И. С. Соколов-Микитов
И. С. Соколов-Микитов
Дальние берега
Повести и рассказы
«Современник»
Москва 1975
Р2
С59
Соколов-Микитов И. С.
С59 Дальние берега. Повести и рассказы. М., «Современник»,
1975
576 с. с илл. 1 л. портр. («Отдельное издание»).
Книга выдающегося русского писателя Ивана Сергеевича Соколова-Микитова со*
ставлена из повестей и рассказов, написанных им в разное время.
Любовь к нашей земле, вдохновенное воспевание родной природы и живущего
на ней человека — основной лейтмотив в творчестве большого художника, принадле-
жащего к школе мастеров русской литературы — Бунина, Куприна, Пришвина.
70302—074
М106(03)—75
Р2
© ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК». 1975 г,
Писатель И. С. Соколов-Микитов начал свою литературную дея-
тельность как сказочник. Источники его творчества ведут нас в Смо-
ленщину, к исконному русскому гнезду, к верховьям великих рек, к
поэтической речке Невестнице, к деревням и селам, откуда впослед-
ствии придут к нам советские народные поэты — Исаковский, Твар-
довский.
Там в своей молодости Соколов-Микитов собирал и записывал ис-
стари бытующие в народе сказки, поговорки, присловия, там слушал он
богатую и яркую народную речь. С первых шагов в литературе начи-
нается отбор из этого богатства — прежде всего отбор слова, песен
и сказок, затем — сюжетов, рожденных жизнью, былями этого исто-
рического края — междуречья Волги и Днепра.
Именно этот край заложил начало всему творческому пути буду-
щего крупного писателя и певца своей Родины. Здесь он собирал пер-
вый свой «Кузовок» сказок и прибауток, веселых детских забав, дет-
ского фольклора. Отсюда прозвучал впервые голос, который лучше
всего характеризует И. Соколова-Микитова как писателя русского.
Тут был найден запев большой песни, которую слышим в книгах
И. Соколова-Микитова,— песни о русском человеке и его земле.
И. Соколов-Микитов очень рано и безошибочно открыл в себе
основную особенность прирожденного дара — страсть к путешествиям.
С юных лет он ушел в море. Он узнал Балтику и Черное море, видел
проливы, плавал по Средиземному с его малоазиатскими гаванями,
жил на острове Эгейского моря, был в Адриатике, ходил через «Гер-
кулесовы столпы» в Бискайю, много раз прошел Ла-Маншем.
И. Соколов-Микитов был простым матросом, и поэтому море
стало для него не только романтической мечтой, увлекшей когда-то
юношу,— оно стало для него, как для настоящего моряка, большим
человеческим трудом, приложенным к подчинению, к завоеванию сти-
хии. И. Соколов-Микитов трудился на кораблях как морской рабочий,
а не только плавал как любитель морских странствований и приклю-
чений.
Вот почему в его морских рассказах мы видим не одних мечтате-
лей, но рядом с ними истинных тружеников моря, матросов и коче-
гаров.
Русский писатель И. Соколов-Микитов раскрыл себя в книгах о
деревне, о море. В них зацвело поэтическое дарование превосходного
знатока нашего русского слова, живописца природы, рассказчика тон-
кого и лирического. Русским советским писателем И. Соколова-Мики-
това мы узнали по его книгам рассказов о Родине, о родной земле.
Я затрудняюсь назвать другого советского писателя, который так
много прошел бы по землям нашей Отчизны. И что гораздо важнее:
путешествия И. Соколова-Микитова — не простое преодоление прост-
ранства или собирание впечатлений. Это — длительное, глубокое изу-
чение человека, долгая жизнь с этим человеком в условиях подчас
самых разнообразных — от Земли Франца-Иосифа, Шпицбергена до
субтропиков Ленкорани, от Черноморья и Каспия до последнего «бе-
лого пятна» на карте Союза ССР — центральной части Таймырского
полуострова. Прикамские леса и лесостепи Воронежской области,
озера и реки Кольского полуострова, леса таежного севера, запада и
центра России, горы Тянь-Шаня н Кавказа притягивали к себе сердце
писателя — охотника и натуралиста. Все это еще не полная карта его
многочисленных путешествий.
В книгах И. Соколова-Микитова, в которых он изображает мно-
жество картин Советской страны, среди Мастерских описаний приро-
ды все более и более пластично* выступает человек. Краски, показыва-
ющие нам мир душевной жизни советских людей, у И. Соколова-Ми-
китова мягки, диалоги немногословны^ весь строй письма! не нарушает
общего лирического колорита, связывающего в целостную гамму
жизнь природы и человека.
Но так же как малая родина смоленских лесов со временем усту-
пила место в творчестве писателя большой Родине всего советского
мира, так и человек-созерцатель, поэт природы, начинает отходить
в книгах И. Соколова-Микитова на второй план перед лицом чело-
века — преобразователя природы.
Факты нашей действительности так могучи, что роль человека —
строителя, творца нового мира увеличивается, растет ото дня ко дню
повсеместно*—и в пустынях Средней Азии, и в эоне вечной мерзлоты.
Человек социализма есть самое средоточие всего; что совершается
на наших глазах. Сама природа дивится этой новой энергии, пришед-
шей в мир, чтобы его переделать и облагородить.
И мне кажется здесь, что и» пути изображения человека, пере-
страивающего природу, развертывается и должна развертываться дея-
тельность талантливого писателя И. Соколова-Микитова, столь чутко
и проницательно слышащего и разглядывающего природу.
И. Соколов-Микитов стоит ие одиноко в нашей литературе. Из его
первых друзей-наставников он сам называет в давнем прошлом Акса-
кова, в недавнем — Бунина, Горького. Хочется сказать, что ои чем-то
близок Михаилу Пришвину, Владимиру Арсеньеву и Николаю Пине-
гину — художнику, писателю и полярному путешественнику, с кото-
рыми связывала его долголетняя дружба. С первым его сближает фи-
лософско-поэтический взгляд иа явления*. Последних объединяет с иим
беспокойный зов к движению, к открытиям нового в жизни.
Но при всем этом И. Соколов-Микитов обладает тем неповтори-
мым своим голосом и неповторимым своим глазом*, которые служат
приметой художника, одаренного талантом.
И. Соколов-Микитов пришел в литературу с народными сказками,
услышанными и собранными в укромных лесных уголках России.
Сейчас перед ним, как и перед всеми нами, творится великая сказка
на необозримых пространствах всего Советского* Союза, которые не-
возможно исходить.
Свое зрелое мастерство писатель посвятил этой реальной сказке
о созидании советским человеком нового мира среди* одухотворенной
новым смыслом природы.
Константин Федин
Детство

Сивый
Я не могу определить, сон или явь это: на коленях ма-
тери я сижу у открытого окна, теплого от высокого летнего
солнца. И мать, и окно, и теплота нагретого солнцем, еще
не выкрашенного подоконника сливаются в один синий,
звучащий, ослепительный мир. Я еще плохо различаю
в этом сверкающем просторном мире отдельные черты —
пыльную за окном дорогу, красные стволы сосен, высокое
небо с белыми недвижными облаками. Мать, подоконник
с прозрачными капельками смолы, синее небо сливаются
в блаженное ощущение тепла, света и удовольствия. Я тя-
нусь к свету, прутом изгибаюсь на руках, бью мягкими ку-
лачками и смеюсь, смеюсь.
Смутно, точно сквозь слой воды, помнится мне дом,
в котором я родился, жил первые годы моей жизни. Помню
бревенчатые свежие стены с сучками и разводами смоли-
стых слоев, похожими на сказочных птиц и рыб; цветную
картинку над дверью в позолоченной узенькой рамке: «Ба-
рышня-крестьянка»; темный угол за печью, запах глины
и теплого кирпича. Памятны мне окружавшие дом, шумев-
шие по ночам столетние сосны, отец, приходивший из леса,
пахнувший смолой и ветром, как поднимает он меня боль-
шими, сильными руками, борода и усы его колются и хо-
лодят.
— Сивый,— говорит он, подбрасывая меня под пото-
лок и смеясь,— смотри, Сивый заяц, Москву!..
Кроме матери, отца, кроме бревенчатых сосновых стен
и пушкинской «барышни-крестьянки» в красном платочке,
запомнил я широкую, смутно белевшую в берегах реку,
большой со шлепающим по воде длинным канатом, город-
ской перевоз, губернский город Калугу, лесника Герасима,
ходившего с отцом на охоту, как однажды водили меня
в городской сад показывать фейерверк и как я кричал, вы-
рывался из рук, испугавшись стрелявших, дождем рассы-
павшихся в звездном небе разноцветных огней.
