писал он 27 марта 1 920 года ; - эта орда, про­
славившаяся небывалой резней и погромами, по-видимо­
му, закончила свою роль» 3 . Так же враждебно, как
к белым властям, относился писатель и к иностранной
интервенции4. Большое впечатление произвел на Коро­
ленко приход к большевизму К. А. Тимирязева, его ста­
рого учителя и друга. «Они (большевики ) одержали
нравственную победу в лице Тимирязева, который вы­
бран в Москве в совет рабочих и красноармейских депу­
татов и ответил благодарственным письмом в газетах» s .
Короленко видел и с чувством удовлетворения отме­
чал, что в истории России произошел огромный сдвиг 6.
Бесспорным и окончательным достижением революции
считал он уничтожение помещичьего землевладения 7.
Для старого борца с «дворянской диктатурой» это было,
несомненно, завершением давних его стремлений.
Под гром революционных событий продолжалась
прерванная работа над «Историей моего современника».
Попытки возобновить работу были уже в конце 1 9 1 6 го­
да и в самом начале 1 9 1 7 года, но затем опять наступали
вызванные жизнью перерывы. По-настоящему работа
возобновилась лишь в 1 9 1 8 году, и, разумеется, на новом
этапе работа не могла не окраситься отсветами револю­
ции. Перед Короленко стояла тема, на которой оборва­
лось изложение «Истории» в первом томе. Это была те­
ма соединения смутных романтических порывов интелли­
гентной молодежи с революционными стремлениями
самого народа. Эту тему теперь приходилось разрабаты­
вать в условиях победы народной революции . Историче­
ский цикл, подлежащий изображению, был, таким обра1 Письма В. Г. Короленко к А. Г. Горнфельду. - Сеятель, 1 924, с.
1 74, письмо от 30 марта 1 920 г.
2 Т а м ж е, с. 1 73 .
3 Письмо о т 2 7 марта 1 920 г . к В. И. и Н . Ф. Я ковенко. - Архив
В. Г. Короленко, копировальные книги писем.
4 Письма В. Г. Короленко к А. Г. Горнфельду. - Сеятель, 1 924,
с. 1 79, письмо от 24 мая 1 920 г.
5 Цитированное письмо от 27 марта 1 920 г.
6 Письмо к А. Б. Дерману от 6 мая 1 92 1 г. - Архив В. Г. Королен­
ко, копировальные книги писем.
7 Письма В. Г. Короленко к А. Г. Горнфельду. - Сеятель, 1 924,
с. 1 79, письмо от 24 мая 1 920 г.

277


зом, завершен, и оценка его должна была производиться
с точки зрения нового исторического этапа. Еще события
1 905 года Короленко справедливо рассматривал как
мощный натиск народных масс и, в этом смысле, как на­
чало нового исторического этапа, пришедшего на смену
революционной борьбе его современников.
Новое движение увенчалось победой народных масс,
просветившихся и закалившихся на опыте первой рево­
люции. В «Падении царской власти» он писал о том, что
«первое же дыхание народной бури смело царскую
власть без остатка». Второе дыхание народной бури сме­
ло и власть Временного правительства. Короленко ясно
видел, почему крестьянская масса сразу присоединилась
к большевизму. Причина заключалась прежде всего в по­
требности разрешения земельного вопроса. Об этом Ко­
роленко говорит в своих очерках «Земли, земли !», напи­
санных в 1 9 1 9 году. Он вспоминает давнюю борьбу
крестьянства за землю еще в царские времена. «Но пра­
вящие круги, - говорит он, - оставались глухи к этим го­
лосам, и правительство порой даже стесняло свободу
переселений, чтобы не вздорожал труд безземельных
' землевладельческих работников. Кто скажет, что в этом
не было тяжкого греха, что это не было глубоко неспра­
ведливой классовой диктатурой?» Он рисует далее боль­
шевистские настроения крестьянства в период Февраль­
ской революции . Ему самому пришлось быть летом 1 9 1 7
года участником крестьянского митинга, и о н убедился
в том, что речи, не заключавшие в себе требования не­
медленной экспроприации помещичьих земель, вызывали
в. крестьянской среде решительный отпор. Он показы­
вает, что большевистское настроение в крестьянстве
упорно и сильно. Оратор-солдат произносит большевист­
скую . речь «без дешевых эффектов, просто и очень
страстно . Когда он встал на стол, с которого мы обра­
щались к толпе, то я заметил, что он дрожит весь мел­
кой дрожью». Таково же и настроение женщин. «Когда
они говорили, перебивая друг друга, о своем положении,
то лица их раскраснелись, а глаза наполнялись слезами».
«Эти глухие стоны, эти невидимые слезы ядом наки­
пели на сердце народа и сгустились в тучу, которая разj-IU.J.П.11U.\..<D
�Гlrtт• тт n .-.т

пцµ,

ттn т-т

ПU.Ш.t'llVl

ттn т т т т r .,. я

v 1 \... '"1\,Л"1 1 DVlVIN ,
.-.. 'Т" ,..... ,.. Т ,.... ,.'Т"
..
т.. ..-... " ",,

lli'l\.tQ..J.1
....,. .,. ... ,.....,,... тт

-

un
,...,,_ ,.. ,..

D
r..

1 \.iЛ

.,.. ,....,"

.11\.\.;

.,,"" ,....

очерках 1 .
1 Начало очерков «Земли, земли !» было опубликовано в «Голосе
минувшего», 1 922, кн. 1 и 2 ; последние четыре главы не опубликованы.
Цитируем отрывки из этих глав по автографу.
278


Революция победила, как мощное народное движе­
ние ; этот факт, понятый и констатированный Короленко,
бросил свет и на давние события, которые он сделал
предметом своего изображения в «Истории моего совре­
менника». По всему сочинению красной нитью проходит
мысль о бесплодности борьбы «революционеров без на­
рода», как называет Короленко народовольцев и другие
замкнутые и не опиравшиеся на народ революционные
кружки и группы 70-х - 80-х годов. «Тут не удержишься
от некоторых обобщений, - писал он о своем изображе­
нии революционных течений, - хотя я стараюсь по воз­
можности не навязывать себе тогдашнему взглядов меня
нынешнего» 1 . Но многое из того, что было понято уже
Короленко «тогдашним», приобретало теперь более от­
четливые и обобщенные формулировки в изложении ав­
тора «нынешнего». Так, прямо оговариваясь, что лишь
в общих чертах передает свои взгляды начала 80-х годов,
что он не мог бы так изложить их в то время, Короленко
произносит свое осуждение народовольческому террориз­
му. Эту тактику он объясняет тем, что революционные
партии «шли своими путями, без связи с народом». «А
такие партии, - говорит он, - начинают всегда жить
своей самостоятельной жизнью, обращаясь в своего рода
самодовлеющие политические организмы. Такой само­
довлеющей организациею стал и террор» (кн. 3, ч. 3,
гл. IV):
Наряду с «безнародной революционностью» отвер­
гает Короленко и пассивное народолюбие, которое ведет
к смирению, к покорности, которое ориентируется на на­
родную темноту и отсталость. Короленко показывает,
что под оболочкой мистически-экзальтированного пре­
клонения перед народной правдой и мудростью скры­
вается именно эта сущность. Освобождение свое от влия­
ния такого народолюбия он рассматривает как значи­
тельнейший этап своей жизни. Глава «На Яммалахском
утесе» (кн. 3, ч. 1 , гл. XVIII), о которой мы подробнее
говорили в своем месте, посвящена изображению психо­
логического процесса отхода от пассивно-народнических
настроений. Эту главу Короленко считал едва ли не важ­
нейшей частью своей работы, потому что она излагала
историю его освобождения от таких идей, которые ме­
шали ему найти самого себя как писателя и обществен­
ного деятеля. «Это глава, сделавшая меня писателем, I

Письмо А. Г. Горнфельду от 1 8 декабря 1 920
279

г.


говорит он. - После этого я написал «Сон Макара»" .
Это до известной степени мое "profession de foi"» 1 .
Итак, в своей оценке прошлого этапа революционной
борьбы Короленко не принимает ни революционной ак­
тивности «без народа», ни сближения с народом на почве
пассивности и покорности. Путь к народу для него
является путем к народной активности, к лучшим сторо­
нам народного сознания, - таково «profession de foi»
Короленко.
Старые темы и мысли проверяются в свете револю­
ции, и Короленко вновь останавливается на образах
крестьян, выходящих из состояния патриархальной непо­
движности и своими путями приходящих к общественной
борьбе. Среди них особенный интерес представляет для
него фигура ссыльного крестьянина Федора Богдана,
крестьянского ходока, окончательно утратившего преж­
нюю наивную веру в «справедливого царю>.
С образом Федора Богдана связаны старые мысли
Короленко об особом «деликатном» характере крестьян­
ского «верноподданства», которое один только шаг отде­
ляет от бунта. Эти старые мысли Короленко приобрели
теперь в его глазах особую значительность, потому что
они как бы выдержали испытание в свете револю­
ционных событий.
Воскрешая былое, автор точно присутствует «при не­
заметном просачивании струйки того наводнени11, кото­
рое в наши дни унесло трон Романовых» (кн. 3, ч. 1 , гл.
VI).
Много раз прежде изображенные люди из народной
среды обобщаются теперь, под влиянием революции,
в коллективный образ революционного народа. Как и
всюду в «Истории моего современника», в изображе­
нии такого героя старые воспоминания приобретают инте­
рес самой живой современности.
Впервые этот образ появляется в рассказе о первой
ссылке Короленко. Ранней весной 1 876 года его, молодо­
го студента, везли в Вологду. Ямщик оста овился у до­
ма своего отца, тот вышел из избы и, поклонившись ссыль­
ному студенту «с истовой и важной ласковостью»,
поднес ему жбан браги. «Когда он ушел, меня вдруг ох­
ватило какое-то особое ощущение глубокой нежности
и любви к этому человеку, нет, ко всем этим людям, ко
1 Письмо к А. Б. Дерману от 8 сентября 1921
роленко, копировальные книги писем.

280

r.

-

Архив В. Г. Ко­


всей деревне с растрепанными под снегом крышами, ко
всей этой северной бедной природе, с ее белыми полями
и темными лесами и сумрачным холодом· зимы, с живой
весенней капелью, с затаенной думой ее необъятных
просторов».
Этот эпизод Короленко считает определяющей мину­
той своей жизни . Здесь сложилось его национальное
и социальное чувство : любовь к северной природе, к ве­
ликорусской деревне и к русскому народу, представшему
перед ним в облике ютого высокого, но точно измо­
жденного богатыря, подходящего с величавым поклоном
и приветливым словом к незнакомому гонимому челове­
ку» (кн. 2, ч. 4, гл . IV).
Собирательный облик народа увидел Короленко и
в другой раз, уже по дороге в Глазов, когда в празд­
ничный день в сопровождении жандармов он с братом
остановился в деревенской избе, чтобы напиться чаю.
Большой хоровод подошел к избе и стал петь перед ок­
нами . «Когда мы садились в перекладные, крестьяне
окружили крыльцо, делясь впечатлениями. Мы с братом
походили друг на друга и были одинаково одеты.
«Братцы, видно», - говорили жалобными голосами жен­
щины, а когда мы уселись, каждый между двумя жандар­
мами, и передняя повозка тронулась, - я даже вздрогнул
от радостной неожиданности : мне послышалось так яс­
но, что какая-то высокая, уже не молодая женщина, г ля­
девшая на нас с «болезным» выражением в лице, сказа­
ла нараспев : - Эх, ро-ди-и-мые . . . Кабы да наша воля . . . »
(кн. 2, ч. 5, гл . 1).
Итак, два ярких воспоминания о коллективном обра­
зе народа отразил Короленко на страницах «Истории
моего современника», и оба эти воспоминания разверты­
ваются на радостном фоне весны . Этот образ народа Ко­
роленко искал на протяжении всей своей литературной
деятельности и нашел его в последнем своем произведе­
нии.
Короленко показывает, что в давних стремлениях
найти отклик своим настроениям он часто наталкивался
на узость народных понятий и кругозора, на равнодушие
и непонимание. Но теперь он особенно ясно видит, что
там, где не было прямого отклика, были все-таки черты ,
указывающие на возможность его. В починовцах, очень
близких к «подлиповцам», было не одно только одича­
ние, но и «искорки» природной даровитости, сохра­
ненные еще от лучших времен, когда жизнь их протекала
·

28 1


в других условиях. Так даже мало симпатичный и огра­
ниченный Гавря Бисеров артистически владеет поэзией
бытового ритуала. Маленькая черноглазая девочка-ска­
зительница сама удивляется голосам старины, говоря­
щим ее устами : когда автор читает ей сказки Пушкина,
она жадно ловит слова и ритм пушкинского стиха, не­
произвольно откладывая их в своей памяти. В другом
починовском мужике откуда-то залегло начало обще­
ственной нравственности, делающее его признанным ав­
торитетом при разрешении всяких споров.
Эти «искоркю> , о которых вспоминает теперь Королен­
ко, подтверждают ему правильность его давнего прогно­
за о том, что черты вековой отсталости в народной среде
не вечны, что сознание того же Гаври Бисерова, типично­
го «подлиповца>>, оказывается доступным для мыслей
общего порядка. Творческое начало не глохнет в народе,
даже в самых неблагоприятных условиях оно напоминает
о себе яркими «искорками», представляющими залог
возможного движения. То чудо преображения Макара,
о котором писатель мечтал в начале своей писательской
деятельности, совершилось в конце его жизни на его гла­
зах. Реальность того, что казалось ранее верой в чудо,
была подтверждена ходом исторических событий в пре­
делах жизни одного поколения. «История моего совре­
менника»· является в этом смысле прямым завершением
«Сна Макара», проверкой пройденного писателем пути,
итогом его художественной и общественной деятельно­
сти.
Итак, история оправдала в глазах писателя его на­
блюдения и оценки, его твердую и трезвую веру в силу
и разум народных масс. Но тут перед Короленко встал
вопрос о доле его личного участия в деле освобождения
народа, вопрос о том, сумел ли он только правильно ус­
мотреть возможность пробуждения Макара, или он так­
же лично, своей собственной жизнью и борьбой, активно
содействовал этому пробуждению. Короленко ставит
этот вопрос в прямолинейной форме : .9ыл ли он худож­
ником-созерцателем или революционером?
В годы ссылки он несколько раз испытывал «искуше­
ние» бежать и перейти на нелегальное положение.
Впервые эта мысль охnатила его при переезде из Глазова
в Берёзовские Починки ; этот план, правда, был совер­
шенно фантастический, так как бежать можно было к не­
коему Петру И вановичу Неволину, который считался
опасным революционным вожаком, но оказался вполне
282


«мирным» человеком. Затем в Перми, после отказа Ко­
роленко от присяги, к нему явился Юрий Богданович
с предложением примкнуть к революционной организа­
ции. По дороге в Якутскую область он мог совершить
опасную попытку побега из Тобольской тюрьмы ; резуль­
татом этой попытки была бы или гибель, в случае неуда­
чи, или, при полной удаче, окончательный переход на не­
легальное положение. Во всех этих случаях Короленко
поборол свои «искушения». Первый раз его удержало от
побега желание соприкоснуться ближе с народной
жизнью в самой ее толще ; от предложения Юрия Богда­
новича он отказался из-за несогласия с террористической
тактикой народовольцев ; побегу из Тобольской тюрьмы
помешал случай. Короленко вспоминает, что в реши­
тельную минуту своей жизни, на Яммалахском утесе, он
перебрал в своей памяти все эти факты и пришел к реши­
тельному выводу : нет, он не был революционером.
« ... Честность перед собой заставила меня сознаться, что
я не революционер». «У настоящего революционера бы­
ло бы не то . . . » «Было уже несколько случаев, когда на­
стоящий революционер на моем месте уже погиб бы или
запутался бы гораздо больше, чем я». «Я не революцио­
нер, а наблюдатель» (кн. 4, ч. l , гл. XVIll). « . . . Если бы
я был революционер по темпераменту, а не созерцатель
и художник, то, конечно, не пропустил бы этого слу­
чая, - будь что будет» (это - о первом «искушению> кн. 2, ч. 5 , гл. III). Сюда же можно присоединить и его
размышления 1 897 года, которые сводились ведь также
к оценке степени его личного участия в общественной
борьбе, и вывод был сделан такой же суровый. И , нако­
нец, когда в последний год жизни Короленко один исто­
рик революционного движения обратился к нему с во­
просом о характере его работы в Нижнем Новгороде,
Короленко ответил ему в том же смысле. «И я и мои
друзья того времени, - писал он, - много воевали с про­
явлениями так называемой дворянской эры, и, может
быть, в этом смысле наша деятельность имела и револю­
ционное значение благодаря слепоте и близорукости пра­
вительства, но в революционной технике в прямом смыс­
ле мы тогда не участвовали, и сказать об этом ничего
существенного я не могу» 1 .
1 Письмо к В. Т. Илларионову от 27 февраля 1 9 2 1 r . «Памяти
Короленко», изд. Нижегородского Губсоюза, 1 923, с. 49 ; см. там же
письмо к В. Н. Золотницкому от 1 5 января 1 9 2 1 r., с. 42.
-

283


Совершенно очевидно, что этот вопрос вставал перед
Короленко не однажды, не только на Яммалахском уте­
се, но, может быть, и раньше, и во всяком случае вставал
этот вопрос и позже. Вероятно, и в молодые годы он ре­
шал его именно так, как он об этом вспоминает, только
вряд ли в таких ясных и определенных формулировках.
В «Истории моего современника», подводя итоги всем
своим прежним размышлениям, он решает этот вопрос
уже в окончательной и общей форме.
Итак, в годы революции Короленко приходит к выво­
ду, что он никогда революционером не был. «Честность
перед собой» заставила его «сознаться» в этом как раз
в тот момент, когда психологически это всего труднее
было сделать.
Что же помешало ему принять прямое и практическое
участие в «революционной технике» (по его выражению) ?
В 70-х и 80-х годах ему помешало, как это ни странно
с первого взгляда, его постоянное стремление сблизиться
с народом, установить с ним живые связи, изучить его
жизнь. Уход же в «революционную технику» значил тог­
да, в пору «безнародной революционности», как раз от­
даление от народных масс.
« . . . От чего, собственно, я бы убежал ?» - спрашивал
он себя во время первого «искушения» сбежать с пути
и примкнуть к революционной организации. «От этих ле­
сов и от этих лесных людей, от того дна народной жиз­
ни, которое лежит вон там за рекой, раскинувшись без
конца и края под моими ногами ? Но разве я не стремил­
ся именно к этому? Разве не собирался окунуться в море
народной жизни анонимно и тайно от властей ? И вот те­
перь, когда те же власти сами предоставляют мне воз­
можность стать лицом к лицу с этой народной мас­
сой, - я испугаюсь и отступлю» (ИМС, кн. 2, ч. 5,
гл . IV).
Причина, значит, скрывалась совсем не в недостатке
«темперамента». Точно так же при отказе от предложе­
ния Богдановича решающую роль сыграл не темпера-.
мент, а то, что у Короленко «не было веры ни в террор,
ни в его последствия . . . » (ИМС, кн. 3, ч. 3, гл. VI). Одна
из глав «Истории моего современника» имеет такие под.:
заголовки : «Трагедия русской революционной интелли­
генции. - Борьба без народа». Этот трагизм в положе­
нии революционной интеллигенции Короленко понял
уже в молодые годы, остаться «без народа» он не
захотел.
284


В автобиографической заметке «Черты из автобиогра­
фии» ( 1 9 1 3) Короленко пишет о той поре, когда он,
много переживший в шести"1етней ссы,1ке, много переду­
мавший и повидавший, вернулся назад «в разгар темной,
тупой и угрюмой реакцию>. Надежды юности были поза­
ди, и он «не жда.1 так скоро нового неба и новой землю>.
«"Партии" были рассеяны и разбиты», - говорит Коро­
ленко, имея в виду ревоо1юционно-народнические органи­
зации, и добавляет : «" .да моей партии не было и пре­
жде». Было другое : «страстное желание вмешаться
в жизнь, открыть форточку в затхлых помещениях, гром­
ко крикнуть, чтобы рассеять кош'v!арное молчание обще­
ства>>. Это стремление держас1ось стойко и даже еще вы­
росло после ссы"1ки. Да, революционером он не был, но,
вопреки собственным словам, приведенным выше, не
был и то"1ько наблюдате.1ел1, то;1ько созерцателем. В ци­
тированной заметке «Черты из автобиографии» он более
точно определил свое призвание : «Мне остается высту­
пить партизаном, защищая право и достоинство челове­
ка всюду, где это можно сде"1ать пером» r . В этом и бы­
ла его роль в общественно-литературной борьбе за
демократизацию России.
Повествование об этой борьбе не случайно названо
«историей». Это была именно история - история обще­
ства и история личности в их нераздельной слитности,
история народа и история человека, стремящегося свя­
зать с народом свою судьбу, сохранив при этом свою
индивидуальность и свое достоинство. Это условие бы­
ло необыкновенно важно для героя «Истории моего
современника». Иной раз он открыто противопостав­
ляет себя людям из народа, если они почему-либо за­
девают его достоинство. Он человек образованный, он
ссыльный, он к тому же еще владеет ремеслом, и он тре­
бует уважения к себе, не внося в свое поведение ни ма­
лейшего оттенка барственности.
Так, он однажды резко одергивает толпу мужиков,
встретивших его угрозами и бранью, и ему удается «раз­
рядить настроение» и отстоять себя (ИМС, кн. 2, ч. 5, гл.
IV). В другой раз и в другом месте в крестьянской избе
хозяйка угощает его едой и в то же время, не скрывая
своего неудовольствия, ворчит про себя : «Когда вас,
прокляненных, перестанут возить к нам ?"» Он подии1 К о р о л е н к о В. Г. По"1н. собр. соч. (посмертное), т. 5. ГИЗ
Украины, 1 928, с. 202.

