ВОСПОМИНАНИЯ
О НЕЗАБВЕННОМ
АЛЕКСАНДРЕ
СЕРГЕЕВИЧЕ
ГРИБОЕДОВЕ

После плачевного события, лишившего Россию одного из
избранных сынов ее, а нас, друзей Грибоедова, повергнувшего
в вечную горесть, — часто собирался я написать несколько
строк в память незабвенного; но при каждом воспомина­
нии о нем глубокая скорбь, объяв душу, заглушала в ней
все другие ощущения, затемняла разум и лишала возможности
мыслить... я мог только проливать слезы...
Наконец время, не исцелив ран сердечных, освоило меня
с горестью, как увечного с его недугом. Я решился предста­
вить очерк жизни, или, лучше сказать, нравственного бытия
Грибоедова, не для утешения друзей его (ибо нам невозмож­
но утешиться), но исполняя долг гражданина, друга и писа­
теля. Чувствую, что, при всей моей любви к Грибоедову,
при всем познании его характера, я не могу изобразить
верно его нравственный портрет. Горжусь и тем, что мог
постигнуть возвышенную его душу и оценить необыкновен­
ный ум и дарования.
Жизнь Грибоедова обильна чувствованиями, мыслями, меч­
тами высокими, но не богата происшествиями. Грибоедов
родился около 1793 года 1 . Род его ведет свое происхож­
дение из Польши, от фамилии Грибовских, переселившихся
в Россию, кажется, в начале царствования рода Романо­
1 Ошибка. Вопрос о годе рождения Грибоедова дебатировался в лите­
ратуре в течение многих лет. В 1874 году в «Русской старине» (№ 10)
Н. П. Розанов сообщил «Заметку о годе рождения Грибоедова», составлен­
ную на основании метрических книг Девятинской церкви в Москве; этому
вопросу посвящены статьи В. Е. Якушкина (Русские ведомости. 1895. № 88);
Язона (Русская Правда. 1904. № 19); Н. В. Шаломытова (Русские
ведомости. 1907. № 231); В. В. Каллаша (Утро России. 1907. 17 декабря).
Наиболее же веские аргументы были за 4 января 1795 года. (Прим. сост .)
636

вых. Один из предков Грибоедова подписался на Уложении
царя Алексея Михайловича, припоминающем, во многих мес­
тах, Статут Литовский, сочиненный литовским канцлером
Львом Сапегой в XVI веке. Это заставляет думать, что предок
Грибоедова, писавший Уложение, мог быть нарочно вызван в
Россию для этого дела, как муж искусный в правоведении.
Впрочем, это одно предположение, о котором мы неоднократ­
но говорили с покойным другом. Герб его и надпись на нем
объясняют происхождение и древность его рода, который от­
ныне получает новый блеск дарованиями и душевными ка­
чествами покойного Александра Сергеевича, лучшими правами
на уважение соотечественников. Воспоминание о знаменитых
предках служит укором недостойным потомкам, которые гор­
дятся чужими заслугами. А. С. Грибоедов облагородил бы
всякое происхождение 1 .
Он получил первоначальное воспитание в Москве, в доме
родительском. Лучшие профессора Московского университета
и частные учителя преподавали ему уроки. После он стал посе­
щать университетские публичные лекции как вольнослушаю­
щий студент, учился прилежно, страстно. Более всех споспе­
шествовал к развитию способностей Грибоедова знаменитый
московский профессор Буле. У него Грибоедов брал частные
уроки в философических и политических науках на дому
и руководствовался его советами по всем отраслям познаний.
Наступление отечественной войны прекратило учебные за­
нятия Грибоедова. Получив по экзамену степень кандидата
прав, с чином 12­го класса, А. С. Грибоедов в 1812 г., июля
26, вступил в военную службу корнетом в формированный
графом Салтыковым московский гусарский полк, который
вскоре был распущен по смерти графа в Казани, и Грибоедов
поступил, в декабре того же года, в иркутский гусарский
полк.
Эскадрон, в который он был определен, находился тогда
в Литве, в резервном кавалерийском корпусе, состоявшем под
начальством генерала от кавалерии Андрея Семеновича Коло­
гривова; главная корпусная квартира была в Бресте­Литов­
ском. Здесь для Грибоедова началась новая жизнь2. Пламен­
ная душа требовала деятельности, ум — пищи, но ни место,
ни обстоятельства не могли удовлетворить его желаниям.
1 О предках А. С. см. статью М. И. Семевского «Несколько слов о фа­
милии Грибоедовых» (Москвитянин. 1856. № 9. С. 309 — 323). (Прим. сост.)
2 Сохранилось описание праздника в Брест­Литовске в честь генерала
Кологривова, составленное девятнадцатилетним Грибоедовым; оно было на­
печатано в «Вестнике Европы» (1814. № 15. С. 228 — 238). (Прим. сост.)
637

Надлежало чем­нибудь наполнить пустоту сердца, и юность
представила ему в радужных цветах мечты наслаждений, кото­
рых истинная цена познается только с летами и опытностью.
Дружба спасла Грибоедова от сетей, в которые часто попадают
пылкие и благородные, но неопытные юноши, в начале светс­
кого поприща. В это время Грибоедов познакомился и подру­
жился с Степаном Никитичем Бегичевым, бывшим тогда
адъютантом при генерале Кологривове, и нашел в нем истин­
ного друга и ментора'. Дружба эта продолжалась до смерти
Грибоедова и длится за гробом. В свете не поверили бы
и стали удивляться такой дружбе, какая существовала между
Грибоедовым, Бегичевым и еще некоторыми близкими к сердцу
покойного. Чувства, мысли, труды, имущество, все было об­
щим в дружбе с Грибоедовым. Нет тех пожертвований, на
которые бы не решился Грибоедов для дружбы: всем жертво­
вали друзья для Грибоедова. Его нельзя было любить иначе,
как страстно, с энтузиазмом, потому что пламенная душа его
согревала и воспламеняла все вокруг себя. С Грибоедовым
благородный человек делался лучше, благороднее. Его нежная
привязанность к другу, внимание, искренность, светлые, чистые
мысли, высокие чувствования переливались в душу и зарожда­
ли ощущение новой, сладостной жизни. Его голос, взгляд,
улыбка, приемы имели какую­то необыкновенную прелесть;
звук его голоса проникал в душу, убеждение лилось из уст...
...Не могу написать ничего связного о Грибоедове: ибо,
когда только должен вспомнить о душе его, о его качест­
вах, сердце мое разрывается на части... Но я обещал сказать
что­нибудь — исполняю!
Грибоедова любили многие, но, кроме родных, ближе всех
к нему были: С. Н. Бегичев, Андрей Андреевич Жандр и я.
Познав Грибоедова, я прилепился к нему душою, был совер­
шенно счастлив его дружбою, жил новою жизнью в другом
лучшем мире и осиротел навеки!
Но первое право на дружбу Грибоедова имел Бегичев. Он
узнал его прежде других, прежде постигнул его и в юно­
шеском пламени открыл нетленное сокровище, душу благород­
ную. С. Н. Бегичев разбудил Грибоедова от очарованного сна
и обратил к деятельности. Грибоедов писал стихи, еще посещая
университет, но не собирал их и не печатал. В Польше он
снова обратился к русской словесности и написал комедию
«Молодые супруги», которая была играна в первый раз в С.­Пе­
тербурге, сентября 29, 1815 года, в пользу актрисы Семено­
1 Кологривов приходился дядей С. Н. Бегичеву; брат С. Н. — Д. Н. Бе­
гичев был в то же время правителем канцелярии Кологривова. (Прим. сост.)
638

вой м(ладшей). Грибоедов приехал в Петербург в 1815 году.
В Польше познакомился он с князем А. А. Шаховским, а
в Петербурге с Н. И. Хмельницким и А. А. Жандром.
Связь с сими литераторами заставила его снова приняться за
перо и трудиться общими силами для театра, по примеру фран­
цузских писателей. Грибоедов участвовал с князем А. А. Ша­
ховским и Н. И. Хмельницким в сочинении комедии «Своя
семья», представленной в первый раз на С. П. Б. театре
января 24, 1818 г.; а с А. А. Жандром перевел с француз­
ского комедию «Притворная неверность», соч(инения) Барта,
представленную в первый раз на С.­Петербургском театре в
феврале 1817 г. 1 .
Тотчас по приезде в С.­Петербург Грибоедов познакомился
с Н. И. Гречем, издававшим «Сын Отечества», в котором
Грибоедов поместил несколько театральных статей. Грибоедов
душевно любил и уважал Греча, был с ним искренен, как
с другом. Греч имел случай оказать ему на деле свою дружбу,
и если я не поместил Греча в числе самых близких, то это
потому только, что он по обстоятельствам реже бывал с
Грибоедовым, нежели Жандр и я.
В 1816 г., в марте, Грибоедов вышел в отставку из воен­
ной службы. Проживая в Петербурге, он не столько занимался
литературою, сколько побуждала его к тому врожденная
склонность. Он жил в свете и для света, и только малые
урывки времени посвящал музам. В 1817 г. он поступил на
службу в ведомство коллегии иностранных дел, с чином губерн­
ского секретаря; в следующем году определен секретарем
персидской миссии, произведен в титулярные советники, и от­
правился в Тавриз. Российским поверенным в делах в Пер­
сии был тогда стат. сов. Мазарович.
Грибоедов знал совершенно немецкий, французский, италь­
янский и английский языки и понимал латинский. В Пер­
сии он стал обучаться по­персидски и в скором времени
не только объяснялся свободно на сем языке, но и понимал
персидских авторов. Поведением своим и характером он снис­
кал себе уважение целой английской миссии в Тавризе и при­
обрел особенную благосклонность наследника престола, прин­
ца Аббаса­Мирзы, который истинно любил Грибоедова и нахо­
дил удовольствие в его беседе. Все отличнейшие сановники
персидские также уважали Грибоедова; он много способство­
1 Неправильно; впервые была поставлена в понедельник 11 февраля 1818
года в бенефис Екат. Семеновой (см. собрание афиш в Центральной биб­
лиотеке Ленинградских академических театров; ср. Арапов П. Летопись
русского театра. 1861. С. 263). (Прим. сост.)
639

вал к поддержанию доброго согласия между Аббас­Мирзою и
правлением нашим в Грузии. Во время пребывания своего в
Персии Грибоедов убедил множество русских, поселившихся в
Персии и вступивших в военную службу, возвратиться на
лоно отечества. Ему поручено было проводить этот отряд в
российские пределы, и Грибоедов неоднократно подвергался
опасности лишиться жизни в сем походе от озлобленных
персиян, которым неприятно было возвращение сих пере­
селенцев. Однако ж это дело нимало не ослабило благоск­
лонности Аббаса­Мирзы, который даже упросил шаха, родите­
ля своего, пожаловать Грибоедову персидский орден Льва
и Солнца 2­й степени. В 1822 г., января 3, он произведен
за отличие в коллежские ассесоры, и в том же году, в мар­
те месяце, получил дозволение носить персидский орден. В
феврале 1822 г. Грибоедов выбыл, по собственному желанию,
из персидской миссии и по высочайшему повелению определен
по дипломатической части к г. главноуправляющему в Гру­
зии, А. П. Ермолову.
Я до сих пор не говорил о достоинстве литературных
опытов Грибоедова и вовсе умолчу о прежних его произведе­
ниях, потому что они меркнут перед бессмертным трудом, его
комедией «Горе от ума», известною в рукописи, в целой
России, всем грамотным людям. Вот каким образом родилась
эта комедия. Будучи в Персии, в 1821 г., Грибоедов мечтал
о Петербурге, о Москве, о своих друзьях, родных, знакомых,
о театре, который он любил страстно, и об артистах. Он
лег спать в киоске, в саду, и видел сон, представивший ему
любезное отечество, со всем, что осталось в нем милого для
сердца. Ему снилось, что он в кругу друзей рассказывает о
плане комедии, будто им написанной, и даже читает некоторые
места из оной. Пробудившись, Грибоедов берет карандаш,
бежит в сад и в ту же ночь начертывает план «Горя от
ума» и сочиняет несколько сцен первого акта. Комедия сия
заняла все его досуги, и он кончил ее в Тифлисе, в 1822 г.
В марте 1823 г. он получил отпуск в Москву и Петер­
бург на 4 месяца. Приехав в Москву, Грибоедов стал посещать
общества и в то же время почувствовал недостатки своей
комедии и начал ее переделывать. Каждый выезд в свет пред­
ставлял ему новые материалы к усовершению своего труда,
и часто случалось, что он, возвратясь поздно домой, писал
целые сцены по ночам, так сказать, в один присест. Таким об­
разом, составилось сие бессмертное творение, отпечаток чув­
ствований, впечатлений и характера незабвенного автора.
Любовь к родине и ко всему похвальному, глубокое презре­
640

ние к нравственному ничтожеству, прикрывающемуся лаком
иноземной образованности, презрение к закоренелым предрас­
судкам и низкому идолопоклонству — вот характер сей коме­
дии, написанной таким разговорным языком, какого поныне не
было в нашей литературе. Первый списанный экземпляр
сей комедии быстро распространился по России, и ныне нет
ни одного малого города, нет дома, где любят словесность,
где б не было списка всей комедии, по несчастью, искажен­
ного переписчиками. Этот удивительный успех — первый при­
мер в России! Комедия «Горе от ума» была напечатана отрыв­
ками в «Русской Талии» и нашла противников в Москве,
где с изумительным постоянством восстают против всего, что
выходит из обыкновенного круга. Есть и в Петербурге укра­
шенные лаврами литераторы, которые не понимают, как может
существовать комедия, в которой, по обыкновению, никто не
женится, где нет пролазов­слуг, шалунов­племянников, старо­
го опекуна, хитрого любовника и нежной любовницы, которой
свадьба предшествует закрытию завесы. Наши письменные
люди, дамы и мужчины, обученные мудрости по курсу Лагарпа,
точно так же рассуждают. Есть добрые и умные люди, которые
увлекаются чуждыми суждениями. Жестокий приговор коме­
дии «Горе от ума», произносимый с завистью, невежеством,
оскорбленным самолюбием и легковерным простодушием, есть
лучшее доказательство ее высокого достоинства. Я не хочу
распространяться в разборе всего произведения Грибоедо­
ва, потому что оно хотя и всем известно, но поныне не напеча­
тано.
Находясь при особе А. П. Ермолова, Грибоедов снискал
его доверенность и родительскую любовь. Грибоедов был так
же привязан к Алексею Петровичу, как к отцу, а не начальни­
ку, был с ним безотлучно, и даже сопутствовал ему в военных
экспедициях. В 1824 г., в мае, Грибоедов получил позволение
отправиться за границу на излечение болезни; но, прибыв
в Петербург, остался там и прожил около года 1 .
Уединенная жизнь в Персии и Грузии совершенно преоб­
разила характер Грибоедова. Он не хотел появляться более
в свете, посвятил себя наукам и, при необыкновенной памяти
и прилежании, приобрел глубокие познания, продолжая изу­
чать то, чему положены были хорошие начала профессором Бу­
ле. Грибоедов, сверх занятий изящною словесностью и поэ­
' В это время упросил я его позволить списать с себя портрет собст­
венно для меня. Это единственный портрет его. Зная, что доставим удо­
вольствие многим, я и товарищ мой, Н. И. Греч, вознамерились издать оный.
Знаменитый наш художник, Н. И. Уткин, исполнил наше желание.
21 Ф. Булгарин

641

зиею, трудился беспрестанно над изучением предметов важ­
ных. Правоведение, философия, история, политические
и финансовые науки составляли его всегдашнее упражнение.
Он читал не для препровождения времени, но для того,
чтобы научаться, и умел из всего извлекать полезное для
ума и сердца. Изъясняясь приятно и правильно на всех язы­
ках, он отлично хорошо говорил по­русски, достоинство весьма
редкое между образованными русскими. Красноречие его,
всегда пламенное, было убедительно, потому что основыва­
лось на здравом смысле и глубокой учености. Трудно было не
согласиться с ним в мнении. Он имел особенный дар, как все
необыкновенные люди, убеждать и привлекать сердца. Знать
его было то же, что любить. Более всего привязывало к
нему его непритворное добродушие, которое, при необыкно­
венном уме, действовало на сердца, как теплота на природу.
От того­то, во время пребывания своего в Петербурге, Гри­
боедов, почувствовав ничтожность светских связей, подружил­
ся с литераторами и любителями наук и словесности, снис­
кал их привязанность и уважение и жил только в литератур­
ном кругу. Грибоедова не умели ценить в свете, не умели
ценить его и некоторые литераторы, которые думают возвы­
ситься тем, что выходят из природного своего круга и в прием­
ных и гостиных ищут награды за свои труды, в благо­
склонности людей, не постигающих другого достоинства в
человеке, кроме связей, богатства и почестей. Грибоедов был
выше всех этих мелочей: они казались ему смешными и
жалкими, столько же, как и люди, забывающие для них предо­
пределение таланта. Он купил познание света опытностью;
чтил и уважал звание и почести в людях заслуженных и
достойных и никогда не склонял чела перед временными
любимцами фортуны или счастливыми пронырами. Разумеет­
ся, что с этими чувствами Грибоедов долженствовал иметь
врагов. Он имел их, не сделав никому ни малейшего зла,
но единственно за то, что был выше других умом и душою. За
это самое Сократ испил цикуту.
Грибоедов написал в это время прекрасное стихотворение
на балет «Руслан и Людмила», напечатанное в «Сыне Отече­
ства», и перевел пролог к Гетеву «Фаусту», напечатанный в
альманахе «Полярная Звезда». Он отказался от намерения
ехать за границу и решился возвратиться в Грузию, побы­
вав в Южной России и в Крыму. Он любил величественную
природу Грузии. Возвратясь туда, он был в экспедиции с гене­
ралом Вельяминовым против горских народов, в 1825 г., и в
виду вершин Кавказа и неприятельского стана написал пре­
642

