^ЯРЯЯЯЯЧУЯЯ
Я&ЕФЛУЖ

МЖЯМНЪГЕ СОШЕЗ^

Шом II

ПЕСНМЪЮиШХС

9Тер. Л- Кондратьева
Пьер

ЛУИС

ПЕСНИ
БИЛИТИС

Пер. А. Кондратьева

8а1атапс1га Р.У.У.
Луис П.

Песни Билитис. Пер. с франц. А. Кондратьева. Илл. Ж. Барбье и С. Вид-
берга (Избранные сочинения. Том II). —Б. м.: 8а1ашапс1га Р.У.У., 2020. —
19о с., илл. —(Темные страсти).

Собрание сочинений Пьера Луиса в серии «Темные страсти» продолжает еще один
перевод «Песен Билитис» —эротического шедевра французского поэта и писателя, став-
шего одной из самых удачных литературных мистификаций в истории.

На сей раз мы представляем перевод А. Кондратьева, считающийся классическим,
в сопровождении великолепной сюиты иллюстраций Жоржа Барбье. В издании также
представлены некоторые иллюстрации Сигизмунда Видберга.

© 8а1ашапс1га Р.У.У., подг. текста, прим., оформление, 2020
ПЕСНИ

БИЛИТИС


ЖИЗНЬ БИЛИТИС

Билитис родилась в начале шестого века до нашей эры в горной дере-
вушке, расположенной на берегах Меласа, в восточной части Памфилии.
Эта страна сурова и печальна, покрыта глухими дремучими лесами и осе-
нена каменными громадами Тавра; звенящие ручьи вытекают там из скал;
большие соляные озера блестят на горных вершинах; долины полны мол-
чания.

Билитис была дочерью грека и финикиянки. Кажется, она не знала от-
ца, ибо имя его совсем не встречается в воспоминаниях ее детства. Весьма
возможно, что он умер до ее появления на свет. Иначе трудно понять, как
она могла носить финикийское имя, которое ей могла дать одна только
мать.
В этой почти пустынной стране жила она мирною жизнью вместе с ма-
терью и сестрами. Неподалеку жили другие молодые девушки, ее подруги.
На заросших лесом отрогах Тавра пасли свои стада пастухи.

Утром, при пении петуха, Билитис просыпалась, шла в хлев, давала
напиться скоту и принималась там за доение. В дождливое время она ос-
тавалась в гинекее за прялкой. Если погода была хороша, она бежала в по-
ля и развлекалась там с подругами тысячью игр, о которых она рассказы-
вает в песнях.

Билитис питала пылкое благочестивое чувство к наядам. Она постоян-
но приносила жертвы около им посвященных источников. Часто даже она
говорила с нимфами, но, кажется, ни разу их не видала; так, она передает с
благоговением воспоминание старца, который застал их однажды врасплох.

Конец ее пастушеской жизни был опечален любовью, о которой нам
мало известно, хотя поэтесса и много о ней говорит. Билитис перестает вос-
певать эту любовь с тех пор, как она принесла ей несчастье.

Сделавшись матерью ребенка, которого она покинула, Билитис, по при-
чинам нам неизвестным, оставила Памфилию и никогда не возвращалась
на родину.

Затем мы застаем поэтессу на острове Митилены, куда она приплыла
морем вдоль прекрасных берегов Малой Азии.

В это время ей едва исполнилось 16 лет. М. Нет довольно правдопо-
добно обозначил некоторые даты жизни ее по стихотворению, где встре-
чается упоминание о смерти Питтака.

Лесбос был тогда центром мировой жизни. На полпути между прекрас-
ной Аттикой и пышною Лидией, он имел столицею город более просве-
щенный, чем Афины, и более развращенный, чем Сарды. Митилены были
построены на мысу в виду азиатских берегов. Море со всех сторон окру-
жало город. С кровли храмов можно было различить на горизонте белую
полоску Атарнеи, служившей портом Пергаму.

Узкие и постоянно наполненные толпою улицы пестрели цветными одеж-
дами. Пурпуровые и гиацинтовые туники, цикласы из прозрачного шелка,
шлейфы и подолы, волочащиеся по пыли из-под желтых сапог. Женщины
носили в ушах золотые крупные кольца с нанизанными на них неотделан-
ными жемчужинами, на руках — грубой чеканки массивные серебряные
браслеты. Даже мужчины имели лоснящиеся и надушенные редкостными
маслами волосы. На голых лодыжках гречанок звенели погремушки перис-
целид —широких змей из светлого металла, обвивших ногу повыше щико-
лотки. Ноги азиатских женщин были облечены расписною мягкою обувью.
Кучками останавливались прохожие перед лавками, сплошь занимающи-
ми фасады домов. Там продавалось все то, что было выставлено наружу.
Темноцветные ткани ковров, вышитые серебром чепраки, безделушки из
благовонного дерева и из слоновой кости. Жизнь в Митиленах не пре-
кращалась вместе со днем. Не было столь позднего часа, когда в открытые
двери не слышалось бы игры на музыкальных инструментах, женского
крика и топота танцующих ног. Даже Питтак, когда попытался внести не-
много порядка в этот постоянный разгул и издал закон, запрещавший при-
глашать на ночные пиры слишком юных флейтисток, потерпел неудачу.
Этот закон, как и все законы, пытающиеся изменить природный ход нра-
вов, повлек за собой лишь тайну, но не исполнение.

В обществе, где мужья ночью бывают так заняты вином и танцовщи-
цами, женщины самою судьбой предназначены сближаться друг с другом
и находить у самих себя утешение в своей отчужденности. Отсюда возни-
кает их склонность к той нежной влюбленности, которой древность дала
их имя и которая заключала в себе гораздо больше естественного влече-
ния, чем порочной изобретательности, как думали об этом мужчины.

Сафо тогда была еще прекрасна. Билитис познакомилась с нею и упо-
минает о поэтессе под именем Псаффы, имя, которое та носила на Лесбосе.
Без сомнения, эта замечательная женщина и научила юную памфилиянку
искусству слагать ритмичные фразы и сохранить для потомков воспомина-
ние о дорогих существах. К несчастью, Билитис дает нам недостаточно
подробностей об этой личности, в настоящее время так мало известной, и
это тем более жалко, что малейшее слово ее о великой вдохновительнице
было бы драгоценным. Она несколько вознаграждает нас, оставив нам
тридцать элегий, в которых рассказывает историю своей дружбы с мо-
лоденькой девушкой одного с нею возраста. Девушка эта носила имя Мна-
зидики и жила вместе с Билитис. Мы уже ранее знали имя этой подруги по
стиху Сафо, которая восторгалась ее красотою, но и имя это также сомни-
тельно, и Вег§Ь готов думать, что она называлась просто Мнаисой.

Приводимые здесь песни доказывают, что мнение Вег§Н’а должно быть
оставлено. Мназидика была, по-видимому, молоденькой девушкой, очень
нежной и совсем невинной, одним из тех прелестных существ, которые
предназначены для того, чтобы позволять себя обожать и тем более лю-
бимых, чем менее усилий делают они, чтобы заслужить расточаемые им
ласки. Необъяснимые привязанности прочнее всех остальных. Читатели
увидят, что связь была порвана по вине Билитис, чрезвычайная ревность
которой не допускала никакого выбора.

Почувствовав, что ничто, кроме горестных воспоминаний, не удержи-
вает ее более в Митиленах, Билитис предприняла второе свое путешествие.
Она переехала на Кипр, остров, как и Памфилия, вместе и греческий и
финикийский. Ей он должен был часто напоминать родную страну.
В это время Билитис в третий раз сызнова начала свою жизнь и на та-
кой лад, что читателю следует еще раз напомнить о святости и высоте, на ко-
торой стояла половая любовь у древних народов. Амафонтские куртизанки
не были, подобно нашим, лишенными прав созданиями, изгнанными из вся-
кого общества; это были девушки из лучших фамилий города. Афроди-
та сделала их прекрасными, и они благодарили богиню, отдавая на служе-
ние ей свою красоту. Все города, обладавшие, подобно Кипру, храмом, пол-
ным многочисленных куртизанок, почтительно заботились об этих женщинах.

Несравненная история Фрины, как ее передал нам Атеней, дает кое-ка-
кое представление об этом почтении. Неправдоподобно, что Гиперид при-
ложил заботы к тому, чтобы выставить ее нагой перед Ареопагом, но вина
Фрины, однако, была весьма велика; она совершила преступление, равное
убийству. Оратор разорвал только верх ее туники и обнажил одни только
груди. Он умолял судей не обрекать на смерть жрицу и «вдохновленную Аф-
родитой». В противоположность другим куртизанкам, которые выходили
на улицу в прозрачном цикласе, сквозь который были видны все подроб-
ности тела, Фрина имела обычай с головой кутаться в одну из тех широких
одежд, грацию которых нам сохранили танагрские статуэтки. Никто, если
он не был ее любовником, не видал ни рук ее, ни плеч, и никогда она не
появлялась в бассейне публичных бань. Но однажды произошла необы-
чайная вещь. Это было в день Элевсинских празднеств. Двадцать тысяч че-
ловек, собравшихся со всех концов Греции, толпились на морском берегу,
когда Фрина приблизилась к волнам. Она сняла свое верхнее платье, рас-
стегнула пояс, сняла даже нижнюю тунику, «она распустила волосы и во-
шла в море». И среди этой толпы был Пракситель, который потом с этой
живой богини изваял Книдскую Афродиту; Апеллесу же она показалась
его Анадиоменой... Замечательный народ, которому можно было показать
нагую красоту, не вызывая в нем ни смеха, ни ложного стыда!

Мне хотелось, чтобы такой же была история и Билитис, ибо, переводя
эти «Песни», я был охвачен любовью к подруге Мназидики. Без сомнения,
ее жизнь была также чудесной, и мне приходится только пожалеть, что о
ней нигде более не говорится, а древние авторы, в особенности те, которые
ее пережили, очень бедны о ней сведениями. Филодем, который дважды ее
обокрал, не упоминает даже ее имени. Взамен интересных анекдотов я
прошу удовольствоваться подробностями, которые она сама дает о своей
жизни куртизанки. Она была куртизанкой; этого нельзя отрицать, и ее
последние песни даже показывают нам, что если она имела добродетели в
избранной ею профессии, то у нее были также и вредные слабости. Но я
хочу знать лишь ее добродетели. Она была набожна и трудолюбива. Она
жила неизменно при храме, и Афродита благоволила продлить юность
своей самой чистой поклонницы. В день, когда она перестала быть люби-
мой, она, по собственным словам, перестала также и писать. Хотя трудно
допустить, чтобы памфилийские песни были написаны в эпоху, когда бы-
ли переживаемы. Каким образом маленькая горная пастушка сама могла
научиться скандировать свои стихи с трудными размерами эолийского
лада? Более вероятно, что, состарившись, Билитис стала для самой себя
петь воспоминания отдаленного детства. Мы ничего не знаем о последних
годах ее жизни. Мы не знаем даже, в каком возрасте она умерла.

Гробница ее была найдена М. О. Нейп’ом на Ра1ео Ыпнззо у древней до-
роги, недалеко от амафонтских развалин.

В течение тридцати столетий руины эти почти исчезли, и камни дома, в
которых когда-то жила Билитис, составляют, быть может, набережную
Порт-Саида. Но гробница, по финикийскому обычаю, устроена была под
землею и спаслась от грабивших сокровища воров.

М. Не1т проник в нее узким, заваленным землею коридором; в конце
его оказалась замуравленная дверь, которую пришлось разрушить. Про-
сторная, низкая, вымощенная известковыми плитами гробница имела че-
тыре покрытых пластинками черного амфиболита стены, где были начер-
таны примитивными крупными буквами все ее здесь приводимые песни,
кроме трех эпитафий, украшающих собой саркофаг.

Там, в большом гробу из обожженной глины, под крышкой, сработан-
ной искусным ваятелем, изобразившим лицо почившей, успокоилась под-
руга Мназидики. Волосы были окрашены черным, глаза полузакрыты и
продлены при помощи карандаша, как будто она была жива, и линии уст
были чуть-чуть смягчены легкой улыбкой.

Никто никогда не скажет, что это были уста вместе и чистые, и вновь
сомкнутые, нежные и тонкие, вместе соединенные и как бы опьяненные от
соединения.

Когда гробница была открыта, Билитис предстала взорам в том самом
виде, как ее положили туда двадцать четыре века назад благочестивые ру-
ки. Флакончики с благовониями заткнуты были глиняными пробками, и
один из них, несмотря на время, сохранил еще аромат. Полированное се-
ребряное зеркало, куда гляделась Билитис, и стилет, которым она синила
свои веки, найдены были на своем месте. Маленькая Астарта, навсегда дра-
гоценная реликвия, продолжала охранять скелет, украшенный всеми зо-
лотыми драгоценностями, белый, как будто из снега, но до такой степени
нежный и хрупкий, что, когда на него дохнули, он рассыпался в прах.

Пъер Луис

Константин, август 1894

ПАМФИЛИЙСКИЕ ПЕСНИ

ДЕРЕВО

Я разделась, чтобы взобраться на дерево. Гладкую влажную кору сжали
мои обнаженные ноги, сандалии мои ступали по сучьям.

Совсем наверху, но еще под листвой и укрытая от зноя, я села верхом на
развилистый сук, в воздухе болтая ногами.

Шел дождь. Падали и струились по коже моей капли воды. Руки мои
запачканы были мхом, а пальцы на ногах покраснели от раздавленных цве-
тов.

Я ощущала, как живет это чудное дерево, когда сквозь ветви его проле-
тало дыхание ветра. И я сильней сжала ноги мои и припала открытыми гу-
бами к мохнатому затылку сука.
ПАСТУШЕСКАЯ ПЕСНЬ

Будем петь песнь пастухов и призы-
вать Пана, бога летнего ветра. Я и Селение
караулим наши стада, сидя в круглой тени
дрожащей оливы.

Селение лежит на траве. Иногда она по-
дымается, бегает, ловит цикад, рвет цветы
и траву или моет лицо свое в свежих струях
ручья.

А я щиплю шерсть из спины белых ба-
ранов для моей прялки и сучу нить. Мед-
ленно протекают часы. Орел плавает в не-
бе.

Тень передвинулась. Переставим кор-
зину с цветами и горшок с молоком. Бу-
дем петь песнь пастухов и призывать Пана,
бога летнего ветра!
МАТЕРИНСКИЕ РЕЧИ

Моя мать купает меня в темноте, одевает при свете дня и чешет, когда
зажигают огни; но, если я выхожу при луне, она затягивает пояс мой и
делает на нем двойной узел.

Она говорит мне: «Играй с девицами и танцуй с маленькими детьми; не
смотри из окна, избегай речей юношей и не слушай вдовьих советов».

Наступит вечер, и за тобой, как за другими, придет кто-нибудь взять те-
бя на пороге дома, под звуки томных тимпанов и флейт.

В этот вечер, когда ты уйдешь, Билитис, ты оставишь мне три скляноч-
ки желчи: одну для утра, другую для полдня и третью, самую горькую, тре-
тью, для праздничных дней...
БОСЫЕ НОГИ

Мои чудные волосы раскинулись вдоль по спине, на голове у меня
круглая шапочка. Сорочка моя из белой шерсти. На солнце загорели мои
твердые ноги.

Если бы я жила в городе, у меня были бы золотые украшения, золотом
вышитые платья и серебряные башмаки... Печально смотрю я на свои бо-
сые, пылью покрытые ноги.

Поди ко мне, Псофис, маленькая бедняжка; отнеси меня до источника;
омой руками твоими мне ноги и выжми на них оливок вместе с фиалками,
чтобы пахло от них ароматом цветов.

На сегодняшний день ты будешь рабыней моей. Ты станешь ходить
вслед за мною и прислуживать мне, и к концу дня я дам для твоей матери
кукурузы из нашего огорода.
СТАРЕЦ И НИМФЫ

На горе живет слепой старец. Он лишился очей за то, что смотрел ими
на нимф. Это было уже давно. И с тех пор счастье его —воспоминание о
прошлом.

— Да, я их видел, —сказал он мне, —Гелопсихрию и Лимнантис. Обе
они стояли неподалеку от берега в струях зеленоватого Физоса. Вода свер-
кала у них повыше коленей.