285


мается и бросает на стол пятиалтынный как плату за та­
релку щей. Взять деньги за угощение значит осрамить се­
бя ; хозяйка просит у него прощения, он берет назад
.
свою монету , и дело кончается мирным и задушевным
разговором между образованным ссыльным и крестьян­
кой из далекой, глухой деревушки (ИМС, кн. 2, ч. 5, гл.
VI). Словом, перед «народом» он всегда чувствовал себя
не смиренным «должником», а вполне равноправной сто­
роной. Теорию «долга перед народом» он понимал не
так прямолинейно, как многие его друзья и единомыш­
ленники. В этом смысле он стоял ближе к тургеневскому
Базарову, чем к героям народнической литературы.
Если бы «История моего современника» не была обо­
рвана смертью автора, он мог бы в дальнейшем своем
повествовании привести другие аналогичные эпизоды,
относящиеся к более позднему времени . Однажды в на­
чале 90-х годов у него возник спор с издателями толстов­
ского «Посредника», строившими свое дело на филан­
тропической основе. Короленко же считал правильным
поставить дело «на чисто практическую почву» и выпла­
чивать сотрудникам заработанный ими гонорар. В связи
с этим возник вопрос о «долге перед народом». Приведя
в тоне шутки справку из истории долговJ>IХ отношений
в России, Короленко вполне серьезно заметил : «·мне ка­
жется, что, допуская даже долговую ответственность
за старые исторические отношения, зависевшие от
нас не более, как от самого народа, все-таки справед­
ливость и самая возможность какой-нибудь оплаты тре­
бует, чтобы должник был снабжен "довольною пищей
и одёжею"» 1 . «Должнию>, в глазах Короленко, не стоял
ниже кредитора, и крестьяне-правдоискатели или даже
борцы за правду из народной среды были не выше для
него, чем, скажем, журналисты или адвокаты, знаю­
щие, что такое профессиональная честь, закон и совесть.
«Люди в черных сюртуках, которых оружие только
мысль, слово, перо», стоящие «на своем посту, в созна­
нии гражданского долга, презирая гонения и опас­
ность» 2, окружены светлым ореолом в публицистике Ко­
роленко 1 890 - 1 900-х годов, являющейся как бы подго­
товительным материалом для ненаписанных глав «Исто­
рии моего современника».
1 Письмо В. Г. Короленко к И. И. Горбунову-Посадову от апреля
г . - Архив В. Г. Короленко, копировальные книги писем.
2 Честь мундира и нравы военной среды. - К о р о л е н к о В. Г.
П олн. собр. CO'I . , т. 4. СПб., .изд. Маркса, 1 9 1 4, с. 307, 3 1 2.
1 89 1

286


Г ЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Почти во всех своих произведениях Короленко берет
широкие жизненные явления и отдельную человеческую
личность в момент перелома, перехода от неподвижно­
сти и застоя к движению, к борьбе. И зображение народа,
который начинает сознавать несправедливость обще­
ственного строя, начинает ощущать свое право на чело­
веческое существование и делает первые шаги к отказу
от фаталистического примирения с жизненными обстоя­
тельствами - в этом главные черты тематики Коро­
ленко.
Очень часто поэтому критерием отбора жизненных
явлений была для него не распространенность того или
иного факта, а, напротив, его редкость.
Пробуждение протеста в Макаре - явление редкое,
настолько редкое, что для «мотивировки» его понадо­
бился элемент фантастики . Рядовые Макары жили
и умирали, не видя чудесных символических снов. Не­
обычен моральный облик Федора Силина, искателя пра­
ведной жизни. Необычна самая среда сибирских бродяг
в первом сибирском цикле Короленко. Униат Остров­
ский и «полоумный» Микеша («Государевы ямщики») рез­
ко выделяются среди массы сибирских станочников во
втором сибирском цикле. Случай с «оттаявшей со­
вестью» в рассказе «Мороз» контрастирует с бытовой
жестокостью сурового уклада жизни : обычно совесть
«замерзает». Редкий случай произошел и с героем «Сле­
пого музыканта» : обычно слепые не прозревают.
Ни один из этих образов не заключает в себе типич­
ности частного случая . Для творчества Короленко это
вполне органично. Дело именно в том, что его интере­
сует народная жизнь на переломе, зарождение новых
черт в народной психике, появление новых людей, прора­
стание новых настроений, разрушающих старое бездум­
ное и пассивное отношение к жизни.
При этом условии синтезирование в образе сложив­
шегося и упрочившегося в быту и в психике не могло
стать основой художественного метода. Короленко, раз­
умеется, стремился к созданию типических образов и си­
туаций, но он считал возможной типизацию редкого
и необычного, назревающего и едва заметного, если из­
ображаемые явления не случайны, если они предста­
вляют собою начало процессов, которым историей обес­
печено дальнейшее развитие. Здесь вопрос о типичности
287


решается, в конце концов, самой жизнью. История
оправдала направление художественных путей Короленс
ко и подтвердила тем самым типичность его образов, во­
площавших в разной форме созревание активности масс.
Раз благодаря самому характеру основной художе­
ственной установки писателю приходилось улавливать
редкие черты изображаемых явлений, находить первона­
чальные ростки новых процессов жизни и мысли народа
среди «брожения в мути», то естественно, что в его рабо­
те наряду с наблюдением большое место должны были
занять предчувствие и догадка. Реальное должно было
соединяться с ожидаемым, изображение объективной
действительности с субъективными порывами, ясно види­
мое и ощутимое с неопределенным, смутным и едва раз­
личимым. Это сказалось и в творческом осуществлении
давней мысли Короленко о внесении в литературу герои­
ческого элемента. Его задача - не прямое изображение
героического в жизни, а изучение скрытых возможностей
героизма и первоначальных стремлений к нему. Поэтому
образы борцов редки в его произведениях . Для отыска­
ния этих образов он принужден был обращаться к исто­
рии и там открывать «значение личности на почве значе­
ния масс» (образ Менахема в «Сказании о Флоре»,
незавершенные образы волжской вольницы ). Преобладают же у Короленко либо «искатели» (Федор Силин,
Андрей И ванович из рассказа «За иконой», Матвей Ло­
зинский), либо «стихийные люди» (Макар, Прохор из по­
вести «Прохор и студенты», «лесные человеки» из
«Пустынных мест», Тюлин). Обе последние категории
как раз и воплощают заложенную в народе воз.110;;1с1юсть
героизма.
Романтико-героические элементы в художественной
системе Короленко обусловили символический характер
некоторых его образов.
Образы Короленко не достигают размеров огромных
реалистических обобщений и не выливаются в форму мо­
нументальных построений старого романтизма. В со­
ответствии с общей художественной установкой Коро­
ленко его образы символизируют далеко еще не упрочив­
шиеся, не укрепившиеся стремления народной массы,
а лишь творческие возможности, заложенные в ней. Та­
кова символика бунтующего Макара и олицетворение
дремлющей силы народа в образе Тюлина. Символико­
аллегорический характер носит образ великого искателя
Сократа, символична вся композиция этюда «Море»,
288

_


впоследствии переработанного в рассказ «Мгновение».
То же самое можно сказать и о «Слепом музыканте»,
в котором борьба за иолноту человеческого существова­
ния передается через символику стремления к свету.
Символика Короленко реалистична по своей природе,
она не противоречит жизненной правде и не превращает­
ся ни в туманный ребус, ни в схему, ни в мистическое
«сверхреальное» построение. В этом Короленко видел
отличие символики от символизма, противником которо­
го он был всегда.
«Символы - вещь вполне законная, - считал Коро­
ленко, - но почему-то выработался уже термин «симво­
лизм». Дело в том, что символ должен занимать свое
место ; когда же для символа искажается действитель­
ность, когда он выступает на первый план, а остальное
располагается согласно его сухой схеме, - это и будет
символизм в его современном значению>, - писал он
в 1 900 году r .
Много лет спустя в рецензии на книгу старого поль­
ского романтика Красинского «Иридиою> он противопо­
ставил ясную символику старого романтика туманным
образам символической школы. «Вся сила законного
символизма, - писал он, - в широте, ясности и величии
того, что он символизирует . . . Такой символизм суще­
ствует давно, и его произведения не оправдывают,
а лишь обличают мелкотравчатый символизм наших
дней, в котором условность образа прикрывает лишь
мглу и неясность плоской и маленькой мысли» 2.
При всем своеобразии художественной системы Коро­
ленко реалистическое существо его творчества не подле­
жит сомнению. В своих произведениях он всегда исходил
из наблюдений над реальной жизнью , а свои «дополне­
ния» к итогам наблюдений понимал как некую особую
реальность , реальность возможную, а не произвольно
сконструированную.
Несомненно также и то, что старый критический ре­
ализм приобретает в творчестве Короленко новые черты.
Критическое изображение существующего в реалистиче­
ском искусстве всегда прямо или косвенно связано
с идеей должного. У Короленко отрицание старого, от­
жившего становится исходным пунктом его художествен­
ной мысли и как бы подразумевается само собой ; центр
1 В. Г. Короленко о литературе. М., 1 957, с. 389.
2 Т а м ж е.
1О

Г. А. Бялый

289


·гяжести переносится на отыскание ростков или хотя бы
предвестий новых форм жизни и мысли. Твор<�ество Ко­
роленко, таким образом, становится эстетическим явле­
нием, характерным для новой, переходной фазы в разви­
тии русского реализма.
Как складывалась художественная система Королен­
ко, под влиянием каких воздействий, где ее идейные кор­
ни ? Для ответа на этот вопрос следует обратиться пре­
жде всего к ранним художественным впечатлениям писа­
теля.
Смолоду Короленко был фанатическим (по его соб­
ственному выражению) поклонником Тургенева, прежде
всего как автора «Записок охотника» и «Отцов и детей».
Еще в гимназии, ознакомившись с рассказом «Два
помещика», Короленко вынес «огромное и новое впечат­
ление». «Меня точно осияло», - писал он в «Истории
моего современника» (кн. 1, гл. XXVII). В речи, произне­
сенной в 1 9 1 8 году в Полтаве, в дни тургеневского юби­
лея, Короленко разъяснил, чем именно захватил его этот
рассказ. Там довольны обе стороны : помещик бьm
в своем праве, когда приказал высечь буфетчика, а тот не
ропщет и считает, что наказан поделом. В рассказе нет
жалобщика. Тогда приходит художник со своим предста­
влением о человеке ; с этим представлением не мирится
ни положение раба, ни положение рабовладельца. Рас­
сказывая все, как было, не сгущая красок, «художник вы­
зывает в душе читателя суд над всем порядком, суд без­
апелляционный и бесповоротный». В «Двух помещиках»,
как и вообще в «Записках охотника», Тургенев показал
«ужас привычной, приглядевшейся неправды», и «веяние
новой правды» I . Это было одинаково дорого и автору
«Сна Макара», и автору «Бытового явления».
Тургеневский Базаров был для Короленко воплоще­
нием этой «новой правды», правды своего времени, во­
riлощением интеллектуальной силы, спокойной и уверен­
ной в себе. Он б ыл для Короленко живым лицом,
человеком со страстями, слабостями, противоречиями,
в противоположность схематическим «светлым лично­
стям» из романов Мордовцева и Омулевского.
С Тургеневым-романистом Короленко роднит широ­
ко понятый историзм, взгляд на современный период
жизни как на исторический этап, закономерно сложив­
шийся и находящийся в процессе перехода к новому. От
1 В. Г. Короленко о литературе,
290

с.

296 - 297.


своего великого предшественника перенял Короленко
и то отношение к человеку, которое сказьmается в турге'­
невском романе. В личной судьбе героя своего романа,
в его частной жизни, в его умственных интересах, даже
в его любви Тургенев всегда видит нечто, «наложенное
историей, развитием народа» 1. Точно так же и психоло­
гический анализ проводится в романах Тургенева не для
выяснения резко индивидуальных особенностей внутрен­
ней жизни героя, не для воссоздания в данный момент
протекающего психического процесса, а для характери­
стики устойчивых душевных свойств человека, опять-та­
ки «наложенных историей, развитием народа» и опреде­
ляющих его как социально-культурный тип.
В области языкового стиля тургеневская манера
сказывается у Короленко в тяготении к мелодичности
прозаической речи, к гармонической упорядоченности ее.
Не случайно у зрелого Короленко одно из самых з аду­
шевных произведений облекается в «тургеневскую» фор­
му стихотворения в прозе («Огоньки»).
Однако у Короленко обнаруживаются значительные
расхождения с Тургеневым в самых основах эстетики,
прежде всего в отношении к «красоте» в жизни и в искус­
стве. Подобно Тургеневу, Короленко сознательно вводIШ
элемент «красоты» в свою художественную систему, но
понимал ее совсем не по-тургеневски. В отличие от Тур­
генева, «красота» не представлялась Короленко обосо­
бленной и самодовлеющей категорией : переживания кра­
соты объединялись в сознании Короленко с идеей
справедливости. М. Горький говорит о Короленко, как
о человеке, «который страстно любил красоту-справедли­
вость и искал слияния их в единое целое». Когда красота
выступала в сочетании с враждебными человеку СIШами,
Короленко противился ее эстетическому восприятию («В
пустын ных местах», второй цикл сибирских рассказов). ,
Напротив, когда мысль Короленко устремлялась к гар­
моническому обществу, тогда красота приобретала в его
сознании характер прекрасной рамки для человеческого
счастья (крымские рассказы). Разрозненные блики кра­
соты в настоящем были для Короленко только намеком
на полноту и гармоничность ощущения красоты в буду­
щем. «Хочется жить и умирать в хорошем, светлом
и прочном доме. . . В хорошем мире, в хорошей вселен1 Т у р г е н е в И. С. Полн. собр. соч. и писем в 28-ми
Письма. М. - Л., 1 96 1 , с. 354.

1 0*

291

т.,

т.

3.


ной, где все осмысленно, где дышит разум и правда», пишет Короленко в последней редакции повести «С двух
сторон» (1 9 1 4).
Это сближает творчество Короленко с большим пото­
ком революционно-демократической литературы. Говоря
о первом своем соприкосновении с этим литературным
движением, Короленко вьщеляет имя Некрасова. Силь­
ное влияние Некрасова Короленко испытал еще в гимна­
зические годы. В. Е. Евгеньев-Максимов справедливо пи­
сал об этом : « . . . Его юношеское мировоззрение :щкf!ля­
лось в пламени дьппащих гневом и протестом стихьв
Некрасова. И не случайно, конечно, на вопрос любимого
учителя словесности, почему ему так понравилась песня
Шевченко «про бурлаку», юный Короленко ответил :
«Потому что напоминает Некрасова»
. И не случайно
опять-таки эпиграфом для первого своего беллетристиче­
с1юго очерка «Эпизоды из жизни искателя» Короленко
взял . . . известные некрасовские стихи : "Средь мира доль­
ного для сердца вольного есть два пути . . . "» 1 . Характер­
но также, что эти стихи Некрасова из «Пира на весь
мир» ко времени выхода в свет рассказа Короленко еще
не были опубликованы, и, следовательно, начинающий
автор взял их из бесцензурного источника 2.
В дальнейшем у Короленко нашла продолжение бес­
конечно важная для Некрасова тема «еще немых на­
родных сил». Мы видели, как после возвращения из ссыл­
ки Короленко во многих произведениях стремился
усмотреть возможность пробуждения этих скрытых сил.
В то же время, пытаясь выразить предчувствие скорого
наступления «света», Короленко заботился о том, чтобы
это предчувствие не выродилось в беспочвенную мечта­
тельность ; ему хотелось опереться на реальные черты
в жизни народа, которые оправдывали бы это предчув­
ствие. Задача заключалась в том, чтобы найти ту почву,
на которой объединились бы жизненные стремления на­
рода и личные запросы интеллигентных «мечтателей».
Таков был тот «двусторонний тон», который хотел Ко­
роленко придать своему искусству. В разработке этого
коренного художественного принципа поэзия Некрасова
встала перед ним как бесспорный образец. «Всегда за не.

. .

I Е в г е н ь е в- М а к с и м о в В. Великий гуманист (В. Г. Королен­
ко). Пг., 1 922, с. 27.
2 С у х и х И. Н. Заметки о Некрасове. - Русская л итература, 1 978,
№ 1, с. 1 84 - 1 85.

292


посредственным образом некрасовского «народа» стоял
интеллигентный человек, с своей совестью и своими за­
просами. .. вернее - с моей совестью и моими запроса­
ми . . . » (ИМС, кн. 1 , гл. XXVII). В этой оценке с особен­
ной яркостью подчеркивается интимная близость обще­
ственно-литературных стремлений Короленко к поэзии
Некрасова.
Были у Короленко точки соприкосновения и с Салты­
ковым-Щедриным. Ему было близко щедринское беспо­
щадное отрицание всяческих Бородавкиных и Угрюм­
Бурчеевых и горькие укоризны великого сатирика глу­
повцам',
которые этих
властителей
«производяп}
и терпят, и его вера в большую правду человеческих от­
ношений, которая «явится и весь мир осияет» («Ворон­
челобитчию>) и оптимистическое убеждение в том,
что «жизнь не останавливается и не иссякает», что
«если горьким насильством не суждено ей проявиться
непосредственно, она просочится сквозь те честные
сердца, которые воспримут семя ее и сторицею воз­
вратят ей посеянное» («Горькие размышления о жиз­
ни. . . »).
Еще в гимназические годы Короленко ознакомился
с «Историей одного города» и после этого находил
черты нелюбимых учителей, инспектора и надзирателя
гимназии то в диккенсовских, то в щедринских образах.
Став писателем, он в 1 889 году попробовал свои силы
в щедринской манере, написав сатирическую сказку
«Стой, солнце, и не движись, луна !», и по стилю, и
по содержанию восходящую к «Истории одного горо­
да» 1 , но она так и осталась неопубликованной. Видимо,
Короленко понимал, что щедринская манера б ыла
не в его возможностях : у него не было щедринской са­
тирической ярости и гневной страсти. К тому же щедрин­
ский метод сатирической гиперболизации, представляв­
ший могучее орудие сокрушения устоев старого, мало
гармонировал с основной художественной установкой
Короленко на исследование новых сторон в жизни
народа.
Прямым учителем Короленко, прямым образцом для
него б ыл не Щедрин и даже не Некрасов , а Глеб Ивано­
вич Успенский.
,

I См. : И в а н о в Г. В. В. Г. Короленко и «История одного горо­
да» М. Е. Салтыкова-Щедрина. - Ученые записки Л ГУ, серия филоло­
гических наук, вып. 58. 1 960, с. 1 20 - 1 27.

293


От Успенского берет Короленко свою художествен­
ную позицию «наблюдателя» народной жизни. От Успен­
ского переходит к Короленко и метод письма «с на­
туры», столь характерный для обоих писателей. Их
сюжеты часто восходят к подлинным факторам, их обра­
зы - к реальным людям, отражающимся в рассказе
основными чертами своей действительной личности. Со­
здается особый метод максимального приближения
художественной «правдоподобности» к жизненной «прав­
де». А это в свою очередь обусловливает и внешние
приемы повествования : рассказ часто строится на
встречах автора со своими героями, на передаче пережи­
того автором, виденного им или слышанного от дру­
гого лица. Повествование приобретает автобиографи­
ческую окраску, иногда мнимую, а часто и подлин­
ную.
У Успенского при этом стирается жанровая граница
между очерком и новеллой с преобладанием элем�нтов
очерка. У Короленко же, напротив, очерк окрашивается
новеллистическим колоритом. Таковы, например, «Пав­
ловские очерки», «В пустын ных местах», румынские
очерки, в которых «образы» явно берут перевес над ав­
торскими рассуждениями. Кроме того, новелла в чистом
виде отграничивается от очерка, и в ней образная специ­
фика оберегается особенно тщательно. Скрещение турге­
невской манеры с манерой Г . Успенского создает новый,
короленковский, тип рассказа, в котором «наблюдение»,
исследование, письмо «с натуры» могут свободно и есте­
ственно сочетаться с символикой, с лирическим пейза­
жем, с поэтикой «стихотворений в прозе».
Но самая потребность в сочетании «образов» с автор­
скими рассуждениями, самое тяготение к жанру очерка,
несомненно, роднит Короленко с Успенским. Недаром
первый его очерк «Ненастоящий город» б ыл создан как
прямое подражание автору «Нрав о в Растеряевой улицы».
Обоим писателям было тесно в рамках «чистой» белле­
тристики. Короленко-очеркист и корреспондент, хотя
и не сливается с Короленко-беллетристом, но является
его нео бходимым дополнением, другой стороной его пи­
сательской индивидуальности.
Таковы главные источники художественного метода
Короленко. Но помимо этих основных магистралей,
в его творчестве находят продолжение и некоторые пери­
ферийные течения. Укажем хотя бы на традицию так на­
зываемой этнографической школы, связанную с именами
294