лестное стихотворение «Хищники на Чегеме», напечатанное в
«Северной пчеле» 1 .
Происшествия, опечалившие Россию в конце 1825 года,
потребовали присутствия его в Петербурге. Не знали Грибое­
дова и узнали его. Благородный образ мыслей, откровенность
и чистота всех дел его и помыслов снискали ему милостивое
внимание правосудного и великодушного монарха. Грибоедов
имел счастье представляться государю императору и с этой
минуты душою полюбил августейшего монарха, как государя и
как человека. При отправлении на службу, по собственному
его желанию, обратно в Грузию, Грибоедов всемилостивейше
награжден чином надворного советника, 8 июня 1826 г.
В это время он жил со мною, на даче, в уединенном
домике на Выборгской стороне, видался только с близкими
людьми, проводил время в чтении, в дружеской беседе, в
прогулках и занимался музыкою. Все изящное имело доступ
к душе Грибоедова, он страстно любил музыку, будучи сам
искусен в игре на фортепиано. Фантазии его и импровиза­
ции отзывались глубоким чувством меланхолии.
Часто он бывал недоволен собою, говоря, что чувствует, как
мало сделал для словесности. «Время летит, любезный друг, —
говорил он. — В душе моей горит пламя, в голове рождаются
мысли, а между тем я не могу приняться за дело, ибо науки
идут вперед, а я не успеваю даже учиться, не только работать.
Но я должен что­нибудь сделать... сделаю!» Вот как думал
Грибоедов. Он не мог без сожаления вспоминать о том, что
некоторые наши писатели, особенно поэты, думают, что им
должно следовать одному вдохновению и ничему не учиться.
Грибоедов указывал на Байрона, Гете, Шиллера, которые от
того именно вознеслись выше своих совместников, что гений
их равнялся их учености. Грибоедов судил здраво, бесприст­
растно и с особенным жаром. У него навертывались слезы,
когда он говорил о бесплодной почве нашей словесности.
«Жизнь народа, как жизнь человека, есть деятельность умст­
венная и физическая»,— говорил Грибоедов. «Словесность —
мысль народа об изящном. Греки, римляне, евреи не погибли
от того, что оставили по себе словесность, а мы... мы не пи­
шем, а только переписываем! Какой результат наших литера­
турных трудов по истечении года, столетия? Что мы сделали
1 Поводом к написанию этого стихотворения явились действия «хищни­
ческих племен» — кабардинцев и черкесов, которые в числе до 2000 чело­
век на рассвете 29 сентября напали на станицу Солдатскую и разгромили
ее.— Автограф, с которого стихотворение печаталось в «Северной пчеле»,
в семидесятых годах был найден в Карловском архиве Булгарина и целиком
опубликован в «Русской Старине» (1874. №6. С. 279—281). (Прим. сост.)
21*

643

и что могли бы сделать!..» Рассуждая о сих предметах, Гри­
боедов становился грустен, угрюм, брал шляпу и уходил один
гулять в поле или в рощу.
Мне не случалось в жизни ни в одном народе видеть
человека, который бы так пламенно, так страстно любил свое
отечество, как Грибоедов любил Россию. Он в полном значении
обожал ее. Каждый благородный подвиг, каждое высокое
чувство, каждая мысль в русском приводила его в восторг.
Если бы знали враги его, раздиравшие его литературную славу,
как он радовался, находя в них хорошее! Грибоедов, зная
столько иностранных языков, любил читать русские книги,
особенно переводы (даже самые плохие) великих писателей.
Когда я изъявил ему мое удивление на этот счет, он отвечал:
«Мне любопытно знать, как изъяснены высокие мысли и
наставления мудрецов, и может ли понимать их класс народа,
не знающий иностранных языков? Это археологические и
этнографические изыскания, любезный друг»,— прибавил он с
улыбкою. Грибоедов чрезвычайно любил простой русский
народ и находил особенное удовольствие в обществе об­
разованных молодых людей, не испорченных еще искатель­
ством и светскими приличиями. Он находил особенное нас­
лаждение в посещениях храмов Божьих. Кроме христианского
долга, он привлекаем был туда особенным чувством пат­
риотизма. «Любезный друг! — говорил он мне. — Только в хра­
мах Божьих собираются русские люди; думают и молятся
по­русски. В русской церкви, я в отечестве, в России! Меня
приводит в умиление мысль, что те же молитвы читаны
были при Владимире, Димитрии Донском, Мономахе, Яросла­
ве, в Киеве, Новгороде, Москве; что то же пение трогало их
сердца, те же чувства одушевляли набожные души. Мы русские
только в церкви, — а я хочу быть русским!..»
Но эта любовь к отечеству не заставляла его ненави­
деть чужеземцев, подобно тем грубым невеждам, которые
почитают врагом каждого, кто не родился на берегах Волги
или Оки. Напротив того, Грибоедов радовался, когда чуже­
земец посвящал свои таланты на пользу России, и был приз­
нателен к каждому, оказавшему услуги его отечеству. Разу­
меется само по себе, что Грибоедов не почитал чужезем­
цами жителей областей, присоединенных к России оружием
или трактатами. Такая мысль не может родиться в голове об­
разованного человека. Но как всякий человек имеет свой осо­
бенный образ мыслей, то он любил более славянские поколе­
ния и желал, чтобы из двух человек одинакового достоин­
ства соплеменник предпочитаем был иноплеменнику. Грибое­
644

дов вообще не любил разделения между славянскими пле­
менами и почитал их одною семьею. Ему нравилась мысль
моя: что все славянские поколения родные сестры, из ко­
торых одна замужем за единоплеменником, другая — за нем­
цем, третья — за турком, но это не должно препятствовать
родственной любви и согласию.
Приехав в Грузию при начале войны с Персией, Грибоедов
находился при особе графа Паскевича­Эриванского, своего
родственника, любившего его, как родного брата. Деятельность
графа и пламенное желание быть полезным тому краю обра­
довали Грибоедова и заставили его трудиться. Я намерен
сообщить здесь отрывки из нескольких его писем, в которых
изображается характер и душа Грибоедова лучше, нежели в
чужом описании. Вот что он писал ко мне из Тифлиса,
от 16 апреля 1827:
«Любезный друг, Фаддей Венедиктович! Прежде всего
просьба, чтобы не забыть, а потом уже не благодарность за
дружеское твое внимание к скитальцу в восточных краях.
Пришли мне, пожалуйста, статистическое описание, самое под­
робнейшее, сделанное по лучшей, новейшей системе, какого­
нибудь округа Южной Франции, или Германии, или Италии
(а именно, Тосканской области, коли есть, как края наиболее
возделанного и благоустроенного), на каком хочешь языке, и
адресуй в канцелярию главноуправляющего, на мое имя.
Очень меня обяжешь. Я бы извлек из этого таблицу не
столь многосложную, но по крайней мере порядочную, которую
бы разослал к нашим окружным начальникам, с кадрами,
которые им надлежит наполнить'.
...При Алексее Петровиче у меня много досуга бы­
ло, и если я немного наслужил, так вдоволь начитался.
Авось теперь, с божиею помощию, употреблю это в пользу. —
Стихов Жандра в первом номере я нигде не мог отыскать;
ты не прислал мне; а другие — «К Музе» я, еще не зная чьи
они, читал здесь вслух у Ховена и уверен был, что это
произведение человека с большим дарованием. Я надеюсь, что
воротясь из похода, как­нибудь его сюда выпишу. Не могу до­
вольно я отблагодарить тебя за прежнее твое письмо и за при­
сылку журналов. Желал бы иметь целого Годунова2... В
первой сцене Бориса мне нравится Пимен­старец... Не ожидай
от меня стихов; горцы, персияне, турки, дела управления, ог­
1 Пропущена фраза: «А то с этим невежественным чиновным народом
век ничего не узнаешь, и сами они ничего знать не будут». (Прим. сост.)
2 Трагедия «Борис Годунов», соч. А. С. Пушкина, находящаяся в руко­
писи. (Прим. сост.)
645

ромная переписка нынешнего моего начальника поглощают все
мое внимание. Не надолго, разумеется: кончится кампания,
и я откланяюсь. В обыкновенные времена никуда не гожусь:
и не моя вина: люди мелки, дела их глупы, душа черст­
веет, рассудок затмевается, и нравственность гибнет без поль­
зы ближнему. Я рожден для другого поприща... I глава
твоей «Сиротки» 1 так с натуры списана, что (прости, душа
моя) невольно подумаешь, что ты сам когда­нибудь валялся с
кудлашкой. Тьфу пропасть! Как это смешно, и жалко, и
справедливо2... Многие просят, чтобы ты непременно продол­
жал и окончил эту повесть».
Наконец, началась война. Грибоедов был безотлучно при
графе Паскевиче­Эриванском, охотно переносил труды воен­
ные и не прятался от опасностей. Он прослужил кампанию,
как отличный гражданский чиновник и как храбрый воин3 . По
представлению графа, он награжден был за отличие чином
коллежского советника, в декабре 1827 г. Он был послан
в лагерь Аббаса­Мирзы для переговоров о мире и имел с ним
занимательные сношения. При заключении Туркманчайского
трактата, Грибоедов трудился беспрерывно и оказал важные
услуги. В награду за сие, он избран был графом Паске­
вичем­Эриванским поднести мирный трактат государю импе­
ратору.
В Петербурге получено было прежде известие, что Грибое­
дов отправился с трактатом в Петербург. Дурная дорога вос­
препятствовала ему прибыть в срочное время для курьер­
ской езды. С нетерпением ожидали его. Не могу без уми­
ления вспомнить о той радостной минуте, в которую я встретил
его. По какому­то инстинкту, я несколько дней сряду ходил
в заездный дом Демута и ожидал моего друга. Наконец, 14
' В романе «Иван Выжигин». Тогда я сочинял сей роман и напечатал
1 главу в «Сыне Отечества».
Булгариным пропущена фраза, характеризующая круг его читателей:
«Я несколько раз заставал моего Александра, когда он это читал вслух своим
приятелям». (Прим. сост.)
3 Вот черта, характеризующая Грибоедова. В последнюю Персидскую
войну он проезжал верхом, вместе с князем Италийским, графом Суворовым­
Рымникским, внуком великого, под выстрелами неприятельских орудий. Яд­
ро оконтузило лошадь кн. Суворова, и она в испуге поднялась на дыбы. Гри­
боедов, любя князя и думая в первую минуту, что он ранен, пришел в не­
которое смущение. Полагая, что страх вкрался в его душу, он решился нака­
зать себя. При первом представившемся случае сел на батарею и выдержал,
не сходя с места, 124 неприятельских выстрела, чтобы освоиться с ядрами,
как он говорил.
646

марта, около полудня подъехала кибитка, и я принял его в
мои объятия... Мы плакали, как дети, от радости!.. 1
Государь император наградил по­царски Грибоедова: по­
жаловал ему чин статского советника, орден св. Анны 2­й сте­
пени с алмазами, медаль за Персидскую войну и 4000 червон­
ных2. В апреле сего же 1828 г. мудрый монарх наш
благоволил назначить его полномочным министром при дворе
персидском.
Все предвещало счастливый успех. Грибоедов знал персид­
ский язык, страну, нравы и обычаи, характер двора и главней­
ших сановников. Грибоедов вовсе не предугадывал о сем
блестящем назначении и намеревался выйти в отставку, посвя­
тить себя совершенно наукам и словесности и поселиться
со мною, по крайней мере на некоторое время, возле ученого
Дерпта, в моем тихом убежище . Мы утешались этой
мыслью, делали планы, как будем провожать время, как будем
ездить в гости в Москву, в Петербург, в деревню к С. Н. Беги­
чеву и проч. Повинуясь воле государя и желая служить ему
усердно, Грибоедов отсрочил свое намерение жить для науки и
словесности, но не отказался от них совершенно. Пламенея
ревностию к службе, он, однако же, с мрачным предчув­
ствием вспоминал о Персии и предсказывал, что не возвратится
оттуда, что там должен окончить жизнь, в отдалении от
милых сердцу, и часто повторял: «Там моя могила! Чувст­
вую, что не увижу более России!..»
Из прощального письма в деревню, к жене моей, которую
он любил как сестру, можно видеть его предчувствия и на­
дежды.
«Прощайте, милый друг, прощайте! Расстаюсь с вами на
1 В прибавлении к № 32 «Северной пчелы» на 1828 год, выпущенном
15 марта, Булгарин напечатал заметку о приезде Грибоедова. (Прим. сост.)
2 Любопытные дополнения к этим строкам имеются в письме Бул­
гарина к шефу жандармов А. X. Бенкендорфу, сохранившемся в черновой ко­
пии в архиве Ф. В. в Карлове близ Дерпта: «Когда Грибоедов приехал в
Петербург с Туркманчайским трактатом и получил от щедрот государя
императора 4000 червонных, то тотчас же отдал мне деньги на сохра­
нение. Князь (В. Ф.) Одоевский (служащий в иностранной цензуре), пришед
в квартиру Грибоедова, удивился, застав меня считающего деньги хозяина
квартиры. Я посоветовал другу моему составить капиталец, и он отдал мне
36000 рублей для сохранения. Между тем, прежде нежели разменяли червон­
цы и положили деньги в ломбард, Грибоедов имел нужду одеться, жить и
уплатить кое­какие должки, взял у меня 5000 рублей с тем, чтобы возвратить
при получении жалования до отъезда в Москву или после. Не надеясь да­
же быть посланником, он хотел ехать на лето со мною в деревню мою».
См.: П и к с а н о в Н. К. Столкновение Булгарина с матерью Грибоедова //
Русская старина. 1905. № 12. С. 710—711.
3 В имении Булгарина, Карлове. (Прим. сост.)
647

три года, а может быть — навсегда! О боже! неужели я дол­
жен навсегда остаться в стране, чуждой моим чувствова­
ниям! Я еще не теряю надежды укрыться в вашем Кар­
лове, от всего, что тяготит меня в жизни! Но когда? Еще
далеко до этого! В ожидании, прощайте, и будьте счастли­
вы. С. П. Б. 5 июня 1828 г. 1 ».
Во время военных и дипломатических занятий Грибоедов,
в часы досуга, уносился душою в мир фантазий. В послед­
нее пребывание свое в Грузии он сочинил план романти­
ческой трагедии и несколько сцен вольными стихами с риф­
мами. Трагедию назвал он «Грузинская ночь»; почерпнул
предмет оной из народных преданий и основал на харак­
тере и нравах грузин. Вот содержание: один грузинский
князь за выкуп любимого коня отдал другому князю отрока,
раба своего. Это было делом обыкновенным, и потому князь не
думал о следствиях. Вдруг является мать отрока, бывшая кор­
милица князя, няня дочери его; упрекает его в бесчеловечном
поступке; припоминает службу свою и требует или возврата
сына, или позволения быть рабою одного господина, и угрожа­
ет ему мщением ада. Князь сперва гневается, потом обещает
выкупить сына кормилицы, и, наконец, по княжескому обы­
чаю — забывает обещание. Но мать помнит, что у нее оттор­
жено от сердца детище, и, как азиатка, умышляет жестокую
месть. Она идет в лес, призывает Дели, злых духов Грузии2, и
составляет адский союз на пагубу рода своего господина.
Появляется русский офицер в доме, таинственное существо
по чувствам и образу мыслей. Кормилица заставляет Дели
вселить любовь к офицеру, к питомице своей, дочери
князя. Она уходит с любовником из родительского дома.
Князь жаждет мести, ищет любовников и видит их на вер­
шине горы Св. Давида. Он берет ружье, прицеливается в офи­
' Этим днем и датирована надпись Грибоедова «Горе от ума», остав­
ленной им Булгарину; об этой рукописи Булгарин писал позже: «Грибоедов,
уезжая посланником в Персию, дал мне полное право собственности собст­
венноручною надписью на подлинной комедии и особою формальною бу­
магою»; см.: Письмо Ф. В. Булгарина к Михаилу Александровичу (Дондуко­
ву­Корсакову) из Петербурга от 1 марта 1832 года // Библиографические
Записки. 1859. № 20. Столб. 621.— Исследование Булгаринского списка см.
в книге Н. К. Пиксанова «Творческая история «Горя от ума». М., 1928. (Прим.
сост.)
У Грибоедова — это духи ведьмы Али. В статье Н. Берзенова «О гру­
зинской медицине» имеется следующая характеристика духов Али: «Есть
молитва, в которой гном, известный у грузин под именем Али (буквально —
пламень), обрисован рельефно. По народному поверью, Али — дух жен­
ского пола, и он в особенности преследует родильниц; часто является он им
в образе повивальных бабок, умерщвляет дитя, а родильницу уводит и бросает
648

цера, но Дели несут пулю в сердце его дочери. Еще не свер­
шилось мщения озлобленной кормилицы! Она требует ружья,
чтобы поразить князя, — и убивает своего сына. Бесчеловеч­
ный князь наказан небом за презрение чувств родительских и
познает цену потери детища. Злобная кормилица наказана за
то, что благородное чувство осквернила местью. Они гибнут
в отчаянии. Трагедия, основанная, как выше сказано, на на­
родной грузинской сказке, если б была так окончена, как
начата, составила бы украшение не только одной русской, но
и всей европейской литературы. Грибоедов читал нам на­
изусть отрывки, и самые холодные люди были растроганы
жалобами матери, требующей возврата сына у своего госпо­
дина. Трагедия сия погибла вместе с автором!.. 1
Н. И. Греч, услышав отрывки из этой трагедии и ценя
талант Грибоедова, сказал в его отсутствии: «Грибоедов
только попробовал перо на комедии «Горе от ума». Он
займет такую степень в литературе, до которой еще никто не
приближался у нас: у него, сверх ума и гения творческого,
есть — душа, а без этого нет поэзии!»2
Наконец, Грибоедов поехал к своему назначению, но по об­
стоятельствам не мог отправиться прямо в Персию и должен
был свидеться прежде с графом Паскевичем­Эриванским. От­
рывки из двух писем ко мне покажут, как Грибоедов смотрел
на дела и какими чувствами одушевлялось его русское сердце.
«Ставрополь, 27 июня 1828 г.
Любезнейшая Пчела! Вчера я сюда прибыл с мухами, с
жаром, с пылью! Пустил бы я на свое место какого­
нибудь франта, охотника до почетных назначений, Dandy пе­
тербургского, Bondsstreet, — Невского проспекта, чтобы зас­
в реку... Сказывают, были и теперь будто бы есть неустрашимые люди,
которым удавалось поймать Али и держать ее несколько лет в услужении;
уверяют, что она невольно делается рабой того, кто отрежет у ней косу, а так
как Али часто расчесывает свои волосы на пустынном берегу реки, то это
можно сделать при известных условиях». У Али «зубы словно кабаньи
клыки, а коса во весь рост, и говорит­то она хотя языком человеческим,
но все наоборот, и вся она создана будто наизнанку, и все члены у ней будто
выворотные» — см. «Кавказский календарь» на 1857 г.
Это не совсем так. Отрывки из «Грузинской ночи» сохранились в
«Черновой тетради» Грибоедова, бывшей в руках у Д. А. Смирнова, напеча­
тавшего эти отрывки в своей статье в «Русском слове» (1859. № 5. С. 89 — 95
и 115— 116). В позднейших перепечатках этих воспоминаний Булгарин сде­
лал следующее примечание: «Ныне (в ноябре 1830 года) получил я известие,
что отрывки из сей трагедии и некоторые другие сочинения Грибоедова
уцелели». (Прим. сост.)
2 В «Записках моей жизни» Н. И. Греч, между прочим, пишет о Бул­
гарине: «В моем доме он узнал Бестужевых, Рылеева, Грибоедова, Батенко­
ва, Тургеневых и пр.— цвет умной молодежи». (Прим. сост.)
649