А всего ярче запомнился мне от тех уходящих в зыб-
кий туман времен тогдашний мой друг и приятель, впервые
Я
поразивший мое сердце привязанностью и любовью, обоз-
ный солдат Серега. Вижу: высокое, обшитое новым тесом
крыльцо с облитыми солнечным светом ступеньками на
дорогу. Я на крыльце строю из ореховых палок-бирюлек
игрушечный колодец. Длинные косые тени деревьев тянутся
к дому. На белой, крепко укатанной, со слежавшейся пылью
дороге показываются идущие из лагерей солдаты. Солдаты
проходят близко, пыля сапогами, сморкаясь, вытирая ру-
кавами парусиновых рубах катящийся по загорелым, запы-
ленным лицам пот. Сзади едут зеленые повозки на высо-
ких колесах, погромыхивает кухня с железной трубой.
Я бросаю свои игрушки и с бьющимся от волнения серд-
цем жду. Вот с последней повозки, стукнув о землю тяже-
лыми сапогами, ловко соскочил молодой солдат, придер-
живая на боку обшитую сукном манерку, он подбегает,
садится на корточки и подает гостинец — глиняную рас-
крашенную игрушку — свистульку-петушка.
— Ай да петух! — говорит он, сидя на корточках, вы-
казывая сплошные белые зубы, в солдатской набекрень
бескозырке и парусиновой, пузырем ставшей на спине
рубахе.— Этот петух всем петухам петух, послухай, как
выговаривает,..
И, двигая всем своим смеющимся потным лицом, пере-
бирая пальцами, начинает дуть в свистульку-петушка.
Я стою очарованный, онемевший от восторга и любви к
этому веселому, теплому, зубастому человеку. Чтобы отве-
тить ему, я бегу хлопотливо, спотыкаясь обутыми в жел-
тые башмачки ногами, в комнату, где накрыт стол, тащу за
конец скатерти, со скатерти падают на пол сахарница, хлеб,
варенье. Я забираю все это и несу ожидающему меня, весе-
ло смеющемуся сердечному другу Сереге.
Памятен мне другой мой приятель, пастушок Пронька,
ходивший за хозяйским стадом. Вот мы сидим, на полу,
катаем большой резиновый мячик, что цривез усатый дядя,
приехавший из города в лес на охоту. Дядя сидит за сто-
лом, пьет чай и курит. На нем высокие болотные сапоги
с ремешками и пряжками, в зубах мундштук с резной соба-
чьей головою.
— Ну-с,— говорит он, поворачиваясь на стуле и вы-
пуская из усов сизый дым,— скажи, Сивым, кем ты бу-
дешь, когда вырастешь большой?
Дым вылетает великолепными кольцами. Кольца под
потолком вытягиваются, колышутся, висят синими лентами.
10
Я вижу, как улыбается мать и подает дяде наполненный
чаем стакан, как, отражаясь в зеркале самовара, волосатой
рукою через стол берет из рук матери этот стакан дядя.
Вижу тонкую руку матери» привычно трогающую начищен-
ную шишечку крана.
— Буду генералом, потом офицером, потом солдатом,—
уверенно говорю усатому городскому дяде,потом Прень-
кой-пастухом!
Дядя смеется, пускает дым и звенит ложечкой. От са-
пог его приятно пахнет дегтем. Пятнистая собака, помахи-
вая хвостом» подходит к нему, ласково кладет голову на
колено.
В этих отдаленных воспоминаниях я не могу отличить
яви от сновидений. Многое, быть может, снилось» и я запом-
нил это как пережитую явь. Многое, бывшее наяву, стало
как давно виденный и забытый сон. Не знаю» была ли на-
яву или снилась мне такая страшная картина: пожар, вижу
языки пламени, перемешанного с черным дымом, столбы
брызжущих в нависшее темное небо искр, освещенные
пожаром, низко согнувшиеся над землею деревья. Какой-то
мужик в посконной, распояской, рубахе завязывает высо-
кий, накрытый рогожею воз. Мужик сопит, упирается, изо
всех сил тащит затягивающую воз веревку. И вижу, как
рвется веревка, мак падает в огонь мужик, вижу его страш-
ное, заросшее бородою, освещенное пожаром лицо, и от
охватившего меня ужаса кричу, кричу...
Я не знаю, сон ли страшное то видение — мужик, затя-
гивающий веревку,— или действительное происшествие яри
переезде из Осеков в Кислово, когда горела хозяйская ба-
ня и завязывались высокие, накрытые рогожами возы.
Знаю другое. Я смотрю на сохранившуюся уже пожел-
тевшую фотографию, где на высоком бутафорском ине си-
дит, подобрав в башмачках ноги, одетый девочкой, маль-
чик. Глаза его печальны. Что, какая черта отделяет меня-—
нынешнего—от мальчика с перекрещенными пальчиками
маленьких рук? Я не нахожу такой черты. Но знаю, что
будет жить во мне, в каждом моем слове, до последних
моих дней мальчик Ваня с печальными глазами, некогда
смешно говоривший:
Буду генералом, потом офицером, потом солдатом,
потом Пронькой-пастухом!..
Осеки
Отец мой, когда я родился, служил приказчиком по лес-
ному делу у богатых московских купцов Коншиных, вла-
девших известной Серпуховской мануфактурой. Жили мы
в осековской лесной конторе, под Калугой. Я почти ничего
не запомнил от тех туманно-далеких для меня времен.
Знаю, что родился я и жили мы в новом хозяйском доме,
окруженном со всех сторон вековым бором, что над самой
крышей конторы ночью и днем шумели высокие сосны;
шума этих сосен, длинных зимних ночей, когда долго не
возвращался отец, боялась и нередко плакала мать. Как
сквозь сон помню нашу спальную комнату, освещенную
скудным светом лампадки, с глубокими по углам тенями,
с запахом жарко натопленной русской лежанки. На полу,
освещенная мерцающим светом, в синей тени, стоит на ко-
ленях мать. Я вижу ее спину, распущенные по плечам чер-
ные волосы. С нестерпимою силою охватывает меня жа-
лость и любовь к ней, я силюсь удержаться, зарываюсь в
подушку и тихонько, мучительно плачу. Мать подходит,
останавливается надо мною, тревожно касается моей головы
рукой, я целую, обливаю слезами ее ласковую руку. Потом,
притворившись спящим, долго лежу, смотрю на тоненький
мигающий огонек. Я закрываю глаза, и от огонька к рес-
ницам в темноте бегут и бегут, дрожат золотые стрелы-
лучи.
В те времена купеческой славой еще гремела Калуга.
Мне памятны слышанные в детстве рассказы о кутежах,
закатываемых калужскими лесопромышленниками-купцами
по окончании удачного сплава, о смоленских серых мужи-
ках-плотогонах, которых городские жители презрительно
называли «польгаями» в знак былой близости Смоленщины
к Польше, в весенние месяцы наполнявших город шумной,
бесцеремонно толкавшейся по улицам толпою, бестолково
забредавших в лавки и магазины. Помню смешной рассказ,
как какой-то калужский купец-самодур, зарядив ружье
клюквой, выстрелил в мужика, усевшегося под купцовым
забором «до ветру», и как, увидевши на голом заду
12
«кровь», завопил благим матом тот смоленский мужик на
всю Никитскую улицу:
— Караул, братцы, ратуйте! Наших, смоленских уби-
вают!..
Удивительными кажутся мне эти, теперь уже далекие,
времена, когда с такой легкостью наживались купеческие
миллионы на спинах доверчивых мужиков; сказочными по-
казываются и самые смоленские мужики, за полторы крас-
ных (то есть всего за пятнадцать целковых, получаемых от
хозяйских приказчиков после сплава леса) всю весну по
уши купавшиеся в ледяной воде, своими горбами умножав-
шие купеческие капиталы. Сколько издевательских расска-
зов, злых анекдотов ходило тогда среди калужских мещан,
высмеивавших корявых, до самых глаз заросших дрему-
чими бородами, по-медвежьи ступавших смоленских сиво-
лапых «польгаев»; какие придумывали им едчайшие клички!