П. Якушкина, С. Максимова, П. Мельникова-Печерско­
го. Этнографический колорит многих произведений Ко­
роленко бросается в глаза. Мы без труда можем разбить
его рассказы и очерки п о этнолого-географическим ци­
клам : произведения сибирские, волжские, румьrnские и т. п.
Восприняв традиции этнографической _ школы, Ко­
роленко ввел в литературу этого рода новую тему,
именно - тему Якутии, разработка которой была н а ­
чата «Сном Макара» и продолжена многими рассказами
Тана-Богораза, Вацлава Серошевского и др.
Но все же наиболее близкими для писателя и наибо­
лее глубокими были художественные впечатления, свя­
занные с волжскими краями. Здесь соединились и «волж­
ский романтизм», и позднейшие наблюдения над народ­
ной жизнью, над «пустынными местами».
До Короленко прекрасным бытописателем волжских
краев был П. И. Мельников-Печерский. По следам Мель­
никова совершил Короленко свое путешествие по кер­
женским раскольничьим скитам. В очерках «В пустьш­
ных местах» он не раз вспоминает Мельникова, «боль­
шого художника» и сурового царского чиновника, жесто­
кого разорителя раскольничьих гнезд. Однако в самом
подходе к старому расколу Короленко за Мельниковым
не следует. Мельников смотрел на раскол с точки зрения
официальной церковности, хотя и отмечал в расколь­
ничьей среде черты фанатической стойкости и готовности
страстно отстаивать свою веру против утеснений госу­
дарства и церкви. Эти черты и привлекали Короленко,
несмотря на глубоко отрицательное отношение его к рас­
кольничьей догматике и консерватизму.
Можно отметить некоторые соприкосновения в обра­
зах и литературных мотивах у Короленко и Мельникова­
Печерского. Так, например, фигура Груни Пустомесо­
вой из незаконченной повести Короленко «Груня»
( 1 887 - 1 889) напоминает мельниковский образ Дуни
Смолокуровой из романа «На горах» ( 1 875 - 1 88 1 ).
В обоих произведениях героиня - тихая, скромная и по­
корная раскольничья красавица, воспитанная по старине,
на почитании внешней обрядовой формы, под влиянием
новых веяний переживает внутренний кризис и начинает
отходить от раскольничьей схоластики. У Мельникова
она оказьmается жертвой хлыстовского обмана и еле вы­
рывается из цепких лап хитрых сектантов. В конце кон­
цов искания героини Мельникова приводят ее в лоно
правоверия. У Короленко психологический перелом
295


в жизни его героини наступает под влиянием поселивше­
гося в доме ее отца молодого революционера-пропаган­
диста. Короленко, таким образом, как бы берет схему
Мельникова-Печерского и делает попытку наполнить ее
новым содержанием. Этот образ раскольничьей девушки,
связывающей свою судьбу с революционером, как вмдно,
серьезно занимал Короленко. Такой персонаж мелькает
и в «Художнике Алымове». Это девушка, оставившая
семью ради мещанина Романыча (прототип Романыча известный Ромась, друг Короленко и Горького). Лю­
бопытно, что подруга Романыча названа именем мельни­
ковской героини Фленушки («В лесах», 1 87 1 - 1 875).
Отметим кстати, что фамилия Алымова также встречает­
ся у Мельникова-Печерского («На горах»). Очевмдно,
образы и мотивы Мельникова стояли перед Короленко
во время его работы над сюжетами из раскольничьей
жизни.
Значительная для Короленко тема Разина, тема на­
родной памяти о Разине, также фигурирует у Мельни­
кова. В романе «В лесах» один из работников лесничьей
артели с восторгом передает предания о разинских вре­
менах (« . . . В стары годы не купецкие люди волжским раз­
дольем владали, а наша братья, голытьба»). В том же
романе передаются народные предания о Китеж-граде,
даются описания Ветлуги и Керженца, упоминаются не­
красовцы, раскольники за Дунаем, приводятся рассказы
об Опоньском царстве и о поисках Беловодии. Словом,
у Мельникова-Печерского намечено много тем и моти­
вов, которые были по-своему продолжены Короленко,
дополнены новыми этнографическими наблюдениями на
Урале и в Румынии и подчинены основному подходу пи­
сателя к народной жизни - поискам признаков и симпто­
мов неизбежного возрождения народа.
В процессе выработки своего метода Короленко при­
ходилось устанавливать сложные литературные отноше­
ния с Достоевским и Львом Толстым.
Известно, что Достоевский сыграл некоторую роль
в идейной жизни молодого Короленко. Речь Достоевско­
го на похоронах Некрасова была воспринята будущим
автором «Сна Макара» как «предсказание близости глу­
бокого соцшtльн01·0 нереворота, как своего рода проро­
чество о народе, грядущем на арену истории» (ИМС, кн.
2, ч. 4, гл. Х). Впоследствии Короленко хорошо понял,
насколько Идеи Достоевского отличались от взглядов де­
мократической м олодежи его поколения, но, тем не ме296


нее, даже много лет спустя он продолжал вспоминать
слова Достоевского в том же смысле, в котором они бы­
ли поняты в декабре 1 877 года. Короленко надолго со­
хранил интерес к Достоевскому ; в период обостренного
раздумья над вопросами эстетики, над выработкой тео­
ретических основ своего собственного пути в искусстве
(вторая половина 80-х годов) он задумывался и над ме­
тодом Достоевского. К Достоевскому он подошел со
стороны тех художественных вопросов, которые занима­
ли его самого. Это были вопросы о соотношении субъек­
тивното и объективного моментов в искусстве, об «отра­
жении ЖИЗНИ» и о лирических порывах художника. Коро­
ленко не только допускал, но считал вполне законным,
а в известные моменты - и необходимым, <<Лирическое>>
дополнение к прямым художественным «наблюдениям».
Но лиризм Достоевского оказался для него, однако, со­
вершенно неприемлемым, так как в сознании Короленко
субъективные стремления художника были законны лишь
тогда, когда не противоречили данным художественного
наблюдения и не заменяли их собою, а исходили из них,
в то же время позволяя художнику строить оптимистиче­
ские гипотезы вопреки нерадостным показаниям прямого
наблюдения («".Все-таки. .. все-таки - впереди огни»).
В лирике Достоевского он видел нечто противополож­
ное.
«Это своего рода мрачный лиризм разлагающейся
и больной души, - писал Короленко о Достоевском. Когда дело доходит до такой степени, до ощущения та­
кого рода, - это уже конец художественности. Тут уже
художник не отражает и изображает, а пишет скорбный
лист собственной души, не поучает, а заражает читате­
ля». Короленко сравнивает такое художественное изобра­
жение с зеркалом, отражающим свет какого-нибудь горя­
щего предмета. « . "Представьте, - пишет он, - что зерка­
ло сделано из огнеупорного материала и оно само
вдобавок начнет поддаваться глубокому действию огня.
Оно начнет спекаться, по нем пойдут пузыри, наконец
оно вспыхнет само тем же пламенем. Результатом тако­
го явления будет, во-первых, то, что по искаженной по­
верхности пойдут косые и фальшивые изображения и, на­
конец, вы отскочите с ужасом, чувствуя, что зеркало
начинает палить вас, как пламя, и что из наблюдателя
вы превращаетесь в жертву.
Художник представляет из себя такое зеркало, п ока
оно не горит само. Лирик пессимизма и отчаяния - это
297


зеркало горящее, от которого нужно держаться подаль­
ше» I .
В последующих отзывах Короленко о Достоевском
встречаются резко отрицательные суждения о реакцион­
но-утопических тенденциях в художественном творчестве
Достоевского и его публицистике, о его упованиях на
самодержавие и официальную церковь, о его религиозно­
этическом идеале, воплощенном в образе старца Зосимы.
Конечно, этим отношение Короленко к Достоевскому не
исчерпывалось. В статье «0 Глебе Ивановиче Успен­
ском» ( 1 902) Короленко вспоминает свой давний разго­
вор с ним о Достоевском. На прямой вопрос Успенского,
любит ли он Достоевского, Короленко ответил , что не
любит, хотя с величайшим интересом перечитывает неко­
торые его вещи, например «Преступление и наказание».
Успенский, в свойственной ему манере характеризовать
сложные явления двумя-тремя как будто случайными
словами, сравнил впечатление, производимое Достоев­
ским, с таким ощущением , словно едешь в поезде, и си­
дящий напротив тебя господин, даже с добрым лицом,
тянется к тебе и «пррямо за горло хочет схватить . . . И не
можешь никак двинуться». Короленко согласился с этим,
но тем не менее возразил : «А все-таки есть много
правды».
В работе Т. Г. Морозовой «Короленко о Достоев­
ском» собран большой, тщательно прокомментиро­
ванный материал об отношении Короленко к автору
«Преступления и наказания» 2. В частности, там приведе­
на черновая, наспех сделанная запись Короленко в форме
короткого диалога. Один из собеседников с глубоким
убеждением утверждает, что «исповедь Мармеладова это
именно такая вещь , после которой можно пойти и убить
старуху».
« - Но ведь это ужасно.
- Н о ведь то, что рассказывает Мармеладов, - еще
ужаснее, поймите».
Трагизм судьбы М армеладова и Мармеладовых - в
этом, очевидно, прежде всего заключалась для Королен­
ко беспощадная «правда» Достоевского. И такой правды
i Запись на листке из блокнота. По содержанию примыкает к не­
опубликованной рецензии на книгу М . Альбова « Повести и рассказы»,
изд. 2-е, 1 888. - Архив В. Г. Короленко.
2 «Литературное наследство». М . , 1 973, т. 86, с. 62 1 - 642. См. там
же сообщение И. А. Кронрод «Пометы В. Г. Короленко на книгах До­
стоевского», с. 643 - 656.

298


в его творчестве в самом деле было «много» - от
«Бедных людей» до «Братьев Карамазовых». Униженные
и оскорбленные, их неутоленное стремление б ыть «как
все», их болезненная амбициозность, их апатическая ро­
бость и глубоко скрытое, но неугасимое чувство проте­
ста - это исходный пункт творчества Достоевского. Это
та основа, на которой вырастают грандиозные социаль­
но-этические концепции «русских скитальцев с мировой
тоской», их бунт против общества, против бога и мира
его, их мечта о вселенской гармонии, их стремление из­
менить «лик мира сего», и «сейчас же, сейчас же сделать
это, не отлагая и несмотря ни на что, со всем безудер­
жем карамазовским».
Униженные и оскорбленные - эта тема тем Достоев­
ского - б ыла бесконечно близка и Короленко, особенно
в той интерпретации, которую дал ей Добролюбов.
В статье «Забитые люди» критик писал о героях До­
стоевского : «Они тупеют, забываются в полуживотном
сне, обезличиваются, стираются, теряют, по-видимому,
и мысль, и волю, и еще нарочно об этом стараются, от­
гоняя от себя всякие наваждения мысли и уверяя себя,
что это не их дело. . . Но искра божья все-таки тлеется
в них, и никакими средствами, пока жив человек, невоз­
можно потушить ее» 1 .
Достоевский, воспринятый сквозь призму критики
Добролюбова, несомненно, оказал влияние на Королен­
ко. Небольшой критический этюд Короленко о «Двойни­
ке» Достоевского, вставленный в очерк «Современная
самозванщина» ( 1 896), также выдержан в духе цитиро­
ванной статьи Добролюбова. Голядкин в очерке Коро­
ленко - это человек, переживший последнюю степень
унижения, это личность «загнанная и затоптанная», это
один из забитых людей. «Душа этого человека начинает
раскачиваться, как маятник, между двумя исконными по­
люсами русской жизни, произволом, с одной стороны,
бесправием - с другой», - пишет Короленко, как б ы
переводя столь характерную для Достоевского проблему
двойничества на язык собственной публицистики, соб­
ственного гражданского сознания.
В «Ат-Даване», единственном рассказе Короленко
о маленьком чиновнике, жалком и забитом, но спо­
собном в редкие минуты жизни к протесту, просматри1 Д о б р о л ю б о в Н. А. Русские классики. М.,
299

1 970, с.

338.


ваются традиции Достоевского 1 . И здесь опять можно
вспомнить одну из важных мыслей статьи Добролюбова
«Забитые люди» : при всей забитости своей маленький че­
ловек «все-таки не может б ыть нечувствителен к неправ­
де, насколько ее видит и понимает, все-таки в душе его
больно отзывается обида и унижение, и терпению даже
самого убитого и трусливого человека всегда есть пре­
дел» 2 .
Это относится также к «Сну Макара». Как показы­
вает Ф. И. Евнин, и в этом произведении можно услы­
шать отголоски Достоевского ; автор имеет в виду бунт
Ивана Карамазова. Герой Достоевского «гневно осу­
ждает все мироустройство как несовершенное и неспра­
ведливое», и герой Короленко «дерзновенно восстает
против бога, вменяя ему в вину свои горести и страда­
ния - и даже свои прегрешения». К онечно, освещение
этой темы у Короленко иное : он «полностью солидари­
зуется с инвективами Макара, чего никак нельзя сказать
об отношении - гораздо более сложном - Достоевского
к бунту И вана» 3. К этому можно добавить еще одно су­
щественное отличие : у Достоевского бунтует гордый че­
ловек, «отчаянный отрицатель», у Короленко слова спра­
ведливого гнева неожиданно обретает человек уни­
женный и обездоленный, один из тех бессловесных
Макаров, во имя которых предъявляют счет богу и миру
люди, подобные Раскольникову и Ивану Карамазову.
В романах Достоевского у людей этого типа, у бунтарей
и отрицателей, страстное сочувствие к страданию челове­
ческому перекипает в презрение к «твари дрожащей», то
есть к большинству забитых людей, как это было у Рас­
кольникова, а о замысле образа Ивана Карамазова До­
стоевский писал : «Вопрос ставится у стены : «Презираете
ли вы человечество или уважаете, вы, будущие его спаси­
тели?» 4. При таком соотношении сходных эпизодов не
исключено, что «бунт» Макара полемически противопо­
ставлен бунту Ивана Карамазова.
Итак, заинтересованность Короленко Достоевским не
подлежит сомнению. Он чувствовал художественную
1 См. об этом : М о р о з о в а Т. Г. Рассказ В. Г. Короленко «Ат­
Даваю> и традиции Достоевского. - В кн. : Достоевский. Материалы
и исследования, вып. 4. М . - Л . ; 1 9RO; с. 1 21 - 1 41.
2 Д о б р о л ю б о в Н. А. Русские классики. М., 1 970, с. 339.
3 Е в н и н Ф. И. Д остоевский и русская литература конца XIX
начала ХХ века. (Заметки.)
В кн. : Достоевский. Материалы и иссле­
дования, вып. 4, с. 207, 2 1 2.
4 Д о с т о е в с к и й Ф. М. Письма, т. 4. М" 1 959, с. 58.
-

-

300


мощь «сурового поэта " униженных и оскорбленных"»,
как сказано о Достоевском в «Современной самозванщи­
не», хотя творчество его в целом не любил и от его «го­
рящего зеркала» считал нужным «держаться подальше».
Гораздо ближе было ему другое зеркало искусства зеркало Льва Толстого. Оно было «ровно, прозрачно
и чисто», как сказано в первой статье Короленко о Тол­
стом, и мир Толстого, по определению автора этой
статьи, «это - мир, залитый солнечным светом, простым
и ярким, мир, в котором все отражения по размерам,
пропорциям и светотени соответствуют явлениям дей­
ствительности, а творческие сочетания совершаются в со­
ответствии с органическими законами природы . » 1 . .
Восприятие произведений Толстого соединилось к то­
му же с впечатлениями от личного общения с великим
писателем, а это еще больше усиливало интерес к огром­
ной фигуре Толстого. Вначале резко отрицательное отно­
шение к толстовской философии заслонило все другие
стороны личности Толстого, и первое свидание
с Толстым в 1 886 году произвело на Короленко тяжелое,
почти раздражающее впечатление.
«Что касается до учения Льва Николаевича, - писал
он под свежим впечатлением своего визита к Толсто­
му, - то, признавая многие стороны его замечательно
остроумными, часто симпатичными, - я все же не могу
без досады читать постоянные расшаркивания перед
ним : гений, величие" . А этот гений и валит не в свою го­
лову, толкует о вещах, в которых ни аза не смыслит,
и ниоткуда не слышит слова правды, или эти слова за­
глушаются расшаркиваниями и фимиамом привержен­
цев. Во время моего с ним разговора, например, он при­
вел такие аргументы в пользу полного отрицания
политической экономии (не того или другого ее учения,
а просто сама наука отрицается в корне) : что мы встре­
чаем в первых главах этой науки ? «Разделение : труд, ка­
питал и земля рассматриваются как отдельные катего­
рии. Таким образом, работник от зeJ'vtлu отделен научно
и разные мерзавцы, п ользуя сь этим, разделяют их в жиз­
ни». Вот тебе и философия. Каково понимание хода ис­
тории и истории науки» 2 .
. .

i

В. Г. Короленко о литературе, с. 1 28.
Письмо к Ю. Г. Короленко, март 1 886 г. - Полн. собр. соч. (по­
смертное), т. 50, с. 1 22 - 1 24. Об этом свидании см. также отрывок
Короленко {<Великий пилигрим» ( 1 9 1 0) . - Воспоминания о писате­
лях. М" изд. «Мир», 1 934, с. 1 50 - 1 59.
2

301


Но в дальнейшем Короленко сумел оценить Толстого
значительно глубже. Он увидел в жизни и творчестве
Толстого постоянное и глубокое тяготение великого пи­
сателя к крестьянской массе, его способность восприни­
мать крестьянские настроения и заражаться ими. В за­
метке, посвященной семидесятилетию Толстого, он пи­
сал : «И если верно, что основная черта новой истории
стремление к слиянию того, что разделено бессозна­
тельными и темными ходами нашего прошлого, если
братство людей не пустая мечта, - то могучая фигура ге­
ниального писателя, ходившего за плугом, и российского
графа, надевшего сермяг.у, останется навсегда яркой ве­
хой на нашем пути, самым характерным выражением,
хотя бы только в общих очертаниях, - лучших стремле­
ний нашего «переходного времени» 1 .
Этот образ повторяется затем в известной статье 1 908
года «Л. Н. Толстой (статья вторая)» с характерными
уточнениями. Рисуя фигуру Толстого, как она предста­
вится через десятилетия и века, Короленко говорит :
«Это будет символический образ гениального художника,
ходившего за му.жицким плугом, и российского графа,
надевшего мужицкую сермягу» . . .
Такое понимание социальной сущности Толстого поз­
воляет Короленко наметить и границы его художествен­
ного кругозора. «Его художественный мир - это мир бо­
гачей земледельческого строя и его бедных Лазарей. Тут
есть и добродетельные Воозы, и бедные Руфи, и непра­
ведные цари, отнимающие у поселянина его виноград­
ник, но совсем нет ни самостоятельной городской жизни,
ни фабрик, ни заводов, ни капитала, оторванного от тру­
да, ни труда, лишенного не только виноградника, но
и собственного крова, ни трестов, ни союзов рабочих, ни
политических требований, ни классовой борьбы, ни заба­
стовок» (статья первая).
Отсюда же выводит Короленко и ретроспективный
характер социальной утопии Толстого. «Взыскуемый
град Толстого по своему устройству ничем не отличался ·
бы от того, что мы видим теперь. Это была бы простая
русская деревня, те же бревенчатые стены, той же соло­
мой были бы покрыты крыши, и те же порядки царство­
вали бы внутри деревенског о мира. Только все любили
бы друг друг а . . . Избы были бы просторны и чисты, за­
крома широки и полны, скотина сильна и сыта, отцы му1

В. Г. Короленко о литературе, с. 1 24.
302


дры и благосклонны, дети добры и послушны. Фабрик
и заводов, университетов и гимназий не было бы вовсе.
Не было бы «союзов», не было бы политики, не было бы
болезней, не было бы врачей и уж, конечно, не было бы
губернаторов, исправников, урядников и вообще «на­
чальства».
Здесь Короленко усматривает у Толстого патриар­
хальные демократические стремления, которые в свое
время вдохновляли еще «добрых молодцев» разинских
времен. За буквальное воскрешение этих давних стремле­
ний в условиях нового исторического периода упрекал он
ранее и старых народников («Художник Алымов»).
Зоркий наблюдатель народной жизни, Короленко су�
мел увидеть народную основу творчества Толстого. В то
же время Короленко недаром в своих произведениях кон­
ца XIX - начала ХХ века показывал зарождение в на­
родном сознании новых демократических взглядов, пере­
растающих рамки примитивного крестьянского демокра­
тизма. Это сказалось и в оценке Толстого. Короленко
увидел, что народные массы в новых условиях (статья
писалась в 1 908 году) начинают изживать пассивные тол­
стовские формы протеста. « . . . Теперь уже не мы одни . . .
но и самые низы готовы, . по-видимому, отказаться от
«внутренней свободы» безропотного и безграничного
терпения», - писал он в первой статье о Толстом.
Более того, он считал, что и сам Толстой не безна­
дежно застыл в своей непротивленческой позиции, он
утверждал, что в периоды подъема крестьянского рево­
люционного движения Толстой невольно отступал от
своего непротивленчества. В этом убедил его разговор
с Толстым в 1 902 году, о котором Короленко рассказал
в гл. ХП очерков «Земли ! земли !» ( 1 9 1 9) I . Короленко го­
ворил с Толстым об аграрном движении на Украине, со­
общил ему о случаях стихийных захватов крестьянами
помещичьих экономий, скота и орудий. Выслушав этот
рассказ, «Толстой сказал уже с полным одобрением :
- И молодцы !
Я спросил :
- С какой точки зрения вы считаете это правильным,
Лев Николаевич?
- Мужик берется прямо за то, что для него всего
важнее. А вы разве думаете иначе?»
1 Эта глава опубликована в кн. : К о р о л е н к о В. Г. Воспомина­
ния о писателях, с. 1 60 - 1 63.