Их затылки склонялись под тяжестью длинных волос. Ногти их были
прозрачны, как крылья стрекоз. Их груди были выпуклы, как гиацинтовые
чаши.

Они проводили пальцами по воде и вынимали из невидимой вазы не-
нюфары на длинных стеблях. Медленно расходились круги по сторонам их
раздвинутых ног...
ПЕСНЯ

—Черепашка-черепаха, что ты делаешь там внутри?

—Я разматываю шерсть и сучу милетскую нить.

—Увы, увы! А почему не идешь ты плясать?

—Ах, я так больна, так больна!..

—Черепашка-черепаха, что ты делаешь там внутри?

—Из тростника делаю я погребальную флейту.

—Увы, увы! Что такое случилось?

—Я этого не скажу, не скажу!

—Черепашка-черепаха, что ты там делаешь внутри?

—Для надгробного столба я жму масло из оливок.

—Увы, увы! Кто же умер?

—Разве можно об этом спрашивать?! Разве можно об этом спрашивать?!

—Черепашка-черепаха, что ты там делаешь внутри?

—Он упал в море...

—Увы, увы! Как же это случилось?

—С высоты... с белых коней... с белых коней...
ПРОХОЖИЙ

Вечером, когда я сидела у порога, мимо проходил молодой человек. Он
внимательно на меня посмотрел. Я отвернулась. Он заговорил со мною. Но
я не ответила.

Он захотел ко мне подойти. Я сняла серп со стены и порезала бы ему
лицо, если бы он приблизился ко мне еще хоть на шаг.

Тогда, отступив немного, он засмеялся и, приложив руку к губам, сделал
ею жест со словами: «Прими поцелуй мой!»... И я закричала и заплакала
так, что моя мать прибежала ко мне.

Она была перепугана, думая, что меня укусил скорпион. Я рыдала: «Он
меня поцеловал!» Моя мать также меня поцеловала и на руках унесла ме-
ня в дом.
ПРОБУЖДЕНИЕ

Уже совсем рассвело. Пора подниматься. Но утренний сон так сладок, и
жаль расстаться мне с теплотою постели. Мне хочется еще полежать.

Сейчас отправлюсь я в хлев. Дам козам травы и цветов и поставлю мех с
родниковой свежей водой, откуда буду пить вместе с ними.

Затем стану привязывать их к столбу и буду доить их нежные теплые
сосцы, а если козлята окажутся не ревнивы, я стану сосать вместе с ними
мягкое вымя.

Разве не вскормила Зевса Амалфея? Сейчас отправлюсь... Но еще не по-
ра... Солнце поднялось слишком рано, а моя мать еще не успела проснуть-
ся.
дождь

Мелкий дождь нежно и тихо вымочил все. Он продолжает еще немного
идти. Я отправлюсь под защиту деревьев. Босыми ногами, чтобы не запач-
калась обувь.

Весенний дождь восхитителен. Все в цвету, мокрые ветви льют аромат,
который меня опьяняет. Видно, как сверкает на солнце тонкая шкурка дре-
весной коры.

Ах, сколько опавших цветов на земле! Имейте к ним жалость. Не сле-
дует их выметать и смешивать с грязью; надо сохранять их для пчел.

Жуки и улитки ползут по дороге меж лужиц воды. Я не желаю на них
наступать, как не хочу испугать и ящерицы, что растянулась и смотрит, ми-
гая веками.
ЦВЕТЫ

Нимфы лесов и источников, благодетельные подруги, я здесь! Не пря-
чьтесь, но придите на помощь, ибо мне трудно; так много цветов я нарва-
ла.

Из целого леса я хочу выбрать бедную гамадриаду с поднятыми кверху
руками, и к ее волосам цвета листьев я приколю мою самую пышную розу.

Взгляните: я столько нарвала их в полях, что не в силах буду снести,
если вы не сделаете мне букета. Если же вы откажете мне —берегитесь!

Ту из вас, у которой оранжевые волосы, я вчера видела в то время, как
она по-скотски предавалась радостям жизни с сатиром Лампросатесом, и я
всем расскажу про бесстыдницу!
НЕТЕРПЕНИЕ

К ней в объятия кинулась я, рыдая, и долго она ощущала, как текут у
нее по плечу мои горячие слезы, прежде чем горе дало мне возможность
сказать:

—Увы, я только ребенок! Юноши не обращают на меня внимания. Ко-
гда же и у меня будут, как у тебя, молодые девичьи груди, которые припод-
нимают одежду и притягивают поцелуи!

Никто не обращает на меня взоров, пока плоска туника на груди моей;
никто не подбирает цветка, упавшего у меня из волос; никто не говорит,
что убьет меня, если я поцелую другого!

И она нежно ответила мне: «Билитис, дорогая моя девочка, ты кри-
чишь, как кошка лунною ночью, и волнуешься безо всякой причины. Ни-
когда не получают предпочтение самые нетерпеливые девушки».
СРАВНЕНИЯ

Трясогузочка, птичка Киприды, пой вместе с нашими первыми жела-
ньями! Как земля, покрывается цветами юное девичье тело. С наступле-
нием ночи приближаются грезы, и мы говорим о них между собою.

Иногда начинаем мы сравнивать наши столь различные прелести, уже
подросшие косы, наши юные, еще не сложившиеся груди, закругленности
пола, покрытые пушком, как перепелки.

Так, вчера я состязалась с Меланто, хотя она и старше меня. Она горди-
лась своей за месяц поднявшейся грудью и, указывая на мою плоско лежа-
щую тунику, обращалась ко мне: «Дитя мое...»

Ни один мужчина не мог нас увидеть, когда, совсем обнаженные, дава-
ли мы представление девушкам. И если она победила меня в отношении
груди, то я далеко ее превзошла во всем остальном... Трясогузочка, птичка
Киприды, пой о наших первых желаниях!
ЛЕСНАЯ РЕЧКА

Среди леса купалась я одиноко в ре-
ке. Наяды, без сомнения, боялись меня,
так как я едва угадывала присутствие
их глубоко в темной воде.

Я позвала их. И, чтобы стать им со-
вершенно подобной, я вплела в свои
косы такие же темные ирисы вместе с
пучками желтых левкоев.

Зеленый пояс сделала из стебля вод-
ной травы, и, чтобы увидеть его, я при-
жала груди себе, а голову слегка накло-
нила.

И стала их звать: «Наяды, наяды, бу-
дьте добры, поиграйте со мною!»

Но наяды остались прозрачны, и,
быть может, сама не зная того, я лас-
кала их легкие руки.
РН1ТТА МЕЫА1

Когда спадет жар, мы пойдем играть на берег реки, станем бороться
ради нежного крокуса и покрытого росой гиацинта.

Образуем круглое ожерелье и бегущие гирлянды. Будем держаться за
руки и за подолы хитонов.

РЫпа МеНа1! Дайте нам меду! РЫпа, наяды! Явитесь вместе с нами ку-
паться! Даруйте тень нашим покрытым потом телам!

А вам, благодатные нимфы, мы принесем не презренного вина, но мо-
лока, масла и коз с крутыми рогами.
СИМВОЛИЧЕСКОЕ КОЛЬЦО

Путешественники, что возвращаются из Сард, рассказывают об ожере-
льях и драгоценных камнях, отягощающих женщин Лидии от конца их
косы до нарумяненных ног.

У девушек нашей страны нет ни браслетов, ни диадем; но на пальце но-
сят они серебряный перстень с изображением треугольника богини.

Когда они выставляют тот треугольник наружу, это должно означать:
Психея готова быть взятой. А когда повернут треугольником внутрь, это
значит: Психея взята.

Мужчины этому верят, женщины —нет. Что до меня —я никогда не
смотрю, куда обращен мой треугольник, ибо Психея моя легко отдается.
Психея всегда готова быть взятой!
ПЛЯСКА ПРИ СВЕТЕ ЛуНЫ

Ночною порой, на мягкой траве, пляшут попарно девушки с фиалками
в косах. В каждой паре одна изображает любовника.

«Мы не для вас!» —говорят девушки. И те из них, кто стыдливы, при-
крывают при этом свое невинное тело. Эгипан под деревьями играет на
флейте.

А другие говорят: «Вы придете искать нас!» Они обтянули платья свои,
как мужские туники, и вяло борются, перемешивая пляшущие ноги.

Затем признавшие себя побежденными берут подруг своих за уши и, на-
клоняя, как чашу, пьют поцелуй.
ДЕТИ

Река почти высохла. Увядшие тростники умирают в грязи. Воздух зноен,
и, далеко отступя от своих берегов, светлый ручеек струится по гравию.

С утра до вечера приходят сюда играть голые дети. Они здесь купаются,
и вода им только по икры. Так мелка стала река.

Дети бегают в этом ручье, скользят иногда по каменьям. Маленькие
мальчики брызгают в девочек водою, а те смеются.

А когда проходящие мимо караваном купцы подводят к берегу на водо-
пой больших белых быков, дети, обняв друг друга за талию, с любопыт-
ством глядят на этих огромных животных.
СКАЗКИ

Маленькие дети любят меня. Когда они видят меня, то бегут со всех ног,
вцепляются в тунику и обнимают колени мои своими ручонками.

Если у них есть цветы, они отдают мне все, что нарвали; если они пой-
мали жука, то суют его мне в руку; если у них нет ничего, они ласкаются ко
мне и заставляют сесть перед ними.

Затем они целуют меня в щеку, кладут на груди ко мне свои головы,
глядят мне умильно в глаза. И я хорошо понимаю, что все это значит.

Это значит: «Билитис, дорогая, расскажи нам, мы будем вести себя
смирно, историю героя Персея или о смерти маленькой Геллы!»

ЗАМУЖЕСТВО ПОДРУГИ

Наши матери были беременны нами в одно и то же время, и сегодня
вечером Мелисса, моя дорогая подруга, вышла замуж. Розы валяются еще
на дороге, и факелы продолжают пылать.

В сопровождении матери возвращаюсь я домой и мечтаю. То, что слу-
чилось с нею сегодня, может произойти и со мной. Разве я уже взрослая
дева?

Брачное шествие, флейты, пение свадебных гимнов, и, вся в цветах, ко-
лесница супруга, весь этот праздник и для меня развернется когда-либо,
среди оливковых веток.

И подобно тому, как ныне Мелисса, я сниму покровы свои перед муж-
чиной, узнаю ночную любовь, а потом и милые крошки будут сосать моло-
ко из моей переполненной груди.
ПРИЗНАНИЯ

На другой день я отправилась к ней, и мы покраснели, взглянув друг на
друга. Она заставила меня войти к себе в комнату, и мы остались там с нею
наедине.

У меня много чего было сказать ей, но, взглянув на подругу, я все поз-
абыла. Я не осмелилась даже кинуться ей на шею и смотрела на ее высоко
подвязанный пояс.

Я удивлялась тому, что ничто не изменилось в ее лице, что она казалась
еще моею подругой, а тем не менее, уже со вчерашнего вечера она знала
вещи, которые меня так пугали.

Однако я села к ней на колени и, заключив подругу в объятия, беспо-
койно и быстро стала шептать ей на ухо. Тогда она прижалась своею ще-
кою к моей и рассказала мне все.
ГОЛУБЫЕ ОЧИ ЛУНЫ

Ночью женские волосы можно смешать с ветками ив. Я шла вдоль бе-
рега речки. Внезапно услышала я пение и тогда только могла разглядеть
находившихся тут же молодых девушек.

Я спросила у них: «О ком вы поете?» Они ответили: «Мы поем о тех, кто
должен вернуться». Одна ожидала отца, другая брата; но та, которая ждала
жениха, была нетерпеливее всех.

Они плели венки и гирлянды из срезанных пальмовых веток и вытяну-
тых из воды лилий. Они сидели, обняв друг друга за шею, и пели пооче-
редно.

Печальная и одинокая, шла я вдоль берега, но, оглянувшись, я замети-
ла, что из-за высоких деревьев луна следит за мною своими голубыми гла-
зами...
ПЕСНЯ

«—Тень лесов, где должна была проходить моя госпожа, скажи мне, в
какую она отправилась сторону? — Она спустилась в долину. — Долина,
куда пошла моя госпожа? —Она направилась берегом реки.

— Прекрасная река, ты видела, как она проходила, скажи мне, тут ли
она? — Она покинула меня и пошла по тропинке. — Тропинка, ты ее еще
видишь? —Она бросила меня и пошла по дороге.

—О, белая дорога, дорога в город, скажи мне, куда ты ее привела? —Она
входит в Сарды по мощенной золотом улице. — О, полная блеска улица,
ощущаешь ли ты ее обнаженные ноги? —Она вошла в царский дворец.

— О дворец, сияние земли, верни мне мою госпожу! — Взгляни: оже-
релье на груди у нее и драгоценные кисти в волосах, сто жемчужин вкруг
ног ее, две руки обнимают стан».
ЛИКАС

Идемте! Мы направимся в поле, под кусты можжевельника; будем есть
там мед диких пчел, будем плести западни для кузнечиков из стеблей ас-
фодила.

Идемте! Мы там увидим Ликаса, который пасет на тенистых склонах
Тавра отцовское стадо. Наверно, он нам даст молока.

Я слышу уже звук его флейты. Он играет очень искусно. Вот его собаки,
вот молодые ягнята, а вот и сам он стоит, прислонившись к дереву. Не
правда ли, он прекрасен, как Адонис?

О, Ликас, угости нас молоком! Вот фиги с наших смоковниц. Мы при-
шли посидеть у тебя. Не скачите, бородатые козы, чтобы не раззадорить
беспокойных козлов.
ЖЕРТВА БОГИНЕ

Не Артемиде, чтимой в Пергаме, приношу я эту гирлянду, что сплела я
своими руками, хотя добрая богиня Артемида и охранит меня от трудных
родов.

Не для Афины, которую почитают в Сидоне, хотя изваяна она из слоно-
вой кости и золота и гранатовое яблоко в руке ее привлекает собою птиц.

Нет, для Афродиты, которую чту я в сердце моем, ибо одна только она
может дать мне то, чего не хватает устам, если повешу я на священное де-
рево гирлянду из нежных роз.

Но не скажу я вслух того, о чем умоляю. На кончики пальцев подымусь
я и в трещину коры прошепчу ей тайну мою.
ПОДРУГА

Гроза бушевала всю ночь. Пышноволосая Селение пришла прясть вме-
сте со мною. Боясь грозы, она осталась ночевать, и, прижавшись одна к дру-
гой, заняли мы мое маленькое ложе.

Когда девушки ложатся вдвоем, сон остается за дверью. «Билитис, ска-
жи, скажи мне, кого ты любишь?..» При этом она ласково положила свою
ногу поверх моей.

И, приблизив лицо свое, шепнула: «Я знаю, Билитис, кого ты любишь.
Закрой глаза. Я —Ликас». Дотронувшись до нее, я отвечала: «Ты шутишь
некстати, моя милая».

Но она возразила: «В самом деле, я —Ликас, если ты закроешь глаза.
Вот его плечи, вот руки...» И нежно, в глубоком молчании, она очаровала
грезу мою странной иллюзией.
МОЛИТВА ПЕРСЕФОНЕ

Очистившись установленными омовениями и одетые в туники цвета
фиалки, мы преклонили к земле руки наши, обремененные ветвями оли-
вы.

«О, подземная Персефона или каково бы ни было имя твое, лишь бы оно
было Тебе приятно, выслушай нас, Мрачноволосая, Строгая и Бесплодная
богиня!

Кохлис, дочь Фразимаха, опасно больна. Не призывай ее пока в свое
царство! Ты знаешь, что она не может избегнуть Тебя. Позже, наступит
день, и Ты овладеешь ею.

Но не бери ее так скоро, о, Невидимая Повелительница. Ибо она опла-
кивает невинность свою и умоляет Тебя нашими молитвами; мы же, чтобы
спасти ее, готовы дать Тебе трех черных овец с нестриженой шерстью».
ПАРТИЯ В КОСТИ

Мы обе любили его, а потому и разыграли его в кости. Это была знаме-
нитая игра. Собралось много молодых девушек.