тавить его душою полюбить умеренность в желаниях и неиз­
вестность.
Здесь меня задерживает приготовление конвоя. Как доб­
рый патриот, радуюсь взятию Анапы. С этим известием я
был встречен тотчас при въезде. Нельзя довольно за это
благодарить бога тому, кто дорожит безопасностью здешнего
края. В последнее время закубанцы сделались дерзки, до
сумасбродства, переправились на нашу сторону, овладели нес­
колькими постами, сожгли Незлобную, обременили себя плен­
ными и добычею. Наши пошли к ним наперерез с 1000
конными и с 4­мя орудиями, но не поспели. Пехота стала
действовать отдельно, растянулась длинною цепью тогда, как
донской полковник Родионов предлагал, соединившись, тотчас
напасть на неприятеля, утомленного быстрым переходом.
Горцы расположены были табором в виду, но, заметив несо­
вокупность наших движений, тотчас бросились в шашки, не
дали ни разу выстрелить орудию, бывшему при пехотном
отряде, взяли его и перерубили всех, которые при нем были,
опрокинули его вверх колесами и поспешили против конного
нашего отряда. Родионов удержал их четырьмя орудиями;
потом хотел напасть на них со всеми казаками линейными и
донскими, но, не быв подкреплен, ударил на них только с
горстью донцев своих и заплатил жизнию за великодуш­
ную смелость. Ему шашкою отхватили ногу, потом пулею
прострелили шею: он свалился с лошади и был изрублен.
Однако отпор этот заставил закубанцев бежать от Горячих
Вод, которым они угрожали нападением. Я знал лично Ро­
дионова: жаль его, отличный офицер, исполинского роста и
храбрейший. Тело его привезли на Воды. Посетители сложи­
лись, чтобы сделать ему приличные похороны, и провожали его,
как избавителя, до могилы. Теперь, после падения Анапы,
все переменилось: разбои и грабительства утихли, и тепло­
водцы, как их здесь называют, могут спокойно пить воду и
чай. Генерал Эммануэль отправился в Анапу, чтобы принять
присягу от тамошних князей. На дороге с той стороны Кубани,
толпами к нему выходили навстречу все горские народы с
покорностию и подданством. Опять повторяю, что выгоды от
взятия Анапы неисчислимы... Прощай. Лошади готовы. Коли к
моему приезду гр. Эриванский возьмет Каре, то это немало
послужит в пользу моего посольства. Здесь я уже в его улу­
сах; все меня приветствуют с новым начальником. Говорят,
что он со всеми ласков, добр, внимателен, и бездну добра
делает частного и общего. А у нас чиновники народ добрый!
Прощай, еще раз, любезный друг».
650

Сообщив известие для «Северной Пчелы» о взятии Карса,
Грибоедов приписал следующее: «Ура! Любезнейший друг! мои
желания и предчувствия сбылись. Каре взят штурмом. Читай
реляцию и проповедуй ее всенародно. Это столько чести
приносит войску и генералу, что нельзя русскому сердцу
не прыгать от радости. У нас здесь все от славы с ума
сходят. Верный друг твой А. Г.
Владикавказ, 30 июня 1828 г.»

Грибоедов, будучи в последний раз в Петербурге, открыл­
ся верным друзьям своим, что он любит. Он был как родной
в доме той, которая занимала его сердце, видел ее ребенком
и привык обходиться с нею, как с меньшою сестрою. В Пе­
тербурге он не знал еще, что сделает с собою, но одна мину­
та решила судьбу его. Сообщаю любопытное письмо его ко мне
по сему предмету. Это самый верный отпечаток сердца Гри­
боедова и его самобытного, необыкновенного характера. Чи­
тая это письмо — кажется, видишь его!
«Биваки при Казанче, на турецкой границе, 24 июля
1828 г.
Любезный друг! пишу к тебе под открытым небом, и благо­
дарность водит моим пером: иначе никак бы не принялся за эту
работу, после трудного дневного перехода. Очень, очень знаю,
как дела мои должны тебе докучать. Покупать, заказывать,
отсылать!
Я тебя из Владикавказа уведомил о взятии Карса. С тех пор
прибыл в Тифлис. Чума, которая начала свирепствовать в дей­
ствующем отряде, задержала меня на месте; от графа Паскеви­
ча ни слова, и я пустился к нему наудачу. В душной долине,
где протекают Храм и Алгет', лошади мои стали; далее, под­
нимаясь к Шулаверам, никак нельзя было понудить их ид­
ти в гору. Я в реке ночевал; рассердился, побросал эки­
пажи, воротился в Тифлис, накупил себе верховых и вьючных
лошадей, с тем чтобы тотчас пуститься снова в путь, а с
поста казачьего отправил депешу к графу... Это было 16­го.
В этот день я обедал у старой моей приятельницы А(хвердо­
вой), за столом сидел против Нины Чавчавадзевой, все на
нее глядел, задумался, сердце забилось; не знаю, беспокойство
ли другого рода, по службе, теперь необыкновенно важной,
или что другое, придало мне решительность необычай­
ную: выходя из­за стола, я взял ее за руку и сказал ей:
«Venez avec moi, j'ai guelgue chose avous dire!» Она меня послу­
шалась, как и всегда: верно, думала, что я ее усажу за
1 В публикации «Русской старины»
651

Араке и Алгетла. (Прим. сост.)

фортепиано, — вышло не то. Дом ее матери возле; мы туда
уклонились, вошли в комнату; щеки у меня разгорелись,
дыханье занялось; я не помню, что я начал ей гово­
рить, и все живее и живее; она заплакала, засмеялась...
потом к матушке ее, к бабушке, к ее второй матери Пр.
Н. А(хвердовой); нас благословили...; отправил курьера к ее
отцу, в Эривань, с письмами от нас обоих и от родных.
Между тем вьюки мои и чемоданы изготовились, все вновь
уложено на военную ногу; во вторую ночь я без памяти, от
всего, что со мною случилось, пустился опять в отряд, не
оглядываясь назад. На самой крутизне Безобдала гроза
сильнейшая продержала нас всю ночь: мы промокли до костей.
В Гумрах я нашел, что уже сообщение с главным отрядом
прервано. Граф оставил Карский Пашалык, и в тылу у него
образовались толпы турецких партизанов; в самый день моего
приезда была жаркая стычка, у Басова черноморского полка,
в горах за Арпачаем. Под Гумрами я наткнулся на отрядец
из 2­х рот Козловского, 2­х рот 7­го карабинерного и 100
человек, выздоровевших; все это назначено на усиление глав­
ного корпуса; но не знал, куда идти; я их тотчас взял всех
под команду, 4­х проводников из татар, сам с ними и с
казаками впереди, и вот уже второй день веду их под Ахал­
калаки; всякую минуту ожидаем нападения. Коли в целости
доведу, дай Бог. Мальцев в восхищении: воображает себе,
что он воюет.
В Гумрах же нагнал меня ответ от князя Чавчавадзе­
ва­отца из Эривани: он благословляет меня и Нину и ра­
дуется нашей любви.— Хорошо ли я сделал? Спроси милую
мою В(арвару) С(еменовну) и Андрея 1 . Но не говоря Р(одо­
финикину) 2, он вообразит себе, что любовь заглушит во мне
чувство других моих обязанностей. Вздор. Я буду вдвое ста­
рательнее служить, за себя и за нее».
По возвращении в Тифлис, Грибоедов писал ко мне:
«Строфы XIII, XIV, XV 3 .
Промежуток I — 1/2 месяца.
Дорогой мой Фаддей! Я по возвращении из действующего
В. С. Миклашевич и А. А. Жандр — друзья Грибоедова. (Прим. сост.)
2 К. К. Родофиникин, директор азиатского департамента Министерства
иностранных дел, с которым Грибоедов не ладил, так как расходился с ним во
взглядах на задачи русской политики в Персии. (Прим. сост.)
3 Эти строфы и точки поставлены Грибоедовым в шутку, в подражание
модным поэмам.
652

отряда сюда в Тифлис 6­го августа занемог жестокою лихо­
радкою. К 22­му получил облегчение. Нина не отходила от
моей постели, и я на ней женился. Но в самый день свадь­
бы, под венцом уже, опять посетил меня пароксизм, и с
тех пор нет отдыха: я так исхудал, пожелтел и ослабел, что,
думаю, капли крови здоровой во мне не осталось».
Наконец, он отправился с супругою в Тегеран. Мрачные
предчувствия стесняли сердце его более, нежели когда­нибудь,
и он с каждым днем становился все грустнее, как будто знал,
что приближается к гробу. Выписки из письма его к почтенной
даме, которую он любил как мать, к В. С. М(иклашевиче)вой,
дадут полное понятие о том, что происходило в душе его.
«Эчмядзин, 17 сент. 1828 г.
Друг мой, В(арвара) С<еменовна>!' Не пеняйте же на
долгое мое молчание, милый друг; видите ли, в какую для меня
необыкновенную эпоху я его прерываю. Женат, путешествую
с огромным караваном, 1 10 лошадей и мулов, ночуем под шат­
рами, на высотах гор, где холод зимний. Нинуша моя
не жалуется, всем довольна и весела: для перемены бывают
нам блестящие встречи, конница во весь опор несется, пы­
лит, спешивается и поздравляет нас с щастливым прибытием
туда, где бы вовсе быть не хотелось. Ныне нас принял весь
клир монастырский в Эчмядзине, с крестами, иконами и хоруг­
вями, пением, курением; и здесь, под сводами этой древ­
ней обители, первое мое помышление об вас и Андрее. Помири­
тесь с моей ленью.
Как все это случилось! Где я, что и с кем!..2 Но мне
простительно ли, после стольких опытов, стольких размыш­
лений, вновь бросаться в новую жизнь, предаваться на произ­
вол случайностей и все далее от успокоения души и рас­
судка! А независимость, которой я такой был страстный лю­
битель? Исчезла, может быть, навсегда, и как ни мило и уте­
шительно делить вес с прекрасным, воздушным созданием, но
это теперь так светло и отрадно, а впереди так темно,
неопределенно!! Всегда ли так будет!! Бросьте вашего Трапё­
ра и Куперову Ргаіге, мой роман живой у вас перед гла­
зами и во сто крат занимательнее: главное в нем лицо, друг ваш,
неизменный в своих чувствах, но в быту, в роде жизни, в
1 Пропущена фраза: «Жена моя по обыкновению смотрит мне в глаза,
мешает писать, знает, что пишу к женщине, и ревнует». (Прим. сост.)
2 Пропущена фраза: «Будем век жить, не умрем никогда». Слышите? Это
жена мне сейчас сказала ни к чему, доказательство, что ей шестнадцатый
год». (Прим. сост.)
653

различных похождениях, непохожий на себя прежнего, на
прошлогоднего, на вчерашнего даже; с каждою луною со мной
сбывается что­нибудь, о чем не думал, не гадал».
«Табриз, 3 декабря.
Как я себя виню, что не послал вам написанных строчек три
месяца назад! Вы бы не сердились на меня, а теперь, верно,
разлюбили, и правы. Не хочу оправдываться. Андрей! Ты помо­
ги мне умилостивить нашего общего друга. Хорошо, что вы
меня насквозь знаете, и не много надобно слов, чтобы
согреть в вас те же чувства, ту же любовь, которые от вас,
моих милых, неясных друзей, я испытывал в течение стольких
лет — и как нежно и как бескорыстно! Верно, сами догадае­
тесь, неоценная В(арвара) С(еменовна), что я пишу к вам
не в обыкновенном положении души. Слезы градом льются...
Неужели я для того рожден, чтобы всегда заслуживать
справедливые упреки за холодность (и мнимую притом), за
невнимание, за эгоизм от тех, за которых бы охотно жизнь
отдал. Александр наш что должен обо мне думать! 1 И это крот­
кое, тихое создание, которое теперь отдалось мне на всю мою
волю, без ропота разделяет мою участь2 и страдает самою
мучительною беременностию: кто знает, может быть, я и ее ос­
тавлю, сперва по необходимости, по так называемым делам,
на короткое время, но после время продлится, обстоятельства
завлекут, забудусь, не стану писать; что проку, что чувства
мои неизменны, когда видимые поступки тому противоречат?
Кто поверит!..»
Сбылись предчувствия Грибоедова: он погиб жертвою на­
родного неистовства в Тегеране. Не имея официальных извес­
тий о сем ужасном происшествии, я не могу писать об
этом. Знаю только, что вражда возникла за армян, русских
подданных, которые укрывались в доме посланника. Не только
русские, но и добрые персияне, знавшие Грибоедова, сожале­
ют о нем. Целая Грузия оплакивает Грибоедова 3.
Известие о смерти Грибоедова привезено в С.­Петербург
14 марта 1829 г., того же самого числа, ровно через год, когда
он приехал с трактатом Туркманчайским!
' Декабрист А. И. Одоевский, за которого Грибоедов безрезультатно
хлопотал перед Паскевичем; см.: ПиксановН. К. К характеристике Гри­
боедова. Поэт и ссыльные декабристы // Русские ведомости. 1911. № 263.
(Прим. сост.)
2 В письме: «ссылку». (Прим. сост.)
3 В следующей книжке сообщу описание похорон его, доставленное мне
из Тифлиса: читатели увидят, как целая страна любила и уважала Грибое­
дова. Сон. (Это анонимное «Описание последнего долга, отданного Грибое­
дову в Тифлисе», принадлежащее перу В. Н. Григорьева; см. ниже).
654

Раны сердца моего растворились'... я не могу писать более...
писал только для друзей, для знавших Грибоедова, в надеж­
де, что все добрые, чувствительные люди извинят несвяз­
ность, сбивчивость этой статьи. Я был сам не свой! Мог ли
я думать о холодных людях?
КАК ЛЮДИ ДРУЖАТСЯ
(Справедливый рассказ)

Мы уже до того дожили на белом свете, что философы и
моралисты усомнились в существовании дружбы, а поэты и ро­
манисты загнали ее в книги и так изуродовали ее, что кто не
видал ее в глаза, тот никоим образом ее не узнает. В самом
деле, неужели можно назвать священным именем дружбы эти
связи, основанные на мелких расчетах самолюбия, эгоизма или
взаимных выгод? Мы видим людей, которые живут двадцать,
тридцать лет в добром согласии, действуют заодно, никогда
не ссорятся, доверяют один другому, и говорим, вот истин­
ные друзья. Таких друзей много. Есть люди, которые входят
в тесный союз, с тем чтобы ненавидеть третьего и вредить
ему. И этот союз называют в свете дружбою! Есть сто раз­
личных родов подобной дружбы, и вы от подобных друзей
услышите повторение избитых речений: «Чтобы узнать чело­
века, надобно съесть с ним две бочки соли». Испытанные
друзья! Другой вам скажет: «Деньги оселок дружбы, а мы
уже не один миллион разделили согласно». О, нежные друзья!
«Я и дети мои обязаны другу моему местами и наградами. Он
воспользовался милостью своего покровителя и облагодетель­
ствовал нас». Тут нет уже дружбы. Дружба не вмешивается ни
в дела, ни в расчеты. Да что ж такое дружба? Право, не умею
истолковать. Нет никакого сомнения в том, что все мы, т. е. лю­
1 Излишняя и порой казавшаяся неискренней чувствительность Булга­
рина в его эпоху вызывала иронические замечания в рецензиях. Вот, например,
отрывок из рецензии «Северного Меркурия», подписанной буквой Ф.
(М. А. Бестужева­Рюмина) на отдельный оттиск воспоминаний Булга­
рина: «Многие невольно могут подумать, что начало и конец этой статьи
переделаны автором в прозу из элегии какого­нибудь слезливого романтика,
уволенной Ф(аддеем) В(енедиктовичем) от помещения в «Сыне Отечества».
Излишняя плаксивость приторна в стихах, а еще более в прозе. Зачем бы,
кажется, во вступлении в статью предварять Фад. Вен. своих читателей, что
он при воспоминании о Грибоедове всегда плачет; а при заключении
статьи своей упоминать, что раны сердца его растворилис ь?..
Наставленные в сих местах точки слились с пера почтенного автора как бы
взамен слезинок его». См.: Северный Меркурий. 1830. № 62. 23 мая. С. 245—
247. (Прим. сост.)
655

ди, чрезвычайно любим себя и ужасно нравимся самим себе.
Дружба есть волшебство, чародейство. Посредством непости­
жимого очарования дружба представляет нам вас самих в дру­
гом лице и вы привязываетесь к этому лицу, как к самому
себе: вот вам и дружба. Друг ваш не похож на вас, ни
лицом, ни нравом, нет нужды. В вас самих лета и болезнь из­
меняют лицо, вы сами не всегда одинакового нрава. Но
главное: чувствования и образ мыслей у вас и друга одни и
те же. Вот где моральное тождество мыслей и сходство. Вы
скажете: мало ли людей с одним образом мыслей и с одними
чувствованиями; неужели все это друзья? Дело в том, что эти
чувствования и мысли не стоят гроша. Дружба не принимает
чувствований и мыслей на вес, на меру и по тарифу. Истинные
друзья могут ссориться между собою, гневаться один на дру­
гого, даже бранить друг друга, точно так же, как мы бываем
недовольны собою, гневаемся на себя и сознаемся в своих
ошибках. Сказать о друге: он не способен ни к чему дурному, а
в этом случае поступил неблагоразумно, есть то же, что ска­
зать: сознаюсь, что я поступил неосторожно. Вы будете
ссориться, гневаться и будете душевно любить друг друга...
Это настоящая дружба, а дружба есть точь­в­точь любовь.
Истинной любви нет без дружбы, а дружбы — без любви.
Но как люди дружатся? Уже верно не за шампанским, не
за красным сукном, не в беседах и не вследствие долговремен­
ного испытания. Сошлись, увиделись и полюбили друг друга
навеки... За что? А бог знает... так... ни за что. Ему что­то во
мне понравилось; мне нравится в нем все, голос, приемы, дви­
жения, мысли, чувства, образ изъяснения. Наконец, чем долее
мы узнаем друг друга, тем более привязываемся, и все­таки не
зная за что. Если он имеет сатирический дух, то даже за­
мечает мои смешные стороны и хохочет. На другого я бы гне­
вался, а с ним хохочу сам над собою, подшучиваю над ним...
то есть: мы думаем и чувствуем вслух, разделяем все, не думая
о разделе, доверяем вполне друг другу, не помышляя о доверен­
ности и недоверчивости, а все это потому, что в нем я вижу
себя и притом в лучшем виде. Я уверен даже, что он лучше
меня, т. е. это я в праздничном наряде.
Я вам расскажу, как я подружился...
Я жил в Варшаве, на Свентоюрской улице, в небольшом ка­
менном доме на улицу, принадлежавшем в то время почтен­
ному старику немцу, Г. Каминскому, который каждый празд­
ник присылал мне цветов из своего садика и удивлялся, что
я предпочитаю прогулки в поле и в лесу на Белянах, на Воле
и т. п. спокойному наслаждению видом цветов и зелени из
656