303


Короленко рассматривает этот разговор как доказа­
тельство способности Л . Н. Толстого заражаться на­
родными настроениями. Эта способность, по Короленко,
определила крупнейшие повороты во взглядах и творче­
стве гениального писателя.
Что касается художественного метода Толстого, то
сколько-нибудь значительного воздействия на Короленко
он не оказал. Даже в тех случаях, когда Короленко под­
ходит к обрисовке психологических процессов, он замет­
но отличается от Толстого. Если Толстого интересует,
прежде всего, психология обычных, «будничных», непо­
средственных процессов человеческой жизни, а также пси­
хология нравственного возрождения (Левин, Нехлюдов),
то Короленко обращается к психологическому анализу
для обрисовки необычных, редких, романтических ду­
шевных движений («Слепой музыкант») или же для рас­
крытия психологической основы переломов обществен­
ной идеологии («С двух сторою>, «Прохор и студенты»).
Психология бытового, будничного сознания без про­
блесков нового, без начала движения и активности, была
для Короленко психологией застоя. Это определило от­
рицательное отношение его к многим сторонам художе­
ственной системы Л. Толстого. В 1 897 году Короленко
перечитывал Толстого и делал выписки из «Войны и ми­
ра» и «Анны Карениной», сопровождая их нередко кри­
тическими замечаниями. При этом внимание Короленко
привлекла именно толстовская апология «бытового, не­
посредственного». Он отмечает эти черты в обрисовке
Николая Ростова, видя во многих сторонах его образа
преклонение «перед бытовым, мужицким взглядом» на
жизнь. С явным несочувствием отмечает он эту идеали­
зацию стихийной, не рассуждающей «непосредственно­
сти», приводящую Толстого к пренебрежительному
взгляду на человеческую мысль. По поводу женитьбы
Николая Ростова Короленко замечает : «Николай Ростов
женился на княжне и тем поправил дела. В этом опять
преклонение перед бытовым, пепосредственны.м . Многие
женятся так, среда толкает их вопреки личному (значит,
выдуманному) желанию, - значит, это благо. Общепри­
нятые мнения ничто и ложь, общепринятые побуждения
и чувства самые банальные - все>}.
Эта любовь Толстого к
«непосредственным»,
«цельным» и потому часто эгоистическим натурам при­
водит его, по мнению Короленко, к несправедливому
распределению света и теней в обрисовке своих персона-

304


жей. Так, по поводу образа Сони Короленко вступает
с Толстым в полемику : он упрекает Толстого в том, что ·
тот не захотел заглянуть в душу Сони так же ласково
и участливо, как он рассматривает души своих любим­
цев. В ее судьбе он мог бы увидеть драму бедной беспри"
данницы, но он этого сделать . не пожелал. «И он прохо­
дит мимо бедного существа, наливающего чай,
в качестве компаньонки, в том самом доме, где, будь
у нее эгоизм и выпусти она свои когти, - она могла бы
быть счастливой женой и матерью».
Язык Толстого также не во всем удовлетворял Коро­
ленко. Чуткость к стилистической красоте и упорядочен­
ности, к музыкальной стороне Прозаической речи вызы­
вала у Короле'Нко недовольство обычными для Толстого
стилистическими погрешностями, а также подчеркнуто
рационалистическим строем его рассуждений. В цитиро­
ванной выше записной книжке он пишет : «Необыкновен­
но образный, хотя и неправильный язык Толстого в опи­
саниях, становится вялым, однообразным, тусклым,
растянутым в рассуждениях» 1 .
Однако, при всем критическом отношении к художе­
ственному методу Толстого, Короленко чувствовал «не­
одолимую прелесть» и «захватывающую правду» его
творчества. Характерно для Короленко, что его привле­
кало · прежде всего искусство Толстого в изображении
широких картин жизни целого народа, искусство индиви­
дуализированного изображения огромных народных
масс, спокойно-величавая композиция его произведений,
в которых естественно и свободно располагалась огром­
ная вереница образов.
ГЛАВА Ч ЕТЫ РНАДЦАТАЯ

Для выяснения историко-литературного значения
творчества Короленко наибольший интерес представляет
его соотношение с Гаршиным и Чеховым. С этими свои­
ми литературными сверстниками Короленко соприкасал­
ся в самом главном - в стремлении обновить старую ре­
алистическую систему, обогатить ее такими свойствами,
1 Приведенные отзывы Короленко, а также другие его записи
о Толстом см. : К р о н р о д И . Новые материалы об отношении Коро­
ленко к творчеству Л. Толстого. - Русская литература, 1 963, № 4;
с. 207 - 2 1 4.

305


которые дали бы ей возможность отразить предчувствие
назревающих перемен в жизни России и всего человече­
ства.
В нашей научной литературе часто и много говори­
лось о том, что русский реализм в 80 - 90-х годах про­
шлого столетия переживал серьезный кризис, что он
мельчал в произведениях второстепенных писателей-эпи­
гонов и в то же время подвергался нападкам со стороны
новых, декадентских течений, отрицавших самый прин­
цип реалистического творчества. Исследователи и крити­
ки при этом часто забывали, что в этот же период в ре­
ализме зрели новые силы, которые проложили пути для
дальнейшего развития реалистического метода, для пере­
хода его на высшую ступень.
Гаршин, Короленко и Чехов осознавали свое отличие
от старых мастеров русской литературы, охотно призна­
вали художественное превосходство своих старших со­
братьев и предшественников, большую силу и закончен­
ность их образов, большую ясность и определенность их
целей, но отстаивали при этом свое право на поиски
новых путей в реализме, даже если эти поиски не сра­
зу приводят к таким художественным результатам, ко­
торые могли бы выдержать сравнение с классическими
работами литературных корифеев старшего поколе­
ния.
« . . . Когда я читаю могучие создания наших кори­
феев, - писал В. Г. Короленко в 1 887 году, - я чувствую,
что ни мне и никому из нашего поколения не подняться
до этой высоты. И кто знает, - роптать ли на это . . . Ис­
торический процесс, настоящая окраска которого пока
еще не выступила ясно из-за временной мути, - требует
жертв в виде отдельных художественных индивидуально­
стей для создания нового и, - я не сомневаюсь в этом, более высокого типа и жизни и самого искусства». «На­
ши песни, наши художественные работы, - говорит он
в том же письме, - это взволнованное чириканье воробь­
ев во время затмения, и если бы некоторое оживление
в этом чириканье могло предвещать скорое наступление
света, то большего честолюбия у нас - «молодых худож­
ников» - и б ыть не может» 1 .
Сознание своей особой задачи, своей новой историче­
ской миссии сквозит и у Гаршина. Генетически тесней­
шим образом связанный со старой традицией, прямой
1 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма,
306

т.

3, с. 1 4 - 1 5.


ученик великих русских реалистов, Гаршин подчас декла­
ративно отказывается от самого принципа своих учите­
лей - от реализма. «Бог с ним, с этим реализмом, нату­
рализмом, протоколизмом и прочим. Это теперь
в расцвете или, вернее, в зрелости, и плод внутри уже на­
чинает гнить. Я ни в коем случае не хочу дожевывать
жвачку последних пятидесяти - сорока лет, и пусть луч­
ше разобью себе лоб в попытках создать что-нибудь но­
вое, чем идти в хвосте школы, которая из всех школ, по
моему мнению, имела меньше всего вероятия утвердить­
ся на долгие годы, ибо она-то и представляет чистое «ис­
кусство для искусства» не в философском смысле этого
слова, а в скверном. Для нее нет ни правды (в смысле
справедливости) , ни добра, ни красоты, - для нее есть
только интересное и неинтересное, "заковыристое и неза­
ковыристое"» 1 .
Если учесть, что в том же письме, откуда взята приве­
денная тирада, Гаршин говорит о своем стремлении
к художественной объективности, к изображению «боль­
шого внешнего мира», к преодолению фрагментарности
собственного творчества, к разработке большой пове­
ствовательной формы с развернутой фабулой и разно­
образием персонажей, - то станет ясным, что смысл бунта
Гаршина против старой школы, утвердившейся на протя­
жении последних сорока - пятидесяти лет, не в отказе от
реализма, а в стремлении обновить и перестроить его ;
какими средствами и для каких целей , - об этом будет
речь дальше.
А. П. Чехов, так же как и его сверстники Гаршин
и Короленко, живо чувствовал грань, отделяющую писа­
телей его поколения от мастеров старого реализма. Он
много раз говорил об этом в своих письмах. Как и Ко­
роленко, он ставил старых писателей неизмеримо выше
«артели» восьмидесятников. В неопределенности художе­
ственных целей , ближайших и конечных, он видел «бо­
лезнь» литераторов своей эпохи и с горечью противопо­
ставлял их старым реалистам, у которых «каждая
строчка пропитана, как соком, сознанием цели». Н о са­
мую болезнь писателей своего поколения Чехов рассма­
тривал не только как печальную историческую законо­
мерность, но и как проявление исторической целесо­
образности. « . . . Болезнь сия, - говорил он, - надо пола1 Г а р ш и н В. М. Полн. собр. соч., т. 3. Письма. М. - Л., 1 937,
с. 357.
307


гать, имеет свои скрытые от нас хорошие цели и послана .
недаром» 1. Как ни больны и как ни бледны писатели но­
вой школы по сравнению со своими великими предше­
ственниками, все же они, полагал Чехов, призваны про­
ложить новые пути, ценность которых определяется
исторической значительностью самого направления, а не
только художественной высотой и законченностью обра­
зующих его произведений. Не выделяя себя из круга
своих современников, Чехов говорил о собственном
творчестве так : «Все мною написанное забудется через
5 - 1 0 лет ; но пути, мною проложенные, будут целы и не­
вредимы» 2. Новые пути русского реализма, вернее,
новые его возможности с наибольшей ясностью раскры­
лись в конце XIX века у тех писателей, чьи строки мы
только что цитировали : у Гаршина, Короленко и Чехо­
ва. Каждый из них сказал свое слово, не похожее на сло­
во другого, часто даже контрастирующее с ним, но общ­
ность новаторских стремлений заставляла эти разные
голоса звучать в унисон ; их пути не совпадали, времена­
ми даже расходились в противоположные стороны, но
часто закономерно перекрещивались.
Недаром эти три писателя пристально интересовались
друг другом. Гаршин восторженно приветствовал чехов­
скую «Степь» и первый сборник рассказов Короленко ;
Чехов отдал дань Гаршину и человеку гаршинского ду­
шевного склада в своем рассказе «Припадок» ; в письмах
он не раз упоминает Гаршина, иногда сопоставляет себя
с ним. Точно так же и, пожалуй, с еще большим интере­
сом относится он к Короленко, внимательно следит за
его работой, восторженно отзывается о его «Соколинце»
и в критический для себя период перехода к большой
форме перечитывает «Слепого музыканта», изучает мане­
ру Короленко, а в письмах к последнему выражает уве­
ренность в том, что у них найдутся «точки схода». Коро­
ленко видит в Гаршине типичного выразителя настрое­
ний людей 80-х годов и посвящает ему две статьи.
Примечательно, что он внимательно анализирует в них
вопрос о своеобразии Гаршина по сравнению с его вели­
кими современниками. К Чехову же, который долго не
мог добиться признания со стороны литераторов-демо­
кратов старшего поколения, Короленко проявил гораздо
1 Ч е х о в А. П. Полн. собр. соч. и писем
М., 1 977, с. 1 34.
2 Т а м ж е, т. 3. М., 1 976, с. 39.
308

в

30-ти т" т. 5. Письма.


больше доверия и понимания, чем даже такой чуткий
и доброжелательный художник, как Гл. Успенский. Гар­
шин, которому не суждено было увидеть не только за­
вершения, но и расцвета деятельности своих коллег, уже
в первых опытах Чехова и Короленко распознал их худо­
жественную новизну. Рассказы Чехова он оценил сразу,
как они стали появляться в «Новом времени», а в твор­
честве Короленко он увидел симптом обновления лите­
ратуры и после выхода первого сборника его рассказов
сказал : «Это -... еще одна розовая полоска на небе : взой­
дет солнце, еще нам неизвестное, и всякие натурализмы,
боборыкизмы и прочая чепуха сгинет» 1 .
В чем же заключались новые пути в реализме, проло­
женные каждым из названных писателей ?
Что касается Гаршина, то уже его современники,
и прежде всего Гл. Успенский, отметили в качестве глав­
ной черты его метода особую сгущенность его повество­
вания, и в этом видели разгадку того, что в двух неболь­
ших книжках он сумел отразить «до последней черточки»
все, чем жило и волновалось его поколение �. Действи­
тельно, все частные проблемы радикально-демократиче­
ской литературы своего времени Гаршин сгустил в одну
общую - в проблему социального зла. Эту проблему
Гаршин берет в двух аспектах : а) социальный антаго­
низм - резкий, бросающийся в глаза, нарушающий нор­
мальное течение жизни огромных человеческих масс (во­
енные рассказы), и б) социальный . антагонизм в его
привычных формах, в его будничном обличье, и потому
особенно страшный, так как он настолько примелькался,
что стал незаметен для нормального взгляда ; чтобы уви­
деть его, нужно стать «ненормальным», нужно внезапно
прозреть, ужаснуться, пережить душевную катастрофу,
которая во всяком случае выведет человека из состояния
пассивного участия в этом зле : или заставит его уйти из
жизни, или поставит во враждебные отношения к цар­
ству зла.
Герой Гаршина - «смирный, добродушный молодой
человек, знавший до сих пор только свои книги, да ауди­
торию, да семью . . . думавший через год-два начать иную
работу, труд любви и правды» («Трус»), - внезапно стал­
кивается с фактом общественной неправды ; этот факт
с. 375.
У с п е н с к и й Г л. Смерть Гаршина. - Сборнi�к «Памяти Гар­
шина». СПб" 1 889. с. 1 47 - 1 60.

1 Г а р ш и н В. М. Полн. собр. соч" т. 3,

2

309


потрясает его, порождает глубокий нравственный кризис,
который разрешается либо самоубийством, либо уходом
<<Туда», «в это горе» («Художники»). Такова схема психо­
логической новеллы Гаршина. В этой новелле будничное
перестает быть будничным ; оно входит в поле сознания
автора и его читателя только тогда, когда теряет свои
будничные очертания и внезапно приобретает характер
давящего кошмара. Каждая встреча, любое происше­
ствие перерастает свои бытовые рамки и становится в со­
знании Гаршина трагедией всечеловеческого значения.
«Ударь их в сердце, лиши их сна, стань перед их глазами
призраком ! Убей их спокойствие, как ты убил мое !»
С этими словами обращается гаршинский художник
к фигуре рабочего-котельщика, изображенного им на по­
лотне. Таковы задачи искусства, по Гаршину, такова
краткая формула его эстетики. С вещами и событиями
внешнего мира он поступает так же, как его безумец
с цветком красного мака : поражая единичный «цветок
зла», он вступает в борьбу со всем злом мира. Вообще
для Гаршина не существует единичных выражений со­
циальной неправды, в каждом конкретном образе зла он
хочет увидеть «всю невинно пролитую кровь, все слезы,
желчь человечества». П оэтому образы Гаршина часто
приобретают характер аллегорий и символов, и рядом
с психологической новеллой у Гаршина появляется в ка­
честве другого излюбленного жанра· аллегорическая сказ­
ка, а его шедевр «Красный цветок» представляет собою
как бы скрещение этих двух гаршинских жанров. Двой­
ственная жанровая природа «Красного цветка» подчерки­
вает закономерность объединения в творчестве Гаршина
этих двух повествовательных линий. Они объединены
общностью задания - показать социальное зло во всей
его наготе, без каких бы то ни было смягчающих обстоя­
тельств, не отвлекая внимание читателя в какую-либо
другую область, с тем чтобы «убить его спокойствие».
Аллегорическая форма была особенно привлекательна
для Гаршина своей обобщенностью, концентрирован­
ностью, лежащим в основе ее пр�ч:ципом исключения де­
талей и частностей, которые отвлекали бы читателя от
основного вопроса, от главного предмета. Эту способ­
ность Гаршина держать читателя в жестких рамках пере­
живания социального зла и не давать ему выхода
в область отвлеченных размышлений - моральных, ре­
лигиозных или даже философских - отметил Короленко,
устанавливая своеобразие гаршинской ·манеры сравни310


тельно с Толстым («Всеволод Михайлович Гаршин. Ли­
тературный портрет», 1 91 0).
Точно так же, в отличие от Достоевского, с которым
его роднит «страстность к страдаюпо », Гаршин не мог
возвести человеческое страдание в степень философской
категории ; проделать такую работу значило бы для него
отвлечься от реального страдания и смягчить остроту
его восприятия. Не философия зла и страдания волнова­
ла Гаршина, а самое зло в его повседневном и крайнем
выражении. Обобщение и абстракция (безразлично в ре­
альных или аллегорических формах) были для него воз­
можны только при том условии, чтобы это обобщение
было дано в конкретных социальных очертаниях. Гар­
шинский Рябинин, вызвав к жизни своего «глухаря»,
вспоминает «дух земли» из Фауста : «Wer ruft mich ? . .
Я вызвал тебя, только н е из какой-нибудь «сферы», а из
душного, темного котла, чтобы ты ужаснул своим видом
эту чистую, прилизанную, ненавистную толпу». Так про­
тивопоставляет Гаршин свое скромное, но конкретно-со­
циальное обобщение гениальным философским абстрак­
циям Гёте.
Потрясенный сознанием общественной неправды, вне­
запно раскрывшейся перед ним, герой Гаршина, чаще
всего alter ego автора, мучительно разбирается в своем
положении, наедине с собой решает вопрос о своем пове­
дении, о своем общественном долге. Рассказ Гаршина
часто приобретает поэтому как бы монологический ха­
рактер, характер раздумий, размышлений о самых
острых, мучительных вопросах общественной жизни ; не­
даром Гаршин так охотно прибегает к форме дневника.
Гаршинский рассказ, благодаря своей концентриро­
ванности, приобретал большую силу эмоционального
воздействия и в то же время он таил в себе серьезные
опасности, которые сам автор чувствовал не менее ясно,
чем его критики. В коротком рассказе Гаршина было
мало «воздуха» ; критики говорили о том, что в своем
лаконизме Гаршин почти что впадает в немоту. Насчет
лаконизма Гаршина Глеб Успенский сказал так : «Напи­
сать о каком-либо явлении жизни подробно, «обстоя­
тельно» и много было не по нервам Гаршина : ему нужно
бьшо как можно скорее освобождать себя от угнетающего впечатления переживаемых фактов . . . » «Ему же самому
эти факты ясны до поразительности. . . » Вот почему, по
мысли Успенского, Гаршин может сказать «иногда
строчкой, иногда одним, как в сказке, словечком, назваз11


нием - положительно все, что им пережито, передумано
и перечувствовано до конца, до полной невозможности
развить свою чувствительность еще в какую-нибудь сто­
рону и в каком бы то ни было направлении» 1 . Дело
здесь даже не в личных особенностях гаршинской нерв­
н ой организации (для истории литературы это почти не­
весомая величина), а в «нервном» характере его эстетиче­
ского канона, в его сознательном стремлении «убить
спокойствие» читателей, «ударить их в сердце, лишить их
сна». -Для выполнения этой задачи Гаршин берет челове­
ка (героя и· автора) в момент такого высокого душевного
напряжения, когда ему все факты «ясны до поразитель­
ности», и «обстоятельность» описаний исключается по­
этому самим художественным заданием. Но для того
чтобы эти факты были в такой же степени ясны и читате­
лю, нужно, чтобы он находился в том же состоянии, что
автор и его герой, иначе вся система Гаршина теряет
свою действенность. Беря в качестве душевной нормы
отступление от нее, ориентируясь на необычное, на по­
трясенное сознание, Гаршин мог рассчитывать на читате­
ля вроде Успенского и подобных ему людей «больной
совести». Интенсивность воздействия искусства Гаршина
шла в ущерб его экстенсивности.
Могло создаться впечатление (в иных случаях более,
в других менее законное), что страдания и муки героев
Гаршина порождаются больше свойствами их личной
психики, чем условиями общественной жизни. Обыден­
ная жизнь, будничное сознание и вещи внешнего мира,
пестрый сор быта, пейзаж и жанр - все это окружало
Гаршина и, не находя отклика, начинало мстить за себя.
Да и внутренние силы реализма, заключенные в гаршин­
ских рассказах, производили свою подспудную работу
в том же направлении. Его рассказы, благодаря своей
сгущенности и сугубой значительности каждой детали,
приобретали как бы конспективный характер и перепол­
нялись лапидарно намеченными, оборванными, нерасска­
занными повестями, которые также взывали к автору,
требуя раскрытия, продолжения, понуждая его выйти на
простор более широкого повествования. И Гаршин не
остался глухим к этим требованиям жизни и искусства.
«Я чувствую, что мне надо переучиваться сначала, - пи­
сал он в 1 88 5 году. - Для меня прошло время страшных,
1 У с п е н с к и й Г л.
Гаршина», с. 1 56 - 1 57.

Смерть
312

Гаршина. - Сборник

*Памяти


Gтрывочных воплей, каких-то «стихов в прозе», которыми
я до сих пор занимался : материалу у меня довольно
и нужно изображать не свое Я , а большой внешний
мир» 1 .
При этом Гаршин вовсе н е думал отказываться от ко­
ренных принципов своего «беспокойного» искусства. За­
дача заключалась в том, чтобы найти формы соединения
личного «беспокойства» за мир, ощущения личной ответ­
ственности за господствующую в мире неправду с объек­
тивностью тона, с выходом за пределы своего «Я»,
с обыденными картинами жизни, с изображением «боль­
шого внешнего мира». В этом направлении Гаршин су­
мел сделать только первые шаги. Такие рассказы, как
«На�ежда Николаевна» или «Из записок рядового Ива­
нова», - это только начальные попытки творчества в но­
вой манере. Законченности и совершенства в новом стиле
Гаршин не достиг. Смерть оборвала его искания . В рус­
скую литературу Гаршин вошел как большой мастер
маленьких рассказов, трагических монологов, «страшных
отрывочных воплей».
.

.

В сказке-элегии «Случай с Крамольниковым» ( 1 8 86)
Щедрин нарисовал образ литератора Крамольникрва,
как будто списанный с автора «Красного цветка».
«Крамольников, - писал Щедрин, - горячо и страстно
был предан своей стране и отлично знал как прошедшее,
так и настоящее ее. Но это знание повлияло на него со­
вершенно особым образом. Оно было живым источни­
ком болей, _которые, непрерывно возобновляясь, сдела­
лись, наконец, главным содержанием его жизни, дали
направление и окраску его деятельности. И он не только
не старался утишить эти боли, а напротив, работал над
ними и оживлял их в своем сердце. Живость боли и не­
прерывное ее ощущение служили источником живых
образов, при посредстве которых боль передавалась в со­
знание других».
Гаршин и б ьш этим Крамольниковым, и для разра­
ботки своих живых «болевых» образов он искал новых
путей в литературе, применив тот метод «сгущенного»
повествования, о котором говорилось выше.
Но гаршинское начало - это только одна сторона той
идеальной собирательной фигуры л итератора, которую
' Г а р ш и н В. М. Полн. собр. соч.,
313

т.