Первым ударом выкинула она Циклопов, я —Солона. Тогда она —Кал-
либолос; я, чувствуя что гибну, призывала Богиню...

Я сыграла и получила Эпифенон; она —страшные знаки Хиоса; я —Ан-
титейха; она —Трихия; но я —символ Афродиты, которым выиграла спор-
ного любовника.

Но, видя, как она побледнела, я обняла соперницу и прошептала ей на
ухо (так, чтобы только она одна могла меня слышать): «Не плачь, моя ми-
лочка, мы дадим ему выбрать между нами обеими».
ВЕРЕТЕНО

Моя мать заперла меня на весь день в гинекей с сестрами, которых я не
люблю. Они шепотом беседуют между собою, а я, сидя в уголку, сучу нить.

Прялка, так как ты одна у меня, я буду с тобой разговаривать. Своим
белым шерстяным париком ты похожа на старую женщину. Слушай.

Если бы можно было, то я не сидела бы здесь, в сумраке стен, за скуч-
ною пряжей: я лежала б теперь среди фиалок на склонах Тавра...

Так как он беден, то мать не желает нашего брака. Тем не менее, я го-
ворю, что или я совсем не увижу дня моей свадьбы, или то будет он, кто
заставит меня перешагнуть за порог.
СВИРЕЛЬ

В день Гиацинтий он подарил мне искусно сработанную из тростинок
свирель, стволы которой были соединены белым воском, словно мед
приятным для уст.

Он учит меня играть, посадив к себе на колени. Я немного дрожу. Он иг-
рает после меня, так тихо, что я едва слышу.

Нам не о чем говорить. Так мы близки одна от другого. Но за нас хотят
говорит наши песни, и мало-помалу наши уста соединяются на свирели...

Уже поздно; вот и пение зеленых лягушек возвещает наступление ночи.
Моя мать ни за что не поверит, что я так долго искала свой потерянный
пояс.
ЧЕРНЫЕ КОСЫ

Он говорил мне: «Этою ночью я бредил. Твои волосы были обвиты
вокруг моей шеи. Как ожерелье черное чувствовал их я у себя под головой
и на груди.

Я их ласкал, и они были моими. Мы навсегда были связаны ими и по-
целуем двух слившихся уст. Так два лавровых куста часто имеют один толь-
ко корень.

И мало-помалу мне стало казаться, что члены наши слились, что я стал
тобою, а ты входила в меня, как сонная греза».

Окончив рассказ, он положил тихо мне на плечи руки свои и поглядел
на меня так нежно, что я, вся задрожав, опустила глаза.
ЧАША

Когда я к нему подошла, Ликас заметил, что на мне надет один лишь
короткий экзомис, так как дни были тягостно знойны. И он пожелал сде-
лать слепок с моей открытой правой груди.

Взяв чистой глины, он замесил ее в светлой холодной воде. И когда он
прижал эту глину мне к телу, я замерла от холода влажной земли.

Из оттиска груди моей он сделал круглую чашу; положил ее сохнуть на
солнце, а после окрасил охрой и пурпуром, выдавив вокруг узор из цветов.

Затем мы отправились вместе к источнику нимф и бросили чашу в по-
ток вместе с цветами левкоев.
НОЧНЫЕ РОЗЫ

Когда на небе воцаряется ночь, мир принадлежит нам и богам. Мы
идем от полей к источникам, через темную чащу, на лесные прогалины, ку-
да ни забредут наши обнаженные ноги.

Звездочки дают вполне достаточно света таким, как мы, маленьким те-
ням. Иной раз под склоненными книзу ветвями находим мы спящую лань.

Но всего лучше ночью —место, известное нам лишь одним, оно влечет
нас к себе через лес. Это куст таинственных роз.

Ибо нет ничего на земле, что было бы приятней ночного дыханья бо-
жественных роз... Почему же, однако, когда я была одинока, мне не слу-
чалось быть опьяненной их ароматом?
СОЖАЛЕНИЕ

Сперва я только молчала. Стыд
разлился по щекам, а сердце в гру-
ди билось так больно...

Затем я боролась. Я говорила:
«Нет!.. Нет!» Я откинула голову, и
ни поцелуй не победил моих уст,
ни любовь моих тесно сжатых
коленей.

Потом он умолял о прощенье, он
целовал мои волосы, я ощущала
его горячие вздохи, и... он удалил-
ся... Теперь я одна.

Я гляжу на то место, где был он,
на пустынный лес, взрытую зем-
лю... И кусаю себе в кровь кулаки
и подавляю крики мои в росистой
траве...
ПРЕРВАННЫЙ СОН

Одинокая, заснула я, как куропатка в зарослях вереска. Легкий ветерок,
шум воды и тихая ночь удержали меня в этом месте.

Безрассудная, погрузилась я в сон и с криком проснулась. Я боролась, я
плакала; но было уж поздно. Да и что могут сделать детские руки...

Он меня не оставил. Напротив, еще нежней обнимая, прижался ко мне,
и я не видела больше вокруг ни земли, ни деревьев, а один только свет его
глаз...

А Тебе, Киприда Победоносная, я посвящаю эти, еще покрытые влагой
росы, приношения: следы девственных мук, свидетели сна моего и борь-
бы...
у ПРАЧЕК

Прачки, не говорите, что вы меня видели! Я вам доверяюсь... Не раз-
болтайте! Я вам принесла кое-что между грудью и туникой.

Мне страшно, словно испуганной курочке... Я не знаю даже, как вам ска-
зать... Мое сердце бьется, как будто я умираю... Я принесла вам вуаль.

Вуаль и повязки от ног. Вы видите, они запачканы кровью... Клянусь
Аполлоном, это случилось против желания. Я хорошо защищалась, но
влюбленный мужчина всегда сильнее, чем мы...

Их надо выстирать. Ах, не жалейте ни соли, ни щелока! Я положу за вас
к ногам Афродиты четыре обола... и даже серебряную драхму.
ПЕСНЯ

Когда он вновь явился ко мне, я руками закрыла лицо. Он сказал: «Не
надо бояться. Кто видел наш поцелуй?! —Кто нас видел? —Ночь и луна.

И звезды и проблеск зари... Луна, отражаясь в озере, рассказала о нас
воде под плакучими ивами. А вода рассказала веслу.

Весло рассказало ладье. Ладья рассказала рыбаку. Увы, увы! О, если бы
это было все!.. Но рыбак рассказал женщине.

Рыбак рассказал женщине... Теперь отец мой, мать, сестры и вся Эллада
узнает об этом».
БИЛИТИС

Иная женщина облекается в белую шерсть, другая бывает украшена
шелком и золотом, третья покрывает тело свое цветами, зелеными листья-
ми и виноградом.

Я не хотела бы жить иначе, как вовсе нагою. Любовник, возьми меня как
есть: без платья, украшений и без сандалий, а одну только Билитис!

Волосы мои черны их собственным цветом, и ни от кого я не занимаю
краски для уст. Кудри мои рассыпаются вокруг меня свободно и закруг-
ляясь, как перья.

Возьми меня такой, какою произвела меня на свет моя мать в ночь от-
даленной любви, и, если я понравлюсь тебе, не забудь мне об этом сказать.

ХИЖИНА

Хижина, где стоит твое ложе, самый красивый из домов на земле. Она
сплетена из древесных ветвей, обмазана глиной, а кровля на ней из соло-
мы.

Я люблю ее, ибо мы в ней ложимся с тех пор, как ночи стали холод-
ными. Они становятся все холоднее, а также и длиннее. К рассвету я чув-
ствую себя вконец утомленной.

Матрас лежит на полу. Два покрывала из черной шерсти окутывают и
греют наши тела. Его грудь давит мои груди. Сердце мое стучит...

Он обнимает меня так сильно, что вот-вот раздавит мое бедное тело.
Но, когда он надо мною, я забываю весь свет, и мне можно тогда отрубить
обе руки и ноги, не нарушив моей восторженной радости.
ПОТЕРЯННОЕ ПИСЬМО

Горе мне! Я потеряла письмо. Я положила его между телом моим и
строфионом, под своею жаркою грудью. Я побежала, и оно, вероятно, вы-
пало вон.

Той же дорогой пойду я обратно. Если его кто-либо нашел, он покажет
его моей матери, и тогда, при насмешках сестер, я буду нещадно избита.

Если письмо мое поднял мужчина, он мне его возвратит; или даже, ес-
ли бы он захотел поговорить со мной по секрету, я знаю средство вырвать
назад это письмо.

Но если его прочла женщина... О, тогда помоги мне Зевс Покровитель,
ибо она разболтает о нем всему свету... или отнимет любовника.
ПЕСНЯ

Ночь так темна, что проникает мне в очи.

—Ты не увидишь дороги. Ты можешь заблудиться в лесу.

—Шум от паденья воды наполняет мне уши.

— Ты не услышишь голоса твоего возлюбленного, даже если бы он
стоял в двадцати шагах от тебя.

—Запах цветов так силен, что я слабею и падаю.

—Ты можешь не почувствовать его, если он пересечет тебе путь.

—Ах, он теперь далеко отсюда, по другую сторону гор. Но я его вижу,
слышу и чувствую так, как если бы он меня трогал.
КЛЯТВА

«Когда реки подымутся до покрытых снегом вершин; когда овес и пше-
ницу станут сеять в подвижные борозды моря;

Когда сосны будут расти из озер, а водяные лилии на скалах; когда по-
чернеет солнце и луна упадет на траву,

—Тогда, но только тогда, я возьму другую любовницу и позабуду тебя,
Билитис, душа моей жизни, сердце моего сердца!»

Он мне сказал это. Он мне это сказал! Что мне за дело до всего ос-
тального на свете, и где ты, безумное счастье, что могло бы сравниться с
моим блаженством!
ночь

Теперь моя очередь его отыскивать. Каждую ночь покидаю я потихонь-
ку наш дом и иду длинным путем до самого луга его, смотреть, как он спит.

Иногда я долго молча сижу, счастливая тем, что могу его созерцать, и,
приближая к его устам мои губы, целую одно лишь дыханье.

Затем, разом, я простираюсь на нем. В моих объятиях он пробуждается,
но не может подняться, ибо я вступаю в борьбу. Он уступает, смеется и об-
нимает меня... Так мы играем в течение ночи.

...Проблеск зари. О ненавистный свет, ты уже тут! В какой вечно темной
пещере, на каком подземном лугу мы могли бы любить друг друга так дол-
го, чтобы совсем забыть о тебе?!
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

Спи! Я заказала в Сардах игрушки тебе и в Вавилоне одежды. Спи. Ты
дочь Билитис и царя восходящего солнца.

Леса — это дворцы, которые он воздвиг для тебя лишь одной, и я тебе
их подарила. Стволы сосен —колонны; высокие ветви —своды.

Спи. Чтобы солнце тебя не тревожило, я продам его морю. Ветер от
крыльев голубки менее легок, нежели дыханье твое.

Дочь моя, плоть от плоти моей, когда ты откроешь глаза, то скажешь,
угодно тебе город или равнину, луну или горы или же светлую вереницу
богов.
МОГИЛА НАЯД

Я шла вдоль леса, белевшего инеем. Пушок около рта моего покрылся
маленькими льдинками, а сандалии потяжелели от налипшего грязного
снега.

Он спросил у меня: «Что ты ищешь?» —«Я иду по следу сатира. Двой-
ные отпечатки его легких шагов чередуются, как дырочки, в белом снеж-
ном покрове». Он сказал мне: «Сатиры умерли».

«Сатиры умерли, а с ними вместе и нимфы. Уже тридцать лет, как не
было такой суровой зимы. След, который ты видишь, — козла. Но остано-
вимся здесь, ибо тут их могила».

И железным концом мотыги он пробил лед ручья, где смеялись когда-
то наяды. И, взяв один из больших холодных осколков, он поднял его и
смотрел насквозь на бледное небо.


МИТИЛЕНСКИЕ ЭЛЕГИИ

КОРАБЛЬ

Прекрасный корабль, который вез меня сюда вдоль ионийского берега,
я покидаю тебя на сверкающих волнах, а сама легким прыжком схожу на
прибрежный крупный песок.

Ты вернешься в страну, где нимфы и девы связаны дружбой. Передай
там мою благодарность незримым советчицам и отнеси им эту, моими ру-
ками сломанную ветвь.

Ты был сосною и рос на горе; всеобъемлющий Нот, воспламенясь, ко-
лыхал твои колючие ветви, твоих белок и гнезда.

Пусть же теперь Борей тебя понесет и легко доставит к гавани, новый
черный корабль, в сопровожденьи дельфинов по благосклонному морю!
ПСАФФА

Я протерла глаза... Вероятно, теперь уже день. Ах, кто это возле меня?..
Женщина?!.. Клянусь Пафосской Богиней, я позабыла... О, Хариты! Как
мне стыдно!..

В какой я стране и что это за остров, где таким образом понимают лю-
бовь? Если бы я не была так измучена, мне бы казалось, что все это сон. Воз-
можно ли, чтоб это была сама Псаффа?!

Она спит... Без сомненья, она красива, хотя волосы у нее и подстриже-
ны, как у атлета... Но это странное лицо, эта мужская грудь и плоские бед-
ра...

Я хочу уйти до ее пробуждения. Увы, мое место у стенки. Мне нужно пе-
решагнуть через нее. И я боюсь задеть ей за бедро, чтобы она мною вновь в
этот момент не овладела.
ПЛЯСКА клотис и кизэ

Меня привели к себе две молоденьких девочки, и, когда дверь была
заперта, они зажгли свой светильник и стали плясать для меня.

Их не покрытые румянами щеки были так же смуглы, как их маленькие
животы. Они хватались за руки и говорили в одно и то же время в каком-то
припадке веселья.

Усевшись на тюфяке, который держался на двух поставленных козлах,
Клотис запела пронзительным голосом и стала бить в такт своими ла-
дошками.

Кизэ плясала порывистыми телодвижениями, потом остановилась, за-
дыхаясь от смеха, схватила за груди сестру, укусила в плечо и опрокинула
ее, словно козочка, которая хочет играть.
СОВЕТЫ

В комнату вошла Сюлихмас и, увидя, что мы подружились, села на
лавку. Она посадила Клотис к себе на колено, Кизэ взяла на другое и обра-
тилась ко мне:

«Иди к нам, моя милая». Но я осталась поодаль. Она повторила: «Разве
ты нас боишься? Приблизься. Девочки эти тебя полюбили. Они научат те-
бя тому, чего ты не знаешь: сладостным ласкам женщины.

Мужчина свиреп и ленив. Ты его, без сомнения, знаешь. Научись же его
ненавидеть. У него плоская грудь, грубая кожа, редкие волосы и косматые
руки. Женщины прекрасны всецело.

Одни лишь они умеют любить; оставайся у нас, Билитис, оставайся! И,
если ты обладаешь страстной душой, ты увидишь свою красоту отражен-
ной, как в зеркале, на теле возлюбленных твоих».

КОЛЕБАНИЕ

Я не знаю, кого выбрать мне в жены, Клотис или Кизэ. Так как они не
похожи одна на другую, то я боюсь делать выбор, ибо одна без другой меня
не сумеет утешить.

Каждой из них принадлежит моя рука и одна из грудей. Но кому я от-
дам мои губы? Кому отдам мое сердце, а также все то, чего нельзя разде-
лить?

А жить всем троим в одном доме так стыдно! Об этом стали уже гово-
рить в Митиленах. Еще вчера при встрече со мной возле храма Ареса какая-
то женщина не сказала даже «Привет!».

Клотис мне более нравится. Но я не могу отвергнуть Кизэ. Что станет
делать она совершенно одна?!.. Не оставить ли мне их обеих, как они есть,
и не взять ли другую подругу?
ВСТРЕЧА

Среди поля я отыскала ее, как сокровище, под кустом мирта, от шеи до
ног закутанную в желтый пеплос с синей каймою.

Она мне сказала: «Я не имею подруги, так как самый близкий город от-
стоит на сорок стадий отсюда. Я живу с матерью; она вдова и постоянно пе-
чальна. Если хочешь, я пойду вместе с тобою.

Я пойду вслед за тобою в твой дом, хотя бы он был в другом конце ост-
рова, и стану жить там вместе с тобою, пока ты меня не отпустишь обрат-
но... Так нежны руки твои, а глаза у тебя синего цвета.