А бывало, загулявший чиновник казенной палаты, выходя
из трактирной бильярдной, остановив посреди улицы му-
жика-плотогона, уперев руки в бока, начальнически сверкая
золотыми орлеными пуговицами, начинал грозно вычиты-
вать ломавшему шапку сиволапому мужику:
— Гляди, кто перед тобой стоит! Что глазами, как ба-
ран, хлопаешь? Помнить обязан: ты есть тварь, ничтоже-
ство!.. Кланяйся, сучий сын, в землю!..
Много наслышался я о самих Коншиных, хозяевах моего
отца, о многомиллионном богатстве, огромном размахе кон-
шинского дела,— о деде миллионера Коншина, простом
синелыцике-мужике, некогда набивавшем синие узоры на
бабьих холстах, а потом сказочно разбогатевшем. (Расска-
зывали, что в кои-то веки дед Коншина — смекалистая го-
лова!— приобрел караван верблюдов и через пустыню
погнал на восток дешевые цветистые ситцы; на этих деше-
вых ситцах были нажиты коншинские миллионы.) Помню
разговор о любовницах старого Коншина, о его незаконно-
рожденных детях, которых рассылали по многочисленным
коншинским имениям и конторам 1. Наслышался и о траги-
ческой судьбе семьи богачей Коншиных, владевших фабри-
ками и заводами, о сыновьях Коншина, получавших обра-
1 Один из таких незаконнорожденных сыновей миллионера Кон-
шина, известный в свое время поэт Н. Н. Николаев, воспитывался
некогда в смоленском имении Коншина под наблюдением старшего
брата моего отца, до самой смерти сохранявшего добрую память о
рано погибшем, спившемся поэте.
13
зование за границей, о младшем его сыне — яром толстовце,
отказавшемся от наследства, ходившем в мужицких лап-
тям; о судьбе другого сына, построившего дворец на берегу
Оки, увлекшегося модным в те времена спиритизмом, «по
велению тусторонних сил» застрелившегося на глазах
своей жены-, красавицы американки, которая после смерти
мужа приняла православие и построила вблизи Калуги но-
вый женский монастырь...
На глазах людей вырождалась семья миллионеров
Коцшиных, отходили от дела, один за другим погибали и
стрелялись его образованные сыновья, но все еще силен
был сам старик Коншин, крепко держали хозяйские руки
руль огромного корабля. В Серпухове действовала ману-
фактурная фабрика, процветали знаменитые коншинские
заводы; в верховьях рек Оки и Угры у прогоревших дво-
рян, покидавших родовые гнезда, коншинские приказчики
за бесценок скупали лесные имения. Фабриканта Коншина
не интересовали запущенные помещичьи земли, запустелая
дворянская старина. Скупавшиеся у помещиков леса ру-
били напропалую, превращали в ходкий товар: дрова, бре-
вна и доски. На дешевом труде голодных смоленских мужи-
ков-плотогонов вырастали коншинские фабрики и заводы,
разворачивалось и росло многомиллионное дело...
Своих московских хозяев отец видывал редко. Раз или
два в зиму являлся он в Москву к старику Конщину, вла-
дельцу калужских Осеков, По рассказам отца, был умен,
Пронзительно зорок сам старый Коншин. «Отчетов, не тре-
бовалг бумажных дел и донесений не терпел,:— рассказы-
вал, помню, отец.— Посмотрит в гдаза — человека видит
насквозь..,)» Чемгто недоступным, всесильным, как язычес-
кое грозное божество, казался нам отцовский могуществен-
ный хозяин..
, В калужские Осеки», образцовое, лесное имение Кон-
шина, наезжали изредка ученые люди. Не раз приезжал,
жил у отца известный по тем. временам ученый, лесовод
Турский. Жил Турский у нас в конторе, запросто спал на
полу, подчас не снимая болотных сапог, рубаху не менял
неделями. Отец водил знаменитого ученого по хозяйскому
нетронутому лесу, вместе сиживали они на; живописных
лесных полянах», любуясь величественными соснами, исто-
чавшими смолистый аромат, слушали. бесчисленные голоса
птиц. Покуривая мужицкую махорку, знаменитый ученый
14
-рассказывал отцу о жизни леса, о природных богатствах
родной страны.
— Все-то, бывало, по лесу ходит, в клеенчатую кни-
жечку пишет,—рассказывал о профессоре Турском отец;-—
Остановится над лесным ручьем, бросит в воду бумажку и
на часы смотрит. Или начнет деревья считать. Раз понадо-
билось вымерить лесную делянку, подсчитать, ‘Сколько вый-
дет строевого леса и дров. Вот он ходит, деревья считает,
в книжечку пишет. Дай, думаю, скажу. «Так и так, говорю,
Митрофан Кузьмич, считаете вы долго; позвольте, я на
глаз сосчитаю...» Прикинул я глазом делянку, шагами обме-
рил, еще раз прикинул. «Столько-то, говорю, выйдет строе-
вой сосны, столько дровянки-березы». Потом оказалось
точь-в-точь, а Турский меня благодарил и очень удивлялся.
«Этакий, говорит, у тебя, братец, верный глаз!» А я ему
шутя отвечаю: «Походите, Митрофан Кузьмич, с мое по
лесу, и вы научитесь так считать!» (Много раз впоследст-
вии приходилось мне удивляться опыту отца, его порази-
тельному уменью на глаз определить количество и высоту
деревьев, число вершков в отрубе: посмотрит, бывало, как
на весы положит.)
Кроме профессора Турского, с которым дружил отец,
запросто спавшего на полу в болотных сапогах, наезжала
в Осеки на охоту и важная калужская знать. Прикатывал
на паре орловских крапчатых рысаков калужский полицей-
мейстер Трояновский с лихо закрученными усами, наез-
жал сам губернатор, князь Голицын. Этому важному санов-
нику устроил я, говорили, маленькую пакость. Тогда было
мне от роду месяца три. Отец вынес меня показать калуж-
скому важному начальству. Чадолюбивый сановник взял
меня на руки, причмокйвая губами, стал бережно тотош-
кать, и — видимо, по свойственному мне природному не-
уважению ко всяческому важному начальству—от верху
до низу я испортил новенький губернаторский костюм.
Помню разговоры о том, как однажды приезжал охоти-
ться под Калугою сам великий князь Николай Николаевич,
прославившийся громкими кутежами. Долго рассказывали
о том, как великокняжеские егеря ловили по деревням кра-
сивых девок и молодух, как жарили княжеские повара ку-
риные Котлетки для любимых кобелей, о том, как калуж-
ские губернские дамы, встречая великого князя, проехав-
шего верхом незаметно, по ошибке поднесли букет велико-
15
княжескому повару, ехавшему в великокняжеском эки-
паже...
Слабые воспоминания о тех, давно минувших временах
раннего моего детства поддерживают немногие оставшиеся
после отца письма и старые бумаги. Говорится в них о вер-
шках и бревнах, о хозяйских рублях и копейках, о том, как
под тяжестью коншинских миллионов трещали привычные
шеи смоленских голодных мужиков.
Мать
В самых отдаленных, теперь уже почти стершихся в
моей памяти впечатлениях детства смутно представляю
мать. Я чувствовал теплоту груди, прикосновения нежных
рук, слышал ее ласковый голос. С ощущением света, звуков
и тепла сличались мои первые воспоминания. Еще неотде-
лим я был от матери, от бережных ее рук, в начальные дни
моего существования. Мать наполняла тогда весь окружав-
ший меня мир с его светом, теплом, разнообразием звуков.
По словам самой матери, я родился в солнечный день.
Если верить приметам, жизнь моя должна быть счастли-
вой. В день моего появления на свет было безоблачно не-
бо, весеннее пение птиц шумно врывалось в открытые окна
просторного хозяйского дома.
Человеческую жизнь можно сравнить с ручейком, беру-
щим начало свое в недрах земли. Ручейки эти, сливаясь,
образуют величественные реки общей человеческой жизни,
замутненные потоками сточной воды. Из светлого родника
материнской и отцовской любви вытекал искрящийся ру-
чеек моей жизни.
Много долгих и не всегда безоблачных дней протекло
с тех пор, когда услышал я первые звуки родной земли,
увидел сверкающий солнечный свет. И я обращаю взор
к далеким истокам моей жизни, к светлым родникам окру-
жавшей меня любви.
Где родилась, как воспитывалась и росла, из каких глу-
бин жизни народной пришла моя мать, наделившая меня
страстной любовью к светлому миру, женственной приро-
дой своей души?