3, с. 356.


нарисовал Щедрин. Другую сторону своего героя он ха�
рактеризует так :
«Он верил в чудеса и ждал их" . Свойство расцветать
и ободряться под лучами солнца, как бы они ни были
слабы, доказывает, что для всех вообще людей свет
представляет нечто желанное. Надо поддерживать в них
эту инстишпивную жажду света, надо помнить, что
жизнь есть радование, а не бесконечное страдание, от ко­
торого может спасти лишь смерть". Все силы своего ума
и сердца он посвятил на то, чтобы восстановить в душах
своих присных представление о свете и правде к поддер­
живать в их сердцах веру, что свет придет и мрак его не
обнимет. В этом, собственно, заключалась задача всей
его деятельности».
В русской литературе 80-х годов этот собирательный
щедринский образ раздвоился ; вторую сторону его осу­
ществил в своей деятельности Короленко.
Подобно Гаршину, он стремился к обновлению кри­
тического реализма, но в отличие от него подошел к это­
му вопросу с другой стороны. Гаршину реализм предста­
влялся искусством слишком спокойным, примиряющим
человека с кричащими несовершенствами настоящего.
Короленко же считал современный ему реализм бездей­
ственным даже в его стремлении к изображению язв на­
<;тоящего, недостаточно обращенным к будущему.
Разрабатывая свою поэтику редкого, необычного
и удивительного, он считал свою работу подготовитель­
ной ступенью к новому искусству, которое в интересах
настоящего ориентировано на будущее, которое полно
предчувствий и надежд, которое имеет дело не только
с устоявшейся и упрочившейся жизнью, но и с наро­
ждающимися явлениями, едва заметными, не видными
простому глазу ; к искусству, в котором соединились бы
мягкость и сила, «неопределенные вздохи степного ве­
тра» и героические звучания.
Восстановить героизм в его законных правах - это
стремление очень ярко сказалось в эстетическом рефор­
маторстве Короленко. Именно в этом главный смысл
его требования соединить реализм с романтизмом.
У Чехова глубокая неудовлетворенность старой лите­
ратурной традицией сказывается с первых шагов его дея­
тельности. Безвестный сотрудник маленьких юмористи­
ческих журнальчиков, только взявшись за перо, он
начинает с жестоких пародий на современный роман,
русский и европейский. Он не признает никаких автори314


тетов, и в «Литературной табели о рангах» в 1 886 году,
при жизни Толстого, он оставляет высший чин «действи­
тельного тайного советника» вакантным ; правда, Тол­
стому рядом с Гончаровым он уделяет первое место сре­
ди современных литераторов, но все же не первое среди
возможных.
В ранних рассказах он обрушивается против литера­
турного приукрашения действительности, против тради­
ции благородных героев и героинь, безжалостно разру­
шая литературные иллюзии о жизни и людях.
Своеобразие раннего творчества Чехова заключается,
однако, в том, что он, суровый и злой обличитель всяче­
ской литературной «романтики», в первые годы своего
писательства сам иной раз создает образы героев, кон­
трастно выделяющихся на сером фоне людей обыватель­
ского мира. Вначале он не достигает в разработке этих
образов большой художественной высоты. Он пишет
«Ненужную победу», повесть слабую в художественном
отношении, с благородными графами, ослепительными
куртизанками, странствующими певцами, с тради­
ционными контрастами бесшабашного благородства
и благоразумной низости.
Гораздо интереснее созданные молодым Чеховым
образы необычных людей из простонародной среды :
Осип в драме «Безотцовщина» и его перевоплощение Мерик в драматическом этюде «На большой дороге».
Это люди буйной силы, в них живет стремление к подви­
гу, они - циники, презирающие людей за их ничтож­
ность, и одновременно мечтатели, тоскующие о настоя­
щем человеке и справедпивой жизни. Они могут спокой­
но зарезать человека и в то же время выходят из себя
при виде человеческой низости и бессердечия в людских
отношениях. В них все романтично : и внешность, и по­
ступки, и чувства, и речь.
Так и у Чехова появляются образы необычных лю­
дей, противопоставленных миру обывательской пошло­
сти. Как и у Короленко, эти образы овеяны симпатией
автора и наделены чертами душевного благородства. Па­
родии, отказы от наследства литературных идеализато­
ров разных толков, разоблачение грязи окружающего
мира - все это находит себе отчасти противовес, отчасти
дополнение в «романтических» фигурах, в «романтиче­
ском» протесте.
Здесь Чехов соприкасается с Короленко, хотя каждый
из них шел своим путем. Чехов заметил однажды, что
315


«Короленко немножко консервативен ; он придерживает­
ся отживших форм (в исполнении)» 1, и тем не менее Ко�
роленко как художник его очень интересовал. Чехов во­
сторженно отозвался о «Соколинце» и в одном из писем
к Короленко в 1 888 году сообщил ему, что собирается
изучать его манеру. Впрочем, он начал изучать ее не­
сколько раньше. В 1 887 году он для себя, без всякой
практической цели, отредактировал по законам собствен­
н ой стилистики опубликованный рассказ Короленко «Лес
шумит», создав таким образом его чеховский вариант 2.
Очевидно, это нужно было Чехову для художественного
самоопределения.
Борясь с обывательским миром, Чехов однажды по­
шел и по гаршинскому пути, избрав своим героем чело­
века, наделенного трагическим сознанием. В рассказе
«Припадою>, возникшем, как известно, под прямым воз­
действием автора «Происшествия» и «Надежды Нико­
лаевны», Чехов воспроизводит гаршинскую схему психо­
логической новеллы : столкновение интеллигента с вне­
запно поражающим его вопиющим фактом социального
зла, тяжкий нравственный кризис, заболевание совести.
Подобно Гаршину, он передает свой голос больному
герою, позволяет ему возвести единичный факт социаль­
ной неправды в символ мирового зла, делает его беза­
пелляционным судьей изъеденного этим злом обществен­
ного строя, принимает его трагическое отношение
к миру как этическую <<Норму».
Если в «Припадке» Чехов по-гаршински трактует
нравственный кризис как болезнь, то в иных своих рас­
сказах он трактует болезнь как своего рода нрав­
ственный кризис.
Болезнь насильственно вырывает человека из привыч­
ной сферы представлений, житейских привычек, бытовых
навыков ; она заставляет его раздраженные нервы взвол­
нованно реагировать на принятую и узаконенную ложь
и пустоту житейского обихода, раскрывает ему глаза на
1 Ч е х о в А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30-ти т., т. 3. Письма.
М . , 1 976, с. 228 ( 1 889 г.).
2 См. : Б а л у х а т ы й С. Библиотека Чехова. - В сб. «Чехов и его
среда». Л., 1 930, с. 243 - 245 ; Г р о м о в Л е о н и д. Реализм А. П. Че­
хова второй половины 80-х годов. Ростов-на-Дону, 1 958, с. 93 - 94 ;
Г и б е т Е. И. Сокращения А. П . Чеховым рассказа В. Г. Короленко
«Лес шумит». - Труды П ржевальского гос. пед. ин-та, вып. IX. 1 962,
с. 1 7 - 25 ; П а п е р н ы й 3. С. « Буду изучать Вашу манеру» (Чехов
читает Короленко). - В сб. « Чехов и его время», М., 1 977, с. 85 - 1 00.

316


то, мимо чего он проходил в нормальном состоянии
с полным равнодушием, и, наконец, оставляя человека,
она на короткий период выздоровления дает ему воз­
можность с огромной силой ощутить ценность бытия
и значительность простых и примитивных радостей жиз­
ни («Тиф», « Именины»).
Этот пронзительный взгляд больного или выздора­
вливающего человека сливается с авторским взглядом,
и перед читателем вырисовывается утверждаемая авто­
ром <<Норма» отношения к миру «естественного» челове­
ка, свободного от бытовых и социальных условностей
и предрассудков.
Эту же норму самочувствия «естественного» человека
утверждает Чехов и в своих детских рассказах, в которых
мир раскрывается детскому взору в первозданной ярко­
сти, свежести, увлекательности и блеске («Гриша»), а ус­
ловная и сухая прямолинейность выработанных офи­
циальной жизнью моральных представлений выясняется
при первом же столкновении с наивными детскими поня­
тиями о справедливости и красоте («Дома»).
Все пути, которые перепробовал в начальном периоде
своего творчества Чехов, предполагают : 1 ) что писателю
известна «настоящая правда» о жизни, неизвестная чита­
телю и, следовательно, миру, и 2) что, значит, в произве­
дении может быть и даже должна б ыть дана, деклариро­
вана и прямо выражена позитивная «норма» жизни
и человеческих отношений. Применив во многих своих
произведениях этот принцип, Чехов в конце 80-х годов
отходит от него, понимая иллюзорность тех «правд», ко­
торые предлагались господствовавшими течениями : ли­
берализмом, народничеством, толстовством.
«Ничего не разберешь на этом свете», «Да, ничего не
поймешь на этом свете», - говорит он в рассказе «Огни»
( 1 888), а в повести «Дуэль» ( 1 89 1 ) формулирует словами
героя ту же мысль, то же настроение еще определеннее
и резче : «Никто не знает настоящей правды».
В связи с этим меняется и взгляд Чехова на роль
«нормьт. Теперь <<Норма» мыслится им не как нечто по­
зитивное, прямо декларируемое, а как начало негатив­
ное : писатель может чувствовать отклонение от «нормьr»
и обязан это отклонение показать в своем творчестве ;
в то же время точным определением «нормьш он может
при этом и не обладать.
В 1 889 году Чехов писал Плещееву : « . . . Цель моя убить сразу двух зайцев : правдиво нарисовать жизнь
317


и кстати показать, насколько эта жизнь уклоняется от
нормы. Норма мне неизвестна, как неизвестна никому из
нас. Все мы знаем, что такое бесчестный поступок, но
что такое честь - мы не знаем» ' ·
Наконец (и это важнее всего), для Чехова проясняется
самый характер, самая сущность отклонения от
«нормьт. Это понятие теперь уточняется и бесконечно
расширяется у Чехова. Отклонением от нормы он на­
чинает считать не только вопиющие факты социального
зла, прямое бесчестие или прямую ложь в отношениях
между людьми. Отклонение от нормы может быть ми­
кроскопично, едва определимо простым глазом, почти
неоrдутимо, совершенно буднично, - и, тем не менее, оно
должно б ыть отмечено и показано именно как отклоне­
ние от нормы, как ее нарушение. Вопиющие факты со­
циального зла и неправды, резкие, определенные, бро­
сающиеся в глаза, - это не единственный и даже не
г.11авный показатель ненормальности жизни, это только
частный случай, такой же, как тысячи других, менее за­
метных, труднее ощутимых. Художник на то и художник,
чтобы видеть то, чего не дано видеть рядовому наблюда:
телю. Однажды, рассуждая о требованиях воспитанно­
сти, Чехов заметил, что настоящие люди «болеют душой
и от того, чего не увидишь простым глазом» (из письма
к Н. Чехову, 1 886) 2. Это требование чеховской этики ста­
но.в ится теперь коренным принципом его эстетики.
В 1 889 году, откликаясь в частном письме на одно из
мелких будничных проявлений житейской непорядочно­
сти в отношениях между литераторами, Чехов сказал :
«Все это - мелочи, пустяки, но не будь этих мелочей, вся
человеческая жизнь всплошную состояла бы из радостей,
а теперь она наполовину противна» з. А в «Лешем»
( 1 �9) мы находим такое воплощение этой же мысли :
« . . . Мир погибает не от разбойников и не от воров, а от
скрытой ненависти, от вражды между хорошими людь­
ми, от всех этих мелких дрязг, которых не видят люди. . .»
Не «воры» и не «разбойники», то есть не явное, грубое
и резкое нарушение нормального жизненного уклада, не это все составляет главное зло жизни, а «мелкие дряз­
гю>, «пустяки» и «мелочи», то есть нечто такое, что про­
низало жизнь сверху донизу, сделало ее скучной,
1 Ч е х о в А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30-ти т. Письма,
т. 3, с. 1 86.
2 Т а м ж е, Письма, т. ! . М" 1 974, с. 223.
3 Т а м ж е, т. 3, с. 266.

318


непорядочной и неизящной, отравило источник самых
простых человеческих радостей.
Место кричащей несправедливости заступил обычный
порядок вещей в мире, который давно сложился и не
скоро кончится. Ненормально нормальное - эта тема ле­
жит в основе «Палаты No 6», но, в сущности, она налицо
не только в тех рассказах, где прямо дана ; она просвечи­
вает во всем творчестве Чехова. Страшно не страшное таково другое выражение той же чеховской темы, той же
основной его мысли. Здесь Чехов перекликается с Турге­
невым. «Страшно то, что нет ничего страшного, что са­
мая суть жизни мелко неинтересна и нищенски пло­
ска>>, - сказано у Тургенева в «Довольно». Чехов мог бы
повторить эти слова. У него мысль Тургенева получила
новую жизнь и в начале ХХ века воспринималась уже
как «чеховская» 1 . В самом деле, у Чехова страшньi не
жизненные трагедии, а житейские идиллии. М олодой че­
ловек счастливо женился, его жизнь безмятежна и идил­
лична, но именно поэтому она наполняется «мелочами»
и «пустяками», и завершается идиллия записью в дневни­
ке : «Где я, боже мой ? М еня окружает пошлость и по­
шлость. Скучные люди, ничтожные люди, горшечки со
сметаной, кувшины с молоком, тараканы, глупые жен­
щины. . . Н ет ничего страшнее, оскорбительнее, тоскливее
пошлости. Бежать отсюда, бежать сегодня же, иначе
я сойду с ума ! («Учитель словесности», 1 894).
Страшны не внезапные резкие перемены и перево­
роты в человеческой судьбе ; страшна, напротив, жизнь,
которая совсем не меняется, в которой ничего не проис­
ходит, в которой человек всегда равен себе.
«Иван Петрович не постарел, нисколько не изменился
и по-прежнему все острит и рассказьmает анекдоты ; Вера
Иосифовна читает гостям свои романы по-прежнему
охотно, с сердечной простотой. А Котик играет на рояле
каждый день часа по четыре» («Ионыч», 1 898). Это
и есть, по Чехову, безысходно страшная жизненная
ситуация.
Нереально реальное - таково третье (наиболее общее)
выражение все той же единой чеховской темы. Сложив­
шаяся жизненная норма, уклоняющаяся от той идеаль­
ной нормы, которая существует в сознании писателя, хоI См., например : А н и ч к о в Е. Л итературные образы и мне­
ния. - Научное обозрение, 1 903, № 5, с. 1 47 - 1 58.

319


тя и _ не может б ыть определена позитивно, теряет
в глазах Чехова реальные очертания и приобретает отте­
нок призрачности, фантастичности, алогизма. На этом
принципе нереальности, алогизма построен, например,
рассказ «Случай из практики» ( 1 898). Рабочие живут
скудно и нездорово, работают тяжело, - и никто от этого
не становится счастливее ; даже те, ради кого все это де­
лается, не испытывают от этого радости и удовлетворе­
ния.
«Тут недоразумение, конечно . . . - думал он (герой рассказа), глядя на багровые окна . . . Ему казалось, что этими багровыми глазами смотрел на него сам дьявол, та
неведомая сила, которая создала отношения между
сильными и слабыми, эту грубую ошибку, которую те­
перь ничем не исправишь».
Алогизм («недоразумение», «ошибка»), доходящий до
фантастики («дьявол», «неведомая сила»), - вот что рас­
крывается Чехову в обыденной жизни, если к ней подхо­
дить не отвлеченно, а практически, не с обобщающими
мерками и синтезирующими понятиями социальной ал­
гебры, а с арифметической меркой конкретного «случая
из практики», то есть как к «путанице всех мелочей, из
которых сотканы человеческие отношения» (там же).
Применяя свой принцип «нереальности реального», Че­
хов делает обыденную жизнь настолько «ненастоящей»,
настолько невозможной, что вольно или невольно про­
низьmает свои описания ощущением непосредственной
близости жизни иной, настоящей, раскрьmающей людям
ясно вИдимую связь всех явлений. Жизнь могла бы на­
полниться смыслом, если бы не все эти «мелочю> и «пу­
стяки», которые не могут же б ыть вечны, раз они не
больше, чем «ошибкю>, «недоразумению> и «несообразно­
стю>, но которые страшны своей неизменностью и проч­
ностью.
Вспомним приведенные выше слова Короленко, со­
всем по другому поводу сказанные, но как будто дающие
реальный образ этому чеховскому ощущению. « . . . Нужно
только еще что-то, не очень многое и не трудное. Стоило
б ы вовремя сказать какое-то слово, сделать какое-то дви­
жение . . . И стало бы и светло, и ярко, и правдиво, и 'Зна­
чительно. Все было бы спокойствием и счастьем. . . Но
это что-то не сказано, не сделано, не написано в свое
время». «Лишь какая-то тоненькая перегородка отделяет
этот мир, заслуживающий только пренебрежения, от
другого, яркого и сверкающего, и действительно пре320


красного, и исполняющего свои обещания» («В Крыму»,
1 907).
Именно об этой тоненькой, но страшно прочной пере­
городке нередко с отчаянием думают чеховские герои.
« . . . Как освободиться от этих невыносимых пут ?»
« - Как ? Как ? - спрашивал он, хватая себя за голо­
ву. - Как? И казалось, что еще не�шюго - решение будет
найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизны)
(«Дама с собачкой»). « . . . Музыка играет так весело, так
радостно, и кажется, еще 11ем110?0 - и мы узнаем, зачем
мы живем, зачем страдаем . . . Если бы знать, если бы
знать ... )> («Три сестры»).
Это ощущение близости иной жизни не всегда выра­
жено у Чехова прямыми словами, но оно всегда присут­
ствует в его произведениях как скрытый фон, как отсвет
авторской «нормьr», как «подводное теч ение», пользуясь
термином Станиславского.
Мы вИдели, что, применяя свой художественный
принцип, Чехов переворачивает наши обычные предста­
вления о страшном и нестрашном, о болезни и здоровье,
о нормальном и ненормальном, о трагедии и идиллии
и т. п. Точно так же и наши обычные представления
о пессимизме и оптимизме Чехов меняет настолько, что
эти понятия в их противопоставленности становятся не­
приложимы к его творчеству. В самом деле, чем более
противоестественной и нереальной предстает перед нами
жизнь в его изображении, тем явственнее начинает про­
биваться сквозь ткань его рассказов «подводное тече­
ние» ; чем мрачнее становится его взгляд на жизнь, тем
ярче растут его оптимистические надежды и предчув­
ствия. Поэтому именно в самых мрачных рассказах Че­
хова мы встречаем законченные формулы его оптимизма.
«Мне страстно хочется, чтобы жизнь наша б ыла свята,
высока и торжественна, как свод небесный>) («Рассказ не­
известного человека»). «Как ни велико зло, все же ночь
тиха и прекрасна, и все же в божьем мире правда есть
и будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле
только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет
слив::�ется с ночью» («В овраге»).
По поводу «Дамы с собачкой», где ощущение тонень­
кой перегородки, отделяющей мир сущего от мира долж­
ного, сказалось особенно сильно, Горький писал Чехо­
ву : «Знаете, что вы делаете? Убиваете реализм . . . Дальше
вас никто не может идти по сей стезе, никто не может
писать так просто о простых вещах, как вы это умеете.
1!

Г. А. Бялый

32 !