его беседки. В один день, когда тучи угрожали дождем, я,
вместо обыкновенной прогулки за город, пошел в ближайший
публичный сад, называемый садом Красинского. Это было
в 8 часов утра. Прогуливающихся не было вовсе. Обошед
несколько раз весь сад, я сел отдохнуть на скамье. На другом
конце сидел молодой человек, в гусарском долмане, с унтер­
офицерскими галунами. Он был бледен, как труп. На лице его
изображались яркими чертами недуг телесный и скорбь душев­
ная. Взор его был полупомеркший. Но лицо его сохраняло ос­
татки красоты необыкновенной. Черты его имели правильную
азиатскую форму; черные волосы вились в кудри, и в физио­
номии отражались ум и добродушие. Ему было около двад­
цати лет. Пушок едва твердел на усах. Взглянув на него
несколько раз, я не мог отвести от него взоров моих. Сер­
дце мое сжималось, смотря на его страдание. И я так же,
почти в детских летах, ходил в уланской куртке, по свету, за
тридевять земель в тридесятое царство. Я знал, что такое
чужая сторона, чужие люди. Кому призреть больного юношу
на чужбине. У него, быть может, есть мать, есть сестра, которые
бы пеклись о нем, если б недуг посетил его под родительским
кровом... А здесь госпиталь... Бедный юноша. Мне стало
жалко, и я заговорил с ним.
Я узнал, что он родом из самой Москвы, где имеет ро­
дителей, и что он определился в И(ркутский) гусарский полк
юнкером, в 1812 году, но не попал в действующую армию и
теперь находится в резервном кавалерийском корпусе под на­
чальством генерала Кологривова. Этот гусарский полк стоял,
не помню, возле Ковно или Бреста (теперь этому минуло
20 лет) '. Юнкер отпросился для излечения в Варшаву, надеясь
найти здесь одного майора, знакомого с его родителями, и
занять у него денег, пока пришлют ему из дому. По несчастью,
майор выехал из Варшавы, а между тем болезнь усилива­
лась, итак, бедный юнкер решился идти в госпиталь. Я
предложил ему мою квартиру и, водясь дружески с медиками
от самой молодости (потому что между ними всегда более
образованных людей), обещал ему доставить хорошего док­
тора. «Но у меня вовсе нет денег», — сказал юнкер. «А на что
вам они», — отвечал я. «Доктор мне приятель, да и притом он
и без того не взял бы ни копейки, ни миллиона с бедного
воина. Лекарство даст нам каждый аптекарь, а на прочее... Бог
даст! Пойдемте со мною. Я живу близехонько». Он пожал мою
руку, со слезами на глазах, и мы отправились.
' Иркутский гусарский полк под командой генерала Кологривова нахо­
дился в Брест­Литовске летом 1814 года. (Прим. сост.)
657

Я велел моему слуге принести с постоялого двора че­
модан моего больного приятеля, сладил ему походную постель,
поместил в моей спальне, а сам перенесся в так назы­
ваемую гостиную, призвал доктора, и дело пошло на лад. Ку­
харка моего хозяина стряпала для больного суп и бульон;
я с моим слугою (честным и израненным отставным уланом)
ухаживал за больным. С первого дня переселения ко мне
юноша лег в постель и три месяца не вставал. Усилия ме­
дицины были бесполезны. Открылась жестокая чахотка, и он
умер...
В течение трех месяцев я часто беседовал с ним. Он был
чрезвычайно образован, начитан, имел удивительную память
и был пристрастен к словесности, к поэзии, любил все
высокое, благородное. Рассказывая мне о Москве, о своей
жизни, он с восторгом говорил об одном молодом офи­
цере своего полка, которого он знал в Москве, еще будучи в
пансионе. Из дружбы к этому офицеру он пошел в воен­
ную службу и ему обязан был всем своим образованием,
любовью к изящному, высокому, к поэзии природы. Мой
жилец писал несколько раз к этому офицеру и однажды по­
лучил от него письмо, в котором он уведомлял его, что прие­
дет к нему в Варшаву. Больной прижимал это письмо к
устам, плакал от радости... Я удивлялся этой необыкновенной
привязанности и утешался. Моему сердцу было теплее.
Наконец, протекло лет шесть; я уже был в Петербурге и
занимался словесностью, издавал «Северный архив». Однажды
прихожу к другу и товарищу моему, Н. И.Г(речу) и нахожу
у него незнакомого человека. Добродушный хозяин познако­
мил нас по­своему, т. е. таким образом, что мы знали, с первой
минуты, как обойтись друг с другом. Мой новый знакомец
был тогда не тот человек, каким он сделался после. Но
бессмертие уже было в его портфеле. Услышав первый раз его
фамилию, мне показалось, будто где­то и когда­то я слышал об
ней, но не мог вспомнить. Мы стали разговаривать, и в пер­
вую четверть часа стали называть друг друга ты 1 , не зная са­
ми и не постигая, каким образом мы дошли до этой фамиль­
ярности. Ничего не помню, а помню только, что мы несколько
раз пожимали друг другу руки и обнимались. Я просто
влюбился в моего нового знакомца... Это был Грибоедов.
Жесточайшие мои противники литературные были
старые приятели, родственники или даже питомцы Грибоедова.
Он даже хотел помирить меня с одним из них, воображая,
1 Свидетель Н. И. Г(реч). С ним мы сошлись почти так же. В пер­
вую четверть часа подружились, и вот этому уже прошло семнадцать лет.
658

что у этого человека душа Грибоедова... он ошибся. Все, что
окружало Грибоедова, говорило ему противу меня, потому
что я тогда занимался литературной критикой, я говорил рез­
кие истины. За дружбу со мной Грибоедов приобрел даже
литературных врагов; он хохотал и говорил только: хороши
ребята! Грибоедова просили, чтобы он развязался со мною...
Он улыбался и сидел у меня по восьми часов сряду. Призна­
юсь, что зато и я никогда не любил никого в мире больше
Грибоедова, потому что не в состоянии любить более, почи­
тая это невозможностью. Право, не знаю, люблю ли я более
детей моих... Я люблю их как Грибоедова, а Грибоедова лю­
бил как детей моих, как все, что есть святого и драгоцен­
ного в мире. Душа его была рай, ум — солнце.
Когда он отправлялся последний раз в Персию, я сказал
ему накануне: «Ты пойдешь высоко; я навсегда останусь
там, что теперь, т. е. ничем, в полном смысле Пироновой
эпитафии'. Мои противники мучат тебя...» Он быстро взгля­
нул на меня, схватил за руку и сказал: «Ничто в мире не
разлучит нас. Помнишь ли Геннис... которого ты призрел в
Варшаве. Он писал ко мне о тебе2... Я давно искал тебя...
Наша дружба не провалится: она имеет основание». Это соб­
ственные слова незабвенного. Ах, как малы перед ним его со­
перники! Он весь жил для добра и добром.
Итак, офицер, о котором говорил с восторгом мой больной
жилец, к которому он писал, был Грибоедов...
Как люди дружатся? Очень скоро, но прочно, когда есть
основание.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРИЗРАКИ
Прямой талант в других я вечно уважат
И лишь нелепостей был искренний гонитель.
Я не щадил невежд и скаредных писцов;
Что делать? И теперь я всем сказать готов:
Фирс — добрый человек, но глупый сочинитель.
В. Пушкин

Архип Фаддеевич, большой охотник до наблюде­
ний', просил меня однажды, чтобы я показал ему нескольких
1 Perron the fut rien, etc.
2 Это письмо в печати неизвестно. (Прим. сост.)
Сочинитель этой статьи излишним почитает предуведомлять своих чи­
тателей, что в ней нет никаких личностей, что имена и разговор выдуманы и на
самом деле никогда не существовали. Многие молодые люди, написав не­
сколько куплетов по инстинкту, превозносимые в кругу друзей и знакомых,
659

из числа поэтов подражателей, которых бессмыслице он часто
удивлялся в разных журналах. Я попросил к себе на вечер
четырех из числа самых отчаянных передразнивателей пер­
воклассных наших писателей, представляющих публике луч­
шие их произведения вывороченными наизнанку. Эти добрые
люди считают себя основателями Новой школы, потому
единственно, что в нелепых своих творениях употребляют
некстати некоторые новые слова и речения, кстати введен­
ные в язык отличными писателями. Архип Фаддеевич весьма
любопытствовал также узнать причину, заставившую молодых
поэтов избрать путь, совершенно противоположный цели поэ­
зии. Он, по добродушию своему, полагал, что это направление
умом есть следствие нового учения или размышления. Чита­
тель увидит, как он обманулся. В наше общество попал не­
чаянно один истинный литератор, г. Талантин, недавно
прибывший в столицу из отдаленных стран, где он находился
по службе; и он­то был причиною разговора, который я здесь
помещаю.
Архип Фаддеевич (обращаясь к истинному литера­
тору). Почему вы перестали писать? Я знаю вашу комедию,
видал ее на театре, читал напечатанную и всегда восхищался
живостью мыслей, плавностью стихов и занимательностью
положений действующих лиц. По роду своему, она, конечно,
не принадлежит к первоклассным характерным комедиям, но
доказывает ваши отличные способности. Я слышал от одного
знатока, что у вас есть другая комедия в рукописи, ко­
торая воскресит у нас на сцене память Фон­Визина. Но
неужели вы в семь лет ничего более не произвели. Скажите
мне, что вы делали?
Талантин. Учился!
Лентяев, Неучинский, Фиялкин, Борькин
(вместе) Ха, ха, ха.
А р х. Ф а д. Что вы здесь находите смешного?
Лентяев. Разве надобно учиться, чтоб быть поэтом?
Талантин. Точно так, как надобно учиться, чтоб быть
музыкантом, скульптором, живописцем. Талант есть способ­
ности души принимать впечатления и живо изображать оные:
осыпаемые похвалами от услужливых журналистов, почитают себя гениями,
от юности бросают науки, всю жизнь проводят в бездействии и, воображая
себя вдохновенными, судят обо всем решительно, пишут совершенный вздор,
без всякой пользы для себя и для отечества. Но что всего хуже, эти так на­
зываемые поэты уловляют других юношей в свои сети, вперяют им лень,
отвращение от науки и полезных занятий. Искоренение сего зла есть цель
сей статьи.
660

предмет, природа, а посредник между талантом и предметом —
наука.
(Все, исключая меня и А р х. Ф а д., смеются.)
Лентяев. Какой вздор! Я вам докажу собою, что науки
вовсе не нужны. Еще в школе друзья мои (из которых теперь
многие уже прославились), уверили меня, что я рожден поэ­
том. Я перестал учиться, начал писать стихи: послания, мело­
дические песни и анакреонтические гимны — и прославился.
Воспеваю гетер, вино, лень, себя и друзей моих. Наслаждаюсь,
пью радость из чаши бытия, чрезвычайно много сплю, провожу
жизнь в совершенном бездействии, и слава друзей моей юнос­
ти, отражаясь на мне и сливаясь с моею, доставила мне
громкое имя русского Горация, Анакреона, Тибулла...
А р х. Ф а д. Позвольте спросить, где и кто величает вас
сими именами?
Лентяев. Кто? Целый мир, все друзья мои поэты!
Где? — Повсюду: я это вам докажу даже из печатного.
Неучинский. Это совершенная правда: о друг мой,
мой Гораций! Впрочем, не думайте, чтобы мы никогда не
заглядывали в книги: мы читали Парни, Ламартина и одну
часть из курса Лагарпова.
Талантин. Подражание Парни и Ламартину — есть
диплом на безвкусие, а познание литературы, почерпнутое из
Лагарпа, возбуждает сожаление. Вы именно учитесь по тому,
что надлежало бы забыть. Если вы хотите учиться у иност­
ранцев, то читайте, по крайней мере, Блера, Бутервека, Шле­
гелей, Сульцера и т. п. Но с того ли должно начинать рус­
скому поэту? От него требуется, во­первых...
Ф и я л к и н (прерывая его) . Конечно, не метафизика,
не политика, не стастистика (о грамматике уже и говорить не­
чего) ; но именно то, что я предлагаю моим читателям и
читательницам в продолжение полвека. Мадригальцы, надписи
к портретам, стишки в альбомы, по случаю подаренного
цветочка, потерянной булавочки, упавшего наперсточка, сло­
мившейся иголочки. Похвалы башмачкам, ленточкам, перчаточ­
кам: одним словом, все нежное, прекрасное, чувствительное!
Б о р ь к и н. Справедливо! Но эта мысль принадлежит
мне. Девять лет тому назад я объявил пред светом, что я
не хочу учиться ни истории, ни политике, ни философии;
не хочу быть ни биографом, ни критиком: не хочу предписы­
вать наставления ни гражданам, ни воинам. Я сказал и
докажу вам это печатным, что я о другом думаю. Одни
женщины меня занимают. Я беспрестанно рассуждаю о их
добродетелях и недостатках, об их вкусе и капризах и
661

посвящаю им перо мое, как украшению государств просвещен­
ных! В награду же я ничего не требую, кроме ласкового
взгляда и улыбки. Вы видите, что я не корыстолюбив.
Я. Улыбка сожаления?
Б о р ь к и н. Одной улыбки, больше ничего!
Ах, я grand быть не желаю,
Я не comte, чинам не рад,
Я огнем d'amour пылаю,
Et d'un coeurje suis богат.
A p x. Ф а д. (говорит на ухо). Воля твоя, но эти люди не
в своем уме.
Я (обращаясь к Боръкину). Но мне кажется, что вы даже
писали трагедии?
Борьки н. Я достиг совершенства во всех родах: писал
трагедии, комедии, драмы, оперы, водевили, оды, послания,
элегии, баллады, песни, эпиграммы, сатиры, издавал журнал, от­
личился в критическом роде. Одним словом, писал все и обо
всем с успехом, со славою. Правда, что едва я взял перо в руки,
как люди, почитающие себя знатоками, во весь голос, не зная
сами к чему и зачем, кричали: худо, ужасно, негодно! Но это
был крик зависти; я не внимал ему и, как видите, неуто­
мимо пишу и буду писать назло всем, до конца моей жизни.
Даже завещание мое написал стихами в 180 листов, где именно
прописано, что дети мои и родственники должны издать в свет
все мои творения, которых у меня, кроме напечатанных,
326 '/г пудов и два фунта.
А р х. Ф а д. О ужас!
Талантин. Литературный потоп!
Неучинский. Браво! ай да наши! На что науки? —
Я в четырнадцать лет бросил ученье, ничего не читал, ничего
не знаю — но славен и велик! Я поэт природы, вдохновения.
В моих гремучих стихах отдаются, как в колокольчике,
любовные стоны, сердечная тоска смертельной скуки, уныние
(когда нет денег) и радость (когда есть деньги), в пирах с
друзьями. Я русский Парни, Ламартин: если не верите, спро­
сите у друга моего Лентяева.
Лентяев. Клянусь Вакхом — правда! Стихи друга мо­
его образцовые — я вам докажу это печатным.
А р х. Ф а д. Хоть я в первый раз имею честь говорить
с вами, но позвольте вам сказать откровенно, что вы заб­
луждаетесь. Вижу причины сего несчастного ослепления.
Это самолюбие, взлелеянное снисхождением умных лю­
дей, бестолковыми или даже ироническими похвалами
друзей и — позвольте досказать — невежеством. Если бы
662

вы чему­нибудь учились, вы бы не так думали и делали.
Ф и я л к и н . Ученость делает человека педантом, желч­
ным, ученость для гения все равно, что узда для коня. Мы
хотим на свободе прыгать в чистом поле между цветочками и
кусточками, пастись в области воображения.
А р х. Ф а д. То есть вы хотите быть лошадками?
Лентяев. Но древние поэты, которых нам беспрестан­
но поставляют в пример и которых слава возросла до такой
степени, что мы, ничему не учившись, знаем их имена, древ­
ние, говорю я, не знали того, что знают наши профессоры, а
писали лучше их.
А р х. Ф а д. Позвольте вам сказать, что вы ошибаетесь.
Древние поэты, которых слава пережила существование омогу­
щественных империй, были просвещеннейшими людьми своего
века. Гомер был в одно время поэт, историк, статистик,
стратег, философ и мифолог. С его поэмою в руках путе­
шественники поверяют ныне местоположения городов, рек,
морей, им упоминаемых, и находят во всем удивительную
точность. В Англии сделано исследование Илиады в ана­
томическом отношении, и доказано, что Гомер, в описании
различных положений тела при борьбе и единоборстве, соблю­
дал величайшую верность. На Гомера ссылаются историки и
географы; из его творения расплодилось многочисленное
племя пиитических произведений, поэм, трагедий и проч.
Виргилий — историк и этнограф в Энеиде, ученый домостро­
итель в Георгиках. Лукан — историк и политик в своей Фар­
салии. Эврипид, Эсхил, Софокл — глубокомысленные фило­
софы, наставники своих сограждан. Одним словом, в бессмерт­
ных творениях древних видна высокая образованность, наука,
возвышенная цель, и потому они навсегда останутся образ­
цами.
Неучинский. А будто у нас нет образцовых сочине­
ний — мои стихи помещены...
А р х. Ф а д. Полно, теперь спор не о словах, но об
вещах.
Лентяев. Но какую же вы находите цель в творениях
Анакреона, Тибулла, Горация, о которых говорят, что они
воспевали только вино и любовь, подобно мне? — Я утверждаю,
что поэзия не должна иметь никакой цели, кроме плавности
в стихах и верного изображения чувствований.
А р х. Ф а д. Вы слышали звон, но не знаете, где он. Вы
берете одно из условий за цель. Анакреон, Гораций и подобные
им поэты имели в предмете отвлечь юношество от разврата,
введенного азиатскою роскошью, и смягчить суровость
663