Нелегко было детство матери в суровом дедовском до-
ме. Строг и суров был ее отец — мой дед, круты, а подчас и
жестоки нравы. С малых лет втянулась она в простую рабо-
ту, училась прясть и ткать (вытканные, вышитые ее руками
тонкие скатерти и полотенца и теперь у меня хранятся;
не многие женщины умели так тонко ткать и вышивать!).
С детства привыкла мать рано вставать и поздно ложи-
ться. «Бывало, еще до света накинешь шубейку на одно
17
плечо, да Так и носишься весь день по хозяйству,— рас-
сказывала о своей молодости мать.— То в поле, то в хлев,
то в амбар. Мечтать, сидеть сложа руки было некогда...»
Среди лугов и полей, в привольных просторах калуж-
ской земли, проходили детство и девичество матери. До
конца своих дней удивляла она собеседников богатством
народных слов, знанием пословиц и поговорок, неутоми-
мостью и проворством в труде.
По рассказам матери, почти до совершеннолетия сохра-
няла она привязанность к любимым детским забавам. На
русской печи, « заветном уголке, хранились любимые ее
игрушки. С этими детскими игрушками произошло смешное
приключение. Однажды приехал сватать ее городской же-
них из Калуги.1 Деду не хотелось выдавать любимую млад-
шую дочь, да и молода еще была невеста, не понравился
деду расфранченный, надушенный, завитой жених. О при-
езде сватов шепнули матери ее подружки. Очень захотелось
посмотреть на жениха. Невеста взобралась на печь, стала
тихонько подглядывать, нечаянно столкнула свои стара-
тельно спрятанные игрушки. К ногам нарядного жениха с
печи посыпались тряпичные куклы в ситцевых сарафанчи-
ках и платочках.
Ухмыльнулся, погладил бороду дед.
— Вот она, невеста*— подмигивая, сказал дед удивлен-
ному жениху.— Сам теперь видишь: в куклы играет! А ты
ее сватать собрался. Видно, придется тебе, дружок, повре-
менить...
Уже подрастая, от окружающих меня близких людей
я узнал, как поженились мои мать и отец, как сошлись,
неразрывно сомкнулись в один путь их жизненные пути.
О своем сватовстве, добродушно посмеиваясь, расска’
зывал, помню* отец. Служил ой в те времена у богача Кон-
шина под Калугой. Приятели нахваливали невесту, хва-
лили зажиточный дедов дом. «Строговат^ богомолен ста-
рик,— говорили отцу сваты,— копеечку бережет крепко.
А дочь у него все хозяйство ведет: не белоручка, не при-
вередница, мужу на шею не сядет...»
В те времена сватовстве было дело обычное. Без роди-
тельского благословения дочери не выходили замуж, не
женились даже взрослые сыновья. Соблюдая обычай; отец
отправился со сватами смотреть невёсту. Стрбгйй Дед лю-
безно принял гостей. Отец ему нолюбйлёй, понравилась
степенность отца, надежной казалась отЦОвскп^служба.
18
Не* пришлось но душе только то, что слишком небрежно, не?
умело перекрестился на иконы отец (несмотря на вреду?
преж дения сватов, отец не мог притвориться перед * бу-
дущим тестем слишком почтительным и богомольным).
«Крестится словно мух отгоняет!» — подумал, хмуря
брови, дед.
Ничего не подозревавшая невеста хлопотала на дворе
по хозяйству. Усадив гостей, дед приказал прислать со
двора дочь. Она явилась в чем была — в нагольном полу-
шубке, в головном вязаном платке. И платок и полушубок
очень шли к ее разрумянившемуся на морозе лицу.
— Ну-ка, Машенька,— любуясь дочерью, ласково ска-
зал дед,— сбегай, голубушка, в амбар, зачерпни совочек
овса. Вишь, купцы к нам из Калуги пожаловали, овес по-
купают...
Не взглянув на приезжих (на двор к деду нередко
заглядывали и настоящие купцы), мать принесла овес,
остановилась перед гостями — в руках совок с золотым
зерном.
—- Подхожу к гостям,— вспоминая прошлое, с улыбкой
рассказывала она об этой первой встрече с моим отцом.—
Вижу, гости дорогие не на овес смотрят, а больше разгля-
дывают меня. Догадалась, каковские купцы пожаловали,
какой им нужен товар. Повернулась, да на двор...
Отец сватался уже немолодым, к матери заглядывали
и другие женихи, помоложе. Сватался начальник станции,
наведывался купеческий сынок из Калуги. Суровый дед
на сей раз не стеснял дочь. «Не мне с твоим мужем
жить,— говорил он дочери-невесте.— Жениха выбирай са-
ма, который по сердцу.*.»
По обычаю, мать поехала в ближайший монастырь, в
Оптину Пустынь,, к знаменитому по тем временам старцу
Амвросию. Опытный в житейских делах старец обстоя-
тельно расспросил мать о ее трех женихах* Простой дал
совет:
— Выбирай, Машенька, жениха, чтобы был не верто-
прах. Благословлю тебя выходить за Сергея, за того лесо-
вика. Не горюй, что годами постарше тебя; слюбитесь, об-
живетесь, будете счастливо жить...
Оптинский старец не ошибся, предсказывая матери
счастливую судьбу. До самой смерти ладно жили мать и
отец, тень раздоров и пустых неполадок редко накрывала
их семейный счастливый очаг.
19
Ровно через год после свадьбы родился в Осеках я. Му-
чительно досталось матери мое появление на свет. Роды бы-
ли трудные, затяжные, мать тяжко болела после родов. От
тех дней сохранилось у меня ее фотография: я смотрю на
родное лицо, еще овеянное дыханием болезни, на материн-
ские нежные руки, некогда державшие меня у груди.
Мучительные роды и перенесенные страдания еще бо-
лезненнее, страстнее сделали любовь ко мне. Всю силу
сердца вложила мать в единственного своего ребенка, и
подчас — уже подрастая — я испытывал гнет ее ревнивой
любви. Болезненная любовь матери наложила печать на
мое раннее детство. Уж слишком требовательна, ревнива
была эта самозабвенная, подчас мучительная любовь.
Переезд
В коншинских Осеках под Калугой мы прожили три
года. Потом из Смоленской губернии приехал старший
брат моего отца, тоже служивший у Коншиных, и уговорил
отца перебраться на родину. Отцу не хотелось уезжать из
Осеков, но доводы брата о необходимости иметь собствен-
ный угол казались убедительными; кроме того, пошли не-
приятности в службе (отцу не по душе были хозяйские
требования пожестче обращаться с мужиками). Отец бес-
прекословно отдал старшему брату скопленные на службе
деньги, и наш переезд был решен.
Больше всех от предстоящего переезда страдала мать.
Не нравилось ей и название смоленской усадьбы, и сиво-
лапые смоленские мужики, которых она боялась, и отдален-
ность от родных мест, где пролетела девичья короткая
юность. Помню очень смутно, как на осековском просторном
дворе увязывались высокие, укрытые новыми рого-
жами возы, как шумели, переругивались возле увязанных
возов подгулявшие возчики, гнулись и шумели под ветром
высокие сосны. Далекое Кислово (так называлась куплен-
ная братом отца усадьба) почему-то представлялось мне
пустырем, новый дом казался пустым и огромным, с высо-
кими раскрытыми окнами и серым, глядевшим в них дожд-
ливым небом. Не нравилось матери и название смоленской
деревни. Сама долгая дорога вспоминается смутно. Помню
пыльный большак с плакучими древними березами (эти
русские большаки, неизменной чертою входившие в родной
пейзаж, неизгладимое впечатление оставили в памяти дет-
ства). Ехали мы на лошадях, по-старинному: с остановками
в деревнях, с ночевками в дорожных трактирах, где для
нас грели самовары, а на застеленном скатертью столе мать
раскладывала дорожную провизию; паром, на который отец
осторожно вводит испуганно фыркающих лошадей; дочерна
загорелых бородатых перевозчиков, привычными движе-
ниями перехватывавших перетянутый с берега на берег мок-
21
рый канат. В дороге произошло со мною печальное приклю-
чение. Где-то у берега реки я закапризничал; упорно стал
проситься на козлы к отцу, правившему лошадьми. Меня
уговаривали долго, потом, видя мое упорство, отец остано-
вил лошадей и, чтобы меня постращать, сорвал высокую
травинку, погрозил высечь. Мне ничуть не было больно,
но непереносимой показалась первая в моей жизни обида
(и впоследствии болезненно чуток я был к несправедливо-
сти и обидам). Я вырвался из рук отца, побежал к берегу
реки. Я бежал, раздвигая высокую, закрывавшую меня с го-
ловой траву, душистые полевые цветы, захлебывался сле-
зами. Отец догнал меня; смеясь,, ласково целуя^ уступив
моему упрямству, посадил рядом на козлы, и мы поехали
дальше. Надолго осталась во мне горечь первой и, казалось
мне, невыносимой обиды, которую нанес мне отец; никогда
не наказывавший меня и ни в чем никогда не упрекавший*
Помню застигнувшую нас в дороге грозу. Я сидел с ма-
терью в деревенском овине под соломенной крышей. В от-
крытых, мутных от проливного дождя воротах голубыми
зигзагами полыхала молния. Торопливо- крестилась мать,
крепка прижимая меня к груди. Я прислушивался к шуму
дождя, к тяжким раскатам- грома, к грозному, раздирав-
шему слух треску ударов^ к беспокойному* шуршанию* мыв-
шей в овсяной соломе, на которой мы сидели. Когда мы
поднялись, в воротах еще висела алмазная сетка дождя,
а сквозь прозрачные падающие капли уже сияло, перели-
валось лучами летнее радостное солнце. Отец запрягал заг
путавшихся в постромках, лоснившихся от дождя, напуганг
ных грозой лошадей, нетерпеливо и беспокойно пересту-
павших ногами, Еще веселее показалась обсаженная' бере-
зами, омытая дождем* дорога; мутные потоки стремились по
склонам; многоцветная радуга висела над лугом, яркое
солнце блестело на спинах игравших селезенками, бодро
бежавших лошадей. Я сидел рядом в отцом на* козлах, гляг
дел на блестевшую лужами, извивавшуюся* впереди дорогу,
на уходившую темную, освещенную-солнцем и все еще гроз-
ную тучу, на столб белого дыма, подымавшегося вдалеке
над зажженным грозою сараем, слушал* веселые голоса
птиц в открывавшемся мне умытом, чудесном- солнечном
мире.