Отправимся. Я не возьму с собой ничего, кроме маленькой голой Астар-
ты, что висит на моем ожерелье. Мы положим ее рядом с твоей и будем
дарить им розы в благодарность за каждую ночь».

МАЛЕНЬКАЯ АСТАРТА ИЗ ОБОЖЖЕННОЙ ГЛИНЫ

Маленькая Астарта-Хранительница, которая покровительствует Мнази-
дике, сделана была в Камире весьма искусным горшечником. Величиной
она с большой палец, изваяна из лучшей глины желтого цвета.

Ее волосы ниспадают кудрями на покатые плечи. Удлинены очи ее, а
рот ее мал. Ибо она —полна красотою.

Правой рукой указует она на дельту свою, мелкими точками означен-
ную внизу живота. Ибо она —Страстно Влюбленная.

Левой — поддерживает груди свои, тяжелые и округленные. Среди ши-
роких бедер ее высится плодоносящий живот. Ибо она —Мать всего суще-
го.
ЖЕЛАНИЕ

Она вошла и страстно, полуза-
крыв свои очи, поцеловала меня,
и языки наши познали друг дру-
га... Никогда в жизни моей не ис-
пытывала я такого поцелуя.

Против меня стояла она, пол-
ная уступчивой любви. Одно из ко-
лен моих мало-помалу вдвигалось
меж горячих ног ее, которые усту-
пали, как для любовника.

Рука моя блуждала по тунике
ее, стараясь отгадать уклонявшее-
ся тело. Оно то ослабевало, усту-
пая, то, дрожа и напрягаясь, выги-
балось в дугу.

Возбужденными взорами ука-
зывала она на постель, но мы не
имели права насладиться любо-
вью до церемонии брака, а пото-
му мы быстро расстались.
СВАДЬБА

Утром, в доме Акалантис, выбранной ею в матери, был брачный пир.
На Мназидике была белая вуаль, на мне —мужская туника.

Затем, среди двадцати женщин, надела она свое брачное платье. Наду-
шенное баккарисом, покрытое золотистою пудрой, содрогалось, привлекая
жадные руки, ее нежно-чувствительное тело.

В своей убранной зеленью комнате ожидала она меня, как супруга. И я
ввела ее на колесницу и поставила там между мною и нимфагогом. Пла-
менела в руке моей одна из ее маленьких грудей.

Послышались брачные гимны, запели флейты. Я взяла Мназидику на
руки и перенесла ее через усыпанный розами порог.
ПЕРЕЖИВАНИЕ

Мы вместе покинули растерзанное, в беспорядок пришедшее ложе, с
перепутанными простынями с оттиском тела ее, оказавшимся с моей сто-
роны.

До завтрашнего дня не отправлюсь я в баню, не надену платья и не стану
расчесывать кос из боязни потревожить след ее ласк.

Я не буду сегодня есть, ни утром, ни вечером, и на уста мои не положу
ни помады, ни краски, ибо на них живут ее поцелуи.

Я оставлю закрытыми ставни и не отопру дверей, чтобы воспоминания
мои не унесло ворвавшимся ветром.
МЕТАМОРФОЗА

Когда-то я влюблена была в красоту юношей, и воспоминание о словах
их заставляли некогда меня трепетать.

Я вспоминаю, как на коре платана когда-то нацарапала я одно имя. Я
вспоминаю, как оставила я кусок туники моей на дороге, по которой кто-то
должен был проходить.

Я вспоминаю, что была когда-то любима... О, Паннихис, моя крошка, в
чьи руки тебя я оставила? Как могла я покинуть тебя, о несчастная?!

Сегодня мною владеет, и навсегда, лишь одна Мназидика. Да примет
она как жертву счастье всех тех, кого я покинула ради нее!
БЕЗЫМЯННАЯ МОГИЛА

Взяв меня за руку, Мназидика отвела меня за городские ворота, на не-
большое необработанное поле, где стояла мраморная надгробная стела. И
она мне сказала: «Здесь похоронена возлюбленная моей матери».

Тогда я почувствовала сильную дрожь и, не переставая сжимать руку
Мназидики, нагнулась, опершись ей на плечо, чтобы прочесть четыре стро-
ки между полою чашей и змеею.

«Меня унесла не смерть, а нимфы источников. Я здесь покоюсь под лег-
кой землею и рядом со мной волосы Ксанто. Пусть лишь она меня опла-
кивает. Я не скажу моего имени».

Долго стояли мы там, не сотворив возлияний, ибо как помянуть бе-
зымянную душу среди толпы, подвластной Гадесу?
ТРИ СОВЕРШЕНСТВА МНАЗИДИКИ

Дабы снискать Мназидике расположенье богов, я принесла Афродите,
которая любит улыбки, двух зайцев самцов и пару голубок.

Я принесла в жертву Аресу двух боевых петухов, а мрачной Гекате за-
резала я двух собак, вывших у меня под ножом.

И не без причины я умоляла трех этих бессмертных: Мназидика на ли-
це своем носит тройственный отблеск этих божеств.

Уста ее красны, как медь, как железо —синеваты волосы; а глаза ее —
как черное серебро.

ПЕЩЕРА НИМФ

Ноги твои нежней, чем у сребристой Фетиды. Скрестив свои руки, сое-
диняешь ты груди и ласково баюкаешь их, как тела двух голубей.

Под волосами твоими скрываешь ты влажность очей, трепет уст и цве-
ты твоих красноватых ушей. Но ничто не остановит моего взора и жаркого
дыхания поцелуя.

Ибо в теле своем, возлюбленная Мназидика, таишь ты пещеру нимф, о
которой рассказывал нам старый Гомер, где нимфы ткут пурпуровые по-
лотна...

То место, где капля за каплей текут, не иссякая, ручьи; откуда северной
дверью спускаются люди и куда сквозь южную дверь входят бессмертные
боги.
груди МНАЗИДИКИ

Заботливо расстегнула она свою тунику и подставила мне свои нежные
теплые груди так же, как предлагают богиням пару живых горлиц.

—Люби их, —сказала она. —Я так их люблю! Это мои дорогие малые
детки. Я отдаюсь заботам о них, когда бываю одна. Я с ними играю; я до-
ставляю им удовольствия.

Я омываю их молоком и осыпаю цветами. Мои тонкие волосы, кото-
рыми я их отираю, приятны их маленьким кончикам. Я ласкаю их, полна
содроганий, и укладываю в овечье руно.

Так как я никогда не буду иметь детей, будь их питомицей, моя возлюб-
ленная, а так как они слишком далеко от моего рта, то поцелуй их и за ме-
ня.
КУКЛА

Я подарила ей куклу, восковую куклу с розовыми щеками. Руки ее при-
креплены на маленьких гвоздиках, а ноги сами болтаются.

Когда мы вместе, Мназидика кладет ее между нами, и тогда это наше
дитя. Вечером она баюкает его и дает ему грудь, ранее чем уложить спать.

Она соткала для куклы три маленьких туники. В день Афродизий мы
дарим ей игрушки, а кроме того, и цветы.

Она заботится о ее добродетели и не позволяет кукле выходить без нее;
в особенности в солнечный день, ибо малютка может растаять и обра-
титься в капельки воска.
ЛАСКИ

Обними меня нежно руками твоими и как пояс сомкни их на мне. О,
трогай, трогай тело мое! Ни вода, ни полуденный ветер от моря так не от-
радны мне, как прикосновенье твоей руки.

Сегодня ласкай меня ты, юная сестра моя, ибо настал твой черед. Вспом-
ни о ласках тех, что я расточала тебе прошлою ночью, и пред утомленным
телом моим преклони, без слов, колени твои.

Губы твои идут книзу от уст моих, и волосы твои, распустившись, сле-
дуют за ними, как ласка за поцелуем. Они скользят по левой груди моей и
закрывают тебе глаза.

Дай мне руку твою. О, как она горяча! Мою сожми ею, не отпускай! Ибо
лучше уст соединяются руки, и пыл их не сравнится ни с чем.
ИГРЫ

Я служу игрушкой для нее, лучшею, нежели мячики и кукла. Всеми
частями тела моего забавляется она как дитя, молча, в течение долгих
часов.

Она распускает прическу мою и вновь созидает ее, то завязывая под
подбородком, как темную ткань, то закручивая ее на затылке, то заплетая
в косицы.

Она восхищается цветом ресниц моих и складкой у локтя. Порою она
заставляет меня стать на колени и руки мои положить на простыню.

Затем (это тоже одна из наших игр) она просовывает снизу свою го-
ловку и подражает дрожащему козленку, который кормится от сосцов своей
матери.
ПОЛУСВЕТ

Под шерстяную прозрачную простыню скользнули мы с нею. Даже го-
ловы наши были укрыты, и лампа над нами бросала свет свой на покрыв-
шую нас ткань.

И тогда я увидела дорогое мне тело в таинственном сумраке. Мы каза-
лись ближе друг к другу, свободней, искренней и обнаженней. «В одной и
той же рубашке», —сказала она.

Чтобы быть еще откровенней, мы сохранили наши прически, и в тес-
ном пространстве постели носились два аромата женского тела, как будто
из двух природных курильниц.

Ничто на свете, даже та самая лампа не видела нас этою ночью. Кто из
нас был любим, про то могли бы сказать лишь я да она. Но мужчины того
не узнают!
СПЯЩАЯ

Она спит, разметав волосы и руки свои подложив под затылок. Спит ли
только она? Открыты уста ее, а дыханье так сладко.

Пухом белого лебедя вытираю я незаметно пот ее рук и жаркие губы. Ее
закрытые веки как два голубых цветка...

Совсем тихо я начинаю вставать, схожу за водой, пойду подоить корову
и попросить огня у соседки. Я хочу быть одета и причесана, когда она от-
кроет глаза.

Сон, властвуй долго еще меж ее закрытых ресниц и дли блаженную
ночь знаменующими доброе видениями.
ПОЦЕЛУЙ

Одно за другим перецелую я длинные черные перья на затылке твоем,
милая птичка, пойманный голубь, чье сердце стучит под моею ладонью.

Уста твои я возьму своими устами, как ребенок берет материнскую
грудь... Трепещи!., ибо поцелуй проникает глубоко и служит любви.

Я проведу слегка языком по рукам твоим и вокруг шеи, а ногтями
своими начну щекотать твои чувствительные бока.

Слушай, как шумит в ухе твоем ропот морского прибоя... Мназидика,
взоры твои причиняют мне боль! И я заключу в поцелуе моем твои, как
уста, горячие веки.
РЕВНИВЫЕ ЗАБОТЫ

Тебе не следует завиваться, чтобы раскаленное железо не обожгло шеи
тебе и не спалило волос. Дай им рассыпаться по плечам и вдоль по спине.

Не нужно одеваться тебе, дабы не образовались от пояса тонкие крас-
ные складки на бедрах твоих. Оставайся голой, как маленькая девочка.

Тебе не следует даже вставать, чтобы нежные ноги твои не утомились,
шагая. Покойся на ложе, о жертва Эроса, а я перевяжу твою бедную рану.

Ибо я не хочу, о Мназидика, видеть на теле твоем иных знаков, чем пят-
на от долгих поцелуев, царапины острых ногтей или пурпурный пояс от
моих объятий.
ОБЪЯТИЯ

Люби меня не посредством улыбок, флейт и цветочных гирлянд, но
сердцем и со слезами, как люблю тебя я, всей моей грудью и вздохами.

Когда груди твои мешаются с моими грудями, когда твоя жизнь со-
прикасается с моей и твои колени у меня за спиною, то уста мои, зады-
хаясь, не могут соединиться с твоими.

Обними меня так, как я тебя обнимаю. Взгляни: только что погасла лам-
па, и мы катаемся в темноте. Я сжимаю трепещущее тело твое и... слышу
твои постоянные жалобы.

Охай, стони, вздыхай от боли, о женщина! К мукам влечет нас Эрос.
Производя на свет на этом ложе ребенка, ты страдала бы менее, нежели
рождая эту любовь.
СЕРДЦЕ

Задыхаясь, я схватила руку ее и с силой прижала к влажной коже под
моей левою грудью. И вращала я головою и беззвучно шевелила губами.

Мое безумно влюбленное сердце резко и сильно стучало и билось в
груди у меня, как пленный сатир, посаженный в мех. И она мне сказала:
«Сердце твое приносит горе тебе».

Я ответила ей: «О, Мназидика, сердце у женщин не здесь. Здесь одна
лишь бедная птичка, голубка, которая бьется слабыми крыльями. Сердце
женщин более страшно.

Подобно маленькой миртовой ягоде, горит оно красным огнем под обиль-
ною пеной. Вот где чувствую я свирепый укус Афродиты».
НОЧНЫЕ СЛОВА

Мы отдыхаем, закрыв свои очи; глубокая тишина царит вокруг нашего
ложа. О, несказанные летние ночи! Но вот она, кого я считала уже уснув-
шей, кладет мне на плечо свою горячую руку.

Она шепчет: «Билитис, ты спишь?» Сердце мое стучит, но, не ответив
ни слова, я мерно дышу, как погруженная в сонные грезы женщина.

«Ты теперь не слышишь меня, — произносит она. — О, как люблю я
тебя!» Она вновь повторяет имя мое: «Билитис, Билитис...» И прикасается
ко мне кончиками своих трепещущих пальцев.

«Мне одной принадлежат эти уста, одной только мне! Есть ли на свете
прекраснее их! О, какое блаженство, какое блаженство! Одной только мне
принадлежат эти голые плечи, этот затылок и волосы!»
ОТСУТСТВИЕ

Она ушла далеко, но я ее вижу, ибо все в этой комнате наполнено ею,
все здесь ее собственность, и я вместе со всем остальным.

Это еще теплое ложе, к которому припадают уста мои, смято ее телом.
Вот на этой мягкой подушке отдыхала ее маленькая, обрамленная кудрями
головка.

В том большом сосуде умывалась она; этот гребень расчесывал пряди ее
перепутанных кос. В этих туфлях покоились ее голые ноги. Эти мешочки
из кисеи заключали в себе ее груди.

Но вот чего не смею тронуть я пальцем, —это зеркала, где она рассмат-
ривала свежие красные пятна моих ласк и где еще цел, быть может, отпе-
чаток ее влажных губ.
ЛЮБОВЬ

Ах, если я думаю о ней, пересыхает в горле моем, откидывается назад
голова, твердеют и ноют груди, я содрогаюсь на ходу моем и плачу.

Если я вижу ее, замирает сердце мое, дрожат руки, холодеют ноги мои,
как огонь краснеют ланиты и болезненно стучит в висках.

Если я прикасаюсь к ней, то становлюсь безумной; простираются руки
мои и слабеют колени. И я падаю перед ней, как женщина, которая уми-
рает.

Все слова ее ранят меня. Любовь ее —пытка, и прохожие слышат жало-
бы мои... Увы... как могу я назвать тебя возлюбленною моею!

ОЧИЩЕНИЕ

Вот и ты! Развяжи повязки твои, расстегни аграфы и сними тунику.
Разденься вплоть до сандалий, вплоть до пояса на твоей груди.

Смой краску с бровей твоих и румяна с уст; сними с плеч белила и за-
витки локонов твоих размочи водой.

Ибо я хочу владеть тобою совсем чистою, такою, как ты родилась когда-
то на ложе у ног счастливой матери твоей перед твоим славным отцом.

Столь невинной, что соприкосновение наших рук заставит тебя покрас-
неть и одно лишь слово мое, что прошепчу на ухо тебе, заворожит твои за-
катившиеся глаза.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ МНАЗИДИКЕ

Дитя мое, хотя не на много лет я старше тебя, но я люблю тебя не как
подругу, но так, как если бы ты вышла из моих рождающих недр.

Когда, протянувшись на коленях моих, ты обвиваешь меня своими хруп-
кими ручками, когда ты припадаешь ко груди моей, и сосцы мои медли-
тельно охватываются твоими дрожащими губами...

Тогда грежу я, что действительно когда-то кормила этот изнеженный,
гибкий и влажный рот, эту пурпурного цвета чашу мирры, где таинственно
заключено блаженство Билитис.