стоической философии. Они воспевали радости невинных на­
слаждений, любовь и вино, но всегда начинали свои песни
похвалою умеренности. Анакреон и Гораций советуют всегда
примешивать в вино воду. Они равно презирали роскошь и
безнравственность и призывали граждан к веселию после тру­
дов, предпринятых для блага общего. Римляне и греки ве­
селились только за ужином, после работы, а не с утра до вечера.
Они пели за столом радостные гимны в честь Вакха и богини
любви, но не составляли из того ремесла единственного заня­
тия. Что же касается до древних элегий, то это образцы
нежного чувства, душевной доброты, любви возвышенной, фи­
лософии усладительной. Напротив того, ваши элегии, почтен­
ные господа, выбранные по стишку из французских стихо­
творцев, похожи на французскую фарсу «Отчаяние Жок­
риса» (le desespoir de focrisse), или на жалобы мальчика,
поставленного в угол за шалость. Смешно, и только.
Лентяев. Прошу не говорить так решительно о древних
элегиях: это мой конек.
А р х. Ф а д. Разве вы знаете древние языки?
Лентяев. А это на что? — Я все знаю по инстинкту
и понаслышке, и отчасти по переводам на французский язык,
которого хотя я и не понимаю совершенно, но, как говорит­
ся — маракую.
Борьки н. Я некогда писал о древних женщинах, но
нигде не нашел, чтобы древние поэты учились.
А р х. Ф а д. Это может быть потому, что вы этого не
искали, а отчасти и потому, что их биографии недостаточны.
Но их произведения доказывают эту истину. Второе доказа­
тельство, что без наук нельзя быть великим, вы видите из
того, что и новые поэты снискали всемирную славу учением.
Например, все без исключения французские писатели, про­
славившие век Людовика XIV и царствование Людовика XV,
учились в первостепенных коллегиумах. Клопшток, Вилланд,
Гёте, Шиллер, Томас Мур, Лорд Байрон, Кембль, В. Скотт,
Суте (Southey) и проч. кончили полный курс наук в лучших
европейских университетах, и почитались в свое время от­
личнейшими студентами. Науки открывают поэтам новый
мир, разрывают цепи воображения, которое у неучей всегда
останется в тесных пределах, или, говоря вашим анакреонти­
ческим языком, будешь всегда закупоренным в бутылке.
Неучинский. Но если кто не имел счастия учиться в
университетах, неужели тот, по­вашему, осужден на вечное
отвержение? Вспомните, что не все имели даже случай слу­
шать университетские лекции.
664

А р х. Ф а д. Главное дело в том, чтобы учиться, а где и
как — все равно. Я упомянул об университетах только для
доказательства, что новые поэты учились так же, как и древ­
ние. В светской жизни, в тишине кабинета, можно также
образовать себя чтением, размышлением, беседою с людьми
учеными и сведущими в науках. Поверьте, кто хочет учиться,
тот найдет время, место и средства.
Лентяев (обращаясь к Талантину). Но вы не кончили
своей речи и не досказали, чего требуется от русского поэта?
Талантин. Совершенного познания русского языка,
грамматики...
Б о р ь к и н. Ха, ха, ха! Мы, кажется, говорим не по­кир­
гизски!
А р х. Ф а д. Но пишете не по­русски.
Фиялкин. A basla Jrammaire, a basla Jrammair! (прочь
с грамматикой, долой грамматику!) .
Талантин. Позвольте кончить, а после делайте что хо­
тите. Чтобы совершенно постигнуть дух русского языка,
надобно читать священные и духовные книги, древние летопи­
си, собирать народные песни и поговорки, знать несколько
соплеменных славянских наречий, прочесть несколько славян­
ских, русских, богемских и польских грамматик и рассмотреть
столько же словарей; знать совершенно историю и географию
своего отечества. Это первое и необходимое условие.
После того, для роскоши и богатства, советую прочесть Тацита,
Фукидида, если возможно, Робертсона, Юма, Гиббона и Мил­
лера. Не худо также познакомиться с новыми путешествен­
никами по Индии, Персии, Бразилии, Северной Америке
и островам Южного океана. Это освежит ваше воображение
и породит новые идеи о природе и человеке. Весьма не худо
было бы прочесть первоклассных отечественных поэтов, с
критическими разборами, и, по крайней мере, из древних —
Гомера, Виргилия, Горация, Гезиода и греческих траги­
ков. Не говорю о восточных языках, которых изучение чрезвы­
чайно трудно и средств весьма немного. Но все не худо озна­
комиться с Восточными рудниками Гаммера
(Fundgruben des Orients) или перевернуть несколько листов в
Гербелоте, в хрестоматии Сильвестра де Саси, в Азиятических
изысканиях калькуттского ученого общества (Asiatic Researches)
и в назидательных Письмах о Китае (Lettres edifiantes etc) —
Восток, неисчерпаемый источник для освежения пиитического
воображения, тем занимательнее для русских, что мы имели с
древних времен сношения с жителями оного. Советую вам
иногда заглядывать в сочинения, а особенно в журналы по
665

части физических наук, чтоб не повторять рассказов няню­
шек о естественных явлениях в природе и не принимать
летучего огня за привидение. Благодарю вас, что вы позволили
мне сказать несколько слов, и уверяю, что пока вы будете
упорствовать в невежестве, до тех пор вы никогда не выйде­
те за черту золотой посредственности. Может быть, между ва­
шими современниками найдутся люди, которые будут читать
(по различным причинам) ваши произведения, но потомство
неумолимо. Имена ваши подвергнутся той же участи, как
имена поэтов, украшавших «Ежемесячные сочинения» Мил­
лера, издававшиеся в 1757 по 1764 год. Этот журнал оста­
нется навсегда драгоценным в историческом и статистическом
отношении, но изящная его часть — исчезла навеки вместе с гг.
сочинителями, которые, вероятно, в свое время имели своих
поклонников. Прощайте! (Талантин с Архипом
Фаддеевичем уходит.)
Лентяев (говорит мне) . Скажи пожалуйста, откуда ты
выкопал этих оригиналов с их нравоучением? Поверь, что мы
все принимаем это за оскорбление пиитических наших дарова­
ний. Как! — нам советовать учиться? — Мщение! мщение! — Я
напишу песню, в которой разбраню тебя, старика, и твоего
ученого приятеля.
Ф и я л к и н. Я, государь мой, побраню вас порядком
по­русски и по­французски: напишу стишки насчет Архипа
Фаддеевича и посвящу ему же. Напечатаю несколько эпи­
грамм и — и всего не вспомню.
Борьки н. Я докажу вам и всем вашим друзьям, что
вы дурно пишете, что у вас слог нехорош, много оши­
бок исторических и проч.
Неучинский. Я вас задену в послании к другу и на­
пишу эпиграмму, а если надобно, то приделаю куплетец
к песни друга моего Лентяева.
Я. Но за что вы сердитесь, — я отнюдь не виноват:
говорили Талантин и Архип Фаддеевич.
Б о р ь к и н. Вы виноваты — за то, что призвали в наше
общество людей, которые говорят, что надобно учиться. Это
дерзость!
Я. То есть правда.
Б о р ь к и н. Прошу вас, господа, ко мне. Там рассудим,
как нам доказать, что ученье не нужно таким поэтам, как мы.
Я. Пожалуйста, докажите вместе с этим, что солнечный
свет вреден.
Ф и я л к и н. Конечно, вреден для слабых глаз.
Я. Понимаю!

ВСТРЕЧА
С КАРАМЗИНЫМ
(Из литературных воспоминаний)
«...de mortuis nil nisi vere...»

В 1819 году, в зимние вечера собирались к одному содер­
жателю пансиона в Петербурге (французскому дворянину) лю­
бители словесности, из находившихся в то время в столице
французских путешественников, чиновников и нескольких дам
и мужчин из высшего класса русского общества. В сем панси­
оне воспитывались дети знатных и богатых людей, и потому
хозяин имел обширный круг знакомства. Время на сих
литературных вечерах проводили чрезвычайно весело. Читали
переводы с русского языка и небольшие оригинальные статьи;
разговаривали, шутили, и наконец за ужином, по древнему
афинскому и нынешнему французскому обычаю, пели куплеты,
всегда остроумные, весьма часто забавные. Присутствие дам,
прекрасных и умных, одушевляло беседу.
Не имея никаких притязаний на звание французского авто­
ра, я, по просьбе хозяина и некоторых приятелей, должен
был писать по­французски небольшие статьи, которые исправ­
лял (в грамматическом отношении) г­н Сен­Мор', и сам читал
их в нашей беседе. Прекрасному его чтению я обязан тем,
что некоторые из моих статей имели успех. Впрочем, об­
щество наше было весьма невзыскательное. Немножко ума,
немножко веселости, занимательное происшествие — и слу­
шатели были довольны.
Однажды хозяин объявил нам, что в будущее заседание
один известный русский чтец будет декламировать сцены из
Мольеровой комедии и что несколько отличных русских лите­
раторов посетят нашу беседу. Я тогда только что возвратился
из долговременного странствия по Европе и не знал в лицо
1 Издатель антологии на французском языке. (Прим. сост.)
668

ни одного русского литератора. С нетерпением ожидал я дня
собрания и первый туда явился. По мере появления новых лиц
в зале я спрашивал об именах и, к удивлению моему, слышал
одни звонкие имена в Адрес­Календаре, а не встретил ни од­
ного известного в литературе. В досаде, я уселся в углу
комнаты и погрузился в размышлении.
Итак, хозяин сам обманулся и нас обманул, думал я, обе­
щая украсить круг наш присутствием литераторов. Но он зна­
ком в свете, а не на Парнасе. В свете достоинство литерато­
ра определяется другим образом, нежели в ученом кабинете.
Сочинители нескольких незначащих печатных страничек или
стишков (при помощи приятелей), смелые и многоязычные го­
воруны, дерзкие судьи дарований, которых все достоинство
составляет память, испещренная беспорядочными узорами
различных словесностей и выдержками из остроумных ино­
странных журналов — вот люди, которые между литераторами
называются опрокинутою библиотекою (Bibliothegue renves­
roe), а в свете слывут умниками, созрелыми судьями ли­
тературы. Так называемый большой свет можно уподобить
крепости. Комендант в ней — приличие. Этот комендант не
впускает в ограду никого, кто не принадлежит к гарнизону,
но сдает на капитуляцию целую крепость первому смельчаку,
который устремится на приступ, с толпою своих робких поклон­
ников. Успехи в большом свете в отношении к уму весьма не
трудны, ибо они зависят от положения человека в обществе.
Родство, связи, покровительство доставляют рукоплескателей,
и обыкновенно случается, что эти рукоплескания света пре­
вращаются в пронзительный свист публики образованной.
Между тем как я размышлял таким образом, началось чте­
ние Мольеровой пьесы. Вдруг дверь в зале потихоньку
отворяется и входит человек, высокого роста, немолодых лет и
прекрасной наружности. Он так тихо вошел, что нимало не рас­
строил чтения, и, пробираясь за рядом кресел, присел в
самом конце полукруга. Орденская звезда блестела на темном
фраке и еще более возвышала его скромность. Другой вошел
бы с шумом и шарканьем, чтоб обратить на себя внима­
ние и получить почетное место. Незнакомец никого не обес­
покоил. Я смотрел на него с любопытством и участием.
Черты его лица казались мне знакомыми, но я не мог
вспомнить, где и когда видел его. Лицо его было продолго­
ватое; чело высокое, открытое, нос правильный, римский. Рот
и уста имели какую­то особенную приятность и, так сказать,
дышали добродушием. Глаза небольшие, несколько сжатые, но
прекрасного разреза, блестели умом и живостью. Вполовину
669

поседелые волосы зачесаны были с боков на верх головы.
Физиономия его выражала явственно душевную простоту и
глубокую проницательность ума. Отличительными чертами его
лица были две большие морщины при окончании щек, по обеим
сторонам рта. Я, по невольному влечению, искал его взгляда,
который, казалось, говорил душе что­то сладостное, утеши­
тельное.
На его одушевленной физиономии живо отражались все
впечатления, производимые чтением. Ни одно острое
слово, ни одна счастливая мысль, ни одна удачная черта
характера не ускользнули от его внимания. Неудовольствие
изображалось на лице, как облако в чистой воде, когда
чтец дошел до некоторых плоскостей, встречающихся в
комедиях Мольера, жертвовавшего иногда вкусу своего совре­
менного партера. Я не сводил глаз с незнакомца и размерял
по его ощущениям мои собственные. Пришла очередь до
моей статьи. Она была написана мною вследствие моего
спора с французами о немецкой трагедии и заключала
в себе обозрение и краткий разбор Шиллеровых драматических
творений. Прежде я хладнокровно представлял мои безделки
на суд снисходительных любителей словесности, но на этот
раз сердце мое забилось сильнее: я чувствовал, что в незнаком­
це имею знающего и опытного судью. Во время чтения Г. Сен­
Мора я с боязнию поглядывал на незнакомца и старался вы­
читать мой приговор на его лице. Счастье мне благоприятст­
вовало: я с радостью приметил, что незнакомец был доволен.
Кончилось чтение,— слушатели встали с мест своих, и
начался разговор. С нетерпением подбежал я к хозяину, чтобы
спросить об имени занимательного незнакомца. «Это Карам­
зин!» — отвечал хозяин и поспешил к нему поблагодарить за
посещение.
Карамзин! воскликнул я так громко, что он обернулся и
посмотрел на меня. Вся нервическая моя система потряслась
при сем магическом имени и все усыпленные воспоминания
моей юности вспорхнули в одно время. Есть ли один грамотный
человек в России, в хижине и в чертогах, от берегов Кам­
чатки до Вислы, который бы не знал имени Карамзина? Есть
ли один образованный иностранец, который бы не соединял
имени Карамзина с воспоминанием о просвещении России? Я
видал гравированный его портрет и теперь поверял давно
знакомые черты писателя, которого каждая печатная строка
прочтена мною по нескольку раз. С юности моей, я был сви­
детелем его успехов, его славы. Я член того поколения, в
котором он сделал литературный переворот. Он заставил нас
670

читать русские журналы своим «Московским журналом» и
«Вестником Европы»; он своими «Аонидами» и «Аглаей» ввел
в обычай альманахи; он «Письмами русского путешественни­
ка» научил нас описывать легко и приятно наши странствия;
он своими несравненными повестями привязал светских
людей и прекрасный пол к русскому чтению; он сотворил
легкую, так сказать, общежительную прозу; он первый
возжег светильник грамматической точности и правильности
в слоге, представив образцы во всех родах; он познакомил все
состояния россиян с отечественною историею, очистив ее от
архивной пыли. Так вот Карамзин! Вот исполин русской
словесности! Различие в мнениях насчет изложения «Истории»
ни мало не ослабляло во мне чувства уважения к великому
мужу и не затемняло его великих заслуг и дарований. Я
смотрел на него с таким же благоговением, как древние взира­
ли на изображение олицетворенной Славы и Заслуги.
Г. Сен­Мор знаком был с Карамзиным. Я попросил г­на
Сен­Мора представить меня великому писателю, что и было
тотчас исполнено.
— Я согласен с вами на счет трагедии, — сказал он мне
после первого приветствия. — Классики требуют слишком точ­
ного соблюдения трех единств; романтики отвергают все ус­
ловия искусства. Вы справедливо говорите, что надлежало бы
выбрать средину между двумя крайностями. Три единства
слишком стесняют круг действия; соединение отдаленных
эпох в драме развлекает внимание и ослабляет заниматель­
ность целого. Пусть появится другой Расин во Франции —
и он сделает переворот в мнениях, ибо людей должно убеждать
не теориями изящного, а примерами.
При сих словах Карамзин приятно улыбнулся и примол­
вил:
— Я говорю не насчет вашей теории: говорить правду
все­таки надобно. Следствия приходят после.
Карамзин сделал мне несколько вопросов насчет моего пре­
бывания за границею, но как ни время, ни место не
позволяли распространяться в разговорах — то я должен был с
горестью отстать от Карамзина и уступить свое место другим.
Я просил у него позволения посетить его. Он пожал мне
руку и сказал:
— В девять часов вечера я пью чай в кругу моего семей­
ства. Это время моего отдыха. Милости просим: я всегда буду
рад вам. Прошу запросто — без предварительных визитов.
Я не преминул воспользоваться этим позволением и чрез
несколько дней отправился к Карамзину. Он жил тогда на
671

Фонтанке, близ Аничкова моста, в доме г­жи Муравьевой, в
верхнем этаже. Меня впустили в залу без доклада. В первой
комнате, за круглым чайным столиком, на котором стоял
самовар, помещалось целое семейство Карамзина; сам он
сидел в некотором отдалении, в полукруге посетителей.
Карамзин встретил меня в половине комнаты, дружески
пожал руку, произнес громко мою фамилию, представляя дру­
гим собеседникам, и просил садиться. В его приемах,
обращении и во всех движениях соединялось глубокое позна­
ние светских приличий с каким­то необыкновенным доброду­
шием и простотою патриархальных времен. Каждое его слово,
каждое движение шло прямо от сердца, находясь в обществе
незнакомых людей, в первый раз в доме, я не чувство­
вал ни малейшего смущения и принуждения. Общество сос­
тавлено было из людей разного звания и происхождения,
русских первоклассных чиновников, литераторов и иностран­
цев; но все сии разнородные части спаивались в одно целое
умом и душою хозяина. В обращении его не видно было,
чтобы он отдавал кому­либо преимущество насчет другого.
Добродушная его вежливость разливалась равно на всех. Он
говорил со всяким одним тоном и слушал каждого с
одинаким вниманием. Люди сближались между собою Карам­
зиным. Все преимущества нисходили или возвышались на
одинакую степень в его присутствии. Он был душою и
располагал движениями членов своего общества.
При воспоминании о беседе Карамзина, почитаю неизлиш­
ним сказать несколько слов о обществах вообще. Не только
у нас, но и во Франции, сем древнем отечестве общежи­
тия, жалуются, что искусство беседовать (Г art de la con­
versation) упало, и даже тайна оного исчезла. К кому ныне
ездят на беседу? Кто составляет общества? Знатные и богатые
зовут гостей на обед, на вечер, где пресыщаются, играют
в карты, танцуют — но не беседуют. Зовут людей знатных,
случайных, их детей и родственников. В сих обществах
не требуется ни от хозяина, ни от гостей ума и познаний для
поддержания беседы. Напротив того — молчание почитается
достоинством. Большие обеды похожи на всенародные
жертвоприношения, балы на театральные представления: они
сухи — и безжизненны. Во Франции и в Англии еще ум и
дарования составляют почетное качество человека и отворяют
ему вход во все общества. Но политические прения погла­
щают приятность бесед, и ум работает, а не забавляется в
обществах. У нас, в России, литераторы и ученые пригла­
шаются в общества и занимают места по чинам, по связям,
672