В смоленском Кислове, небольшой и» уютной- усадьбе^
еще не был достроен наш дом, и мы временно поселились
в сельской школе. Помню приютив шег о знас учителя-старичг
22
ка, «его . подстриженную клинышком бородку, рассыпанные
по полу, складные картонные буквы, исписанную мелом чер-
ную школьную доску. Учитель с седой бородой, рассыпан-
ные буквы, черная школьная .доска, особенный школьный
запах — было первое мое впечатление от Кислова. Дом, где
нам предстояло жить, еще не был выделан, в нем вместо
пола лежали кучи сосновых стружек и щеп, по бревенчатым
стенам лазили плотники в посконных серых рубахах. Не-
высокий, курчавый, со стружками в черных густых воло-
сах, похожий на цыгана артельщик Петр, свесивши ноги,
сидел на бревне и, встряхивая волосами, ходко рубил угол.
Белые щепки взлетали фонтаном, падали на землю. Зави-
девши нас, Петр втыкал топор, приветливо здоровался и,
сидя в расстегнутой на волосатой груди, пропотевшей в под-
мышках рубахе, доставал из кармана сшитый из ситцевых
лоскутков кисет. Я смотрел на него, на его лицо с черной,
цыганской бородою, на его мозолистые руки, словно высе-
кавшие из кремня огонь, и опять — он, его руки, смолистые
стены недостроенного дома, простор окружавших нас полей
и синее летнее небо с пушйстыми облаками сливались в
ощущение близкого, просторного, меня наполнявшего мира.
Было приятно смотреть на добродушно шутивших со
мною плотников, на их спорую работу, наблюдать, как под
их умелыми, сильными руками растут розовато-белые стены
дома, поднимается сквозная решетка новых стропил. Ве-
село было катать по дороге отрезанные от бревен смолистые
пахучие кругляки. А еще веселее, приятнее было ходить на
заросшую ивняком и олешником речку, где в тихих затонах
на зеркальной воде плавали желтые и белые кувшинки,
сквозь слой прозрачной волны сквозило освещенное солн-
цем, заросшее зелеными водорослями речное дно. И осо-
бенно запомнилось от тех далеких, уже почти непостижи-
мых времен, как тосковавшая по своей родине мать водила
меня на берег, под Семь Дубков. (Эти семь кудрявых, зе-
леных, тесно обнявшихся на берегу братьев-дубков накреп-
ко вошли в отдаленнейшие воспоминания моего детства.)
Мы сидели на берегу, над рекою, на высоких рядах ско-
шенной мокрой, пахучей травы, смотрели на реку, на про-
тивоположный берег с волнами сизой, дымившейся ржи,
на высокие, плывшие по небу облака. Мать гребнем чесала
распущенные волосы и вдруг, засмотревшись, уронила
руку. Очнувшись, она положила мою голову себе в колени,
и в моих волосах быстро побежали ее пальцы. Мне на лицо
23
падали ее слезы, я чувствовал движение ее пальцев, уми-
рал от жалости и любви к ней. Потом, поднявшись и улы-
баясь, она достала из узелка яблоко и, разломив его, дала
мне половинку. Не знаю почему — тот летний день, мать, ее
поразившие меня до глубины души слезы, дубки, разло-
манное яблоко остались мне памятны навсегда.
Сад
Начало кисловской нашей жизни совсем выветрилось
из моей памяти. Помню позднейшее, когда тверже и быст-
рее стали ноги, окрепли руки, иным, многообразным стал
показываться окружавший меня зеленый и солнечный мир.
Отрывочное осталось в моей памяти от тех времен.
Вот люди сажают сад. Выкопаны круглые ямы, чернеет
привезенная с огородов навозная земля. В саду работают
мужики с лопатами, в посконных рубахах распояской. Они
ходко всаживают в землю лопаты с железными, до яркого
блеска натертыми наконечниками, выкидывают куски сырой,
красной, маслянисто лоснящейся глины. Посреди сада го-
рит сухая поваленная елка. От елки по земле тянется бе-
лесый дым. Мне очень хочется пробежать сквозь полосу
молочно-белого стелющегося по траве дыма. Я крепко за-
жмуриваю глаза, перестаю дышать и пробегаю раз, другой.
Теплый едкий дым окутывает меня, лезет в ноздри, в гла-
за, горячая искра стреляет в самое ухо, и, схватившись за
ухо, я креплюсь и бегу через сад.
На краю сада, под молодыми, редкими, ярко белею-
щими березками горит невидимый в дневном свете огонек.
У огня, побросав лопаты, отдыхают и куряг мужики. Крест-
ный Иван Никитич, в картузе, в синей ситцевой рубахе,
сидит на корточках над огнем, печет картошку. В его руках
обожженная, изогнутая кочережкою палка. Морщась от на-
носимого ветерком дыма, пошевеливает он в золе дымя-
щейся кочережкой, выкатывает из огня черные, обуглив-
шиеся картошки.
— Попробуй, Сивый, нашего гостинцу,— говорит он,
улыбаясь, с руки на руку перекатывая и протягивая мне
горячую картошку.
Обжигаясь, дуя на пальцы, я разламываю и ем. Ах,
какой чудесной показывается эта, без соли и хлеба, горячая,
дымящаяся, пахучая картошка!
В обед, воткнувши в землю лопаты, мужики идут ло-
вить рыбу. Они не торопясь снимают развешанный на изго-
роди залубеневший, спутанный засохшими водорослями
25
нецод. Скатдвфи, они несут его на плечах, мерно покачи-
ваясь, на берег, где на зеркально гладкой воде, на непо-
движных лакированных листьях кувшинок ярко горит и пе-
реливается солнце.
Навязавши веревки и приготовив нецод, мужики лезут
в воду. Передом идет деревенский заядлый рыболов, длин-
ный и кривой Артюшонок. Перекрестившись, ступает он
в ваду в рубахе и портках и, поднявши над головой руки,
надуваясь, бредет глубже и глубже. Рубаха за спиною его
надувается пузырем, сцепившиеся стрекозы садятся на его
выгоревший, торчком стоящий над водою картуз. Вот он
ныряет на глубоком и, взявши в зубы веревку, с надув-
шейся горбом рубахой, неловко плывет. За ним плывут,
колотя по воде ногами, зубастый Васька и рыжий веснуш-
чатый Окунек.
Невод точно сам собою сползает за ними в воду, при-
жимая траву и волоча мокрый песок. Мокрые поплавки
ныряют и вновь показываются над водою. Тащат молчком,
изредка переругиваясь. Давно известны каждая зацепина
на дне пруда, всякий подводный камень. А все же за что-то
неведомое зацепляется невод, и длинный, худой Артюшо-
нок, бросив веревку, боком, отдуваясь, плывет к месту, где
над водою кипят пузыри. Страшно тряся бородою, отфыр-
киваясь, выкатывая глаза, ныряет он под воду.