Спи! Я тебя убаюкаю одною рукою на колене моем, которое то поды-
мается, то опускается. Спи так. Я спою для тебя маленькие жалобные пес-
ни, какими баюкают новорожденных.
ПРОГУЛКА ПО МОРСКОМУ БЕРЕГУ

Когда мы прогуливались по берегу моря, молча, закутавшись до подбо-
родка в наши темного цвета шерстяные одежды, мимо шли веселые юные
девушки.

«Ах, это Билитис и Мназидика! Взгляните, какую прекрасную молодую
белку мы изловили. Она нежна и тепла, словно птичка, а пуглива, как кро-
лик.

У Лидэ мы поместим ее в клетку и вволю дадим ей молока с салатными
листами. Это самка. Она будет жить долго».

И глупые бегом пустились бежать. Мы же, не говоря ни слова, уселись,
я на камень, она на песок, и обе стали глядеть на море.
ВЕЩИЦА

— Привет тебе, Билитис. Мназидике —привет! —Садись, как поживает
твой муж? — Очень хорошо. Не говорите ему, что я была у вас. Он убьет
меня, если узнает об этом. —Не беспокойся.

— Это ваша комната? И вот это ваша постель? Простите, что я так лю-
бопытна. —Ты ведь сама знаешь ложе Мирринии? —Очень мало. —Она,
говорят, очень хорошо сложена? —И страшно похотлива, моя милая! Но
не будем говорить об этом.

—Чего же ты от меня хочешь? —Чтобы ты одолжила мне... —Говори. —
Я не смею назвать этого... —У нас нет этой вещи. — Неужели?! — Мна-
зидика девственна. —В таком случае, где же это можно купить? —У шор-
ника Дракона.

— Скажи также, где покупаешь ты нитки для вышивания. Мои рвутся,
как только кто-нибудь на них поглядит. —Свои я приготовляю сама, но у
Нансы можно купить очень хорошие. —В какую цену? —Три обола. —Это
дорого. А тот предмет? —Две драхмы. —Прощайте!
ВЕЧЕРОМ У ОГНЯ

Зима сурова, Мназидика. Все так холодно вне нашего ложа. Однако по-
дымись, пойдем со мною, ибо я развела огонь из поленьев и хвороста.

Сидя на корточках, мы будем греться, совсем голые, распустив за спи-
ной наши волосы. Будем пить молоко из одного кубка и есть медовые ле-
пешки.

Как пламя живо и весело. Не слишком ли ты к нему близко? Твоя кожа
краснеет. Дай мне поцеловать ее всюду, где обожгло ее пламя.

Среди пылающих головней нагрею я железо щипцов и буду тебя зави-
вать. А затем угольком я напишу на стене твое имя.
МОЛЬБЫ

Чего ты желаешь? Скажи. Если нужно, я продам мои последние драго-
ценности, чтобы внимательная рабыня стерегла желание твоих глаз и ма-
лейшую жажду уст.

Если приторно тебе молоко наших коз, я куплю для тебя, как для мла-
денца, полногрудую кормилицу, чтобы она кормила тебя каждое утро.

Если жестко тебе наше ложе, я скуплю все волосяные подушки, все
шелковые простыни, все одеяла, подбитые пухом, купленным у аматузских
купцов.

Все! Нужно только, чтобы ты была мною довольна, и, если бы мы спали
на голой земле, нужно, чтобы земля была тебе мягче теплого ложа ино-
странки.
ГЛАЗА

Широко раскрытые очи Мназидики, сколько блаженства вы мне дари-
те, когда любовь заставляет темнеть ваши веки, оживляет вас и омывает
слезами!

Но какой безумной вы меня делаете, когда отвращаетесь прочь, отвле-
ченные проходящею мимо женщиной или воспоминанием, увы, не обо
мне.

Тогда осунутся щеки мои, дрожат руки, и я страдаю. И кажется мне, что
отовсюду и при вас уходит моя жизнь.

Большие глаза Мназидики, не переставайте смотреть на меня! Или я
выколю вас иголкой и вы ничего не увидите более, кроме ужаса ночи...
РУМЯНА

Все, и жизнь моя, и люди, и свет, все, что лишь не она, —ничто. Все, что
лишь не она, я отдаю тебе, чужестранец!..

Знает ли она, как я занимаюсь, чтобы ей казаться прекрасной, причес-
кой моей, притираньями, одеждой и благовониями?

Так же долго вращала бы я жернова, гребла бы веслом или копала ло-
патою землю, если бы этой ценой можно было удержать ее здесь.

Богини-Покровительницы, сделайте так, чтобы она никогда того не уз-
нала! В день, когда ей станет известно, как я в нее влюблена, она станет ис-
кать другую подругу.
МОЛЧАНИЕ МНАЗИДИКИ

Она хохотала весь день и даже надо мной смеялась немного. Она отка-
зала в повиновении мне в присутствии нескольких иностранных женщин.

Когда мы вернулись домой, я торжественно не проронила ни звука и,
когда она бросилась на шею ко мне со словами: «Ты сердишься?», я ей
сказала:

«Ах, ты не такая как прежде, ты уж не та, что в первые дни! Не узнаю я
тебя, Мназидика!» Она ничего не ответила мне.

Но надела все украшенья свои, которых она уже давно не носила, и об-
леклась в то же самое желтое платье с синей каймой, в котором была в день
нашей встречи.

СЦЕНА

— Где была ты? —У продавщицы цветов. У нее купила я великолепных
ирисов. Вот они. Я принесла их тебе. —Так долго ты покупала эти четыре
цветка? —Меня задержала торговка.

— Бледны щеки твои и блестят глаза. — Это дорога меня утомила. —
Влажны и растрепались твои волосы. — Это от зноя, а растрепал меня ве-
тер.

—У тебя развязан был пояс. Я сама на нем сделала узел, более слабый,
чем этот. —Такой слабый, что он развязался; проходивший мимо раб сно-
ва мне его завязал.

— У тебя пятно на одежде. — Это вода капала с цветов. — Мназидика,
душа моя, ирисы твои самые прекрасные в Митиленах. — Это я очень хо-
рошо знаю, очень хорошо знаю!
ОЖИДАНИЕ

Солнце всю ночь уже провело в царстве мертвых с тех пор, как я ее
ожидаю на постели моей, утомленная бдением. Светильник истощенной
лампы сгорел до конца.

Она уже не придет: вот и последняя звезда! Я знаю, что она уже не при-
дет. Я даже знаю ненавистное мне имя. И я все еще, однако, ожидаю!..

О, если бы она пришла теперь! Да, пусть она придет с распущенною вол-
ною волос, без роз, в замоченном, измятом, запачканном платье, с сухим
языком и потемневшими веками.

Как только она откроет дверь, я скажу ей... Но вот она!.. Я трогаю ее
платье, руки, волосы, кожу. Я ее страстно целую и плачу.
ОДИНОЧЕСТВО

Для кого я теперь буду румянить уста, полировать свои ногти? Для кого
буду я душить ароматами волосы?

К чему теперь мои красною пудрой усыпанные груди, если им не суж-
дено больше ее соблазнять? На что теперь мои молоком омытые руки, если
им нельзя больше ее обнимать!

Как буду я спать? Как буду в состоянии лечь? Сегодня вечером рука моя
не встретила больше в постели ее горячей руки.

Я не в силах больше возвращаться в свою опустевшую комнату. Я не
смею открывать свою дверь. Я не осмелюсь даже открыть глаза.
письмо

Это невозможно, невозможно! Я заклинаю тебя на коленях, обливаясь
слезами, всеми слезами, которые я пролила на это злополучное письмо, —
не покидай меня так!

Можешь ли ты представить, как ужасно вновь навсегда вторично тебя
потерять после безумной радости, с которою я отвоевала тебя обратно? О,
любовные страсти мои, чувствуете ли вы, до какой степени вы владеете
мною?!

Слушай меня! Согласись повидаться со мною еще один только раз! Хо-
чешь, завтра на закате солнца у твоей двери? Завтра или послезавтра... Я
приду за тобою. Не откажи мне в этом!

Быть может, в последний раз, пусть, но еще раз, еще раз! Я у тебя тре-
бую этого. Я тебя умоляю, и мне кажется, что от ответа твоего зависит вся
остальная моя жизнь.
ПОПЫТКА

Ты когда-то завидовала нам, Жиринно, слишком пылкая девушка. Ско-
лько букетов повесила ты на молоток у наших дверей! Ты встречалась нам,
когда мы проходили, и следовала за нами по улице.

Теперь исполнились молитвы твои, и ты возлежишь на желанном мес-
те. Голова твоя на подушке, которая хранит еще аромат другой женщины.
Ты больше, чем она. И твое непохожее на нее тело приводит меня в изум-
ление.

Смотри, я тебе наконец уступила. Да, это я. Ты можешь играть грудью
моею, ласкать живот мой, раздвигать колени мои. Тело мое всецело отдается
твоим неутомимым устам —увы!

Ах, Жиринно, вместе с любовью выступают наружу и слезы мои! Осуши
их кудрями твоими. Не целуй их, моя дорогая, и еще крепче прижмись к
моему телу, чтобы прекратить его содрогания.
УСИЛИЕ

Еще! Достаточно вздохов и простираемых рук! Начинай снова! Или ты
думаешь, что любовь —отдых? Нет Жиринно, это —самая трудная работа.

Проснись! Нельзя спать! Что мне за дело до синевы твоих век и болез-
ненной полосы, что жжет твои тонкие бедра. В чреслах своих я ощущаю ки-
пенье Астарты!

Мы легли до наступления сумерек. Вот уже злая заря, но я нимало не
утомилась. И я не засну вплоть до вторичного вечера.

Я не засну. И тебе также не следует спать!.. О как неприятен вкус утра!
Оцени это, Жиринно: поцелуи труднее, но они более странны и медленны.
К ЖИРИННО

Не верь, что я любила тебя! Я тебя ела, как зрелую смокву; я пила тебя,
как горячую воду; я обвивала тебя вокруг стана, как кожаный пояс.

Я забавлялась телом твоим, ибо коротки у тебя волосы, остроконечны
груди на тонком торсе твоем, и как два маленьких финика темны соски их.

Как вода или фрукты, необходима также и женщина, но я не знаю уже
имени твоего, ибо ты прошла чрез объятья мои, как тень от другой, обо-
жаемой мною.

Между твоим и моим телом пылала овладевшая мною мечта. И я, слов-
но к ране, прижимаю тебя к себе, восклицая: «Мназидика, Мназидика, Мна-
зидика!»
ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ

—Чего тебе нужно, старуха? —Утешить тебя. —Напрасный труд. —Мне
говорили, что после разрыва ты меняла одну за другою любовные связи,
не находя ни забвенья, ни мира. Я пришла предложить тебе кое-кого...

— Говори. —Это юная рабыня, рожденная в Сардах. Нет ничего ей по-
добного в мире, ибо она сразу и мужчина и женщина, хотя ее грудь, длин-
ные волосы и чистый голос способны ввести в заблуждение.

—Ее возраст? —16 лет. —Какого она роста? —Высокая. Она ни с кем не
была здесь знакома, за исключением Псаффы, которая в нее бесповоротно
влюбилась и хотела ее приобрести у меня за двадцать мин. Если ты поже-
лаешь взять ее напрокат, она к твоим услугам. —На что она мне?

— Вот уже двадцать две ночи, как я тщетно пытаюсь освободиться от
воспоминания... Хорошо, я возьму также и эту, но предупреди бедную де-
вочку, чтобы она не пугалась, если я зарыдаю у нее в объятиях.

ВОСПОМИНАНИЕ

Я вспоминаю... (В какое время только не видела я ее перед собою.) При-
поминаю прически, которые она себе делала своими такими бледными
слабыми пальцами.

Мне приходит на память ночь, которую она провела однажды, прижав-
шись щекою своею к моей груди так нежно, что я пробудилась от блажен-
ства, и на другой день на лице у нее был отпечаток круглого соска.

Я видела ее за чашкой молока, с улыбкою кидавшей на меня искоса
взгляды. Я видала ее напудренной и завитой, с широко открытыми перед
зеркалом глазами и трогающей пальцем свои алые губы.

Особенно же приводит меня в отчаяние и причиняет вечную муку, это
то, что я знаю, как она мало-помалу ослабевает в объятьях другой, чего от
нее просит и что ей дает.
К КуКЛЕ ИЗ ВОСКА

Восковая куколка, любимая игрушка, которую она называла своим ре-
бенком, она бросила и позабыла тебя, как меня, меня, которая была вместе
с нею, право, не знаю, твоею матерью или отцом.

От поцелуев ее сошла краска с твоих маленьких губ. Как плакала она
над этим сломанным пальцем на твоей левой руке! Маленький цикл ас, что
надет на тебе, сшит ею.

По слухам, ты умела даже читать. Тем не менее, ты не была еще отнята
от груди, и вечером, склонясь над тобой, она расстегивала тунику и корми-
ла тебя... «Для того, чтоб не плакала», —говорила она.

Куколка, если б я хотела увидеть ее, я принесла бы тебя в дар Афродите,
как самую дорогую из моих драгоценностей. Но мне хочется думать, что
она совсем умерла.
ПОГРЕБАЛЬНАЯ ПЕСНЬ

Пойте, пойте погребальную песнь, митиленские музы! Как траурная
одежда, мрачна стала земля, и желтые деревья дрожат, как отрезанные
волосы.

О, Герайос! Месяц печальный и кроткий. Листья падают тихо, как снег;
солнце сделалось более проникновенным, и в рощах стало светлее. Я не
слышу ничего более, кроме молчанья.

Вот отнесли в могилу обремененного годами Питтака. Много умерло из
тех, кого я знала. Та же, которая жива, так же для меня безразлична, как
будто ее не было вовсе.

Это десятая осень, увяданье которой я вижу в здешней долине. Пора мне
исчезнуть. Плачьте со мною, плачьте мне вслед, митиленские музы!

КИПРСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

ГИМН АСТАРТЕ

Неистощимая, Мать непорочная, все сотворившая, Перворожденная, Са-
ма себя породившая, Сама собою зачатая, Сама от себя исходящая и Сама
себе радующаяся, о Астарта!

О, вечно плодоносящая, девственная и кормящая, непорочная и похот-
ливая, чистая и пользующаяся, неистощимая, ночная, тихая, огнедыша-
щая, Пена Морей!

Ты, которая тайно творишь благодеяние, Ты кто сопрягаешь и любишь,
Ты, кто охватываешь безумным желанием многочисленные породы диких
зверей и соединяешь в лесах оба пола...

О, Астарта, неукротимая, услышь меня, возьми меня, владей мной, о,
Луна, и тринадцать раз в году исторгай из недр моих мою кровавую жерт-
ву!
гимн ночи

Темные массы деревьев неподвижны, как горы. Звезды наполнили не-
измеримое небо. Теплый, как мужское дыхание, воздух ласкает глаза мне
и щеки.

О, породившая богов Ночь, как Ты приятна устам моим, как Ты горяча
в моих волосах, как Ты проникаешь в меня сегодняшний вечер и как я
чувствую себя преисполненной Твоею весною!

Цветы, что скоро распустятся, все рождены будут мною. Дыхание ветра
— мое дыхание. Волна благовоний —мое желание, и все звезды заключе-
ны у меня в глазах!

Твой голос... шум ли он моря или молчанье равнин? Твой голос... Он не-
понятен мне, но заставляет склоняться голову мою и руки мои омывает
слезами...
МЕНАДЫ

Через лес, что растет по берегу моря, мчатся менады. Маскалэ, яростно-
грудая, воет, тряся из сикоморы сработанным и окрашенным алою краскою
фаллосом.

Все в бассарисе и увенчаны виноградными листьями, бегут и кричат
они, прыгая. Щелкают в руках их кроталы, а тирсы рвут кожу звонких тим-
панов.

Влажноволосые, быстроногие, с бьющимися красными грудями, с пот-
ными щеками, с пеной на устах, они предлагают Тебе обратно любовь, ко-
торую Ты в них вдохнула.

И морской ветер, вздымая к небу огненно-рыжие волосы Гелиокомис,
уподобил их яростному пламени на факеле белого воска.
МОРЕ КИПРИДЫ

Я улеглась на уступе самой высокой прибрежной скалы. Море чернело
внизу, как поле, заросшее фиалками. Млечный Путь струился из великой
божественной груди.