а не по дарованиям. У нас знатные приглашают литератора
тогда только, когда надобно посоветоваться с ним в каком­ни­
будь письменном деле, точно так, как призывают медика во
время недуга. Захочет ли литератор и ученый с умом, с
дарованием, с чувством собственного достоинства, добиваться
чести занимать уголок за пышным столом, играть в вист
в позлащенных комнатах и быть безмолвным свидетелем
светских забав? Без сомнения, нет. С другой стороны, людям
знатным, должностным, богатым некогда заниматься беседами
с литераторами о предметах, с которыми первые или рас­
стались, или вообще малознакомы. Знатные и должностные
люди, оказывая покровительство литераторам, обходятся с ни­
ми, как с подчиненными. Все сии и другие причины, о кото­
рых я умалчиваю, воздвигнули род Китайской стены между так
называемым большим светом и литераторами. Литераторы ни­
чего от этого не теряют, напротив того, выигрывают дра­
гоценное время; но знатные люди, издерживающие значитель­
ные суммы на балы и праздники и жертвою половины
жизни добивающиеся степеней для приобретения известности,
не постигают своих выгод, пренебрегая умом и дарованиями.
Много громких имен забудется навсегда в другом поко­
лении, вместе с Адрес­ Календарями на лето от Рождества
Христова такое­то; но имена Шувалова, Строганова, Румянце­
ва перейдут к потомству с уважением, единственно оттого, что
они любили собирать в своем доме и покровительствовали
ученых, литераторов и артистов. Без Горация мы не знали
бы о существовании Мецената.
В то время, когда я познакомился с Карамзиным, весьма
в немногих домах в Петербурге принимали литераторов
и вообще всех гостей по их внутреннему достоинству. Я
говорю теперь о Карамзине'. Сей великий писатель был лю­
безнейшим человеком в обществе. Он знал в совершен­
стве искусство беседовать, которое вовсе различно с искус­
ством рассказывать. Хороший рассказчик нравится нам ино­
гда, когда мы расположены слушать; но человек, умеющий под­
держивать разговор и сообщать ему занимательность, нравится
всегда, ибо он умеет быть и слушателем и рассказчиком.
Карамзин охотно говорил по­русски, и говорил прекрасно.
Иностранные языки он употреблял только с иностранцами.
В его речах не было изысканных выражений и ссылок на
авторов, столь утомительных в разговоре; но речения его сами
по себе имели полноту и круглость; он никогда не изъ­
яснялся отрывисто. Соблюдая вообще хладнокровие в разго­
1 Как не вспомнить при сем случае о доме А. Н. Оле­на!
22 Ф­ Булгарии

673

ворах, он воспламенялся только, когда речь заходила о России,
об истории и об его старинных друзьях. Тогда физиономия его
одушевлялась особенною выразительностию и взоры искрели.
Он никогда из вежливости не соглашался с чужим мнением,
вопреки собственному убеждению, но не спорил, а умел своему
противоречию сообщать такую нежность и снисходитель­
ность, что всегда побеждал своего противника, который, если
не переменял мнения, то по крайней мере должен был за­
молчать. Карамзин никогда не хотел торжествовать в разго­
воре и если примечал, что противник его уклонялся от
противоречий, то нежно, ласково и постепенно, не перескаки­
вая быстро к другому предмету, переменял разговор, выводя
всегда своих собеседников на самые блестящие места разго­
ворного поприща.
В этот вечер разговор начался о сравнительном состоянии
простого народа в России и во Франции. Я сказал: Францию
вообще можно сравнить с галантерейною вещью, лучшей фи­
лаграмовой работы, с финифтью, а Россию можно уподобить
слитку золота. На вид Франция имеет преимущество, на вес —
Россия. Карамзин улыбнулся.
— Правда, — сказал он, — что Россия тяжела на полити­
ческих весах Европы и что массивное ее состояние надолго
предохранит ее от ломки и измятия. Но, извините, — про­
молвил он, — в сравнении своем, вы позабыли сказать, какой
формы слиток?
— Каждая форма приятна для глаз, — отвечал я, — если
в ней соблюдена гармония.
— Если так, согласен,— сказал Карамзин. Один из собе­
седников распространился в похвалах веселости и уму фран­
цузского народа.
Карамзин сказал:
— Вы правы, но в русском народе веселость и ум —
также врожденные качества. Немудрено веселиться под свет­
лым небом Франции, под тенью каштанов, среди вино­
градников, поблизости больших городов; но у нас, среди трес­
кучих морозов, в дымных избах или в тяжком труде краткого
лета, крестьянин всегда весел, всегда поет или шутит. У нас
без школ поселяне выучиваются самоучкою грамоте, и разряд
наших сельских поэтов и романистов едва ли не многочис­
леннее класса привилегированных литераторов. Много ли
можно насчитать тех счастливцев, которых сочинения сохра­
нятся столь долго, как русские песни и сказки? Общее
правило: счастье состоит в том, чтобы довольствоваться
малым, а нет человека в мире, который имел бы менее нужд,
674

как русский крестьянин и который бы так охотно и так ве­
село трудился.
Разговор обратился на русские песни и сказки, и Карамзин,
объясняя красоты некоторых из песен и занимательность
сказок, примолвил:
— Я давно уже имел намерение собрать и издать лучшие
русские песни, если возможно, расположив хронологическим
порядком, и присоединить к ним исторические и эстетические
замечания. Другие занятия отвлекли меня от сего предприя­
тия, но я не отказался от него. Я не доволен всеми нашими
собраниями, в которых нет ни выбора, ни порядка!
Само по себе разумеется, что все мы искренно пожелали,
чтобы Карамзин исполнил свое предприятие.
Если б какой­нибудь отличный литератор исполнил сию
мысль великого писателя, он бы оказал большую услугу
отечественной словесности. Можно было бы сделать также
собрание русских простонародных сказов, уже напечатан­
ных и остающихся в изустном предании, очистив оныя от
некоторых грубых местностей, но соблюдая в точности слог
и рассказ. Это были бы памятники народные. Но, повторяю,
для сего предприятия надобно не литературных спекулято­
ров, а отличных литераторов, совершенно знающих Россию.
Первое мое посещение продолжалось два часа. Я не мог
решиться оставить беседу. Мне так было хорошо и весело.
Ум и сердце беспрестанно имели новые, легкие, приятные заня­
тия. Я хотел, по модному обычаю, выйти из комнаты, не
простясь с хозяином, но Карамзин не допустил меня до
этого. Он встал с своего места, подошел ко мне, пожал руку
(по­английски) и пригласил посещать его. Я видел почти всех
знаменитых ученых и литераторов на твердой земле Европы,
во время моего странствия, но признаюсь, что весьма немногие
из них произвели во мне такое впечатление при первой встре­
че, как Карамзин, и это оттого, что весьма немногие люди
имеют такое добродушие в обращении, такую простоту в
приемах, какие имел Карамзин, что он при обширных сведе­
ниях знал искусство беседовать, и наконец, что в каждом
его слове видна была душа добрая, благородная. Вот магнит
сердец!
Несколько дней спустя после первого моего посещения, я
встретил Карамзина в одной из отдаленных улиц, пешком,
поутру, в 8 часов. Погода была самая несносная: мокрый
снег падал комками и ударял в лицо. Оттепель испортила
зимний путь. Один только процесс или другая какая беда могли
выгнать человека из дому в эту пору. Я думал, что Карамзин
22*

675

меня не узнает, ибо он два раза только видел меня, и то
вечером. Но он узнал меня. Я изъявил ему мое удивление, что
встречаю его в такое время.
— Я имею обыкновение, — сказал Карамзин, — прогули­
ваться пешком поутру до 9­ти часов. В эту пору я возвра­
щаюсь домой, к завтраку. Если я здоров, то дурная погода
не мешает мне; напротив того, после такой прогулки лучше
чувствуешь приятность теплого кабинета.
— Но должно сознаться,— возразил я, — что вы выбира­
ете не лучшие улицы в городе для своей прогулки.
— Необыкновенный случай завел меня сюда, — отвечал
Карамзин, — чтобы не показаться вам слишком скрытным, я
должен сказать, что отыскиваю одного бедного человека, ко­
торый часто останавливает меня на улице, называет себя чи­
новником и просит подаянья именем голодных детей. Я взял
его адрес и хочу посмотреть, что могу для него сделать.
Я взялся сопутствовать Карамзину. Мы отыскали кварти­
ру бедного человека, но не застали его дома. Семейство
его в самом деле было в жалком положении. Карамзин
дал денег старухе и расспросил ее о некоторых обстоя­
тельствах жизни отца семейства. Выходя из ворот, мы встрети­
ли его, но в таком виде, который тотчас объяснил нам загадку
его бедности. Карамзин не хотел обременять его упреками: он
покачал только головою и прошел мимо.
— Досадно, — сказал Карамзин, улыбаясь, — что мои
деньги не попадали туда, куда я назначал их. Но я сам виноват;
мне надлежало бы прежде осведомиться об его положении.
Теперь буду умнее и не дам денег ему в руки, а в дом.
Благородный человек! Вот как он услаждал свои прогулки
перед утреннею работою. Мудрено ли после этого, что каждая
его строка дышит любовью к человечеству, ко всему доброму,
полезному. Бюффон справедливо сказал, и Карамзин повторил:
что человек изображается в слоге своем. Правильность,
нежность, простота, занимательность слога Карамзина были
отпечатками его характера. Различие в мнениях никогда не
могло ослабить уважения к нему в человеке благомыслящем.
Отдаленное потомство скажет: Карамзин был великий пи­
сатель и — благородный, добрый человек. Одно стоит другого.
Но какое счастье, если это соединено в одном лице!

НЕВЕРОЯТНЫЕ
НЕБЫЛИЦЫ
или
Путешествие к средоточию Земли

— Как вы думаете, Архип Фаддеевич, неужели наша
земля обитаема только на поверхности?
— Почему знать! — отвечал он. — Наши ученые обыкно­
венно занимаются более отвлеченностями, стараются загля­
нуть за пределы Сириуса и не смотреть себе под ноги.
— От того­то они так часто и падают! — отвечал я.
— Странно, — сказал Архип Фаддеевич, — что мы до сих
пор не успели еще описать поверхности земли, исчислить
всех полезных и вредных растений, описать животных, на­
селяющих воды, поверхность и первую оболочку земли и
атмосферы, не исследовали еще всех племен рода челове­
ческого, а желаем постигнуть, как и из чего создана земля!
Начиная от египетских жрецов, которые первые старались
истолковать непонятные феномены, все мудрецы блуждали
в сем лабиринте. Но что значит ум человеческий пред
единым мановением воли Создателя! Одна только гордость
наша влечет нас к разрешению тайн творения, которые ос­
танутся навсегда непроницаемыми. Могут ли люди верить
мудрецам, когда каждый из них доказывает мнение проти­
воположное? Фалес, следуя египтянам, полагал воду пер­
вородным материалом земли, а Зенон — огонь. Согласись,
что мудрено понять, чтоб одно и то же вещество могло
произойти от разнородных стихий. Бурнет, Бюффон, Гют­
тон, Ньютон, Вейтгорст и другие философы равно заблуж­
дались в мечтаниях; наконец, Сосюр и Вернер, отбросив
гипотезы, занялись исследованием одной оболочки или, так
сказать, коры земной, подлежащей осязаемым опытам. Нес­
колько сот сажен под землею и столько же вверх — вот
предел нашей надменной премудрости, которая стремится
678

к открытиям и толкованиям непроницаемого и неисповеди­
мого. Как же ты хочешь знать о средоточии Земли!
— Но нельзя ли что­нибудь составить из предположе­
ний, из теории вероятностей,— сказал я.
— Самая достоверная вещь из теории вероятностей
есть то, что люди, руководствуемые одним своим рассудком,
беспрестанно ошибаются в нравственных и физических изыс­
каниях, и потому не должно стремиться за пределы возмож­
ного — не смотреть беспрестанно вверх, чтобы на земле не
сломать себе шеи и не рыться всегда в земле, чтобы не
сделаться самому ископаемым. Est mobus in rebus, любезный
друг! Отвлеченности должны основываться на опытах, опыты
должны облагороживаться отвлеченностями.
Разговор наш скоро прекратился, потому что мы беседо­
вали на Невском проспекте. Чрез два дня Архип Фаддее­
вич прислал ко мне рукопись, при письме, которые сооб­
щаю моим читателям, ибо я привык разделять с ними все
мои умственные наслаждения.
ПИСЬМО АРХИПА ФАДДЕЕВИЧА

«Пришедши домой после нашего последнего свидания, я
вспомнил, что у меня хранится рукопись неизвестного автора,
купленная мною некогда за семь гривен у разносчика книг
в Москве. Она удовлетворит твоему любопытству, в рассуж­
дении средоточия Земли в таком отношении, как ты желал.
Повествование это похоже на Не любо — не слушай, а лгать
не мешай; однако ж кое­что похоже и на правду. Прочти
и суди сам».
Бурею занесло нас к Новой Земле. Когда ветер утих,
капитан послал меня в шлюпке на берег, осмотреть, нет
ли где поблизости пресной воды. Я с двумя матросами
взобрался на вершину одной горы, чтоб оттуда взглянуть
на окрестности. У подножия большого камня приметил я
отверстие или пещеру и вошел в нее, чтобы посмотреть,
нет ли там источника. Один матрос следовал за мною. Лишь
только я сделал несколько шагов, земля обрушилась подо
мною и я стремглав покатился вниз. От страха я потерял
память, и когда пришел в себя, то находился во мраке
и чувствовал возле себя что­то движущееся. Это был мой
Джон, матрос, вошедший со мною в пещеру. Он сохранил
все присутствие духа во время падения и сказал мне, что
мы катились по мягкому песку чрезвычайно долго, по крайней
мере сутки. У него было в кармане огниво и огарок восковой
679

свечи. Мы засветили огонь и крайне изумились, увидев,
что находимся в пещере, которой не видели конца ни в
одну сторону. Земля покрыта была травою и деревьями белого
цвета ', а в нескольких шагах от нас протекал источник
чистой воды. Утолив жажду и голод плодами довольно вкус­
ными, вроде трюфелей, мы набрали смолистых сучьев и с
зажженными пуками пошли вперед по берегу источника.
Чрез несколько времени увидели мы несколько землянок,
обитаемых животными, которые привели нас в страх. Они были
похожи на пауков, с большими брюхами, на коротких ногах,
с двумя руками и весьма малою головою. Они подняли крик
при виде света и скрылись в своих подземельях. Зная, что
рано или поздно мне должно будет встретиться с сими
животными, я презрел всякую опасность и, вынув свой кор­
тик, осмелился войти в землянку. Одно из сих животных
встретило меня у входа и, к величайшему моему удивле­
нию, заговорило на языке турецком с примесью испанских
и итальянских слов. Путешествовав долго на Востоке и по
Западной Европе, я понял довольно хорошо речь оратора,
который спрашивал меня: кто я, откуда пришел, зачем и
что значит это вещество (огонь), нестерпимое для их взо­
ров? Пытаясь говорить на всех известных мне языках, я
наконец успел растолковать, что я житель поверхности земли,
называюсь человеком, нечаянно провалился в сию страну, и
что вещество, освещающее меня, есть огонь или свет, без
коего я не могу видеть предметов во мраке. Я, со своей
стороны, предложил также вопросы, на которые животное
отвечало мне, чревовещательным голосом, следующее:
— Мы не знали, что есть над нами поверхность земли,
обитаемая подобно ее внутренности. Страна наша называется
Игноранциею, а жители игнорантами. Мы не знаем употреб­
ления вещества, называемого вами огнем или светом, и хотя
имеем едва приметные глаза, но видим очень хорошо пред­
меты, необходимые для пищи. Природа весьма к нам щедра:
у нас множество разных плодов и растений для нашего про­
питания, и это составляет также главнейшее наше упраж­
нение. Сделайте милость, спрячьте ваш свет: мы не можем
на него смотреть, а я между тем пойду успокоить жителей
города на ваш счет. Будьте спокойны: мы вам не сделаем
никакого зла.
Я потушил огонь и остался во мраке, следуя правилу,
' Во время первого путешествия капитана Парри в полярные страны он
разводил там кресс, который хотя вырос без влияния солнечных лучей, но
был белого цвета. Стебли растений в земле также белы.
680

что для собственного спокойствия должно сообразоваться
с нравами и обычаями жителей той страны, где мы нахо­
димся. Во время отсутствия хозяина окружило меня его
семейство и начало обременять вопросами.
— Есть ли у вас женщины? — спросила одна, по­види­
мому, хозяйка.
— И прелестные! — отвечал я.
— Добры ли они, нежны ли и верны своим мужьям? —
спросил мужской голос.
Я люблю говорить правду только в глаза и потому опи­
сал наших женщин самыми блестящими красками и сказал,
что они тихи как вода, постоянны как мрак и нежны к
мужьям как человек к пище. Я должен был сообразоваться
с понятиями окружавших меня и потому уподоблял прек­
расный пол с виденными мною предметами и слышанными
о склоннностях игнорантов.
— Любят ли ваши женщины наряды? — спросил тонень­
кий голосок.
— Только из одной пристойности, — отвечал я, думая, что
мои слушатели не приметят во мраке, что я покраснел,
а позабыл при том, что они видят и без света. Я в этом
случае похож был на страуса, который, спрятав голову под
крыло, воображает, что его никто не видит, или, лучше
сказать, на лгуна, который думает, что без свидетелей .можно
лгать безбоязненно.
— Вы счастливее нас, — проворчал басом некто, вероятно,
несчастный муж.— Наши женщины легкомысленны, непос­
тоянны и все свое счастье поставляют в нарядах!
— Позвольте усомниться! — отвечал я и в то же время
услышал приятный шепот женского пола:
— Как он мил! как любезен!
Между тем мой Джон, который во все это время мол­
чал и держался за полу моего платья, сказал мне:
— Я не постигаю, каким образом вы можете изъясняться
с этими животными; но вижу, что мы, по крайней мере,
не умрем здесь с голоду, ибо, судя по желудкам сих под­
земных жителей, должно полагать, что они имеют хороший
аппетит. Попросите у них какого­нибудь крепкого напитку:
это освежит мои силы.
Лишь только я объявил о желании моего товарища, жен­
щины принесли целую корзину вкусных плодов и огромную
глиняную красоулю с напитком, похожим на ром. Когда
я спросил, каким образом его приготовляют, они мне от­
вечали, что это извлечение из трав, или экстракт, сос­
681