— Пошел! Пошел! — кричат с берега мужики.
Невод трогается, и, завязая в илистом дне, с кисетами
в картузах (чтобы не подмочить табак), мужики волокут
его к берегу. Мелкая рыбешка дождем перепрыгивает через
поплавки. В мутной воде видно, как ткнулась в надувшую-
ся под водою сеть и скрылась большая золотистая рыба.
Мужики тащат, шлепая по воде, пятясь, выволакивают
на берег мокрые, обвешанные водорослями «клячи». С об-
вислых порток ручьями льется вода. Артюшонок, весь
облепленный тиной, стоял на четвереньках, руками «сши-
вает» под водою нижнюю тетиву. Толстая спина и золотой
бок огромного леща показываются в грязной воде.
— Есть, есть рыбка! — веселые кричат голоса.
Вместе с Артюшонком, пятящимся по-рачьи, выходит
из воды тяжелая, наполненная рыбой мотня. В ней бьется,
переливается что-то скользкое, серебряное и живое. Му-
жики, побросав крылья, шаркая облипшими на теле порт-
ками, подбегают, хватаются за шнуры.
26
— Есть, есть рыба! — кричат они, выворачивая на бе-
рег наполненную лещами мотню.
— Лещи, братцы!..
— Пудов пятнадцать!..
— Черти, дьяволы, невод порвете! — надрывая Голос,
кричит в азарте, хватаясь за голову, роняя трубку в осоку,
командующий рыбною ловлей Иван Никитич.
Мужики и прибежавшие из деревни белоголовые ребята
окружают на берегу невод. Тяжелых, с черными спинами,
открывающих жабры золотистых лещей начинают выбра-
сывать на берег в траву. Они шлепаются тяжело, бьются
в мокрой траве и, поблескивая широкими боками, высоко
подскакивают из густой зеленой травы.
Еще долго вытрясают мужики невод, отбрасывая в реку
негодную мелочь. Потом, сложив невод, вынув из карту-
зов кисеты, приступают к дележке. Рыбу раскладывают
в кучки. Мокрый, как водяная крыса, Артюиюнок, дрожа
от холода и улыбаясь, посиневшими пальцайи свертывает,
слюнит, закуривает цигарку.
— Это ты, черт косой, наколдовал! —говорит ему Иван
Никитич, больше всех радуясь удаче.
Лето
Разбуженный громкими веселыми голосами, я откры-
ваю глаза. Вижу спинку кровати, окно, в которое бьет
утреннее горячее солнце. Сон еще одолевает меня, я весь
в сонном, зыбком и призрачном мире, который мне жалко
покинуть. Я закрываю глаза, зарываюсь в подушки, ста-
раюсь заснуть. Но громче слышатся голоса, все дальше
уплывает, неуловимее становится покинутый мною ночной
призрачный мир.
Я опять открываю глаза и вижу отца. Он стоит надо
мною, огромный и бодрый, ласково щекочет меня большой
загорелой рукой. Я беру и целую его пахнущую душистым
сеном руку.
— Вставай, вставай, Сивый!
И просыпаюсь совсем. Чувство радости жизни, яркого
летнего утра полно охватывает меня. Я одеваюсь тороп-
ливо и, стуча бурыми от загара ногами, выбегаю на волю.
Солнце высоко. Под зеленой развесистой березой лежит
седая роса. В тени по-утреннему прохладно, свежо, а на
крыльце уж по-полуденному начинает припекать. Широ-
кая, искусно наведенная за ночь паутина, вся серебряная
от капелек росы, отчетливо, каждой своею ниточкой выде-
ляется на фоне густой темной листвы. В небе ни облачка;
ни единый не двинется лист.
Через час я в загороди, на берегу реки. На лугу, в лозо-
вых кустах, движутся девки и бабы в цветных сарафанах,
в белых и красных головных платках. Поматывая подолами,
они ходят с граблями, разбивают и сушат сено, сгребают
в копны и накладывают возы. На том берегу, за извилистой
речкой, заросшей черным олешником, светло-зеленым мо-
рем ходит, колышется рожь. Солнце стоит высоко, печет.
В объеденном лозняке, в сухом медовом сене неутомимо,
неустанно звенят кузнечики. Звон их удивительно слива-
ется с глубокой синевой и неподвижностью сухого июль-
ского дня.
На деревянной телеге, подоткнув сарафан, в голубом,
спустившемся на шею платке топчет сено девка Акулька.
28
Широко раскрывая руки, она принимает охапки, которые
ей подает снизу Оброська-дед. Оброська, с березовыми ви-
лами в руках, неспешно втыкает рожки вил в сухое пахучее
сено и, кряхтя, осыпая себя дождем сухих травинок, подает.
В его путаных волосах, в серой жидкой бородке висят на-
бившиеся сухие листочки. Наложив воз, понюхав из бере-
стяной обтершейся табакерки, он неторопливо протягивает
стоящей на возу девке круглый скользкий гнет !, закиды-
вает и смурыжит в ладонях пеньковую веревку. Меня под-
саживают высоко на воз. Воз скрипит, качается, я сижу,
крепко держась за деревянный гнет и толстую веревку,
смотрю с высоты на Оброську, идущего с вилами на плече,
на напрягающуюся в оглоблях лошадь, на кузнечиков,
с треском рассыпающихся из-под копыт лошади и падаю-
щих в траву дождем, на собаку Чубрика, устало бредущую
с высунутым розовым языком.
Чудесно и в сенном сарае, в деревянной пуньке, набитой
почти до самого верха, под крышей, теплой от солнца. Хо-
рошо топтать мягкое, забирающееся под рубашку сено, пры-
гать вниз головою со скользких балок, ползать и кувыр-
каться. В сарае живут голуби. Хлопая крыльями, обдавая
ветром, они проносятся над самою головою. Ласточки-ка-
сатки влетают в широкие, открытые настежь, заваленные
сеном ворота.
Скрипя и покачиваясь, блестя шинами, воз подкатывает
к воротам. Оброська подворачивает лошадь и, взявшись за
конец оси, с трудом валит воз. Опять мы лезем на сено,
опять поплевав на руки, неторопливо берется за вилы дед
Оброська...
В обед, в самую жару, все на час затихает. Спит дед
Оброська, прикрывшись от мух пропотелым выгоревшим
картузом, спит под телегой, задравши на голову сарафан
и протянувши босые ноги, девка Акулька, спит, забрав-
шись под лопухи и щелкая мух, старый пес Чуб-
рик. Не спит конь Фурсик, спокойно пощипывающий тра-
ву и хвостом отгоняющий слепней, да свистят, режут синее
небо, купаются высоко в воздухе, стрелами падают над
землею стрижи.
По накатанной, с горячей мягкой пылью дороге я бегу
к мельнице на плотину. Под старыми ветлами в нагретой,
1 Длинное бревно, с помощью которого увязывают,«пригнетают»
веревкой возы.
29
просвеченной солнцем воде -дремлют-стоят толстоспинные
голавли. Они стоят недвижимо, чуть пошевеливая плавни-
ками. Быстрая уклея, пуская по воде круги и ловя падаю-
щих на воду мошек, стадами гуляет в прозрачной воде.
На мельнице, под мостом, шумит вода, вертится боль-
шое мокрое колесо, стоят возы с поднятыми связанными
оглоблями. На минуту я заглядываю в широкие, серые от
мучной пыли ворота. Там, в полутьме, что-то ладно шумит
и стучит, видна белая борода мельника, весь белый от пыли
мужик совком насыпает в мешок горячую, изжелта-белую,
струйкой бегущую из лотка муку.
Заглянув на мельницу, бегу вниз на речку, где бежит-
льется по камням вода и яркое отражается на воде солнце.