После самого незначительного вашего · рассказа - все ка­
жется грубым, написанным не пером, а т·о чно поленом.
И, главное - реализм вы укокошите. Я этому чрезвычай­
но рад. Будет уж ! Ну его к черту ! Право же, настало
время нужды в героическом : все хотят возбуждающего,
яркого, такого, знаете, чтобы не было похоже на жизнь,
а было бы выше ее, лучше, красивее» (начало января
1 900 года) 1 .
Эти слова, кажущиеся такими парадоксальными на
первый взгляд, породили разнообразные толкования, ме­
жду тем смысл их вполне ясен. Еще в 1 939 году Б. Бялик
в книге «Эстетические взгляды Горького» справедливо
заметил : «Когда Горький в 1 900 г. приветствовал Чехова
за то, что он «убивает -реализм», доводя до высшего со­
вершенства его приемы, то это означало не отрицание
реализма, а высшее ero утверждение - желание возвы­
сить реализм до героического пафоса, ибо "настало вре­
мя нужды в героическом"» 2.
В своем стремлении к реформе критического реализ­
ма Чехов был не одинок. Слова Горького : «настало вре­
мя нужды в героическом» наметили историческую пер­
спективу не только для реализма Чехова, но и для
других новаторских течений в критическом реализме.
Назревшая нужда в героическом просвечивала и у Коро­
ленко. Задача у них с Чеховым была общая, только
каждый шел своим путем.
Россия приближалась к периоду исторических бурь.
Л итература наполнилась ощущением, что «"б ольше так
жить невозможно» и что «главное - перевернуть жизнь»,
что «готовится здоровая, сильная буря, которая идет,
уже близка». Для того чтобы выразить это предчувствие,
понадобились новые слова и новые пути. Реализм пере­
страивался и вырабатывал новые методы. В этом про­
цессе, который происходил в недрах критического ре­
ализма, творчество Короленко было одной из главных
сил.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
М. Г<;>рький считал В. Г. Короленко одним из своих
учителей. Он неоднократно говорил об этом в пу­
бличных выступлениях и в частных высказываниях. В на-

Г о р ь к и й А. М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 28. М" 1 954, с. 7 1 .
Б я л и к Б . Эстетические взгляды Горького. Л " 1 939, с. 2 1 7.
322


чале своей писательской работы он встретил со стороны
Короленко дружескую поддержку и пользовался его ли­
тературным руководством. « Его указания и советы всег­
да были кратки, просты, но это были как раз те указа­
ния, в которых я нуждался», - писал Горький впослед­
ствии, и благодарную память об этих советах он
сохранил на всю жизнь. В большую литературу он также
вошел при содействии Короленко, напечатавшего в «Рус­
ском богатстве» рассказ Горького «Челкаш» после ав­
торской правки, произведенной по указаниям Короленко.
Но и раньше, до напечатания « Челкаша», Короленко
также неоднократно стремился продвинуть произведения
Горького в столичную печать и расположить ее руково­
дителей в пользу молодого автора. Так, в мае 1 8_93 года
он рекомендовал для помещения в «Русском богатстве»
несколько стихотворений Горького. При этом он давал
в письме к Н. К. Михайловскому такую аттестацию на­
чинающему писателю : « . . . Это самородок с несомненным
литературным талантом, еще не совсем отыскавшим
свою дорогу». «Автору очень дорого услышать Ваше
мнение об этих пробах. Я же в личное одолжение прошу
несколько слов и быстрого по возможности решения».
В ноябре того же года Короленко обращался в редак­
цию «Русских ведомостей» с просьбой дать скорую
справку о судьбе направленных туда Горьким рассказов,
опять как о личном ему, Короленко, ододжении. В октя­
бре 1 894 года он вновь обращает внимание членов редак­
ции «Русских ведомостей» на Горького, убеждая их
в том, что этот писатель «вообще - заслуживает полного
внимания». «Бедняга автор, - писал Короленко работни­
кам «Русских ведомостей» месяц спустя, - находится
в обстоятельствах весьма печальных, к тому же рас­
сказы, по-моему, весьма изрядные, и мне кажется, что
хорошо бы поддержать начинающего и, несомненно,
способного молодого писателя».
Посылая в «Русское богатство» «Челкаша», Королен­
ко писал : «Ах, как хорошо бы его напечатать в ближай­
ших книжках. Рассказ хорош, а автор болен и бед­
ствует».
В апреле 1 895 года по поводу рассказа «Оiuибка»,
возвращенного Горькому редакцией «Русского богат­
ства>> без отзыва, что сильно обидело и огорчило Горь­
кого, Короленко обратился к Н. Г. Михайловскому с на­
стойчивым ходатайством об отзыве и мотивировке
отклонения рассказа. «Он посылал «Море» - неудачно ;
1 l*

323


потом я послал его рассказ «Ошибку». На днях он ее по­
лучил обратно и ог орчен очень сильно. Я пишу ему по
этому поводу свое l'лнение (гипотетическое) о причинах
отказа, так как я сию «Ошибку» читал. Но его особенно
ушибло то" что ему отослали без отзыва. Будьте добры,
черкните хотя бы мне два-три слова. Думаю, что я уга­
дал причину Вашего отказа, и это его убедит, а между
тем он стоит некоторого внимания. Знаю, что Вы зава­
лены по горло, - и назойливость (не первой уже) прось­
бы пытаюсь оправдывать хоть тем, что, если бы не я.
Вам бы довелось прочитать лишний десяток рукописей
разных авторов, которые я отклоняю от Вас по предва­
рительном прочтению> 1 .
Таким образом, первые шаги Горького в литературе
связаньr с именем Короленко. Этот факт установлен дав­
но и прочно вошел в сознание читателей и литературове­
дов. Что касается самого Короленко, то он никогда не
I1ридавал большого значения своей роли в литературной
судьбе молодого Горького. «Многие считают, что благо­
даря моему покровительству Горький стал писателем.
Это басня. Он стал писателем благодаря большому та­
ланту», - писал он в 1 9 1 6 году одному · начинающему
литератору 2 .
Короленко в самом деле н е оказывал Горькому ника­
кого покровительства и не проявлял даже тени снисходи­
тельности к тому, что считал недостатком в юношеских
его работах. Напротив, он подвергал их критике дели­
катной, но очень суровой. Не было в отношениях Коро­
ленко к молодому Горькому и какого-либо особого по­
ощрительного тона, как к «писателю из народа». Такого
тона и не могло б ыть, так как главный принцип редак­
торской работы Короленко с начинающими писателями
заключался в оценке их произведений с точки зрения тех
общелитературных требований, которые обеспечивали
бы интерес читателя к самому произведению, а не к его
автору. Произведения, лишенные признаков писательско­
Го Дарования, Короленко отвергал решительно, совер­
шенно отвлекаясь от вопроса о происхождении автора,'
о его дописательской биографии, о том даже, насколько
глубоко стремление автора к литературной работе. Ни­
какие душевные трагедии, переживаемые людьми, всту1 К о р о л е н I< о В. Г. Избранные письма. т . 3, письма № 32.
33, 38, 39, 40, 42.
2 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма, т . 3, с. 256.
324


пившими на путь, к которому, по убеждению Короленко,
у них не было призвания, трагедии подлинные и глубо­
кие, не могли заставить его подойти к лежавшей перед
ним рукописи с иным критерием, кроме литературного.
Когда Горький в 1 889 году явился к Короленко, он
встретился не только со знаменитым писателем - это
ему было известно, - но также и с очень суровым «учите­
лем» литературной молодежи, о чем он, может быть, не
знал. В снисходительности Горький не нуждался, зато
ему нужно было услышать авторитетное мнение о своей
работе. Только это он и мог получить у Короленко. Об­
стоятельства их первой встречи сложились, таким обра­
зом, как нельзя более счастливо.
Каковы же были те литературные «мнения», которые
высказал Короленко Горькому, и насколько они б ыли
новы для него ?
Первые суждения, которые Короленко мимоходом
обронил, перелистывая рукопись «Песни старого дуба»,
касались литературного языка. Начался разговор с указа­
ний на грамматические ошибки, которые Короленко де­
ликатно называл описками ; затем Короленко посовето­
вал своему собеседнику употреблять иностранные слова
лишь в случае крайней надобности ; сделал несколько за­
мечаний о различии между грубостью слов и силой вы­
ражения и, наконец, обратил внимание Горького на фо­
нетические особенности литературной речи, на то, что
она обладает не только смыслом, но также з вучностью,
красотою формы. « - Вы пишете : «Я в мир пришел,
чтобы не соглашаться. Раз это так» . . . Раз - так, - не го­
юпся. Это неловкий, некрасивый оборот речи. Раз так,
раз этак, - вы слышите?» Слова Короленко были для
Горького новостью. «Я впервые слышал все это и хоро­
шо чувствов11л правду его замечаний», - пишет он.
Признание Горького свидетельствует об особой зна­
чительности первого урока литературной техники, ко­
торый он получил в кабинете Короленко. Вращаясь
в кружках радикальной молодежи Казани и Нижнего,
Горький много сльШiал о литературе, но это были разго­
воры об ее содержании, идейном смысле, тенденции, об
ее воспитательном значении, притом в духе народниче­
ских представлений относительно задушевных задач
«священного писания о мужике». О красоте слова, о му­
зыкальности речи, о гармонической 'форме там, разумеется, не говорилось ничего.
Короленко много думал о специфике художественно325


го слова и не одному Горькому указывал на это. Еще
в 1 887 году он писал одному начинающему писателю
о той многозначности поэтического слова, которая обра­
зует силу стиха. «Сила эта, - указывал он, - состоит
в том, что в данной комбинации слов каждое слово, кро­
ме прямого представления, влечет за собой еще целый
ряд представлений , возникающих в уме. У многих из на­
ших начинающих поэтов, наоборот, больше слов, чем
представлений». В разговорах с начинающими писателя­
ми и в письмах к ним он часто говорил о «гармонии эле­
ментов», о чувстве меры в языке, об изяществе юмора
и т. д. 1 . Словом, уже во время первой своей беседы с Ко­
роленко Горький столкнулся с новыми стилевыми тен­
денциями. которые созревали в недрах демократической
литературы 80-х годов и перестраивали ее старую систе­
му 2.
Понимание литературы как словесного искусства
впервые возникло у Горького под влиянием Короленко.
До встречи с ним Горький думал лишь об · идейном воз­
действии литературы, о нравственном, исправительном
влиянии ее на читателя. Он чувствовал нечто сродное
своему настроению в словах Сведенцова-Ивановича :
«Рассказ должен ударить читателя по душе как палкой,
чтобы читатель чувствовал, какой он скот !» «Короленко
первый сказал мне веские человечьи слова о значении
формы, о красоте формы, я бьш удивлен простотой, по1

К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма, т. 3, с. 1 7 и 1 9.
Совет Короленко нашел благодарную почву в литературном со­
знании Горького. Впоследствии он сам на о пыте собственного творче­
ства усвоил трудное искусство «слышать» художественную речь и,
в свою очередь, стал учить этому искусству начинающих писателей,
требуя от них чуткости к красоте и благозвучию словесных комбина­
ций и, в частности, к звуковым капризам живого языка. При этом
Горький не раз указывал на язык Короленко как на образец для вни­
мательного изучения. Как знатока русской речи и мастера литератур­
ного· языка он ставил Короленко в один ряд то с Лесковым и Мельни­
ковым-Печерским, то с Левитовым, то с Буниным и Пришвиным, то
с Тургеневым и Чеховым. Среди аналогичных писем Горького на­
чинающим писателям особенно интересно его письмо К. Треневу от
1 9 1 0 года. Здесь Горький точнее выражает свое понимание роли Коро­
ленко в истории русского языка ; он разделяет крупнейших деятелей
русского слова на две груп п ы : создателей лексики и мастеров изящной
словесной формы. Короленко находит свое место во второй группе ря­
дом с Тургеневым и Чеховым. « Позвольте посоветовать следующее, писал Горький : - проштудируйте богатейших лексикаторов наших Лескова, Печерского, Левитова купно с такими формовщиками слова,
каковы Тургенев, Чехов, Короленко» ( Т р е н е в К. А. Из прошлого. Литературная газета, 1 946, № 22).
2

326


нятной правдой этих слов и, слушая его, жутко почув­
ствовал, что писательство - дело не легкое» 1 .
Ближайшим результатом первой встречи писателей
было то, что Горький, смущенный огромностью требо­
ваний, справедливо предъявляемых к литератору, года на
два забросил писательские попытки. Скупые и несколько
иронические слова, которыми Горький сооб"'щает в своих
мемуарных статьях 1 9 1 8 и 1 923 годов об этом своем ре­
шении «не писать больше ни стихов, ни прозы», не могут
скрыть от нас, что Горький пережил серьезное потрясе­
ние, настоящий кризис литературного своего роста. Пло­
дотворность этого кризиса он впоследствии признавал
с чувством благодарности к тому человеку, который бьш
его причиной. «Впервые я показал свою работу писателю
и сразу имел редкое счастье услышать четкую, уничто­
жающую критику».
Отказавшись от попытки писать, Горький б ольше не
ходил к Короленко. Встречались они мельком, на улицах
}ШИ в собраниях у общих знакомых, но тем не менее
Горький продолжал внимательно следить за деятель­
ностью Короленко и извлекать из нее уроки для себя.
Прежде всего - он проявил интерес к произведениям
Короленко ; они вызывали у Горького, по его свидетель­
ству, «впечатление новое, не согласное с тем, что (он) вос­
принял от литературы «народников», изучение которой
в ту пору считалось обязательнЬ1м для каждого юноши,
з�щетого интересом к общественной жизни». В произве­
дениях Короленко 80-х годов Горький видит «поправки,
вносимые новым . писателем в привычные, устоявшиеся
суждения и мнения о русском народе . . . » 2. «Короленко
смущал моих знакомых, - вспоминает Горький, - он бьш
в ссьшке, написал «Сон Макара» - это, разумеется,
очень выдвигало его. Но в рассказах Короленко было не­
что подозрительное, непривычное чувству и уму людей,
плененных чтением житийной литературы о деревне
и мужике. - От ума пишет, - говорили о нем, - от ума,
а народ можно понять только душой» 3. Мало подда­
ваясь влиянию этого кружка, Горький естественно дол­
жен б ьш заинтересоваться теми новыми настроениями,
которые звучали в произведениях Короленко ; он чув­
ствовал в них «прекрасный лиризм и зоркий взгляд на
1 Время Короленко. - В кн. : Г о р ь к и й А. М . и К о р о­
л е н к о В. Г. Переписка, статьи, высказывания. М., 1 957, с. 144.
2 Т а м ж е, с. 1 30.
3 Т а м ж е, с. 1 46.

327


)!ШЗНЬ». Характерно, что единственный рассказ Королен­
ко, который приз навали «радикалы» - «Сон Макара»,
как раз не пользовался симпатией Горького.
Кружок Короленко в Нижнем, куда входили А. Бог­
данович, Н. Анненский, В. И. Снежневский, М. Плотни­
ков и другие, также привлекал внимание Горького. Горь­
кий ценил этих л юдей как вдумчивых исследователей
народной жизни. «Каждый Из них оставил глубокий след
в деле изучения путаной жизни крестьянства» 1 , - пишет
Горький о деятелях группировавшегося около Короленко
кружка. В самом деле, Н. Ф. Анненский прославился
образцовой постановкой статистической работы в Н иж­
нем 2, В. И . Снежневский - изучением нижегородской
старины з, М . А . Плотников - исследованием экономики
края, в частности - кустарных промыслов. Замена «хо­
ждения в народ» пристальным изучением народной жиз­
ни была своеобразной оппозицией народническому уто­
пизму с его верой в крестьянство, в его общинные ин­
стинкты, - верой, не оставлявшей места для исследова­
ния и трезвого наблюдения. Эта враждебная традицион­
ному народничеству струя в кружке Короленко не могла
ускользнуть от внимания Горького. Кружок «народни­
ков-радикалов», в котором он вращался, относился
к кружку Короленко с нескрываемой антипатией. Из это­
го спора людей доброго сердца с людьми трезвого ума
Горький извлек для себя самое ценное. «Лично для ме­
ня, - говорит он, - было очень полезно серьезное, ли­
шенное всяческих прикрас отношение к деревне».
Воспитательное влияние на молодого Горького дол­
жен был оказывать и самый облик писателя, у которогQ
художественное творчество сочеталось с боевой публици­
стической и общественной работой. Горькому казалась
nce б олее заметной фигура коренастого спокойного чело­
века, появлявшаяся всюду, где в застойной жизни про­
винциального общества обнаруживались признаки дви­
жения : в интеллигентском кружке, в зале земского
собрания, среди публики на судебном процессе скопцов.
-

1
Г о р ь к и й А. М. и К о р о л с н к о В. Г. Переписка .. , с. 1 46.
2 Н. Ф. Анненскому М. Горький посвягил мемуарную статью :
«Н . Ф. Анненский». - Собр. соч . т. 22. с. 1 7 1 - 1 74. См. также с1 атьи
В. Г. Короленко «0 Николае Федоровиче Анненском» и «Третий
.

·1лсмент (памяти Николая Федоровича Анненского)». - К о р о л е н­
о В. Г. Воспоминания о писателях, с. 83 1 07 .
з К о р о л е н к о В. Г. Памяти В. И. Снежневского (несколько
л н •ш ых
воспоминаний). - В"споминания о писателях, с. 1 47 - 1 49.
к

-

328


« - Короленко-то :нот уж подсек дворян - слыхал ?» говорил Горькому его приятель дворник Пимен Власьев.
Рассказывая о незаконных намерениях своего хозяина,
Власьев таинственно сообщал, что тот не может осуще­
ствить их потому, что «Короленки боится» («Время Ко­
роленко»). Такая реакция простого человека на деятель­
ность писателя не могла не представиться Горькому
фактом серьезного значения : именно в это время Горь­
кий тревожно размышлял над взаимным отчуждением
образованных людей и простого народа, упрекая интел­
лигенцию в том, что она обычно не делает усилий «про­
никнуть в массу людей», и тщательно собирал «редкие
крохи» необычных жизненных явлений.
Горькому запомнились на всю жизнь слова его па­
трона А. И. Лавина, горячо говорившего по поводу ра­
зоблачительной работы Короленко : <<В мире нет явле­
ний, которые чужды художнику».
В апреле 1 89 1 года Горький ушел из Нижнего и
в 1 893 году вновь встретился с Короленко, уже будучи
автором нескольких рассказов («Макар Чудра», «Емель­
ян Пиляй», «0 ЧИже, который лгал. и о дятле, любителе
истины»). Инициатива новой встречи принадлежала Ко­
роленко, который, узнав о том, что Горький начал печа­
таться, пригласил его зайти к себе. На этот раз его бе­
седы были еще более значительны, чем первый разговор
о литературном мастерстве в 1 889 году. Короленко уже
имел перед собой несколько рассказов Горького ; вопрос
о его литературном даровании был решен ; определи.i1ась
художественная манера молодого писателя, манера не­
обычная и �ркая, и разговор шел об особенностях худо­
жественного метода Горького. Враг прямых литера­
турных аллегорий, Короленко не мог примириться
с рассказом «0 чиже», но все же, несмотря на свое пред­
убеждение против аллегоризма, сказал Горькому :
«Оказьmается, вы - упрямый, всё аллегории пишете. Что
же, и аллегория хороша, если остроумна, и упрямство не дурное качество». Но в дальнейшем Короленко в бесе­
де с Горьким не ограничился суждениями о жанровых
особенностях его рассказов, а перешел к очень важному
и большому вопросу - о литературном направлении его
рассказов, о соотношении реализма и романтизма в его
творчестве. Уже «Старуха Изергиль» поразила Королен­
ко необычайностью стиля. «Он задумался, перелистывая
329


рукопись : - Странная какая-то вещь. Это - романтизм,
а. он давно скончался. Очень сомневаюсь, что сей Лазарь
достоин воскресения. Мне кажется, вы поете не своим го­
лосом. Реалист вы, а не романтик, реалист». Слова
Короленко о романтизме, не заслуживающем воскре­
сения, станут вполне ПОJ:\Ятны, если мы вспомним, что
в то время, когда происходил этот знаменательный
разговор, Короленко много думал о задачах искусства
и будущее литературы видел не в воскресении старого
романтизма, а в его органическом соединении с реализ­
мом.
Рассказ Горького «Челкаш» подтвердил заключение
Короленко о реалистической основе горьковского даро­
вания, но изменил его мнение о романтизме, как о чу­
ждом для Горького «голосе». « - Совсем не плохо, - го­
ворил Короленко, - вы можете создавать -характеры,
люди говорят и действуют у вас от себя, от своей сущно­
сти, вы умеете не вмешиваться в течение их мысли, игру
чувств, это не каждому дается. А самое хорошее в этом
то, что вы цените человека таким, каков он есть. Я же
говорил вам, что вы реалист. - Но, подумав и усмехаясь,
он добавил : - Н о в то же время - романтик» 1 .
Так впервые было .констатировано соединение реализ­
ма и романтизма в творческом методе Горького. К то­
му, чтобы так прозорливо отметить эту существенней­
шую черту горьковского стиля уже в самых ранних
его произведениях, Короленко был хорошо подготовлен
собственными эстетическими исканиями. Это помог­
ло ему сразу заметить в ранних рассказах Горького чер­
ты реализма и романтизма, соединенные в одно це­
лое.
Во время встречи писателей сразу после возвращения
Горького из Тифлиса у них завязался разговор о раз­
личных «искателях правды», которые бродят из города
в город по запутанным дорогам России.
Здесь Горький и Короленко коснулись темы, чрезвы­
чайно существенной для каждого из них. Отщепенцы об­
щества, неудачники, люди социального дна, бродяги
и босяки - эти образы ·встают невольно в памяти, когда
читаешь об этом знаменательном разговоре. Оба писате­
ля - и Короленко и Горький - отдали дань этой теме
1
Г о р ь к ий
с. 1 64 - 165 , 1 69.

А.

М.

и

Короленко
33()

В.

Г.