тавляющий любимое наслаждение игнорантов. Матрос мой
нашел этот напиток чрезвычайно вкусным и сознался, что
игноранты весьма умные люди, ибо поставляют счастье в
пище и питье. В доказательство своего собственного ума
он так накушался, что заснул на месте, сказав, что во
мраке приличнее всего спать, чтобы излишнею деятельностью
не сломать себе шеи.
В это время хозяин возвратился и объявил мне, что
городское общество положило в своем совете дать мне квар­
тиру в его доме и кормить меня с моим товарищем на счет
города, пока мы не изберем себе рода жизни.
— Это очень умно, — сказал я, — и я начинаю получать
весьма выгодные впечатления насчет вашего просвещения.
— А что такое просвещение? — спросил меня хозяин.
— Науки, литература, художества, законы и проч., и
проч., и проч.
Но мой хозяин не понимал меня и просил растолко­
вать. Когда я с великим трудом успел изъяснить ему, что
такое просвещение, то целое семейство захохотало во все
горло, и хозяин сказал мне, что игноранты не знают других
наук и искусств, кроме умения есть, пить, спать и беседо­
вать о вчерашнем и завтрашнем, о погоде, женщинах, на­
рядах и т. п., и что высочайшая степень их пре­
мудрости состоит в игре в зерна, называемой чет и нечет.
— Однако ж ваши наряды требуют также искусства? —
сказал я.
— Небольшого, — отвечал хозяин. — Вы видели, что наши
женщины убираются в раковины, ткани из растений, сови­
ные перья, крылья нетопырей, разноцветные камешки и т. п.
Главное дело состоит в разнообразии и пестроте.
Это почти то же, что и у нас, подумал я.
Не стану описывать трехмесячного моего пребывания в
Игноранции. Можно вообразить себе, какова была моя жизнь
между народом, чуждым всякого просвещения, не знающим
даже грамоты, который поставляет все благо в удовлетво­
рении физических потребностей плодами, собираемыми без
всякого труда. Напротив того, моему Джону чрезвычайно
там понравилось, и он бы всегда там остался, если б нео­
быкновенный случай не вывел нас из сей страны. Я поза­
был сказать, что у моего Джона уцелел топор, который
он имел за поясом во время нашего падения. Я уговорил
его выдолбить челнок из пня большого дерева. Он испол­
нил это за городом в лесу, при огне, и мы, к великому
682

удивлению всех жителей, поплыли водою, по ручью, который
был чрезвычайно быстр. Проехав несколько верст, почувст­
вовали мы опасность, которой прежде не предвидели. Быст­
рота влекла нас с необыкновенною скоростью, и мы не
могли никак управиться с челноком. Наконец оба весла
сломились в одно время на крутом повороте, и нас пом­
чало на утес. Факел, сделанный нами из смолистого дерева,
погас, и наш челнок попал в водоворот. Вот мы думали,
что наше странствие кончилось навеки, но судьбе было угод­
но спасти бедняков. Открыв глаза, я увидел: что лежу на
берегу шумной реки; кругом луга покрыты были светлою
зеленью, и мерцание утра разливало на предметы слабый
свет. Джон также спасся от погибели, и мы чрезвычайно
обрадовались, что попали в страну, где не будем жить во
мраке, подобно кротам. Поправившись от ужасного наше­
го приключения, мы пошли на гору, где приметили дым и
увидели деревню, в которой домики похожи были на шалаши
дикарей Северной Америки.
Неизбежная опасность делает смелым труса, а храброму
сообщает какое­то хладнокровие в жизни и смерти. Я пошел
прямо в деревню, не слушая Джона,, который советовал
мне подождать в кустах и высмотреть, с кем нам должно
иметь дело. При входе в главную улицу, встретил я нес­
колько животных, похожих на орангутангов, которые, уви­
дев меня, с криком разбежались по своим шалашам и выгля­
дывали в окна с боязнью и любопытством. Толпа маленьких
животных бежала издали за нами, точно так, как деревен­
ские наши мальчишки бегают за медведем, водимым на
цепи. Они бросали в нас палками и каменьями. Такое при­
ветствие не предвещало нам ничего доброго, но мы шли
вперед: я вооруженный кортиком, а Джон топором, решив­
шись, в случае нападения, защищаться до последней край­
ности. Достигнув большой площади, мы увидели толпу сих
животных, вооруженных булавами и пиками, ожидавших нас
в боевом порядке. Мы остановились и знаками изъясняли
свои мирные намерения; тогда одно животное вышло из
толпы, приблизилось к нам, протянуло голову, чтоб лучше
рассмотреть нас своими малыми, чуть приметными глазами,
и спросило меня грозным голосом на малайском наречии:
— Кто вы, откуда и зачем?
Я должен был отвечать то же, что игнорантам, и сказал ':
1 Излишним почитаю уведомить моих читателей, что я, живши долгое
время в Индии, изучился малайскому языку.
683

— Мы люди, обитатели поверхности Земли, несчастным
случаем провалились во внутренность нашей планеты и
просим гостеприимства!
Вопрошающее меня животное улыбнулось и, оборотив­
шись к своим, громко закричало:
— Эти животные называют себя людьми и просят гос­
теприимства.
— Неужели это люди?
— Какое странное создание!
— Люди, люди! — раздалось в толпе, и громкий хохот
поднялся со всех сторон.
— Добро пожаловать, господа люди! — сказал прежний
допросчик с громким смехом. — Мы обещаем вам гостеп­
риимство и безопасность. Сказать правду, мы не знали,
что есть другие люди, кроме нас, и почли было вас за
диких зверей.
— Но позвольте спросить, кто вы таковы и как назы­
вается эта страна?
— Страна называется Скотиния, а мы зовемся скотинио­
тами. Мы почитаем себя самыми умными, учеными и об­
разованными из всех обитателей земного котла. Но об этом
после, а теперь познакомьтесь с жителями столицы.
Мы приблизились к толпе, которая расступилась пред на­
ми и составила круг. Всякий рассматривал нас с величайшим
любопытством. Я приметил, что скотиниоты все вообще
слабого зрения и почти не видят далее своего носа. При­
ближаясь к нам, они просили дозволения познакомиться
с нами ощупью и, удивляясь всему строению нашего тела,
самое большое внимание обращали на наши глаза, которые
величиною своею казались им чрезвычайно безобразными.
Глаза скотиниотов были не более булавочной головки, уши
ослиные, рот во всю ширину лица, и рыльце наподобие
обезьяньего. Тело покрыто было мягкою шерстью различных
цветов; вместо одежды они носили шотландские передники
и короткие плащи, покрывавшие только спину.
Между тем пока простой народ разглядывал нас в без­
молвии, один знатный и богатый житель столицы хотел
нас увидеть. Толпы раздались пред колесницею, запряженною
двенадцатью сурками, которыми управлял сам господин, с
большим искусством. Остановившись пред нами, он сошел
с колесницы, отдал вожжи своему скороходу и, подошедши
к нам, спросил:
— Знаете ли вы меня?
— Нет! — отвечал я.
684

— О, невежество! — воскликнул он. — Неужели до вас не
достигла слава Дуриндоса, изобретателя двух новых паште­
тов и тринадцати соусов, плащей с гремушками, стоцветных
фартуков, покровителя всех стихоплетов и прозоломов Ско­
тинии, сочинителя сатирико­критико­прозаико­стихотворных
произведений, который...
Дуриндос продолжал говорить около часа о своих дос­
тоинствах, исчислял сочинения, где ему напечатаны похвалы,
имена своих клиентов — великих любомудров и едоков, и
проч., и проч. Пока он говорил, я рассматривал его вздер­
нутую физиономию и одежду, обвешенную побрякушками
и составленную из разноцветных лоскутков, и когда он кон­
чил, то я, желая приобресть покровительство человека, у
которого есть паштеты, соусы и приятели, подчинился обс­
тоятельствам и сказал:
— Жаль, что вы прежде не объявили своего имени:
оно гремит даже на поверхности земли, и я почитаю себя
счастливым, что встретился с великим защитником всего ма­
лого и великого.
Этот комплимент столько обрадовал Дуриндоса, что он
пригласил нас жить у себя в доме, обещая познако­
мить с целым городом и показать все, достойное любопытства.
Приступая к описанию виденного и слышанного мною во
время краткого моего пребывания в Скотинии, я должен
предуведомить читателя, что смешное самохвальство, самона­
деянность и невежество не суть отличительные черты од­
ного моего хозяина Дуриндоса, но что это общий харак­
тер всех скотиниотов. Мне даже досадно, что я должен
в таком виде представлять Дуриндоса, впрочем человека доб­
рого, человеколюбивого, гостеприимного, даже хлебосола.
Боюсь, чтобы не почли меня неблагодарным; но общие черты
характера целой породы не могут быть причтены в вину
одному лицу. Одним словом: Дуриндос виновен только тем,
что родился скотиниотом.
Он велел нам следовать за собою в свой дом. Мы вошли
в его шалаш, который составлял только крышу над входом,
а жилища устроены были под землю в норах и расположены
весьма удобно, исключая одной неприятности, то есть недос­
татка окон. Стены обложены были деревом и украшены
различными тканями. Зажгли ночники, и хозяин предложил
нам подкрепить силы свои паштетом с трюфелями и вином,
которое нам показалось очень вкусным. Вышедши на повер­
хность, я крайне удивился, видя все то же самое мер­
цание, при каком я прибыл в Скотиную, невзирая на то
685

что уже прошло несколько часов. Дуриндос объяснил мне
это, сказав:
— Вы пришли в город вскоре после первого восстания
от сна, и теперь ровно полсуток.
— Как! — воскликнул я. — Неужели у вас никогда не бы­
вает светлее?
— Никогда, — отвечал он, — ни светлее, ни темнее.
— Как вы разделяете свое время?
— Сном и едою: четыре обеда и три сна составляют
сутки; трое суток неделю, двенадцать недель месяц, а двад­
цать четыре месяца год.
— Есть ли у вас какая машина для распределения и
измерения времени? — спросил я.
— Без сомнения: у нас есть времяпроводники; посмотрите,
если угодно.
Дуриндос велел подать скотиниотские часы. Это был проз­
рачный сосуд, из какого­то особенного металла, сделанный
наподобие песочных часов и точно такого же механизма.
Вся разница состояла в том, что вместо песку он напол­
нен был вином. На поверхности были отмечены двенадцать
часов или эпох, составляющих скотиниотские сутки, а в ниж­
ней половине сосуда находился рожок или горлышко, чрез
которое выпивалось вино постепенно после каждого часа, для
предохранения сосуда от ржавчины; ибо этот металл имел
такое свойство, что портился от одного вина и был невре­
дим целые веки, если вино переменяли часто.
— Дайте мне какое­нибудь понятие об астрономии и гео­
графии нашей страны и о степени ее просвещения! — ска­
зал я.
— Г­н, г­н! — проворчал Дуриндос.— Это не мое дело;
я хотя и все знаю, но предпочтительно занимаюсь изящным,
то есть кушаньем, вином и критико­сатирико­прозаико­
поэтическими трудами. К третьему обеду у меня будут многие
ученые, а между прочими, один философ и один гений­тео­
рик — они вам объяснят все, что вам угодно: из скольких
песчин составлена земля, где ее центр, что есть ум; решать,
не запинаясь, что хорошо и что худо; истолкуют все, что
от бесконечно малого до бесконечно великого. Но вот ударил
колокол, прощайте! пора спать перед третьим обедом: это
непреложный обычай Скотинии.
Я сам имел нужду в отдохновении после всего мною
претерпенного и потому, убравшись в мою нору с Джоном,
заснул крепким сном, продолжавшимся до самого обеда.
Хозяин сам разбудил меня и ввел в столовую, где находи­
686

лось человек тридцать гостей разного звания, а между ними
с десяток разумников Скотинии. Видно, что Дуриндос счел
меня за ученого, судя по моему вопросу об астрономии
и географии: ученые скотиниоты тотчас окружили меня и
начали рекомендоваться таким образом, что если бы между
нашими учеными кто стал говорить так о себе самом, то
его наверное почли бы за сумасшедшего. Малый человек,
вроде альбиноса, с мусикийским орудием за плечами, ко­
торого я счел гуслистом, первый подошел ко мне и сказал
громким, звонким голосом:
— Знаете, милой мой, что я первый здесь философ,
первый мыслитель. Я первый возжег светильник философии
и около двух лет тружусь, хотя не постоянно, над соору­
жением памятника моему величию, то есть сочиняю книгу,
которая будет заключать в себе всю премудрость веков про­
шедших, настоящего и будущего времени. Правда, что надо
мною смеются и называют меня шутом, но зато я сержусь
больно, бранюсь и сочиняю музыку для романсов и пе­
сен, которые превозносятся в кругу моих родных столько
же, как и моя философия. Ах! если бы вы читали мои
творения, заключающиеся в нескольких статейках, и сравнили
с сочинениями, вышедшими в свет прежде моих, вы удос­
товерились бы, что все у меня заимствовано. Жаль, что
я молод, а то бы...
Молодой гуслист­философ продолжал говорить, а между
тем другой взял меня за руку, повернул к себе и начал
душить своею речью:
— Ну­те, сударь, ну­те, скажите­ка, видали ль вы на по­
верхности земли человека, который бы, отроду ничему не
учившись, все знал, все решил, обо всем судил — и сделал­
ся всеобщим литературным самоучителем или письмовником.
Это я, сударь, я! Да посмотрите на меня. До моего появ­
ления в свете ничего не было порядочного, и я, подобно
флюгеру, показывающему направление ветра, объявляю мне­
ние всех скотиниотов о разных предметах.
Он хотел говорить более, но слуга возгласил, что кушанье
подано, и мой ученый, сказав: «Счастливо оставаться», бро­
сился за стол. Хозяин посадил меня между собою и каким­
то старичком. Сначала, пока гости утоляли голод и жажду,
царствовала в собрании тишина, и я воспользовался этим
временем, чтобы расспросить старичка о некоторых зани­
мательных для меня предметах.
— Откуда проникает свет в Скотинию? — спросил я стари­
ка.— Как обширна ваша страна и с чем граничит?
687

— Вид нашей страны уподобляется котлу с крышею, —
отвечал старик.
Окружность Скотинии простирается на 300 000 шагов (око­
ло 200 верст), высота неизмерима. Жителей считается у
нас до 17 000. В самой средине Скотинии, шагах в ты­
сяче отсюда, находится огромное жерло или пучина, откуда
исходит теплота и свет. Никто не исследовал поныне при­
чины сего явления, и невзирая на то, что жерло сие
есть источник плодородия и самой жизни нашей, ученые
крайне не любят его за то, что не понимают его действия.
— Ах, государь мой! — продолжал старик. — Вся наша
беда происходит от этих господ, называющих себя мысли­
телями, которые беспрестанно ссорятся между собою за
превосходство своего зрения, хотя наша порода вообще
близорука. Каждый из них хочет иметь своих приверженцев;
они беспрестанно говорят и пишут вздор и, желая доказать
силу своих глаз, не употребляют нарочно огня или света,
пишут впотьмах, наобум, и от этого сцепления букв проис­
ходит совершенная нелепица, которую они выдают нам за
приговоры мудрости. По несчастию, эти мыслители у нас
размножились, а что хуже всего, это их раздражительность,
которая, при малейшем противоречии, доходит до бешенства.
Берегитесь спорить с ними, а не то они наговорят вам
грубостей.
Я поблагодарил моего соседа за предостережение и
спросил его:
— С кем имею честь говорить?
— Я один из числа судей сего города, — отвечал сосед'.
— То есть вы законоискусник? — промолвил я.
— Извините, — возразил сосед, — я вовсе не знаю законов.
— Как же вы судите дела? — спросил я с удивлением.
— Я загадываю о деле и после того играю в бирюль­
ки, — сказал скотиниот, — когда разберу бирюльки, то дело
правое, а не разберу — не правое.
— Помилуйте! — воскликнул я. — Можно ли таким обра­
зом решить дела, от которых зависит участь семейств?
— А почему же нет? — сказал хладнокровно сосед. —
Ведь одна сторона должна же выиграть и быть довольною,
а в общей массе это все равно.
— Но справедливость, правосудие! — возразил я горестно.
— Это зависит от бирюлек2, — сказал сосед, улыбаясь.
1 Прошу читателей не забыть, что самохвальство и самонадеянность
суть отличительные черты породы Скотиниотов.
2 Читателям, вероятно, известна игра в бирюльки. Это деревянные
688

Между тем, по мере наполнения желудков, гости ста­
новились разговорчивее; наконец, между ними начался спор
и крик. Каждый превозносил себя и защищал свое мнение.
Благоразумнее всех показался мне хозяин, который на все
вопросы отвечал одним мычанием: «Гм, гм, гм, гм», — и
продолжал испивать вкусное вино. В конце обеда спор до­
шел до такой степени, что хозяин, опасаясь драки, встал
из­за стола и попросил гостей выйти на открытый воздух,
чтоб рассеять и развлечь их хотя несколько. Более всех
кричал маленький гуслист, который, желая заглушить про­
чих, принялся петь, с аккомпанементом своего муссикийс­
кого орудия, гимн своего сочинения, из коего я удержал
в памяти только следующие слова:
Я великий человек
И Философ знаменитый! — и проч.