Я засучиваю выше колен штанишки, ступаю в прозрачную
воду. Речка заросла кустами, изъеденным жучками чер-
ным ольховником, зеленой лозою. Над лозою, над высокими
цветами береговой медуницы летают и, хрустально трепеща
крыльями, останавливаются в воздухе темно-синие, про-
зрачные, с изумрудными глазами стрекозы. Вода журчит
вокруг моих ног. Осторожно ступая по скользким подвод-
ным голышам, я бреду по речному, с перебегающими сол-
нечными зайчиками дну. Осторожно поднимаю под водою
и отвожу большой скользкий камень. Там, в чуть замутив-
шейся воде, прикрытый зелеными водорослями, задом пя-
тится рак. Я лодочкой подвожу к раку руки. С непостижи-
мой быстротою исчезает под берегом рак, а там, где я его
видел, остается облачко мути. Я долго брожу по реке, отво-
рачиваю заросшие зелеными бородами камни, любуюсь на
золотое, усыпанное разноцветными ракушками дно, на про-
зрачно-желтых, перебегающих по дну пескарей, слушаю
шум воды, дальние голоса на деревне...
Возвращаюсь полем, через огороды. Перелезаю изго-
родь, иду крепкой стежкой, протоптанной в пахучей, закры-
вающей меня с головою зеленой конопле. А как чудесно
засесть в густую пахучую коноплю, в высокую золотистую
рожь, неподвижно сидеть, видеть синее небо, медленно кла-
няющиеся над непокрытой головою колосья, смотреть, как
по высокой коленчатой соломинке неторопливо поднимается
усеянная мелкими точками божья коровка, как высоко в
небе, под белыми облаками, распластав крылья, парит
ястреб-канюк.
Плотик
В самом отдаленном периоде детства, для меня уже почти
незапамятном, ближе мне была мать. Мать я чувствовал
как весь окружавший меня мир, в котором я еще не умел
различать отдельных предметов,— как теплоту и свет ярко-
го солнца, на которое меня выносили, как полюбившееся
мне купанье в корытце, как сладкую теплоту материнского
молока. Мне тепло и приятно было у нее на руках, была
приятна близость ее рук и груди, ее голос; я узнавал ее по
знакомому запаху и по чему-то особому, еще кровно соеди-
нявшему нас, и, чувствуя ее запах, слыша знакомый звук
голоса, смеялся, всем тельцем лез из пеленок. Отец казался
чем-то огромным, колючим, пахнувшим менее приятно.
И мать тогда наполняла меня, вливалась в широкий, осле-
пительный и непостижимый мир, окружавший меня в пер-
вые дни моего детства. Сливался и я с этим видимым, слы-
шимым, осязаемым мною миром.
Чем больше я подрастад — дальше уходил из этого теп-
лого, растворявшего меня мира, отчетливее видел и осязал
предметы, чувствовал земные запахи, слышал живые го-
лоса. И чем дальше отходил от матери — ближе, понятнее,
роднее становился отец.
После переезда в Кислово я почти не расставался с от-
цом. Ночью мы спали в одной постели, днем уходили в
залитые солнечным светом поля, любовались зелеными ро-
щами, в которых встречали нас веселые голоса птйц.* Гла-
зами отца я видел раскрывшийся переда мною величест-
венный мир родной русской природы. Чудесными казались
тропинки, широкий простор полей, высокая синева^неба с
застывшими белыми облаками. Мы ходили на реку, где
я слушал журчание воды, протекавшей в заросших осокою
берегах, треск кузнечиков и шелест листвы на деревьях.
Навсегда в моей памяти остались эти первые наши про-
гулки. Особенно помню любимый «Ровок», где в тени под
дубами росли ландыши (эти лесные цветы, их тончайший
аромат и теперь неизменно возвращают меня к первым ра-
достным восприятиям детства), а в июньские жаркие дни
31
я собирал в густой траве душистую землянику. Счастли-
вый, взволнованный новыми впечатлениями, я возвращался
из этих прогулок.
Особенно запомнил я зимние деревенские вечера, нашу
семейную комнату в доме, скудно освещенную огоньком
синей лампадки. Нередко я засыпал на груди отца. Вот
я лежу подле него, всем детским тельцем чувствуя теплоту
его большого, сильного тела. Уступая моим настойчивым
просьбам, сам увлекаясь своей выдумкой, он рассказывает
мне сказку.
Я не упомню всего, о чем рассказывал мне в долгие
вечера отец. Помню, что называлась наша любимая сказка
«Плотик», что сказывалось в ней о приключениях двух
смелых мальчиков, Сережи и Пети. Связанные братской
любовью, Сережа и Петя построили из бревен плотик и
отправились на нем в далекие, сказочные страны. Уж не
припомню теперь всех удивительных похождений Сережи
и Пети, всех чудесных встреч и приключений, но и теперь
волнуют меня давние переживания,— отчетливо помню, как
дрожал я, как впивался в каждое слово отца, придумывав-
шего новые и новые подвиги наших героев.
Сказки отца, от которых, быть может, пошла моя
страсть к путешествиям, распаляли воображение. Чудес-
ный плотик уносил меня в страны вымыслов и приключе-
ний. Зажмурив глаза, я плыл в тридевятое царство, где
нас ждали сказочные приключения, творились невиданные
чудеса.
Сила вымысла мною владела. Долго не засыпал я, под-
давшись полету фантазии. Почти наяву слышал голоса,
видел вымышленных героев.
Хорошо помню, как, ежась под одеялом от предстоя-
щего удовольствия, говорю начинавшему похрапывать отцу:
— Расскажи о плотике! Ты обещал рассказать...
— Спать пора, Сивый,— с напускной строгостью сон-
ным голосом отвечает, бывало, отец.— Вчера я уже все рас-
сказал. Спи!
— Пожалуйста, расскажи... Ну, еще один разочек. Рас
скажи, как они повстречали медведя...
И, уступая моей настойчивой просьбе, оживляясь по
мере рассказа, в сотый раз начинает отец давно знакомую
сказку:
— Ну, слушай, Сивый: в прошлые времена, в далекие
годы жили в селе Щекине, на речке Невестнице два ма-
32
леньких брата Сережа и Петя (в придуманной им сказке
отец рассказывал о себе самом и о своем младшем братишке
Пете, с которым дружил в детстве). Они часто ходили в
лес по малину. Раз они взяли топор, позвали собаку Пол-
кана и пошли в лес. А надо было речку переходить, вот
младший брат Петя и говорит: «Давай сделаем плотик, по-
плывем по реке в далекие страны...»
Воодушевляясь вымыслом, отец сочиняет что придет
в голову, а я слушаю с замиранием сердца. Вместе с Сере-
жей и Петей, с умной собакой Полканом отправляемся мы
в воображаемое далекое путешествие. За темные леса, за
синее море, за высокие горы несет нас по речке Невестнице
сказочный плотик. И неприметно мне, как гаснет в углу
лампадка, как поднимается от бревенчатых стен что-то мох-
натое и большое, ласково накрывает меня, шепчет в самое
ухо: «Спи, Сивый, спи!» Не слышу, как отец вынимает из-
под моей головы свою руку, укладывает рядом с собою. Не
слышу, как он засыпает. Мир ночных сновидений властвует
надо мною. В царство этих видений несет меня сказочный
плотик...
Казалось, все было светло и безоблачно в окружавшем
и радовавшем меня мире, где в неведомые далекие страны
каждую ночь уносил меня наш сказочный плотик. Светлы
и почти безмятежны были дни. Был молод, бодр, весел
отец: тиха и нежна, ревнива своею любовью мать. Нужда,
непоправимые несчастья, болезни, утраты и самая смерть,
казалось, щадили наш дом. В раннем детстве я не знал и
не видел тяжелых обид, ожесточающих человеческие серд-
ца. Ласковые руки поддерживали меня и берегли. И я бла-
годарю судьбу, наградившую меня светлыми днями дет-
ства — теми счастливыми днями, когда в нетронутых серд-
цах людей закладываются родники любви.
Но уже в первом сознательном периоде детства смутно
чувствовал я, что не все справедливо и благополучно в окру-
жавшем наш теплый дом мире. Я видел заходивших в дом
. голодных нищих, жалких калек, оставлявших в душе тяж-
кие впечатления, видел окружавшую нас нужду и несчастья.
Само безоблачное счастье казалось тогда признаком гря-
дущих утрат, неизбежных тяжелых испытаний.
В часы беспредметной детской тоски мучительно сжи-
малось мое сердце. Воображением постигал я муки одино-
чества, остроту и несправедливость обид. Я воображал
2 И. СокоЛОВ'МнКИТОВ
33
себя одиноким, видел обиженных близких людей. В этом
детском неосознанном чувстве не было и капли сентимен-
тальности, слатцавого сюсюканья, которое я всегда ненави-
дел. Чувство жалости, которое я испытывал к людям,—
была любовь. Чем сильнее, мучительнее была эта любовь,
острее испытывал я чувство жалости, захватывавшее меня
почти с невыносимою силой. Любовь и была тот сказочный
плотик, на котором, минуя опасности, свершал я многолет-
ний жизненный путь.