Переписка",


и разработали целую галерею подобных образов,
каждый по-своему и в разное время. Оба чувствовали со­
циальную неполноценность людей «дурного общества»
и оба, тем не менее, осветили эти фигуры ярким роман­
тическим светом.
У Короленко ко времени беседы с Горьким работа
над этой темой б ыла уже завершена, у Горького она бы­
ла делом ближайшей очереди. Короленко подошел
к этой теме раньше Горького и явился в ее разработке
его прямым предшественником.
Короленковские бродяги во многом напоминают пер­
сонажей босяцких рассказов Горького и напрашиваются
на сопоставление с ними. У героя рассказа Короленко
«Птицы небесные», Автономова, мы видим такое же
злобное озорство, как у « проходимца» Промтова ; у Ты­
бурция Драба («В дурном обществе») - ту же гордую не­
зависимость, склонность к обличению, к философствова­
нию и внутреннюю интеллигентность, что у Аристида
Кувалды или Тетерева, и такое же презрение к мещан­
ству, к обывательскому порядочному обществу, как
у них. Черкес так же наделен чертами хищной отваги,
как Челкаш ; оба они напоминают вольных и грозных
птиц : один - таежного коршуна, другой - степного
ястреба ; в обоих расска"3ах мы сталкиваемся с противо­
п_оставлением смелой хиЩности и трусливой жадности.
Федор Бесприютный - человек беспокойного духа, как
и Коновалов ; подобно своему горьковскому собрату, он
томится большими мыслями о мире, о жизни, о ее по­
рядке или, вернее, о ее беспорядочности ; как и Конова­
лов, он тянется к книжке, надеясь найти в ней ответы на
свои запросы, и в то же время, как герой Горького, отно­
сится с великолепным презрением к сухой книжной муд­
рости. Стихийное свободолюбие и широта натуры харак­
терны д.JJ:Я аналогичных образов обоих писателей, так же
как их гордость, так же как трагизм их существования.
Лютая бродяжья тоска одинаково пожирает бродяг Ко­
роленко и босяков Горького.
Однако близкое сходство образов Горького и Коро­
ленко не может заслонить от нас существенного и прин­
ципиального различия. Различие это заключается в трак­
товке образов, в их идейном наполнении и социально-ху­
дожественном смысле. Первая важная черта различия
заключается в том, что для Короленко бродяга - это,
прежде всего, воплощение неумирающего свойства чело­
веческого духа, именно «надежды», это б ольше романти331


ческий символ, чем конкретная социальная фигура. Для
Горького босяк - это порождение определенного со­
циального устройства, продукт капиталистических отно­
шений ; фигура босяка поэтому у Горького дается на фо­
не безработицы, голода, эксплуатации, трудовой нужды ;
она появляется перед читателем в портовом городе, у пе­
чей пекарни, в мастерской ремесленника, на соляных
приисках.
У Короленко фигура бродяги - это воплощение сти­
хийного стремления к простору и свободе, у Горького это, кроме того, «вещественное доказательство престу­
пления» капиталистического строя, живое свидетельство
негодности мещанского уклада жизни. Короленковский
бродяга бежит из тюрьмы, из сибирского острога, с ка­
торги, с поселения. Босяк Горького тщетно пытается бе­
жать от того строя жизненных отношений, в котором
труд не приносит пользы людям труда («Коновалов»),
где созданное человеком порабощает и обезличивает
самого человека («Челкаш»). Бродяга у Короленко нахо­
дит свой призрак счастья в степном раздолье, в вольном
просторе тайги ; горьковский босяк также чувствует себя
легко лишь в окружении свободной стихии, но в то ?I<e
время видит, что «ни в городе, ни в степи нигде человеку
места нет» («Коновалов»).
Это не исключает историко-литературной преемствен­
ности Горького по отношению к Короленко. Романтика
абстрактно демократических стремлений, отразившаяся
в рассказах Короленко о бродягах, не могла не быть
близка сознанию молодого Горького, хотя и была для
него недостаточной. Высоко ценя творчество Королен­
ко, щедро рассьmая восторженные похвалы его произве­
дениям, Горький нигде не упоминает ни об одном из
его бродяжьих рассказов, хотя они, несомненно, бы­
ли известны ему. Возможно, они ему не нравились.
Это и понятно : при близком сходстве тем и образов
принципиальное различие литературных позиций ощу­
щается особенно остро.
Гораздо ближе, чем типы сибирских бродяг, оказал­
ся для Горького другой образ Короленко - образ вет­
лужского перевозчика Тюлина из рассказа «Река игра­
еп>. Во время той же встречи писателей, когда у них
шла речь о «бродячих людях», разговор зашел о Тю­
лине.
332


«Я только что проч итал его рассказ «Река играет», он
очень понравился мне и красотой и содержанием. У меня
было чувство благодарности к автору, и я стал востор­
женно говор ить о рассказе.
В л и це перевозч ика Тюлина Короленко дал, на мой
взгляд, и зум ительно верно понятый и вел и колепно из­
ображенн ый т ип крестьянина - "героя на час"» 1 .
Как свидетельствует Горький в статье « И з воспом и­
нан ий о В. Г. Короленко», Тюл и н особенно раздражал
радикалов-народников своим несходством с обычным
«литературным мужи чком» народн ической литературы,
с крестьянски м и образами Льва Толстого. Для Горького
же этот образ был самым значительным создан ием Ко­
роленко. Восторженные упоми нан ия о Тюл ине встре­
чаются в разговорах, статьях и п исьмах Горького на
протяжен ии трех десятилетий : с 1 893 года, когда произо­
шел приведенный выше разговор, до 1 922 года, когда он
был зафиксирован в мемуарной статье 2 .
В конце 80-х годов Горький испытывал недоумение
и тревогу, наблюдал неслышное медлительное течение
ж изни в царской России, задавленной «диковинной» ску­
кой, духовной нищетой и равнодушной жестокостью; ко­
торая проявлялась в отношениях между людьми. Все это
возбуждало в нем жажду «разумной работы, fIОдвига,
бунта». Но Для того чтобы само это стремление было
в его глазах разумным, а не мечтательным, ему необхо­
димо было найти обоснование возможности «подвига
и бунта» в русской жизни 80-х годов. Это обоснование
он искал и в русской истории, в свойствах исторически
сложившегося русского наци онального характера. Обра­
щаясь к прошлому русского народа, он находIШ в изоби­
л ии живые проявлен ия <<Подвига и бунта» : он видел
Ра-з ина, Булавина, Пугачева, М ин ина. Что же каса­
ется современной действительност и, то в ней он в идел
не проявлен ие «подвига и бунта», а нечто противо­
положное. Разрешить эти сомнен ия ему помог рассказ
Короленко.
В образе Тюл и на Горький сразу усмотрел художе­
ственное воспро изведен ие активного характера. Изобра­
женный Короленко «тип крестьянина» представлял со­
бою не абстрактное утвержден ие а �тивности, Подвига,
Г о р ь к и й А. М. и К о р о л е н к о В. Г. Переписка .. , с. 379.
Сводка высказываний Горького об образе Тюлина дана в моих
комментариях к стаТJ,е Горького «Из воспомишшш! о В. Г. Королен­
ко». - Зве:J;�а, 1 938, № 3, с. 162 - 166.
1

2

333


а сложное соединение противоречивых свойств. Образ
Тюлина ассоциировался у Горького с переломными мо­
ментами в истории русского народа, с вспышками на­
родных движений, периодами пробуждения и высшего
напряжения народной энергии, но также и с неудачами
народных движений прошлого, задержками, перерывами
в борьбе народа за свое освобождение.
«Огромная правда», которую Горький увидел в обра­
зе Тюлина, не была правдой только утешительной, пото­
му что Тюлин для Горького - сила, но сила в то время
дремавшая, активность, но потенциальная, героизм, но
пока еще не пробудившийся.
Большой и длительный интерес Горького к образу
Тюлина сказался и в его художественном творчестве.
Чертами Тюлина Горький н аделил некоторых своих пер­
сонажей. В 1 899 году в журнале «Жизнь» был опублико­
ван его рассказ «Кирилка», в котором герой рассказа
самыми существенными сторонами своего характера
сближается с Тюлиным. Обьщ енная жизнь его протекает,
говоря словами Горького о Тюлине, «в грязи и всяче­
ском хаосе» : он грязен, оборван, «он казался изже­
ванным, как будто только сейчас вырвался из какой-то
огромной пасти, пытавшейс� сожрать его" .» Его лицо
выражает соединение почтительности с насмешкой и глу­
пости с плутовством. Он пьяница и вор, но в то же вре­
мя крепкий, скуповатЬrй хозяин. Он робок и почтителен
в обращении с начальством. Но вместе с тем это человек
недюжинный, сильный, таящий в себе большие неожи­
данности, способный к подвигу самопожертвования.
«Когда горел « Григорий», - рассказьmает о нем земский
начальник, - он, оборванец этот" . собственноручно спас
шестерых пассажиров, поздней осенью часа четыре кря­
ду, рискуя жизнью, купался в воде, в бурю, ночью" . Спас
людей и скрьшся". его ищут, хотят бла·годарить " . а он
в это время ворует казенный лес и схвачен на месте
преступления».
Как и у Короленко, герой Горького преображается на
глазах у автора ; в нем внезапно просыпается инициа­
тива, и происходит это при тех же обстоятельствах, что
в рассказе «Река играет». Кирилка становится решителен
и тверд в минуту опасной переправы через реку. Уезжая,
автор с удивлением смотрит на своего героя : «Берег был
еще в саженях десяти от нас, на нем стоял без шапки Ки­
рилка ; я видел его серые бойкие и насмешливые глаза
и сльШiаJi Кирилкин странно сильный голос : - «Дядя
334


Антон ! За почтой поедете - хлеба мне привезите,
слышь ? Господа-то, путя ожидаючи, краюшку у меня
съели, а - одна бьша. . . » Итак, на глазах у автора исче­
зает неповоротливость, мешковатость, робость его ге­
роя ; остается энергия, бойкость, насмешливость, сила,
ироническое пренебрежение к тем самым господам,
перед которыми он только что унижался.
Так встает перед нами в рассказе «Кирилка» общий
психологический облик короленковского героя, выри­
совывается та же знакомая по рассказу Короленко сю­
жетная ситуация (переправа через реку) и даже пей­
зажный фон взыгравшей реки, в данном случае - ледо­
хода.
Тот же фон, ту же ситуацию и тот же психологиче­
ский мотив пробуждающейся энерrии переносит Горький
в свой рассказ «Из впечатлений проходящего» (впослед­
ствии «Ледоход»), опубликованн ый в 1 9 1 2 году в «Вест­
нике Европы». Рассказ Горького «Рождение человека»
в первоначальном тексте также имел подзаголовок «Из
в оспоминаний проходящего». В 1 9 1 3 году в берлинском
издании И. Ладыжникова Горький опубликов ал два
сборника под общим заглавием «Записки проходящего».
Посьшая эти сборники Короленко, Горький писал ему :
«"Проходящий" - ваше слово
из
рассказа " Река
играет"» ' · В самом деле, в этом рассказе «проходящим»
именует Тюлин самого Короленко, так же называют рас­
сказчика и мужики, пользующиеся услугами ветлужского
перевозчика. Пристрастие Горького к словечку «проходя­
щий» свидетельствует о том, как прочно вошел рассказ
Короленко в сознание Горького, - вошел не только ·об­
щим своим тоном, но и отдельными художественными
деталями. Название сборников Горького намекает также
и на то, что он как бы перенимает в своих очерках худо­
жественную позицию Короленко, позицию странствую­
щего, «проходящего» наблюдателя русской жизни. Ха­
рактерно, что непосредственно связанный с Короленко
рассказ «Из впечатлений проходящего» открывает
первый том сборников Горького.
Главный герой рассказа - староста плотничьей арте­
ли Осип - еще больше напоминает Тюлина, чем Кирил­
ка. Как и Тюлин, Осип великолепный мастер своего де­
ла, умеющий работать «ловко, споро, со вкусом
и увлечением», и в то же время он - «первейший лентяй
1

Г о р ь к и й А. М.

и

К о р о л е н к о В. Г. Переписка." с. 69.
335


артели». Мотив просьmающейся силы, созревающего
подвига разработан здесь сю1ьнее, чем в «Кирилке»,
и ближе к рассказу Короленко. Подобно Тюлину, Осип
в минуту опасности становится совсем другим челове­
ком. Он ведет за собой своих товарищей, они повинуют­
ся своему вожаку с готовностью, чувствуя в нем надеж­
ную опору. Как и Тюлин, он меняется внезапно, «точно
вдруг проснувшись», взгляд его становится тверды:-.,1
и деловитым; ленивая, развалистая походка превращает­
ся в твердый, уверенный шаг, голос становится сухим
и властным. Он вызывает в эту минуту восторг у окру­
жающих : «Ну - человек. . . Это, действительно - чело­
век . . . » Совершив свой подвиг, он, так же· как и Тюлин,
никнет и гаснет, приобретая прежние свои обьщенные
черты. «Я смотрел на него, думая : где же тот воевода человек, �оторый, идя впереди людей, заботливо, умно
и властно вел их за собою ?» Как в рассказе «Река
играет», как в «Кирилке», так и здесь в центре повест­
вования - переправа через взыгравшую, пришедшую
в движение реку, недавно еще мирную и неторопли­
вую.
Образ Тюлина был Горьким воспринят и усвоен не
только как отвлеченное социально-историческое обобще­
ние, но и как живой литературный образ с конкретными
особенностями его художественного воплощения. Однако
мотив взыгравшей реки разработан у Горького в резких,
суровых тонах. Капризный порыв шаловливой Ветлуги
заменен грозным движением серого свинцового льда.
Вместо поэтических белых хлопьев пены, которыми чита­
тель любовался в рассказе Короленко, он видит у Горь­
кого враждебное человеку мутное холодное течение.
«Жуткое ощущение опасности» образует эмоциональный
тон «Ледохода». «Взыгравшая» река в рассказе Горького
жестока и безжалостна к людям : «казалось, река хочет
всосать в себя людей, как змея всасывает лягушат». Все
эти черты горьковского рассказа не только не воспро­
изводят общее настроение рассказа Короленко, но, на­
против, создают настроение резко отличное, даже контрастное.
Горький сознательно отказывается в своем повество­
вании о «Тюлине» от «ласковых и тихих» слов Королен­
ко. Он показывает черты грозного, сурового и жуткого
величия в том тюлинском подвиге, который он ожидает
и приветствует.
336

·


Историческое значение деятельности Короленко
Горький выразил такими словами : «Всю жизнь трудным
путем героя он шел встречу дню, и неисчислимо все, сде­
ланное В. Г. Короленко для того, чтобы ускорить рас­
свет этого дня» («В. Г. Короленко»). В этой поэтической
формуле заключено социально-историческое и историко­
литературное определение.
Короленко дополнил старую реалистическую систему
такими эстетическими элементами, которые позволили
ему, как и Чехову, выразить предчувствие назревающих
решительных перемен в жизни России. Это и значило,
говоря словами Горького, идти «встречу дню» и уско­
рять его рассвет.
Деятельность Короленl<о развивалась в русле тради­
ций демократической литературы XIX века, деятельность
Горького - художественное выражение «периода бурю>.
При таком соотношении путей обоих писателей неиз­
бежны были те творческие переклички, о которых гово­
рилось выше, но также неизбежны были и прямые
расхождения.
В сфере общих и основных социальных вопросов та­
кое коренное расхождение между Горьким и Короленко
обнаружилось в их отношении к маркGизму. Горький уже
в середине 90-х г одов сочувствовал марксистскому уче­
нию, а с 1 903 года примкнул к большевизму ; Короленко
сторонником марксизма не бьш никогда. В своих ме­
муарных статьях Горький приводит несколько отрица­
тельных суждений Короленко о марксизме, высказанных
ему лично по поводу его, Горького, сочувствия марксиз­
му. Невесело уJ1ыбаясь, он спрашивал Горького : «Что
же вы, стали марксистом ?» и прибавлял : «непонятно мне
это». Не вступая в спор с Короленко, Горький оставался,
разумеется, при своих взглядах.
Но, несмотря на это явное расхождение с Короленко
в отношении к кардинальному вопросу общественной
жизни, Горький никогда не причислял безоговорочно
Короленко к лагерю народничества, радикального или
либерального ; напротив , как мы видели, он всегда вы­
делял Короленко из этой среды , подчерк,и вая его от­
личие от «радикалов , как именовали себя остатки народ­
ничества». Неудивительно поэтому, что Горький со­
чувственно встретил статью Короленко «0 сложности
жизню> ( 1 899), заклюЧавшую в себе скрытую полемику
с Н. К. J\1ихайловским и редакцией «Русского богат­
ства>>.
337


Ознакомившись с этой статьей , Горький имел воз­
можность убедиться в том, что он б ыл прав, отделяя Ко­
роленко от «радикалов». Статью «0 сложности жиз­
ни» он расценил как лучшую публицистическую работу
Короленко , несмотря на то, что она бьmа написана
после публицистических очерков о голодном годе и
Мултанском деле. «Превосходно написал Владимир Га­
лактионович «0 сложности жизни» ; это лучшая его публи­
цистика. Очень хорошо» , - писал он Ф. Д. Батюшкову,
как видно , радуясь , что в этом вопросе у него с Коро­
ленко , несмотря на расхождение по существу основно­
го политического вопроса, есть все-таки точки сбли­
жения.
Однако источник расхождений оставался и нередко
порождал споры и размолвки по разным поводам,
крупным и мелким. П оказательно, ч:го эти споры возни­
кали еще в самарский период жизни Горького, когда он
чувствовал себя прямым учеником Короленко и с готов­
ностью искал его советов и руководства. Короленко не
раз критиковал работу Горького как фельетониста, ста­
рался привить ему «чувство меры», необходимое газет­
ному работнику, посьmал ему длинные и внушительные
письма «на тему : даже ·и за дело ругая людей, следует
соблюдать чувство меры» 1. По собственному своему
признанию, Горький нуждался в этих советах, откликал­
ся на них с благодарностью и с тем же чувством вспо­
минал о них впоследствии. Но все же дело не сводилось
только к вопросам журнальной этики и литературного
такта. В переписке Горького с Короленко на газетно­
журнальные темы ясно просвечивает различие их обще­
литературных позиций. Короленко чувствовал себя
« культуртрегером», деятелем гражданского «просвеще­
ния» в провинциальной среде, которая в этом просвеще­
нии нуждалась , как в хлебе и воздухе. Сделать газету на­
сущной потребностью провинциальной жизни, приучить
обывателя относиться к газете как к серьезному граждан­
скому делу, пользоваться ею для отстаивания своих
прав, будить при помощи газеты «дремавшее правосоз­
нание огромного количества русских людей» 2, в этом
он видел задачу свою и своих единомышленников. ОН
-

1 К о р о л е н к о
В. Г. Избранные письма, т. 3, письма № 48,
49 , 55.
2 Слова Горького о культурной работе Короленко («В. Г. Коро­
ленко»).

338


работал в провинциальной среде, как педагог суровый
и строгий, но в то же время, как всякий педагог, он бьш
по неизбежности снисходителен к естественным слабо­
стям своих учеников.
Горький совсем иначе ощущал свое положение в сре­
де обывательского провинциального общества. Он чув­
ствовал в нем себя чужим, попавшим в окружение вра­
ждебных ему одичавших мещан.
В соответствии с этим по-иному смотрел Горький
и на задачи газеты. При всем своем уважении к «куль­
туртрегерству» он не мог занять эту позицию. Чувство
резкой враждебности к мещанскому миру исключало
для него возможность « педагогической» деятельности. Не
воспитывать «дикую здешнюю публику» хотелось
ему, а беспощадно громить ее за «дикость», за мелоч­
ность чувств, за отсутствие общественных интересов.
Со страстью революционера он хотел сделать газе­
ту, рассчитанную на провинциальное общество, его
беспощадным судьей и через голову своих читате­
лей говорить другой «публике», которой у него еще не
бьшо.
«Вы что-то унываете и оскорбляете самарского обы­
вателя в Ваших письмах огулом, - возражал ему Коро­
ленко. - Бросьте , Алексей Максимович. Всюду люди,
всюду большинство такое же, как в Самаре, присмотри­
тесь только : - найдутся люди, перед которыми и мы
с вами весьма спасуем. Да и в большинстве-то найдется
вразброс очень и очень м1:юго почтенного». « . . . Нельзя
противупоставлять газету остальному миру, себя - обы­
вательской среде вообще и т. д. Все это связано очень
тесно. Ирония, сарказм, даже негодование - орудия за­
конные, но все это должно бить в определенное место
и не расплываться слишком широко» 1.
Этот взгляд не мог быть принят Горьким. Отдельные
отрадные факты, которые можно было найти «враз­
брос» , не удовлетворяли его ; для него речь шла не
столько о самарском обывателе, сколько о мещанском
строе жизни, а перспектива полной ликвидации этого
строя была для него б олее близкой, чем для Короленко.
Поэтому он не мог разделить позиции Короленко, как
Короленко не мог признать практической целесообразно­
сти «иронии», «сарказма» и «негодования» Горького. Он
1

Г о р ь к и й А. М. и К о р о л е н к о В. Г. Переписка .. , с. 39.
339


склонен был расценить все это как болезнь роста провин­
циальной печати.
На копии цитированного письма к Горькому Коро­
ленко сделал пометку : «Вернуться к этому (в статье об
отношении печати и общества)». Этот замысел был ИJvI
осуществлен в одной из «Хроник· внутренней жизни»
в «Русском богатстве». Раздел хроники, посвященной
этому вопросу, имеет подзаголовок : «Прививка прессы
и сопровождающие ее явления». Короленко пишет там :
(<Во многих еще местах мы можем наблюдать в провин­
циальной прессе наивно-дидактический тон, как бы выде­
ляющий газету из местной жизни, ставящий ее в ыше всех
состязующихся партий и побуждающий провинциально­
го писателя относиться свысока вообще к обывателю, ко
всем его делам и делишкам" . Газета представляется чем­
то вообще вроде ковчега, одиноко торчащего на верхуш­
ке Арарата, над миром, сплошь залитым морем обыва­
тельской ПОШЛОСТИ» 1 ,
Расхождения Горького и Короленко по вопросу об
отношении печати и общества породил и столкновение
между ними в связи с проблемой наследия великих лю­
дей и памяти об их делах в обиходе «маленьких» людей
современного обывательского общества. Возмущенный
тоном и стилем многих литературных воспоминаний, за­
полненных сплетнями и анекдотами о великих людях.
Горький в одном из фельетонов в «Самарской газете»
с негодованием отозвался и об авторах подобных «вос­
поминаний», и о литераторах, всерьез обсуждающих та­
кие сочинения, и о публике, которой нравится эта «гро­
бокопательская интермедия, это переворачивание трупов
людей, память о которых, как о много потрудившихся
для нее, публики, должна быть свята и дорога ей». «Ей
по душе это раскапывание могил с целью напомнить,
что в ней лежат, хотя и крупные люди. но люди не б ез
пятен на душе», - писал Горький 2.
По поводу этой статьи Короленко обратился к Горь­
кому с письмом, в котором, помимо заме•:аний литера­
турно-тактического характера, высказал свое несогласие'
и по существу вопроса. «Мне кажется. - п исал он, - что
В ы вполне неправы и вообще (жизнь общественного дея-·
I Русское богатство, 1 896, № 4, отдел «Хроника 1шутренней жю­
ни», подпись : « О. Б. А.»
соединенный псеЕ,юrш;,.; В. Г . Короленко
и Н. Ф. Анненского.
2 Самарская газета, 1 895, № 8 1 .
-