Тысяча менад спит вкруг меня среди растерзанных цветов. Длинные
травы перемешались с их волосами... А вот и солнце родилось в восточной
части воды!

Это те же самые волны и тот самый берег, которые видели некогда по-
явление белого тела Афродиты... Разом закрыла я очи свои руками.

Ибо я увидела, как дрожит на воде тысяча маленьких светлых уст: по-
ловая невинность или улыбка Киприды Филоммеиды.
ЖРИЦЫ АСТАРТЫ

Жрицы Астарты приносят жертву любви при восходе луны; затем они
встают и купаются в широком, серебром окаймленном, бассейне.

Согнутыми пальцами расчесывают они свои волосы; их пурпуром окра-
шенные руки среди черных кудрей кажутся ветвями коралла в волнах тем-
ного моря.

Они не выщипывают волос у себя, дабы треугольник богини, подобно
храму, венчал их живот. Они завивают их щипчиками и душат благово-
ниями.

Жрицы Астарты приносят жертву любви при лунном закате; затем, в
коврами устланной зале, где горит золотой высокий светильник, они ло-
жатся вповалку.
ТАЙНЫ

За трижды священной оградой,
куда не проникнуть мужчине, мы от-
праздновали тебя, Ночная Астарта,
Мать мира, Источник жизни богов.

Я расскажу кое-что, но не больше
того, что дозволено. Сто двадцать жен-
щин кружились, крича, вокруг цве-
тами увитого Фаллоса. Посвященные
были в платьях мужчин, остальные в
прорезанных туниках.

Дым благовоний и факельный чад
облаками вились вокруг нас. Я про-
ливала горячие слезы. У ног Бербейи
все мы бросились на спины...

Наконец, когда религиозное дело
свершилось и в Треугольник Единой
был погружен пурпуровый фаллос,
тогда началась мистерия, но больше я
ничего не скажу...
ЕГИПЕТСКИЕ КУРТИЗАНКИ

Вместе с Планго я отправилась к куртизанкам-египтянкам в самый верх
старого города. У них глиняные амфоры, медные подносы и желтые ков-
рики, куда они без всяких усилий садятся на корточки.

Комнаты их молчаливы, без углов и диванов; одни лишь слои синей из-
вестки сглаживают карнизы и округляют подножие стен.

Держатся они неподвижно, положив руки себе на колени. Если они пред-
лагают похлебки, то бормочут: «счастливо», а если благодарят, то произ-
носят: «благодарение».

Они понимают греческий язык, но не решаются говорить на нем дурно,
предпочитая смеяться над нами по-своему. Но мы, око за око, мы завели
разговор по-лидийски, и они сразу пришли в беспокойство.
Я ВОСПЕВАЮ ЖИЗНЬ И ТЕЛО МОЕ

Я не стану, конечно, петь про знаменитых любовниц. Если их больше
нет, то к чему говорить о них. Разве я не подобна им? Разве мне не прихо-
дится в достаточной степени думать о себе самой?

Я умолчу о тебе, Пазифая, хотя и был выдающимся пыл твоей страсти.
Я не буду восхвалять ни тебя, Сиринкс, ни тебя, Библис, ни тебя, из всех
Богиней избранная, белокурая Елена!

Если кто-либо терпит страдание, я еле его ощущаю; если же кто-нибудь
любит, то я влюблена еще более. Я воспеваю жизнь и тело мое, а не бес-
плодные тени закопанных в землю любовниц.

Покойся, тело мое, таково твое радостей полное предназначение. Уто-
ляй ежедневную жажду утех и не откладывай удовлетворение страсти на
завтра. Не оставляй ко дню твоей смерти сожалений о неиспытанном тобой
наслаждении!

БЛАГОВОНИЯ

Я умащу кожу мою, чтобы привлечь ароматом любовников. На прек-
расные ноги мои вылью в серебряном тазе тарсского нарда и египетского
метопиона.

Мышки мои надушу я мятой, ресницы и брови —косским мариоланом.
Рабыня, распусти волосы мои и наполни их испарениями благовоний!

Вот оинант с кипрских гор, я пущу его струйкой между грудями моими;
розовое масло из Фазелиса надушит затылок мой и щеки.

И теперь пролей на чресла мои неукротимый баккарис. Для куртизанки
лучше знать благовония Лидии, нежели нравы Пелопоннеса.
РАЗГОВОР

— Привет! —И тебе также. —Ты, как видно, торопишься... —Быть мо-
жет, менее, нежели ты полагаешь. —Ты очень красива... —Быть может, го-
раздо более, чем ты думаешь.

— Каково твое благозвучное имя? —Я не говорю этого так быстро. —
Есть у тебя кто-либо на этот вечер? —Всегда тот, кто меня любит. —А ка-
ким образом ты любишь его? —Как ему угодно.

— Отужинаем вместе? —Если тебе этого хочется... Но какова твоя пла-
та? — Вот она! —Пять драхм? Это моей невольнице. А для меня? —Назна-
чай сама... —Сто.

— Где ты живешь? — Вот в этом синем доме. — В котором часу позво-
лишь ты мне за тобою явиться? —Хоть сейчас, если тебе угодно. —Сейчас!
—В таком случае, ступай вперед.
ПОРВАННОЕ ПЛАТЬЕ

—Ай! Клянусь обеими богинями! Какой нахал наступил мне на платье?

—Это влюбленный... —Это дурак! —Я был неловок; прости мне.

— Идиот! Подол моего желтого платья сзади теперь разорван, и если я
покажусь в таком виде на улице, меня примут за нищую девку, которая
служит повернувшейся задом Киприде...

—Разве ты не остановишься? —Как, он еще разговаривает со мною! —
Неужели ты так и уйдешь от меня, полная гнева?... Ты не отвечаешь? Увы,
я не смею продолжать...

— Мне нужно идти домой переменить платье. —А мне нельзя пойти
вместе с тобою? —А кто твой отец? —Богатый оружейник Никий. —У тебя
красивые глаза. Я тебя прощаю.
УКРАШЕНИЯ

Ажурная золотая диадема венчает белый прямой лоб мой. По пяти зо-
лотых цепочек спустилось на щеки мне с двух металлических аграфов, при-
крепленных к прическе.

На руках моих (сама Киприда позавидовала бы им!) нанизаны тринад-
цать серебряных браслетов. Как тяжелы они! Но это оружие мое, и я знаю
имя соперницы, которая потерпела от них.

Я совершенно обвешана золотом. Груди мои закрыты двумя золотыми
выпуклыми бляхами. Далеко не все изваянья богов так же богаты, как я.

На платье своем ношу я серебром вышитый пояс. Ты можешь прочесть
на нем стих: «Люби меня вечно, но не огорчайся, если я трижды в день те-
бе изменю».
БЕЗРАЗЛИЧНОЕ

Как только кто-нибудь вступает в комнату ко мне, кто бы он ни был (не
все ли это равно?), я говорю, обращаясь к рабыне: «Взгляни, какой краси-
вый мужчина и как счастлива куртизанка!»

Я называю его, судя по лицу, Адонисом, Аресом, Гераклом или Старцем
Морей, если серебрится его седина. И затем, сколько пренебрежения к лег-
комысленным юношам!

«Ах, —говорю я, —если бы мне не надо было платить торговцу цветами
и ювелиру, как бы хотелось сказать тебе: не надо мне твоего золота! —я
страстно влюбленная в тебя рабыня!»

Затем, когда он смыкает объятья свои у меня за плечами, я вижу, как
лодочник с порта дивным виденьем плывет по звездному небу моих про-
зрачных ресниц...

ЧИСТАЯ ВЛАГА БАССЕЙНА

—Чистая влага бассейна, неподвижное зеркало, скажи мне о моей кра-
соте! — О, Билитис, или кто бы ты ни была: Фетида, а может быть Амфи-
трита, знай —ты прекрасна.

Лицо твое склоняется под густою волной твоих перевитых цветами бла-
говонных волос. Твои нежные веки почти закрыты, и бока твои устали от
любовных движений.

Тело твое утомлено тяжестью грудей твоих; заметны на нем тонкие ца-
рапины ногтей и синие пятна поцелуев. Руки твои покраснели от объятий.
Каждая линия тела твоего была любима.

—Светлая влага бассейна, свежесть твоя дает отдых. Прими меня, утом-
ленную; смой румяна с ланит моих, пот с живота, а вместе с ним все вос-
поминания ночи!
НАСЛАЖДЕНИЕ

Ночью они оставили нас утопать в розах на белой террасе. Горячий пот,
как слезы, струился у нас из-под мышек на грудь. Тягостное наслаждение
окрасило в пурпур наши запрокинутые головы.

Четыре голубки, орошенные четырьмя ароматами, среди тишины кру-
жились над нами на привязи. С их крыльев на голых женщин падали кап-
ли благовоний. На меня капала эссенция ириса.

О, утомление! Я положила щеку мою на живот юной девушки, которая
укрылась от свежести ночи под моими влажными волосами. Запах шаф-
рана от кожи ее опьянял мне открытые уста. Одно из бедер своих она поло-
жила мне на затылок.

Я заснула, но истощающая греза меня разбудила. Вдали страстно пела
Иинкс, птица ночных вожделений. Полная дрожи, я кашлянула, и, подоб-
но цветку, томно стала подниматься к луне простертая в воздух рука.
СОДЕРЖАТЕЛЬ ГОСТИНИЦЫ

— Хозяин, нас четверо. Отведи нам комнату с двумя ложами. Теперь
слишком поздно возвращаться обратно в город, и дождь испортил дорогу.

Принеси нам корзину с фигами, сыру и темного вина. Но сначала сни-
ми сандалии мои и вымой мне ноги, ибо они чешутся от грязи.

Вели принести в эту комнату два таза с водою, полную маслом лампу,
кратер и киликсы. Встряхни затем покрывала и выколоти подушки.

Но чтобы ложа были из хорошего клена и чтобы дощечки на них не
скрипели! Завтра ты нас не буди.
ПРИСЛУГА

Четыре раба охраняют мой дом: два сильных фракийца у двери, сици-
лиец в кухне, а немая и прилежная фригиянка прислуживает мне у посте-
ли.

Оба фракийца великолепные люди. У них есть палка в руках, отгонять
неимущих любовников, и молоток —прибивать к стене венки, что мне при-
сылают.

Сицилиец на редкость искусный повар. Я за него заплатила двенадцать
мин. Никто другой не сумеет так приготовить печеных пряников и мако-
вых пирожков.

Фригиянка моет меня, причесывает и щиплет мне волосы. Она спит по
утрам в моей комнате и три ночи в месяц заменяет меня перед моими лю-
бовниками.
БАНЯ

Дитя, хорошенько охраняй эту дверь
и не впускай прохожих, ибо я с шестью
прекраснорукими девушками будем тай-
но купаться в теплой воде бассейна.

Мы хотим лишь смеяться и плавать.
Пусть любовники остаются на улице. Опу-
стив ноги в воду и усевшись на мрамор-
ный край бассейна, мы будем играть в
кости.

Мы будем играть также и в мяч... Не
впускай любовников!.. Наши волосы сли-
шком мокры, на горле у нас гусиная ко-
жа, а концы наших пальцев покрыли мор-
щины.

Впрочем, раскается тот, кто нас застиг-
нет нагими! Билитис не Афина, но она
показывает тело свое лишь в известные
часы и сумеет выцарапать чересчур пыл-
кие глаза.
грудям своим

Расцветшее тело, груди мои! Как богаты вы наслаждением! Груди, по-
коящиеся в руках моих, сколько в вас неги, мягкой теплоты и юных бла-
гоуханий!

Некогда вы были холодны, как грудь изваяния, и тверды, как бесчув-
ственный мрамор. С тех пор, как вы преклонились, я еще больше лелею
вас... вас, которые были когда-то любимы!

Ваша гладкая округлая форма —гордость моего загорелого торса. Зак-
лючу ли я вас в золотую сетку или совсем обнажу, вы предшествуете мне
вашею пышностью.

Будьте же счастливы этою ночью! Если от пальцев моих родятся ласки,
вы одни узнаете их до завтрашнего утра, ибо сегодня ночью Билитис пла-
тит Билитис.
мидзугис

Мидзурис, маленькая замарашка, не плачь! Ты —моя подруга. Если эти
женщины опять тебя оскорбят, то мое дело будет им ответить. Иди в
объятья мои и осуши свои слезы.

Да, я знаю, что ты ужасный ребенок и твоя мать рано заставила тебя
научиться всему. Но ты молода, а потому и не можешь сделать ничего та-
кого, что не было бы очаровательным.

Уста пятнадцатилетней девушки остаются чистыми, несмотря ни на что.
Губы поседевшей, хотя бы даже девственницы, унижены, ибо единствен-
ное бесчестие —стариться, и мы бываем обесчещены только морщинами.

Мидзурис, я удивляюсь твоим открытым глазам, твоему бесстыдному
смелому имени, твоему смеющемуся голосу и легкому телу. Приди ко мне,
ты будешь моею опорой, и, когда мы выйдем вместе с тобою, женщины
скажут тебе: «Привет!»
ТРИУМФ БИЛИТИС

Участники шествия с триумфом везли меня, Билитис, всю обнаженную,
на колеснице в форме раковины, которую рабы в течение ночи украсили
десятью тысячами роз.

Закинув руки за голову, я возлежала; в золото были обуты ноги мои, и
тело нежно покоилось на ложе из моих теплых волос, перемешанных со
свежими лепестками.

Двенадцать детей с привязными крыльями за плечами прислуживали
мне, как богине; одни держали зонтик, другие кропили меня благовония-
ми или курили передо мной ароматы.

И я слышала, как шумел вкруг меня восторженный ропот толпы, между
тем как дыхание вожделений плавало над моей наготою в синеватом дыме
курений.
ПРИАП

О, досточтимый Приап, бог рощ, которого я приказала высечь из мра-
мора на краю купальни моей, не без причины, Хранитель Садов, ты бодр-
ствуешь здесь над куртизанками.

Не для того мы купили тебя, о бессмертный, чтобы посвятить тебе нашу
девственность. Никто не может давать того, чего уже не имеет, и почита-
тельницы Паллады не бегают по улицам Амафонта.

Нет, ты охранял когда-то ветви кудрявых деревьев, покрытые росою
цветы и тяжелые вкусные плоды. Вот почему мы избрали тебя.

Охраняй ныне наши светлокудрые головы, открытые маки наших уст и
фиалки очей. Оберегай твердые плоды наших грудей и дай нам подобных
тебе любовников!
ПОД звук КАСТАНЬЕТ

Звонко стучащие кастаньеты держишь ты в своих легких руках, моя
дорогая Мирридион, и, почти нагая, вытягиваешь свои нервные члены.
Как ты красива с простертыми в воздух руками, выгнутой поясницей и по-
крытыми красною пудрой грудями!

Ты начинаешь. Ноги твои ступают одна за другою, дрожат и мягко сколь-
зят. Как шарф сгибается тело твое, кожа твоя, которую ты ласкаешь, дро-
жит, и наслаждение туманит твои утомленные очи.

Разом щелкаешь ты в кастаньеты. Выгнись в дугу на своих поставлен-
ных прямо ногах, согни чресла, шевели бедрами; пусть твои дрожащие
руки привлекут к тебе всеобщие желания и завьют их, как вуаль, вокруг
тела!

С громкими криками мы равно аплодируем, улыбаешься ли ты через
плечо, колыхаешь ли в конвульсиях бедрами или трепещешь, почти рас-
простертая, в ритм твоих воспоминаний.
ФЛЕЙТИСТКА

Тесно сжав ноги, склонив стан и слегка выставив руки, ты приложила,
Меликсо, к орошенным винною влагой устам твою двойную легкую флей-
ту и играешь над ложем, где еще сжимает меня в объятьях своих Телеас.

Разве не легкомысленна я, что я наняла развлекать меня во время тру-
да столь молодую девицу и даю видеть ее без одежды любопытным взорам
любовников! Можно ли быть неосторожней меня?