Это был так называемый кавалерский обед, и женщины
не выходили к столу. Хозяин, приметив, что я скучаю
в обществе ученых скотиниотов, повел меня на половину
своей жены, где я нашел большое собрание прекрасного
пола. Я с любопытством рассматривал наряды, состоявшие
из разноцветных перьев, лоскутков, сеток, металлических
побрякушек, ремешков, тесемочек и, словом, такой смеси, что
я с первого взгляда не мог составить себе никакого
понятия о костюме. Женщины были уже предуведомлены
о моем прибытии и потому бросились ко мне и с удивле­
нием рассматривали меня, как редкого зверя.
— Скажите мне, чем занимаются ваши женщины? —
спросила хозяйка.
— Воспитанием детей, хозяйством и старанием угождать
своим мужьям, — отвечал я. При сих словах все скоти­
ниотки громко захохотали.
— Неужели это кажется вам удивительным, милостивые
государыни? — примолвил я.— Итак, позвольте спросить, кто
же у вас воспитывает детей?
— Натурально, наемники! — отвечала хозяйка.
— А кто занимается хозяйством?
— Никто! — сказали скотиниотки в один голос.
— Мужья должны нам доставлять все нужное для со­
держания дома, удовлетворять нашим прихотям, а наше дело
плясать, петь и прогуливаться! — сказала одна молодая,
жеманная дамочка.
палочки разных видов, которые бросают в кучу и разбирают крючком. Мне
кажется, что это название происходит от глагола беру, и потому правильнее
было бы назвать игру: берулъки.
689

— И сочинять развлечения для наших мужей, или так
называемые капризыі — примолвила другая дама.
— Все это кое­как свойственно молодости, — сказал я, —
но к чему доведет такая жизнь в старости?
— Старость имеет свои приятности, — отвечала одна по­
жилая дама. — Тогда мы станем заниматься сплетнями, пере­
судами, сватовством.
— Спойте что­нибудь! — сказала одна скотиниотка.
— Попляшите! — промолвила другая.
— Как вам нравится мой наряд? — спросила третья, и,
наконец, все приступили ко мне с просьбами и вопросами.
Видя, что мне невозможно от них отделаться, я прит­
ворился больным и вышел наверх, где застал гостей рас­
простертых на земле, в изнеможении от споров и самох­
вальства.
Вскоре наступило время сна, и гости разбрелись по домам.
Хозяин отвел меня в мою комнату, обещаясь на другой
день показать все редкости и достопримечательные места
в городе '.
Пробыв целый месяц между скотиниотами, я до того сос­
кучился, что возненавидел жизнь. Их подозрительность, упрям­
ство, раздражительность, самонадеянность, при совершенном
невежестве, ежедневно причиняли мне неприятности. Все мое
удовольствие состояло в прогулке к жерлу, изливающему
свет и теплоту. Атмосфера, окружающая сие жерло, припо­
минала мне благословенные страны земной поверх­
ности, и я не мог насытить своего зрения исходящим оттуда
светом, от которого убегали скотиниоты. Однажды я встретил
у сего жерла старика, вступил с ним в разговор и узнал,
что он пустынник, посвятивший всю жизнь свою на отк­
рытие пути в страну светлости, о которой гласит предание,
что она находится под Скотиниею. Пустынник сказал мне,
что уже несколько из его соотечественников проникли в
сию страну и что он, наконец, открыл подземный ход, но
не знает еще, куда он ведет, и боится один пуститься
туда. Я вызвался сопутствовать ему вместе с Джоном. Он
с радостью на это согласился. Мы возвратились в город,
запаслись съестными припасами и водою, нагрузили все это
на телегу, запряженную 12 сурками, которыми снабдил меня
добрый Дуриндос, и на другой день пустились в путь в
' Здесь недостает в рукописи нескольких страниц: может быть, Издате­
лю удастся отыскать их на толкучем рынке, и тогда сообщит он их чи­
тателям при полном издании сего путешествия.
690

подземный ход, в сопровождении пустынника. Четыре дня
сряду мы шли все вниз, во мраке; наконец, наступило мер­
цание; в подземном ходе делалось постепенно светлее, и на
седьмой день мы вышли на пространный луг, где было
светло, как на поверхности земли. Скотиниот упал на землю
от восхищения, и мы, возблагодарив Бога за наше спасе­
ние, пошли навстречу к пастуху, который, играя на свирели,
гнал стадо из веселой деревеньки, построенной на берегу
ручья.
От пастуха узнали мы, что страна сия называется Све­
тония; он говорил языком, составленным из русских, француз­
ских, английских и немецких слов, и потому я легко пони­
мал его. Мы бросили на дороге нашу тележку с сурками
и пошли прямо в деревню. Чистота домиков и одежды крестьян
возвещала о их благосостоянии. Устройство тела нашего спут­
ника, скотиниота, и наша одежда хотя возбуждали внимание
жителей, но ни один из них не оскорбил нас насмешкою
и не обеспокоил неуместным любопытством. Измученные
дальним путем, сели мы отдохнуть при колодце: тогда один
старик подошел к нам и предложил прохладиться и успо­
коиться в странноприимном доме, где на общий счет всех
жителей угощают путешественников. Мы с радостью на это
согласились, и старик дорогою предложил мне вежливо вопрос
о нашем отечестве. Я рассказал ему в нескольких словах
мои приключения, и старик отвечал:
— У нас есть предание, что несколько скотиниотов переш­
ло к нам в продолжение многих столетий. Здесь они те­
ряют свои свойства и делаются людьми, подобными нам.
Об игнорантах я вовсе не слыхал. Что же касается до
обитателей поверхности земли, которые, как я вижу, во
всех частях тела похожи на нас и даже понимают наш
язык, то хотя мы никогда их не видали, но знаем
по теории вероятностей, что наша планета должна иметь
поверхность, озаряемую светом небесным и обитаемую сущес­
твами мыслящими.
— Чем же освещается ваша страна? — спросил я.
— Огнем, находящимся в средоточии земли! — отвечал
старец.
— Итак, вы не знаете мрака?
— Мы доставляем себе иногда удовольствие наслаждаться
темнотою, запирая ставни в домах или отдыхая в подзем­
ных пещерах: впрочем, у нас всегда светло и тепло.
Между тем мы пришли в гостиницу, построенную на
691

возвышении; из окон ее увидел я обширный город, лежа­
щий в долине, на берегу широкой реки.
— Это столица наша, — сказал старец. — Она называется
Утопия.
— Утопия! — воскликнул я в восхищении.— Место, ко­
торое мы тщетно отыскивали на поверхности земли!
— Оно здесь, в центре земли! — сказал старец.
— Итак, люди здесь счастливы? — спросил я нетерпеливо.
— Счастливы, сколько возможно существу, одаренному
страстями и недугами, — отвечал старец. — Нас приучают с
молодости,— продолжал он, — подчинять страсти рассудку,
довольствоваться малым, не желать невозможного, трудиться
для укрепления тела и безбедного пропитания, следовательно,
для приобретения независимости, и наконец, употреблять все
наши способности, все силы душевные и телесные на вспо­
можение нашим ближним. Исполняя все это и повинуясь
законам и законным властям, большая часть из нас счас­
тлива, и если случается, что люди беспокойные вздумают
нарушать общее благополучие, то им никогда не удается,
ибо в большом числе добрых злые не могут иметь ни
влияния, ни силы.
Рассказ старца возбудил во мне сильное желание тот­
час поспешить в Утопию, чтобы собственными глазами ос­
мотреть все постановления, делающие людей счастливыми.
Отобедав в гостинице и поблагодарив старика, мы поспешили
в город и чрез полчаса очутились у заставы.
Здесь нас остановили и спросили: откуда мы, зачем идем
в город и чем будем содержать себя?
Эти вопросы показались мне странными, и я изъявил
свое неудовольствие, сказав:
— Какое кому до меня дело? Я волен в своих пос­
тупках.
— Это правда, — отвечал один чиновник, — но большие го­
рода не должны служить убежищем лености, праздности и
пороку. Мы должны знать, чем содержит себя житель го­
рода, не обрабатывая поля и не занимаясь должностью
или мастерством. Эта предосторожность избавляет честных
граждан от многих неприятностей. Мы также обязаны да­
вать работу и занятие ищущим пропитания, объяснять весь
городской порядок прибывающим сюда за делами, призирать
сирот, неимущих, несчастных и странников.
— К какому же разряду вы причислите нас? — сказал я
692

и повторил мои приключения, со времени моего падения в
подземную пропасть.
Чиновники слушали меня с величайшим любопытством,
осматривали нашу одежду и сложение тела скотиниота и,
удостоверившись из моего ломаного языка в том, что мы
иностранцы, по кратком совещании, объявили нам, что мы
будем содержаться в городской гостинице до тех пор, пока
не изберем себе рода жизни и не узнаем языка и обычаев
Светонии. Нам тут же дали одежду светонцев, похожую на
древнюю греческую, в которой наш скотиниот казался чрезвы­
чайно смешным. Один из чиновников взялся сам проводить
нас в гостиницу и доложил обо всем городскому начальству.
Проходя городом, мы удивлялись чистоте его и довольству
жителей. Улицы были широкие, и частные все дома вообще
небольшие, в один этаж, с садом и цветниками перед ок­
нами. Общественные здания, напротив того, были чрезвы­
чайно великолепны, покрыты блестящим металлом с мра­
морными колоннами; резьбою и архитектурою превосходили
они все, что я видел в натуре и на рисунках. Экипажей
было очень мало. Проводник сказал нам, что в Утопии
только пожилые и заслуженные люди и больные ездят в
повозках, запряженных волами; все прочие ходят пешком,
как следует здоровому и бодрому человеку. Прибыв в гости­
ницу, чиновник дал приказание в рассуждении нашего содер­
жания и приставил к нам двух собеседников, вроде итальян­
ских чичероне, чтоб во всякое время водить нас по городу,
показывать и объяснять нам все достойное любопытства
и знакомить с здешними обычаями. Скотиниот и Джон изъя­
вили желание остаться дома и отведать всех напитков
Утопии, полагая, что счастливые люди должны иметь хо­
рошее вино, а я, с моим собеседником, пошел бродить по
городу. Я чрезвычайно удивился, вовсе не встречая женщин
на улицах, и спросил у моего собеседника:
— Неужели вы женщин держите взаперти, как индеек,
подобно нашим азиятцам?
— Напротив того, они пользуются у нас совершенною
свободою,— отвечал светонец, — но они имеют столь много
занятий дома, что, исключая часов, назначенных для пуб­
личных прогулок, им некогда бродить по улицам. Домаш­
нее хозяйство, воспитание детей и все работы, не требую­
щие больших усилий, предоставлены у нас женскому полу.
Женщины ходят за больными, приготовляют лекарства, пищу,
одежду, наблюдают за чистотою в домах, и праздность почи­
тается у нас величайшим пороком в женщинах.
693

В это время я вспомнил о наших бесконечных визитах,
прогулках, посещениях всех лавок и магазинов без нужды
и без дела и невольно улыбнулся. Светонец приметил это
и спросил меня:
— Разве у вас праздность не почитается пороком?
— Не всеми,— отвечал я, — при всем том я полагаю, что
ваши женщины не трудятся столько, как наши. Знаете
ли вы, что такое мода? — промолвил я.
— Нет, — сказал светонец.
— Итак, я вам растолкую: мода есть обычай переменять
как можно чаще цвет и покрой платья, вид прически,
фасон шляпок, форму экипажа и домашних приборов, даже
образ жизни, занятий, увеселений и самого горя или траура.
— То есть вы беспрестанно усовершаете ваши изобре­
тения и промениваете их на лучшее? — сказал светонец.
— Если б это было так, как вы говорите, — возразил я, —
тогда мода почиталась бы путем усовершенствований; но, по
несчастию, часто выходит напротив. Мы меняем покойное
на беспокойное, твердое и крепкое на слабое, красивое на
безобразное потому только, что так велит мода.
— Кто же изобретает моду? — спросил светонец. — Без
сомнения, отличнейшие и умнейшие люди?
— Вы не мастер угадывать,— сказал я. — Моды изобре­
тают полсотни швей, в одном большом городе, и знатные дамы
более повинуются уставам ветреной швеи, нежели... но не
в этом дело. Я вам сказал, что наши женщины более
трудятся: теперь вам будет это понятнее, когда я скажу,
что прекрасный пол высшего звания занимается у нас модами,
то есть женщины не работают сами, но только наряжают­
ся, обновляются и преобразуют все в доме. Это отнимает
у них все время, и едва остается в сутки несколько часов
на визиты, осмотр магазинов и прогулки, и потому другую
половину суток, то есть неизвестную вам ночь, посвящают
они на балы, собрания и т. п. Итак, наша светская
женщина находится в беспрестанной работе и гораздо ско­
рее приходит в изнеможение и теряет силы, нежели про­
стая крестьянка, достающая себе пропитание в поте чела.
— Но какая польза от этой так называемой работы? —
спросил светонец.
— Это другой вопрос, — сказал я, — на который трудно
отвечать.
В это время мы приблизились к одному огромному зда­
нию.
— Это суд, — сказал светонец.
694

— Итак, у вас есть суд, следовательно, и тяжбы! — вос­
кликнул я.— Позвольте усомниться в счастии жителей Утопии.
— Не будьте опрометчивы, — возразил светонец. — Люди
не могут руководствоваться собственною волею, как животные
инстинктом, и потому, для определения правого и неправо­
вого, составлены законы, а где законы, там должны быть
и блюстители правосудия, которые обязаны разрешать труд­
ные вопросы юридические в сомнительных случаях.
— Есть ли у вас ябеда в судах! — спросил я.
— Не знаю, что такое ябеда, — сказал светонец.— Рас­
толкуйте.
— Когда вы не знаете ябеды, то я начинаю верить
вашему счастию.
Мы вошли в огромное здание, которое было совершен­
но пусто.
— Где же толпы канцеляристов, где толпы просителей,
поверенных?
— Мы ничего этого не знаем,— сказал светонец. — Неза­
конного не просим и не желаем, следовательно, и не знаем
тяжеб. Но войдемте в судейскую.
В огромной зале лежала на налое небольшая книга за­
конов; другая книга, журнал текущих дел, лежала на столе,
и несколько дежурных судей дремало на стульях.
— Теперь более уверяюсь в счастии Утопии, — сказал
я на ухо своему проводнику, — когда вижу, что судьи дремлют
не от лени, а от безделья.
В это время судьи проснулись, и один из них подо­
шел к нам и спросил, не требуем ли мы справки с зако­
нами или разрешения какого­нибудь спора. Узнав, что я чу­
жестранец и посетил Суд из одного любопытства, судьи
просили меня присесть и отдохнуть. Разговаривая с ними
более часа о различных предметах, я узнал, что у них
вовсе не случается тяжеб, а только бывают сомнения
насчет законных или незаконных поступков или действий,
и в таком случае их обязанность состоит в буквальном
толковании законов. О взятках они даже не имели поня­
тия. Распростившись с судьями, мы вышли на улицу и встре­
тили толпы мальчиков и девочек, идущих в публичную школу
учиться мастерствам и всякого рода механическим занятиям.
Каждый светонец обязан непременно знать какое­нибудь ис­
кусство или мастерство, чтобы, в случае нечаянной потери
своего имущества, мог пропитать себя собственными трудами.
— В каком состоянии ваша словесность? — спросил я.
— В самом блестящем, — отвечал светонец. — Наши поэты
695

воспевают славу Всевышнего и добродетели своих соотчи­
чей; прозаики занимаются развитием и распространением по­
лезных нравственных истин различными способами, посредс­
твом истории, романов, повестей, трагедий, комедий, сатир
и т. п. Ученые трудятся над открытием и усовершенст­
вованием в науках и художествах; артисты и художники
работают для славы отечества, и все писатели, ученые и
художники пользуются уважением в обществе, как люди, от­
личные от прочих большим количеством мыслящей силы
и старающиеся о славе народа, о пользе общей.
— А каково они живут между собою? — спросил я.
— В мире и согласии! — отвечал светонец.
— Быть не может! — воскликнул я. — Разве у вас нет
журналов?
— Напротив того, множество! — отвечал он.
— Чем же они наполняются?
— Любопытными статьями, неизвестными публике, и
критикою, — сказал светонец.
— Не понимаю, как можно согласить критику с миром
и дружбою между литераторами! — возразил я.
— А я удивляюсь, как можно сердиться за благонаме­
ренную критику, — сказал светонец, — особенно людям, кото­
рые по своему званию должны подавать пример снисходи­
тельности и правдолюбия.
— Все это прекрасно, — воскликнул я, — но признаюсь,
у нас очень редко исполняется, а именно потому, что мы
часто вводим личные наши страсти в литературу и что с
некоторого времени коммерческие выгоды и расчеты занима­
ют иных словесников более, нежели польза словесности и
удовольствие читателей. Но скажите, — примолвил я, — неу­
жели вы не знаете клеветы, зависти, мщения и других унизи­
тельных для человечества пороков?
— Знаем по преданиям, — отвечал светонец, — когда
предки наши были в невежестве, когда и страсти управ­
ляли их деяниями, но просвещение довело нас до того,
что все побуждения покорены совести и рассудку, и с
тех пор мы счастливы.
— Какое же наказание полагается у вас завистливым
и клеветникам? — сказал я. — Ибо невозможно, чтобы иногда
не появлялись сии чудовища.
— Презрение! — отвечал светонец.— Мы осуждаем людей
по их делам, а не по рекомендациям, не слушаем никаких
внушений без доказательств ясных, следовательно, и клеве­
та остается недействительною.
696

Разговаривая таким образом, мы пришли в публичный
сад, где в это время прогуливалась большая половина жи­
телей столицы. Я не мог наглядеться на простоту и пре­
лесть женских нарядов. Простые белые платья, соломенные
шляпки и цветы, вот все украшение юности. Пожилые жен­
щины носили красивые плащи и шляпки темного цвета, с
зелеными ветками и зрелыми колосьями. Молодые люди
не толкались в толпе, не смеялись смотря в глаза незна­
комым, не заглядывали под шляпки. Пожилые люди и ста­
рики не подражали юношам, не ветреничали, но соблюдали
важность и скромность в своих поступках. Женщины не
приводили в краску неопытных юношей, устремляя на них
смелые взоры и лорнеты. Матери не стыдились прогуливаться
с взрослыми своими дочерьми, и отцы семейств ходили под
руку с женами и не приветствовали женщин, незнакомых
их женам. Одним словом, в этом саду я увидел такие вещи,
о которых никогда даже не мечтал на поверхности земли.
Возвратившись в нашу гостиницу, я застал моего Джона
и скотиниота в весьма дурном расположении духа. Они
жаловались, что хозяин дал им прекрасного вина, но очень
мало, приглашая пить ключевую и минеральную воду; по­
этому они заключили, что Светония должна быть страна
скучная, не просвещенная и бедная, ибо у нас и в Ско­
тинии чем лучше угощение, тем более дается вина. Я не
заблагорассудил вступать в споры с своими спутниками и
лег в постелю, чтобы отдохнуть после, прогулки. Долго не
мог я заснуть: мне все мечталось счастье Утопии, где
нет взяток, ябеды, клеветы, зависти, где литераторы живут
в мире и согласии, женщины занимаются домашним хо­
зяйством и не разоряются на нарядах, где молодые люди
скромны, а пожилые не подражают юношам в ветрености;
наконец я заснул...
Здесь конец рукописи — и снова оторвано несколько лис­
тов. На переплете написано было рукою Архипа Фаддеевича
следующее: «Не знаю, что ты заключишь из этого путешест­
вия к средоточию Земли, но мне кажется, что первая полоса,
или Игноранция, означает совершенное невежество; вторая
полоса, или Скотиния, полуобразованность, полуученость,
что гораздо хуже невежества, а третья полоса, или Светония,
истинное просвещение, делающее людей добрыми, благо­
намеренными, смирными, скромными и честными».
Я не смею учить публику и потому оставляю ей на разре­
шение, справедливо ли заключение Архипа Фаддеевича.