340


теля всегда будет на виду, что ни говорите против это­
го)». В своей статье Горький в поучение авторам «вос­
поминаний» напомнил исторический анекдот о короле
Иакове I и философе Бэконе : «Когда в разговоре
о Фрэнсисе Бэконе Веруламском кто-то спросил короля
Иакова I : - Ваше величество, этот философ именно тот
человек, который был уличен во взяточничестве ? - то
король отвечал так : - Мы рассуждаем о философе, обо­
гащавшем умы людей, - и нам нет дела до п редосуди­
тельных поступков человека,
ибо они не затемняют
·
открытых им истию>. коснувшись этого мотива горь­
ковской статьи, Короленко писал в другом письме :
«Бэкон - великий философ, но раз он в качестве обще­
ственного деятеля совершает проступок, - философия
не может давать ему привилегию на общее молча­
ние» 1 .
Как мы видим, Короленко в этом споре остался верен
своей позиции воспитателя общественного «правосозна­
ния» и гражданской совести, перед неподкупным судом
которой равны все - великие и малые. Но его корреспон­
дент был занят вовсе не задачами общедемократической
социальной педагогики. Защищая «великого человека» от
нечистого прикосновения обывательских р ук, Горький
мечтал, как видно, совсем о другом : о могучем автори­
тете «великого человека», «вожака» общества, «учителя
и судью> людей, ведущего их силой своей мысли к делам
такого масштаба, перед которыми совершенно должны
были померкнуть даже самые важные задачи из области
повседневной культурной работы.
Почти десятилетие спустя после этого идейного
столкновения писателей спор о «великом человеке», об
его роли в жизни человечества, возобновился в связи
с горьковской поэмой «Человек». В своей литературной
заметке «0 сборнике товарищества «Знание» за 1 903 год»
Короленко выступил с рядом критических замечаний
о «лирико-философском эскизе» Горького 2.
С оттенком осуждения процитировал Короленко зна­
менитую тираду о человеке, сопровождая ее полемиче­
скими вставками и выделяя строки, вызвавшие в нем
противодействие : « . " Он идет "свободньп1, гордый, дпле-

1 К о р о л е н к о В. Г. Избранные пл:сьма, т. 3, с. 92 и 96, письма
от 4/23 апреля и 12 мая 1 895 г.
2 Русское богатство, 1 904, № 8.
341


(значит, не с ними ?) и выше :жизни (да­
же са�уюй жизни), один среди загадок бытия . . . "». «Это
«величание», но не величие», - писал Короленко. Горь­
ковскому великому Человеку он противопоставил афо­
ризм Гёте : «Великого человека мы познаем только в со­
вокупности человечества». Короленко так истолковал
этот афоризм : «Могут быть ничтожные люди, очень
много ничтожных· людей, но человечество не ничтож­
но, перед всем человечеством самый великий человек только атом, только одна капля, лишь потому несу­
щаяся на верхушке волны, что ее вместе с волной под­
J-IЯЛа величайшая и самая могучая из стихий, вся состоя­
щая из порывов мысли, из кипения чувства, из мил­
лиардов стремлений, сливающихся в безграничный
океан и создающих в совокупности представление
о величии все совершенствующейся человеческой при­
роды».
Нетрудно заметить, что по существу проблем, выдви­
нутых поэмой о Человеке, философских разногласий ме­
жду Короленко и Горьким нет : Короленко говорит об
источнике человеческого величия, о его базе, Горь­
кий - о его природе, о психологической сущности ; одно
дополняет другое, но не противоречит ему. Раз под­
нятый на верхушку человеческой волны, великий Человек
не может не быть «далеко впереди людей». «Значит, не
с ними ?» - спрашивает Короленко ; что это не так и по­
чему это не так - Горький объяснил задолго до «Челове­
ка», в том рассказе, который был одобрен Королен­
ко, - в «Старухе Изергиль». Смысл поэтической фор­
мулы Горького «выше жизни» также не мог быть чужд
Короленко, вкладывавшему очень большое содержание
в понятие «возможной реальности» .
Таким образом, логических оснований для спора не
было ; зато, как видно, были основания психологические.
Дело, по-видимому, заключалось в том, что самый идеал
«человека» ае совпадал у обоих писателей. М ы уже не
раз имели возможность убедиться в том, что ценнейшее
психологическое свойство короленковского человека «надежда». Неугасающая надежда - это залог пробужде­
ния Макара и в то же время источник философского оп­
тимизма для его автора ; утвержденшо этой категории
человеческого сознания посвящен «лирико-философский
эскиз» самого Короленко - «Огоньки». Надежда у Ко­
роленко сохраняет свою ценность даже тогда, когда
возможность ее осуществления еще не видна. «Хоко впереди людей

342


рошая надежда» дает силу жить в условиях дурной дейст­
вительности, это оздоровляющий инстинкт, это вера,
не противоречащая разуму. Путь к миру, где «все
осмысленно, где дышит разум и правда» («С двух сто­
рою>), бесконечно труден и долог. «Я только верю, - го­
ворил Короленко, - ч·то стремиться и достигать стоит . .
И я думаю, что эта вера не глупее и не ниже песси­
мизма>> 1 .
Поэтому горьковский Человек, человек М ысли, борю­
щийся с «инстинктами», был и непонятен и неприятен
ему. « .. .Эту старинную тяжбу между «ум6м (мыслью)
и чувством» пора бы бросить, как совершенно бесплод­
ную и ничего не дающую ни уму, ни чувству», - писал он
в своей «литературной заметке». Горьковский Человек
располагал Мыслью, в которой видел силу вести челове­
чество «вперед и выше», и потому Надежда выступала
у него в другом, совсем некороленковском обличье :
«усталая Надежда», «робкая Надежда», «пугливое бесси­
лие Надежды» - вот эпитеты, сопророждающие этот
персонаж философской поэмы Горького.
«Вооруженный только силой Мыслю>, идет «сво­
бодный Человею> Горького вперед и выше. Короленко
избрал для своего человека другое интеллектуальное
оружие - «сомнение». Сомнение у Короленко разрушает
устои традиции ; оно рассеивает туманы старой веры, за­
стилающие свет зари ; оно обличает корыстную и бес­
корыстную приверженность старине ; воплощенное со­
мнение - афинский непокорный мудрец Сократ, как
овод, жалит ленивую совесть своих сограждан и не стра­
шится громов олимпийцев («Тени»). «Мое оружие Мысль . . . », - говорит горьковский Человек и, как бы обра­
щаясь к герою Короленко, восклицает : « - Со­
мнения ! Вы только искры Мысли, не более. Сама себя со­
бою испытуя, она родит вас от избытка сил И кормит
вас своей же силой».
Призванием высшего человеческого типа, вьrnесенно­
го на более или менее высокую «верхушку волны», выде­
лившегося из рядовой массы, Короленко считал «защиту
человека», «обеспечение человека», «служение людям».
Он будет всегда вместе с ними, он возвысит свой голос
в защиту их элементарных прав, если нужно, он во главе
других людей вступит в кровавую борьбу с их угнетате.

·

1 К о р о л е н к о В. Г. Избранные письма,

343

т.

3, с. 1 64.


лями. Он будет бороться ради насущных нужд нынешне­
го дня и самого ближайшего будущего. Будущее отда­
ленное будет стоять перед ним в качестве притягатель­
ной, но неясной перспективы, которая бросит свой
отблеск на сегодняшние дела, но не определит характера
его борьбы и стремлений, «потому опять-таки, что
важны не окончательные итоги, а процесс жизни» ( «0
сложности жизни»). Таков Менахем, самый героиче­
ский персонаж Короленко ; таким был и сам Короленко,
когда выступал в защиту голодающих крестьян, оклеве­
танных инородцев, осужденных рабочих и революционе­
ров.
Человек Горького непосредственно устремлен к буду­
щему ; для него «окончательные итоги» важны не менее,
чем «процесс жизни», его тянет именно в дальний путь .
он не столько «защищает» людей, сколько ведет их за
собой в новые земли, как вел их Данко. П оэтому он
«впереди людей и выше жизни».
В несходстве идеалов «человека», в различном отно­
шении к «конечным итогам» и к «процессу жизни» за­
ключен, думается нам, главный смысл полемики Коро­
ленко с горьковским «Человеком».
Не подлежит сомнению, что в этом споре, Н€:Смотря
на его отвлеченный «лирико-фильсофский» характер, бы­
ли заложены возможности конкретно-политических раз­
ногласий. В самом деле, несколькими годами спустя раз­
ногласия, аналогичные тем, о которых говорилось выше,
возникли между писателями уже на сугубо политической
почве. В 1 9 1 0 году газета «Речь» решила дать в одном из
своих номеров специальную полосу, посвященную смерт­
ной казни. Инициаторы обратились с просьбой об уча­
стии к Л . Толстому, Л . Андрееву, И. Репину и В. Г. Ко­
роленко, причем Короленко поручено было привлечь
к этому делу также и Горького. Хотя Короленко и не
был единомышленником «Речи», но для него вопрос
об участии в этом литературно-общественном деле
вполне и окончательно решался тем,
что дело
шло о насущной задаче текущего дня, о непосредствен­
ной и прямой «защите человека». Никакие иные со­
ображения в этом случае не могли иметь места. В та­
ком духе он и высказался в своем обращении к Горь­
кому.
Но Горький взглянул на дело иначе : он подошел
к нему с точки зрения з автрашнего дня, с точки зрения
широких перспектив революционной борьбы. «Принять
344


участие в протесте, организуемом «Речью» - не могу, писал Горький. - Я думаю, видите ли, что все эти «ре­
чисты» и «вехисты» сами начнут вешать, дайте-ка им си­
лу ! Скорее в черта поверю, чем в искренность людей,
которые вчера были нигилистами, а сегодня - оставаясь
в душе таковыми же - притворяются не только верую­
щими, а почти церковниками, вчера выдавали себя за­
щитниками демократии, а ньmе наименовались «оппози­
цией его величества». . . Не соглашусь, что «вопрос
о смертной казни выходит за пределы наших споров».
Не выходит. Спор идет о бытии русского народа, он не
однажды еще превратится в смертную драку . . . Драться,
но - не до смерти ? Мечта» 1.
Короленко не мог согласиться с аргументацией свое­
го корреспондента. Он остался на своей позиции, но об­
щее настроение Горького оказалось близко и понятно
ему.
«Взгляд Ваш и Ваше настроение понимаю, но согла­
ситься не могу, - писал он и в постскриптуме добавил : Хотя Вы и не пошли на призьm, но я все-таки очень рад,
что по этому поводу мы опять с Вами, дорогой Алексей
Максимович, перемолвились словечком-другим. М ожет,
это будет и не последний раз. Мало я езжу за границу,
а то бы завернул на Капри». Горький был растроган от­
ветом Короленко и взволнованно благодарил его за до­
брое письмо 2.
Так закончился этот спор писателей, равно примеча­
тельный как по содержанию, так и по тону близкой ин­
теллектуальной дружбы и полного взаимного понима­
ния . Идейная атмосфера этого спора характерна и для
всей совокупности взаимоотношений Горького и Коро­
ленко.
В той же самой «заметке», в которой Короленко про­
тивопоставил «Человека» Горького гётевским идеалам
«великого человека», он писал : �< . . Сам Горький в луч­
ших и наиболее жизненных своих произведениях служил
.

I Г р у з д с в И л ь я. Короленко и Горький. - Октябрь, 1 946, № 6,
1 82. Письмо Горького сохранилось в двух редакциях. В статье
И. Груздева цитируется первая. Об этом эпизоде см. также : В о л к о в А.
Горький в борьбе с литературным распадом. - Новый мир, 1 94 1 , № ! ,
с. 1 86, и Труды Отдела новой русской л итературы Института литера­
туры Академии наук СССР. М . - Л " 1 948, с. 202 - 203.
2 Г о р ь к и й А. М. и К о р о л е н к о В. Г. Переписка . . , с. 59 - 62.
с.

J45


этой же идее : в «совокупности человечества» участвуют
не одни великие, живущие на освещенных вершинах. На
дне, в глубоких трущобах тоже есть черты, нужные для
создания великого образа коллективного человека ; за­
слуга реалистов-художников состоит в изучении «челове­
ка» всюду, где он проявляется. Среди них заслуга Горь­
кого в том, что он нашел черты «человечности» еще
в одном темном и мало вскрытом до него закоулке
ЖИЗНИ» .
Разумеется, это не полная, не всесторонняя оценка
Горького, - Короленко и не стремился дать в беглой
.заметке исчерпывающую характеристику значения Горь­
кого. Он отметил лишь то, в чем Горький был наи­
более близок его общественному и художественному
чувству.
Горький имел возможность рассмотреть жизненный
и литературный путь Короленко целиком, он мог. к тому
же взглянуть на этот путь с высоты принщmиально но­
вого исторического и историко-литературного этапа. Он
мог поэтому оценить Короленко вполне и всесторонне.
И он сделал это в многочисленных своих суждениях о со­
здателе Тюлина. Он первый вскрыл роль Короленко
в литературной разработке исторически верного типа
русского крестьянина. Он по заслугам оценил культур­
ную работу Короленко, увидев ее значение в том, что
она «разбудила дремавшее правосознание огромного ко­
личества русских людей». Он понял путь Короленко как
путь героя, ускорившего «рассвет» нового дня русской
истории. Горький указал историко-литературную пер­
спективу, в которой должна восприниматься деятель­
ность Короленко, поставив его вслед за Герценом, Щед­
риным, Г. Успенским и Гаршиным 1 .
Вспоминая о той роли, · которую Короленко сыграл
в его жизни, Горький в 1 925 году писал : «Он ведь для
меня был и остается самым законченным человеком из
сотен" мною встреченных, и он для меня идеальный обраЗ
русского писателя" . Мне горестно знать, что я мало
встречался с н им, меньше, чем мог бы. У меня к нему
было чувство непоколебимого доверия. Я бьш дружен со
многими литераторами, . но ни один из них не мог вну­
шить мне того чувства уважения, которое внушил Влади­
мир Галактионович с первой моей встречи с ним. Он
1

Г о,р ь к и й М.

Полн. собр. соч.
346

в

30-ти т" т. 29, с.

1 48.


был моим учителем не долго, но он был им, и это моя
гордость по сей день. Говоря так, я ничего не преувели­
чиваю» r .
Горький в статье 1 9 1 8 года «Из воспоминаний о
В. Г. Короленко» указал на близость этого замечатель­
ного писателя нашей эпохе. Он выразил уверенность
в том, что «в великой работе строения новой России
найдет должную оценку труд честнейшего русского пи­
сателя В. Г. Короленко, человека с большим и силь­
ным сердцем».

1

Г о р ь к и й А. М . и К о р о л е н к о В. Г. Переписка . , с. 1 2 1 .
.


О Г Л А ВЛ Е Н И Е
3

В в едение
Глава первая
Итоги детства и отрочества. Студенческие годы . Общест­
венная борьба второй половины 70-х годов. Политиче­
ские настроения молодого Короленко. Влияние Златоврат­
ского. Теория «народной мудрости». Литературный дебют «Эпизоды из жизни искателя»
·

.

7

Глава вторая
Период ссылок. Вопрос о народе и интеллигенции. «Чуд­
ная», «Ненастоящий город», «В подследственном отделе­
нии». Первое марта 1 8 8 ! года в восприятии Короленко.
«Сон на Лене». Идейный кризис 1 882 года. Освобождение от «туманностей» Златовратского
.

26 .

Глава третья
«Сон Макара». Идейный смысл, творческая история, ху­
дожественный метод. Значение рассказа в идейно-художественном развитии Короленко
.

43

Глава четвертая
Начало нижегородского периода. Новые настроения . Обра­
зы сибирских бродяг и героев «дурного общества». Поэзия
«вольной волюшки». «Соколинец», «Федор Бесприютный»,
«Черкес», «В дурном обществе», «Птицы небесные». Пе­
реоценка народничества. «Прохор и студенты», культур­
но-историческая концепция повести. Борьба с настроениями
общественной пассивности и фатализма, полемика с толстов­
ством и правым народничеством. «Сказание о Флоре».
Мотивы освободительной бур�!. «Лес шумит». «Море» .
Глава п ятая
Короленко - провинциальный публицист. Вопрос о капи­
тализме. «Глушь)). «Павловские очеркю) ; «затхлые ана348

59


хронизмы» в :жоно'v�ике. образ Дужкина. Ленин об этом
образе. Спор с «эко1ю'vшчески'v1 законом», эволюция отно­
шения Коро.1енко к «арте.1ьно'v1у принципу». Фабричная
тема. «Табе:1ьщик». «Философия инженера Ароева» .

93

Г .11 а в а ш е с т а я
«Слепой музыкант». идейный с�1ыс.1, творческая история,
художественный метод .

1 26

Г :1 а в а с е д ь 'vf а я

Вопросы эстетики 11 философии в творчестве Короленко.
«Ночью». Поэзия «необычного и удивительного». Теория
«настроения». Критика натура.1изма. Вопрос о героическом
нача,1е в искусстве. Критика вульгарного материализма.
«С двух сторон». «Чужой ма.1ьч11к». Апофеоз философского
со'v1нен11я. «Тени». П ротиворечия фи.1ософских исканий Ко­
роленко
Глава вось

:-.1

1 45

ая

Проб.1е'vtа народного характера и мировоззрения. «За ико­
ной». «В пустынных местах». Мотив дремлющей силы на­
рода, си'vшо.111ка 6.111зкого пробуждения. «Река играет».
Тюлин как новый этап в работе Коро:1енко над народными
образами. Очерки «В го.1 одный год», их связь с рассказом
«Река играет» .

17!

Глава девятая
Литературная работа Короленко в середине 90-х годов.
Характеристика периода. П одъем народного движения.
«В облачный день». Тема крестьянской революции. Образы
Разина, Бу.1авина, Пугачева. Замыслы, наброски, очерк
«Божий городок». «Художник Алымов» .

1 89

Глава десятая
Вопрос о буржуазно-демократическом строе. А мериканские
очерки. «Без языка». Р�сское содержание американской
темы
Глава один надцатая
Короленко на рубеже ХХ столетия. Идейный кризис
1 897 года. Его отражение в последующей литературной
и общественной деятельности. Отношение Короленко к марк­
сизму. Статья «О сложности жизни», разногласия с Ми­
хайловским. Образ революционера-марксиста в очерках
«Наши на Дунае». Вопрос о путях крестьянского рево­
люционного движения. «Набеглый царь», «У казаков».
349

209


Накануне революции 1 905 года. Второй сибирский цикл.
П овесть «Не страшное»

223

Глава двенадцатая
Короленко и 1 905 год. Девятое января. Всеобщая ок­
тябрьская стачка. Отношение к Государственной думе
Отзвуки поражения революции 1 905 года в крымских очер­
ках «Емельян» и «Рыбалка Нечипор». «Историческое на­
строение» крымских очерков. Историческая концепция Ко­
роленко. Подход к «Истории моего современника», замы­
сел произведения. Первая книга «Истории». Короленко
в годы империалистической войны. Проблема патриотизма.
«Война, отечество и человечество». Короленко и Ок­
тябрьская революция. Продолжение «Истории моего совре­
менника». Пересмотр старых тем в свете революции. Про­
верка собственного пути. «Революционер ли я ?» .

253

Глава тринадцатая
Итоги. Новое качество критического реализма в творче­
стве Короленко. Отношение к наследию писателей стар­
шего поколения : Тургенев, Некрасов, Щедрин, Гл. Успен­
ский, Мельников-Печерский. Восприятие Достоевского. Короленко о Толстом
.

287

Глава четырнадцатая
Короленко и новые веяния в русском реализме конца
XIX века. Гаршин, Чехов

305

Глава п ятнадцатая
Короленко и Горький. К вопросу об их творческом со­
отношении. Взаимные оценки. Горький об историко-литературном значении Короленко
•

322


Б99

Бялый Г. А .

В. Г. Короленко : Монография. Изд. 2-е, испр.,
доп. - Л . : Худож. лит., 1 983. - 352 с., 1 л. портр.
Монография представляет собою наиболее по.шое исс,1едование
творчества известного русского писателя В. Г Коро,1енко. Автор книги
рассматривает творческий путь, социальные, эстетические и философ­
ские взгляды писателя на фоне революционного движения в России
и в связи с развитием новой демократической литеrатуры. Большое
место уделяется
взаимоотношениям
Короленко с
И. Тургеневым.
Н. Некрасовым, М. Салтыковым-Щедриным, А. Чеховы��. М. Горьким
и другими выдаюшимися русскими писателями.

Б

4603010101-062
194-83
028(01)-83

ББК

83.3Pl

Григорий А брамович Б.члый
В. Г. КОРОЛЕНКО

Редактор А.

Рjдёва

Художественный редактор

Р. Чу.>tаков
Технический редактор

Н. Литвuнп
Корректор

Л. Нику.1ыии11а

И Б № 3 1 99
Сдано в набор 22. 1 0.82. П одш1сано .в печать 1 5.04.83. М 29869.
Формат
84 х 1 08 1 / 32 . Бумага тип. № 1 . Гарнитура «Тайме». Печать высокая. 1 8,48 +

вкл. 0,05 = 1 8, 5 3 усл .-печ. л. 1 8,53 усл. кр.-отт. 20,25 + ! вкл. = 20,30 уч.-изд. л .
Тираж 20 000 экз. Заказ № 640. Изд. № Л J Х-54. Цена 1 р. 50 к. Орлена Трудового
Красного Знамени издательство «Художественная л итера� ура», Ленинград­
ское отделение. 1 9 1 1 86, Ленинград, Д- 1 86, Невский пр , 28. Ордена Ок­
тябрьской Революции, ордена Трудового Красного Зна'1ен11 Ленинградское
производственно"'!'ехническос объед11нение «Печа·шый Двор» 11"1ени А М. Горь­
кого Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговл и. ! 9 7 1 36, Лошнград, П - 1 36,
Чкаловский пр" 1 5


В и здательстве
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ

ЛИТЕРАТУРА»

в 1 983 году
ВЫХОДЯТ

в свет :

А.

Б а б о р е к о. И.
для биографии.

А.

Бунин. Материалы

С.

Б о н д и. О Пушкине. Статьи и исследо­
вания.

А.

Г е с с е н. «Все волновало нежный ум . . . »
Пушкин среди книг и друзей.

Ф. К у з н е ц о в. Нигилисты ? Д. И. Писарев
и журнал «Русское слово».