Нет, Меликсо, мой милый маленький музыкант, ты честная подруга.
Вчера ты не отказала мне заменить флейту твою другою, когда я отчаи-
валась осуществить одно любовное, полное трудностей, дело. Но ты верна.

Ибо хорошо мне известно, о чем ты мечтаешь. Ты ожидаешь конца этой
полной распутства, жестоко и вместе бесплодно тебя раздражающей ночи,
чтобы при проблеске утра бежать рядом с твоим единственным другом ту-
да, где вас ждет протертый тонкий матрас.
ТЕПЛЫЙ ПОЯС

«Ты полагаешь, что больше не любишь меня, Телеас, и вот уже месяц
каждую ночь проводишь за пиром, как будто фрукты, вина и мед могут
заставить тебя позабыть об устах Билитис. Ты полагаешь, что больше не
любишь меня, бедный безумец?»

Сказав это, я отстегнула мой влажный от пота пояс и замотала вокруг
его головы. Пояс был совсем горячим от жара моего живота, и аромат ко-
жи моей исходил от его застежек и петель.

Телеас его протяжно вдохнул, сомкнув свои очи. Затем я почувствовала,
что он вернулся ко мне, и ясно прозрела в нем вновь пробудившийся пыл,
которого он уже не скрывал. Но из хитрости я воспротивилась.

«Нет, мой милый, сегодняшний вечер мною владеет Лизипп. Прощай!»
И затем я прибавила, исчезая: «О, любитель овощей и плодов, в маленьком
саду Билитис всего одна, но зато очень вкусная фига...»
СЧАСТЛИВОМУ супругу

Право, я завидую тебе, Агоракрит, такая старательная женщина твоя
жена. Она сама убирает стойла и по утрам, вместо того чтобы предаваться
любви, дает пить скоту.

Это тебя так радует. Это не то, что другие, которые не думают ни о чем,
кроме низменных радостей, бодрствуют ночью, спят днем и, кроме того,
ищут преступного удовлетворения в измене супругу...

Да, твоя жена работает в стойле. Говорят даже, будто она расточает ты-
сячи ласк наиболее юному из твоих ослов... Ах, какое это прелестное жи-
вотное!.. У него черные пятна над глазами...

Говорят, будто она забавляется между четырех его ног, под серым и
мягким животом... Но те, кто говорят это, —клевещут. Если осел и нравит-
ся ей, Агоракрит, то, без сомнения, лишь потому, что взгляд животного
напоминает ей твой...
ЗАБЛУЖДАЮЩИЙСЯ

Женская любовь — самая прекрасная вещь из всего, что только испы-
тывают смертные люди. И если бы ты так думал, всяк бы сказал, что ты об-
ладаешь воистину страстной душой. Но ты мечтаешь лишь о ничтожестве.

Ты тратишь ночи, лаская эфебов, которые нас не признают. Но взгляни
на них хорошенько. Как они безобразны! Сравни их круглые головы с
нашими пышными волосами; отыщи на их груди наши белые сосцы.

Сравни с их плоскими боками наши пышные бедра, широкое промытое
для любовника ложе. Скажи, наконец, какие человеческие уста, кроме же-
ланных, могут дарит наслаждение?

Ты болен, Клеон, но женщина может тебя излечить. Ступай к юной Са-
тире, дочери моей соседки Горго. Ее круп, как роза в сиянии солнца, и она
наверно не откажет тебе в наслаждении, которое сама предпочитает...
ОТКРОВЕННОСТЬ

Ты меня спрашиваешь, о Билитис, каким образом сделалась я лесбиян-
кой. Но какая же флейтистка не бывает ею хотя немного? Я бедна. У меня
нет кровати; я сплю у той, которая меня пожелает, и благодарю ее тем, что
имею.

Уже с детства мы танцуем нагими; ты сама знаешь, моя дорогая, какую
пляску —двенадцать желаний Афродиты. Мы смотрим друг на друга, срав-
ниваем нашу наготу и находим ее такою красивой...

В течение продолжительной ночи мы распаляем себя для удовольствия
зрителей; но наш собственный пыл не потухает, и мы его ощущаем так
сильно, что порой, за дверьми, одна из нас увлекает за собою свою полную
согласия соседку.

Как нам любить мужчину, который груб с нами? Он схватывает нас, как
девок, и покидает прежде наступления радости. Что же касается до тебя, то
ты женщина и знаешь, что я чувствую. Ты берешься за дело так, как тебе
самой это было бы наиболее приятно.
ЗАКАЗ

— Слушай меня, старуха, через три дня я даю праздник. Мне нужны
разнообразные развлечения. Ты мне отдашь напрокат всех своих девушек.
Сколько их у тебя и что умеют они делать?

—У меня их семь. Три танцуют кордакс с шарфом и фаллосом. Нефела с
гладкими подмышками изобразит между своих розоватых грудей любовь
голубки.

Певица в вышитом пеплосе будет петь родосские песни под аккомпане-
мент двух аулетрид, которые обовьют гирлянды из мирта вокруг своих брон-
зовых бедер...

— Хорошо. Пусть они будут гладко ощипаны, вымыты и надушены с
головы до ног ароматами, а также готовы и к прочим играм, если от них
того потребуют. Иди отдать им приказания. Прощай.
ТАНЕЦ ПАЗИФАИ

Среди шумной оргии, которую справляли у меня два молодых человека
с куртизанками, где как вино струилась любовь, Дамалис, желая просла-
вить имя свое, исполнила танец Пазифаи.

Она приказала Китиону сделать две маски: быка и коровы, для Харма-
тида и для себя. Она носила страшные рога, а сзади волосатый хвост.

Другие женщины, предводимые мною, с факелами и цветами в руках
кружились, крича, и ласкали Дамалис кончиками наших распущенных кос.

Ее мычание, наши песни и колыхание наших чресл тянулись всю ночь
до утра... Комната пуста, и в ней еще жарко. Я смотрю на мои покраснев-
шие колени и кантары с хиосским вином, где еще плавают розы.
ЖОНГЛЕРКА

Когда свет ранней зари смешался с ослабленным сиянием факелов, я
приказала войти в комнату, где была оргия, порочной и ловкой жонглерке.
Она дрожала немного от холода.

Наймите девочку с голубыми подглазицами, с короткими волосами, ост-
роконечными грудями, одетую только в пояс, откуда падают вниз желтые
ленты и стебли черного ириса.

Наймите ее! Ибо она искусна и делает трудные фокусы. Она жонгли-
рует, ничего не разбив в зале, обручами и скользит сквозь них, словно куз-
нечик.

Порою пройдется она колесом. Или ногами вверх, сгибая колени, пере-
гнет она свое тело и, смеясь, коснется земли.
ТАНЕЦ ЦВЕТОВ

Антис, танцовщица из Лидии, имеет семь вуалей вокруг своего тела.
Она срывает желтую вуаль, и рассыпаются ее черные локоны. Розовая
вуаль скользит с ее уст. Белая вуаль дает увидеть ее голые руки.

Она освобождает свои небольшие груди, развязав свою красную вуаль.
Она срывает с плеч своих синюю, но прижимает к наготе последнюю —
прозрачную вуаль.

Молодые люди ее умоляют. Она закидывает назад голову свою. При зву-
ке одних только флейт Антис ее раздирает, сперва немного, потом совер-
шенно, и при телодвижениях пляски она срывает цветы своего тела.

Она поет: «Где мои розы, где мои душистые фиалки, где мои заросли
петрушки? — Вот мои розы! Я вам даю их! Вот фиалки мои, хотите ли их?
Вот моя прекрасная вьющаяся петрушка...»

НАСИЛИЕ

— Нет, ты не возьмешь меня силою, не рассчитывай на это, Ламприй.
Если ты слышал, что была изнасилована Партенис, — знай, что она сама
того пожелала, ибо нами нельзя овладеть, не получив на это согласия.

О! отлично! делай усилия. Видишь: опять неудача! А я лишь едва за-
щищаюсь. Я не стану даже звать на помощь. Я даже не борюсь, я лишь ук-
лоняюсь... Бедный мой друг, опять неудача!

Продолжай. Эта маленькая игра меня забавляет. Тем более, что я уве-
рена в победе... Еще одно усилие, несчастный, и ты, быть может, менее бу-
дешь расположен доказывать мне свою погасшую страсть...

Негодяй, что ты делаешь! Собака, ты сломаешь мне кисти рук!., и это
колено, колено, которое давит в живот!.. Ах!.. Наконец-то, нечего сказать,
славная победа изнасиловать на полу горько плачущую девушку!
ПЕСНЯ

«Мой первый подарил мне ожерелье, ожерелье из жемчужин, равных
по цене целому городу, с дворцами, храмами, сокровищами и рабами.

Второй слагал мне стихи. Он говорил, что волосы у меня черны, как
ночь, а глаза мои лазурны, как утро.

Третий был так прекрасен, что собственная мать краснела, даря ему по-
целуи. Руками своими он обнимал мне колени и прижимал уста к моим об-
наженным стопам.

А ты... ты ничего не говорил мне, ничего не дарил, ибо ты беден. Ты да-
же не красив, но ты тот, кого я люблю!»
СОВЕТЫ ЛЮБОВНИКУ

Если ты хочешь быть любимым женщиной, мой юный друг, то не го-
вори ей, кто бы она ни была, что ты ее хочешь, но сделай так, чтобы она ви-
дела тебя целые дни, а затем скройся, чтобы снова вернуться.

Если она обратится к тебе с разговором, обнаружь свою любовь к ней, но
не слишком старайся при этом. Она сама явится к тебе. Умей затем взять
ее силою в день, когда она захочет отдаться.

Когда ты будешь обладать ею на ложе твоем, пренебреги своим собствен-
ным наслаждением. Дрожат и не умеют ласкать руки влюбленной женщи-
ны. Научи их не оставаться без дела.

Сам же не предавайся отдыху. Дли поцелуи до потери дыхания. Не поз-
воляй ей заснуть, даже если б она о том попросила. Непрестанно целуй ча-
сти тела ее, в которую бы сторону она ни обратила глаза.
ОБЕД С ПОДРУГАМИ

Миромэрис и Маскалэ, подруги мои, приходите ко мне, ибо нет любов-
ника у меня на сегодняшний вечер. Возлежа на тюфяках из виссона, будем
мы болтать за ужином.

Ночь отдыха принесет вам пользу. Вы будете спать на постели моей да-
же без румян и дурно причесанные. Надевайте просто шерстяную тунику и
оставьте драгоценности ваши в сундуке.

Никто не будет заставлять вас плясать, чтобы восхищаться бедрами ва-
шими и трудными движениями чресел. Никто не станет требовать от вас
священных фигур, чтобы судить, насколько вы страстны.

И не двух флейтисток с прекрасными устами наняла я для нас, но зака-
зала два котелка с пареным горохом, пирогов с медом, жареных лепешек и
достану последний мех мой с хиосским вином.
МОГИЛА МОЛОДОЙ КУРТИЗАНКИ

Здесь покоится нежное тело Лидии, юной голубки, самой веселой из
всех куртизанок, той, кто больше всех остальных любила оргии, плаваю-
щие в воздухе косы, томные танцы и гиацинтовые туники.

Больше всякой другой любила она сладкое прикосновение языка, ласки
щеки, игры, о которых знает лишь лампа, и истощающую тело любовь.
Теперь она стала маленькой тенью.

Но перед тем, как тело ее предать погребению, дивно завили волосы ей
и ложе усыпали цветами. Даже могильный камень ее напитан эссенциями
и ароматами.

Земля, общая наша святая кормилица, прими нежно бедную покойни-
цу, усыпи ее в объятьях твоих и сделай так, чтобы вокруг могильной плиты
выросли не крапива и терние, а нежные белые фиалки.
МАЛЕНЬКАЯ ПРОДАВЩИЦА РОЗ

Вчера, говорила мне Нанса, я была на площади и мимо меня прошла в
красных лохмотьях девочка с розами навстречу кучке молодежи. И вот
что я услыхала:

— Купите у меня что-либо! —Объясни нам, малютка, ибо мы не поняли,
что такое ты продаешь: себя, свои розы или вместе то и другое. —Если вы
купите все эти цветы, то мой собственный цветок вы получите даром.

—А сколько хочешь ты за свои цветы? —Моей матери нужно получить
с меня шесть оболов, или она изобьет меня, как собаку... —Следуй за нами.
Ты получишь драхму. —В таком случае я позову и мою младшую сестру?

И обе они пошли за теми мужчинами. Девочки эти еще не имели гру-
дей, о Билитис, они не умели даже как следует улыбаться. И они семенили
сзади, как козочки, которых ведут к мяснику...
СТОЛКНОВЕНИЕ

А, клянусь Афродитой, вот где ты, кровью покрытая морда, гнилье, эм-
пуза, нищая, преступница, левша, негодяйка, мерзкая супорось! Не пытай-
ся уйти от меня, а подойди-ка еще поближе!

Взгляните на эту матросскую девку, которая не умеет даже располо-
жить складки одежды у себя на плече, у кого такие скверные притиранья,
что черная краска стекает с ресниц целыми потоками на щеки!

Ты финикиянка, а потому и валяйся с людьми своего племени! Что до
меня, то отец мой был эллин, и я имею право на тех, кто носит петаз, а кро-
ме того, и на всех других, если это мне будет угодно!

Не смей больше останавливаться на моей улице, или я отправлю тебя в
Аид делить любовные ласки с Хароном и от души скажу: «Да будет земля
легка над тобою», чтобы псы могли тебя откопать...
МЕЛАНХОЛИЯ

Я дрожу. Ночь холодна, а лес так влажен. Зачем привел ты сюда меня?
Разве мое широкое ложе не мягче, чем этот мох, усеянный камнями?

Цветное платье мое покрылось зелеными пятнами; в волосы мне попал
мусор, а локоть... взгляни на мой локоть, он совсем мокрый от влажной
земли.

Тем не менее, некогда ходила я в такой лес... Ах, оставь меня здесь на
время! Я так грустна в этот вечер. Оставь меня, без слов, с закрытыми ла-
донью глазами!

В самом деле, разве не можешь ты подождать! Или мы дикие звери,
чтобы овладевать здесь друг другом! Оставь меня! Ты не раздвинешь ни
коленей, ни стиснутых губ! Даже глаза закрылись, боясь излиться слезами.
МАЛЕНЬКАЯ ФАНИОН

Путник, остановись! Взгляни, кто делает знаки тебе —сама малютка
Фанион с острова Коса. Право, она достойна того, чтобы ты остановил на
ней свой выбор.

Посмотри: волосы у нее завиты, как петрушка, кожа ее нежна, как пух
птички. Она небольшого роста, смугла и так хорошо говорит!..

Если ты пожелаешь пойти вместе с нею, она у тебя не потребует всех
твоих денег, нужных тебе для путешествия. Нет, она попросит лишь драх-
му или же пару сандалий.

Ты найдешь у нее хорошее ложе, свежие фиги, молоко, вино, а если те-
бе будет холодно, то у нее окажется и огонь.
УКАЗАНИЯ

Путник, если ты остановился здесь потому, что тебе нужны стройные
ноги, нервные чресла, твердое горло и обвивающие тесно колени, то иди к
подруге моей Планго.

Если ты ищешь веселую девушку с чрезмерно большими грудями, тон-
кою талией, толстыми бедрами и выпуклыми чреслами, то ступай в конец
этой улицы; там живет Спидорроделла.

Но если ты любишь долгие часы спокойствия в объятьях гетеры с неж-
ною грудью, горячим животом и ароматными волосами, —отыщи Милито,
и останешься доволен.

Не надейся на любовь, но воспользуйся опытностью ее. Ибо всего мож-
но требовать от женщины, когда она без одежды, кругом царит ночь и сто
драхм лежат на камнях очага.
ТОРГОВЕЦ ЖЕНЩИНАМИ

— Кто там? — Это я, торговец женщинами. Открой свою дверь, о, Со-
страта, я хочу предложить тебе сделать два случайных приобретения. Сперва
вот эта. Приблизься, Анасиртолис, и разденься. —Она немного толста...

—Это сама красота! Скажу более: она танцует кордакс и знает двадцать
четыре песни. —Повернись-ка. Подыми руки. Покажи волосы. Протяни
ногу... Смейся... Ладно.

—А теперь вот эта. — Она слишком молода! — Нет. Ей третьего дня ис-
полнилось целых двенадцать лет, а учить ее уже нечему. —Сними тунику...
Посмотрим... Нет, слишком тоща!

— Но я прошу за нее всего только мину! —А за первую? —Две мины
тридцать. —Три мины за обеих? —Ладно. —Эй, вы, входите сюда и вы-
мойтесь!.. До свиданья!
ЧУЖЕСТРАНЕЦ

Чужестранец, не стоит идти дальше по городу. Ты не найдешь нигде в
другом месте девушек моложе и искуснее, чем у меня. Я — Сострата, имя
которой славится даже по ту сторону моря!

Взгляни: у этой очи зелены, как вода среди свежей травы. Тебе она не
нравится? Вот другие глаза, они темны, как фиалки; вот волосы длиною в
три локтя!

У меня есть еще лучше... Ксанто, распахни свой циклас!.. Странник, гру-
ди ее тверды, как айва! Потрогай сам... А на ее дивном животе три складки
Киприды!

Я купила ее вместе с сестрою, которая не доросла до любви, но полезна
как дополнение... Клянусь обеими богинями, ты, чужестранец, благород-
ного происхождения! Филлис и Ксанто, идите вместе с эвпатридом!

ВОСПОМИНАНИЕ О МНАЗИДИКЕ

Они танцевали одна перед другой, быстрым и беглым темпом. По-ви-
димому, они все время желали сплестись в объятиях; тем не менее, едва
соприкасались кончиками губ.

Когда они обращались друг к другу во время пляски спиною, то через
плечо глядели назад и пот сверкал под их поднятыми кверху руками, а
тонкие кончики кос прыгали у них по грудям.

Томность их глаз, жар ланит и серьезное выражение лиц были тремя
страстными песнями. Они сладострастно сталкивались и сгибали в бедрах
тело свое.

И вот, разом, упали они, чтобы окончить на полу свой полный неж-
ности танец... О, Мназидика!.. Вот когда ты предстала во мне, и все вне до-
рогого облика твоего мне показалось ненужным!
ЮНАЯ МАТЬ

Не верь, Миромэрис, что, сделавшись матерью, ты потеряла в своей кра-
соте. Тонкие формы тела наливаются под платьем твоим в усладительной
нежности.

Груди твои — два огромных цветка, опрокинутых на тело твое; сре-
занный стебель их источает белые соки. Твой живот стал нежнее и мягко
уступает руке.

Любуйся теперь рожденной среди содроганий малюткой своею, кото-
рую ты зачала в вечерние сумерки, в объятьях прохожего, даже имя кото-
рого тебе не известно. Мечтай об ее отдаленной судьбе!

Эти глаза, что теперь еле открыты, будут когда-нибудь удлинены чер-
ною краской и одним лишь движеньем ресниц станут дарить мужчинам
печаль или радость.
НЕЗНАКОМЕЦ

Он спит. Я не знаю его. Он пробудил во мне отвращение... Однако ко-
шель его полон золотом, и при входе он подарил четыре драхмы рабыне.
Для себя я надеюсь на мину.

Но я приказала фригиянке занять мое место с ним на постели. Он был
пьян и овладел ею вместо меня. Я скорей умерла бы под пыткой, чем легла
бы рядом с этим мужчиной.

Увы, я грежу о таврских долинах!.. Я была маленькой девственницей.
Тогда у меня была легкая грудь, и я так была охвачена желаньем любви,
что ненавидела своих замужних сестер.

Чего бы ни сделала я, чтобы отведать того, от чего отказалась этою
ночью! Сегодня покрылись складками груди мои, и утомленный Эрот спит
в моем истощенном сердце.
ОБМАН

Я пробудилась... Его уже нет! Оставил он что-нибудь? — Нет! Две пу-
стых амфоры и измятые цветы. Весь ковер красен от пролитого вина.

Я спала и до сих пор еще чувствую себя пьяной. С кем же пришла я до-
мой?.. Во всяком случае, мы делили ложе. Оно до сих пор влажно от пота.

Быть может, их было много; ложе так беспорядочно смято... Больше я
ничего не знаю... Но их видели!.. Вот моя фригиянка. Она спит поперек вы-
ходной двери.

Я ударяю ее ногой в грудь и кричу: «Собака, разве ты не могла?!..» Я
настолько охрипла, что не в состоянии говорить.
ПОСЛЕДНИЙ ЛЮБОВНИК

Дитя, не проходи мимо, не разделив со мною любви! Я еще прекрасна...
в ночные часы; ты увидишь, что осень моя горячей, чем весна у других.

Не ищи любви у девиц. Любовь — трудное искусство, в котором юные
девушки мало понятливы. Я обучалась ему всю мою жизнь, чтобы передать
моему последнему любовнику.

Моим последним любовником будешь ты. Я это знаю. Вот уста мои,
перед которыми бледнел от желания целый народ. Вот косы мои, те самые
косы, что воспела великая Псаффа!

Я соберу для тебя все, что осталось от моей утраченной юности. Я сожгу
даже сами воспоминания. Я подарю тебе флейту Ликаса и пояс Мназиди-
ки...
ГОЛуБОК

Уже очень давно я прекрасна. Близится день, когда я перестану быть
женщиной. И тогда я узнаю раздирающие воспоминания, жгучую похоть
уединения и пролитые на руки слезы.

Если жизнь только сон, к чему его так долго терпеть? Нынче четыре
или пять раз в течение ночи требовала я любовного наслаждения, и, когда
бока мои утомлялись, я засыпала там, где падало тело.

Утром я открываю ресницы, вся трепеща в моих распущенных косах. Го-
лубок сидит у меня на окне, и я спрашиваю у него, какой у нас теперь ме-
сяц. Голубок мне отвечает: «Месяц, в котором влюбляются женщины».

Ах, каков бы ни был месяц, голубок сказал правду! Я обвиваю руки мои
вокруг стана любовника и с сильною дрожью вытягиваю на ложе мои еще
охваченные оцепенением ноги...
УТРЕННИЙ дождь

Ночь прошла. Удаляются звезды. Вот и последние куртизанки разош-
лись по домам со своими любовниками. И под утренним дождем я пишу
на песке эти строки.

Листва покрыта блестящими каплями воды. Ручейки увлекают по до-
рожкам землю и мертвые листья. Дождь, капля за каплей, делает дырочки
в моей песне.

О, как я здесь печальна и одинока! Самые молодые не обращают на
меня внимания. Люди зрелого возраста обо мне позабыли. Это и хорошо.
Они вместе с внуками своими будут знать мои песни.

Вот чего не могут сказать ни Миртала, ни Тайса, ни Гликера в день, ко-
гда осунутся их ланиты. Те, кто будут любить друг друга после меня, станут
петь мои строфы.
ИСТИННАЯ СМЕРТЬ

Афродита, неумолимая богиня! Тебе было угодно, чтобы моя блажен-
ная юность и дивные косы исчезли у меня в несколько дней. О, почему я не
умерла совершенно!

Я посмотрелась в зеркало. У меня больше нет ни улыбки, ни слез! О,
нежное лицо, которое было любимо Мназидикой, я не могу даже поверить,
что ты было когда-то моим!

Возможно ли, чтобы все было кончено!? Я не прожила еще пять раз во-
сьми лет, мне кажется, что я родилась лишь вчера, и вот приходится уже
сказать: меня не будут больше любить!

Все мои отрезанные волосы я завернула в свой пояс и приношу их тебе,
вечная Афродита! Я не перестану тебя обожать. Это последний стих благо-
честивой Билитис.

ГРОБНИЦА БИЛИТИС

ПЕРВАЯ ЭПИТАФИЯ

В стране, где ручьи бегут не в сторону моря и где ложе рек состоит из
листьев и скал, родилась я, Билитис.

Моя мать была финикиянка; мой отец —эллин, Дамофил. Мать научи-
ла меня песням Библоса, грустным, как первые зори.

Я поклонялась Кипрской Астарте. Я знала лесбиянку Псаффу. Я пела пес-
ни о том, как любила... Странник, если жизнь моя была хороша, то расска-
жи о ней твоей дочери.

И в жертву за меня не приноси черной козы; но, сжав ее вымя, пролей
сладкий поток мне на могилу.
ВТОРАЯ ЭПИТАФИЯ

На тенистых берегах Меласа, в памфилийском Тамассосе родилась я,
Билитис, дочь Дамофила. Как видишь, я лежу далеко от отечества.

Почти ребенком познала я любовь Астарты и Адониса, тайны священ-
ной Сирии, а также смерть и возвращение к Той, у Кого закругленные ве-
ки.

Если я была куртизанкой, то что тут позорного? Разве то не был мой жен-
ский долг? Странник, нами руководит Мать всего Сущего. Неблагоразумно
от Нее отвращаться...

Ты, кто остановился пред моею могилой, в благодарность за это желаю
тебе: будь любим, а сам не влюбляйся. Прощай! На склоне лет вспомни о
том, что ты видел мою гробницу.
ПОСЛЕДНЯЯ ЭПИТАФИЯ

На темной зелени переплетенных лавровых веток, среди любовью ды-
шащих роз, покоится та, кто умела сплетать любовные строфы и застав-
лять цвести на устах поцелуи.

Я росла на родине нимф, я жила на острове любящих женщин, и на ост-
рове Киприды я умерла. Вот почему славно имя мое и надгробный камень
мой вымазан маслом.

Прохожий, не плачь надо мною, ибо мне сделаны были пышные похо-
роны. Плакальщицы царапали щеки; в гробницу мою положили мои зер-
кала и ожерелья.

И теперь, по сумрачно бледным лугам брожу я воздушною тенью среди
асфодилов, а воспоминания о моей земной жизни дают мне радость в под-
земной.

I

В11ЛТ15' 5/ЕММТЫСНЕ ЫЕОЕК

211М ЕК5ТЕН МАРЕ НЕК АРКСЕСЕВЕН 11НВ М1Т ЕШЕМ УУСЕКТЕКВЫСНЕ
УЕК8ЕНЕЫ, УОН С. НЕ1М. - РЕ1Р21С. 1891.

II

ЪЕ5 С11ЛИ5ОН5 ЭЕ В1Е1Т15

ТКАОН1ТЕ5 015 СКЕС РОЫК ЬА РКЕМ1ЁКЕ ЕО15 РАК Р. Ь. -

Р АКК 1895.
III

51Х С11 ЛМ5ОМ5 ЭЕ В11ЛТ15

ТКАО1ЛТЕ8 ЕМ УЕК8 РАК М АЭ АМЕ }Е АМ ВЕКТНЕКОХ. - «КЕУЫЕРОЫК
ЕЕ81ЕОЫЕ8 Е1ЕЕЕ8». РАК18. АКМАМО СОЫМ. 1896.

IV

УШСТ-51Х СНА№О№ ЭЕ В1Е1Т15

ТКАО1ЛТЕ8 ЕМ АЕЕЕМАМО РАК К1СНАКО ОЕНМЕЬ. - «Э1Е
СЕ8ЕЕЕ8СНАЕТ». ЕЕ1Р21С. 1896.

V

VIМС1 СН АМ5ОМ5 ЭЕ В1ЫТ15

ТКАО1ЛТЕ8 ЕМ АЕЕЕМАМО РАК ЕЕ ООСТЕБК РАБЕ СОЕОМАММ. -
«РКАМКЕЕГКТЕК 2Е1ТЕГМС». 1896.

VI

ЪЕ5 С1 ЕХМ5ОМ5 ЭЕ В1Е1Т15

РАК ЕЕ РКОЕЕ88Е1Ж УОМ ЖЕЕАМОУ1Т2-МОЕЕЕЕМООКЕ. -
«ССЕТТ1МС8СНЕ СЕЕЕНКТЕ» - ССЕТТ1МСЕ. 1898.
VII

НИ1Т С11 А\5О\5 ЭЕ В11ЛТ15

ТКАЭ1ЛТЕ5 ЕЫ ТСНЕСЗБЕ РАК АЕЕХАНЭКЕ ВАСКОУЗКУ. - РКАС11Е.

1897.

VIII

СШАТКЕ СН АН5СЖ5 ЭЕ В1Е1Т15

ТКАОЫТЕЗЕНЗиЁООКРАКСиЗТАУиООСКЕН. - «НОКО15ККЕУУ».
- ЗТОСКНОЕМ. 1897.

IX

ТКО15 СН А№О№ ЭЕ В1Е1Т15

М13Е5 ЕН М11810ЦЕ РАК СЕА15ЭЕ ОЕВОЗЗА. - РАК13. ЕКОМОНТ. 1898.

М. В. - ЭТА БИБЛИОГРАФИЯ НЕ ПРОДОЛЖЕНА ЗА ПРЕДЕЛЫ 1898 Г.
л
ПРИЛОЖЕНИЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ
СИГИЗМУНДА
ВИДБЕРГА

1/ЛШШК Ы’Х ГОМРАКА1ХО.Х*

1
РХЛРРНЛ , ы< пГсык
Ь'ЕН-ОКТ 1,ЕК мГ^ЛПЕК
1/НОТЕЕЕЕШЕ 1)Ек\ЧЁКЕ 6 Р [ТАК РЕ


ПРИМЕЧАНИЯ

А. А. Кондратьеву (1876-1967) —поэту и прозаику, близкому к символистам, вер-
ному ученику И. Ф. Анненского по 8-й петербургской гимназии, автору романа Са-
тиресса (1907) и многочисленных мифологических стилизаций, частично объеди-
ненных в сборники Белый козел (1908) и Улыбка Ашеры (1911) —словно самой
судьбой было предназначено стать переводчиком Песен Билитис.

Первое издание его перевода, которому сопутствовал шумный и скандальный
успех, вышло в 1907 г. в петербургском издательстве «Р. Голике и А. Вильборг». Од-
нако попытка опубликовать перевод вторично в издательстве М. О. Вольфа (1911) за-
кончилась плачевно: не разошедшиеся по рукам экземпляры были конфискованы
по решению суда и приговорены к уничтожению по знаменитой 1001-й статье Уло-
жения о наказаниях (распространение «явно противных нравственности и благо-
пристойности» сочинений). Кондратьев, юрист по образованию, писал В. Я. Брю-
сову 27 декабря 1911 г.: «В декабре я выступал в Судебной Палате, защищал Пес-
ни Билитис, но неудачно. Палата утвердила приговор Суда об уничтожении».

Судьба Песен Билитис, иллюстрированных знаменитым французским худож-
ником и дизайнером Жоржем Барбье (1882-1932), также выдалась трудной, но по
несколько иным причинам. Парижский издатель П. Коррар задумал эту книгу еще
в 1913 г.; вскоре Барбье начал работу над иллюстрациями. Смерть Коррара на поле
боя в 1914 г. прервала эту работу — однако благодаря усилиям вдовы издателя,
продолжившей дело мужа, самого Барбье и его давнего соратника, гравера Ф.-Л.
Шмида, роскошное издание все же вышло в сентябре 1922 г. Сегодня данное изда-
ние, выпущенное тиражом в 133 экз., считается выдающимся памятником цело-
стного книжного оформления эпохи ар-деко.

В 1920-х гг. к Песням Билитис обратился еще один художник, работавший в
стиле деко —видный латвийский график и дизайнер Сигизмунд Видберг (1890-
1970). В приложении к настоящему тому мы публикуем некоторые его работы из
книги «16 ВШЙ8 сШекшаз» (К1§а: Аг§, 1928); перевод избранных стихотворений в про-
зе П. Луиса для указанной книги был выполнен Я. Судрабкалном.

Текст публикуется по первоизданию в новой орфографии. Пунктуация приб-
лижена к современным нормам. Нами добавлена частью фиктивная библиография
из оригинального французского издания с иллюстрациями Барбье (Рат: Со11есбоп
Пегге Соггагф 1922). Впервые эта библиография появилась в изданиях Песен Би-
литис после 1898 г. и отсутствует в переводе А. Кондратьева.


ЗЛЬЛМЛЫФЪА Ф.У.У.

Настоящая публикация преследует исключительно культурно-образовательные
цели и не предназначена для какого-либо коммерческого воспроизведения и
распространения, извлечения прибыли и т.п.

ЗАЬАМАМПКА Р.У.У.