Деревня
В те времена, когда перебрались мы с родины матери
в отцовскую глухую Смоленщину, уже многое менялось,
иным становилось в окружавшей нас жизни. Редели дре-
мучие леса, для опытных, старых охотников редкостью
стал обычный в смоленских лесах крупный зверь. На день-
ги предпринимателей-капиталистов строились и проклады-
вались железные дороги. На смену прогоревшим помещи-
кам-дворянам, имевшим свои родовые гнезда, шел хищник-
купец, мало интересовавшийся лирической усадебной ти-
шиною. Исчезали поэтические ларинские усадьбы. Богатые
и некогда знатные’помещики-дворяне под нажимом грубой
купеческой руки бросали насиженные дедовские дома и
старые усадьбы, разбегались в столичные, губернские
и уездные города. Мелкие «омужичившиеся» дворяне, утра-
тив прежнюю спесь, помалу спивались, жили неряхами,
бирюками, становились шутами, на потеху издевавшимся
над ними мужикам. Давно исчез старинный помещичий
быт, описанный в тургеневских романах; заколоченными
стояли старинные усадебные дома, зарадужелыми окнами
слепо глядевшие на новую жизнь. Лопухом и крапивою за-
растали мраморные памятники в церковных оградах, где
еще можно было разобрать начертанные золотом забытые
имена...
Кое-где по деревням шатались совсем спившиеся, про-
горевшие дворяне, потомки бывших крепостных владык.
За полбутылки водки им срезали косою бороды, заставля-
ли плясать и кривляться. Странное дело: к таким прого-
ревшим дворянам деревня, особенно деревенские сердоболь-
ные бабы, относилась милостиво, считала их своими. «Вон
наш «дикий барин» идет!» — скажут, бывало, показывая
на приближавшегося человека, одетого в полугородской,
полудеревенский костюм.
Был и в наших местах такой «дикий барин». Жил он
где-то в лесной деревеньке, показывался иногда у «моно-
польки» или на мельнице. Как жалок, убог был его вид!
Помню его соломенную шляпу, летний чесучовый пиджа-
2*	35
чок, камышовую тросточку в смуглой костлявой руке. Пом-
ню шутливые разговоры, которые вели с ним на мельнице
мужики:
— А ну, Гамзей Гамзеич,— говорил какой-либо му-
жик,— подсаживайся к нашей компании!..
«Дикий барин» подсаживался к мужикам, трясущейся
рукою брал чайную чашку, которую ему подносили, с жал-
кой улыбкой благодарил и жадно выпивал водку, запро-
кидывая голову и дергаясь кадыком на необыкновенно
тонкой жилистой шее. Я с острым детским любопытством
смотрел на него, на его двигающийся под сморщенной ко-
жей кадык, на узкую седеющую бороденку. И еще жальче,
покорнее была его беспомощная улыбка. Умер он, как тогда
говорили, бесприкаянно. Нашли его у дороги, у развалив-
шегося мостика, под тремя старыми березами (с тех пор
это место, на котором был поставлен деревянный крестик,
нам было особенно страшно). «Весу-то в нем почесь ника-
кого!» — с усмешкою вспоминали мужики, которым при-
шлось хоронить «дикого барина» на деревенском кладби-
ще, рядом с могилами бывших крепостных рабов его вы-
мерших предков...
Собственно, еще до моей сознательной жизни сам собою
начал рушиться в деревне старый, отживавший мир. Что-то
чуждое, сказочное виделось нам в окнах пустого огромного
дома дворян Пенских, давным-давно покинутого владель-
цами, нежилого почти с крепостных времен. Дом этот, сто-
явший в соседнем селе, навсегда запечатлелся в моей па-
мяти. С какой жаждой чудесного заглядывали мы в высо-
кие мертвые окна, за которыми сквозили рассыпавшиеся
в прах занавеси, какие фантастические ходили среди ребят
и взрослых рассказы о привидениях, ,о старой барыне Пен-
чихе, якобы бродившей по комнатам со свечкой! Казался
таинственным старый помещичий парк с дуплистыми древ-
ними липами, в которых гнездились галки, ночные сычи.
Изменялась помалу и самая жизнь простого народа, пе-
режившего своих прежних крепостных владык. Все изме-
нялось тогда в деревне. Все чаще и чаще, страдая от безра-
ботицы и безземелья, уходили мужчины на заработки в
города, переселялись на шахты, на заводы. Возвращавшая-
ся из города молодежь, хлебнув иной жизни, привозила
новые слова, новые слышались в деревне речи...
Но еще оставалось много старого, почти нетронутого в
глухой смоленской деревне, во многом отличавшейся от ка-
36
лужских мест. Еще стояли кой-где леса. Как при Иване
Грозном, пахали мужики деревянной сохою, боронили ело-
вой бороной. Колдунами и знахарями был полон край.
И раннее детство мое, проведенное в деревне, надолго за-
печатлелось в душе: без малейшего сомнения верил я в кол-
дунов, в нечистую силу, в «анчуток» и домовых, смутными
страхами наполнялась впечатлительная душа. На печи, где
пахло лучиной, наслушался я много страшных рассказов.
Детские страхи эти, увеличенные силою воображения, уси-
ливала и закрепляла церковь, церковная мрачная служба,
темные лики святых, всегда вызывавшие в моей душе смут-
ный трепет и страх. Страшны, неприятны были попы, при-
езжавшие к нам по большим праздникам — на рождество
и на пасху,— их потертые, тусклые ризы, голос седого
дьячка, выводивший непонятные, странные слова; непри-
ятным и страшным казался сам поп Иван, под благослове-
ние которого насильно заставляли меня подходить. Кол-
дуны, страшные сказки, церковь, попы поселяли первый
болезненный страх в моей чуткой душе, едва не превратив-
шийся в болезнь (ночами, после сказок и церковных мо-
литв, посещали меня тяжелые болезненные видения, одно
приближение которых меня ужасало). Спасла меня от этой
болезни, от одолевавших детскую душу страхов, как и впо-
следствии спасала не раз,— природа: свет яркого солнца,
голубизна чистого неба, приволье окружавших меня полей.
Здоровое влияние оказывал на меня отец — его веселый,
светлый характер, неизменная его доброта...
Яснее, живее был для меня другой, близкий и доступ-
ный мир. Не было в этом отчетливом мире ни дворянских
обширных палат, ни страшных сказочных преданий. Были
просты и понятны окружавшие меня люди, особенно бли-
зок и дорог стал отец.
Закончив службу у Коншина, перебравшись с братом
в общее гнездо, скоро почувствовал он себя не у дел. Да
и не хватало денег на жизнь, пришлось искать службу. В ту
пору открылась в России «монополия», и отец поступил
сборщиком денег. Служба была несложная. Два раза в ме-
сяц отец объезжал вверенный ему участок. В дорогу отец
брал с собою большую кожаную суму и тяжелый шестиза-
рядный револьвер. В своем воображении я представлял
опасности, которые грозили в дороге отцу. Да и в самом
37
деле, рискованная была у отца служба! Грезились страш-
ные разбойники, поджидавшие его на дороге, и немало бес-
сонных ночей провела тогда мать. С горькими слезами каж-
дый раз провожал я в дорогу отца, и как радостны, как
приятны были его возвращения! Помню, как, отдохнув
и пообедав, отец принимался считать казенные деньги. Из
кожаной сумы он вынимал золото: круглые маленькие пя-
тирублевки, десятирублевые и пятнадцатирублевые чер-
вонцы (бумажных денег тогда в обращении было мало),
раскладывал их в высокие красивые стопочки. Мне очень
хотелось поиграть в эти блестящие маленькие игрушки, но
к отцовскому столу меня не пускали...
Дорога
— Вставай» вставай, Сивый,, заспался!
Надо мною опять стоит отец, оживленный ранними сбо-
рами, пахнущий утренней свежестью, холодом, сбруей, ту-
маном. Он осторожно теребит меня своими большими ру-
ками, ласково смеется:
— Вставай, пора в дорогу!
Я открываю глаза, неохотно* возвращаясь* из сонного
покинутого, полного видениями мира. Прорываясь сквозь
густую листву, утреннее солнце бьет в окно. Его золоти-
стые лучи скользят, бесчисленными зайчиками рассыпа-
ются по бревенчатой, с сучками и смолистыми разводами,
стене, по спинке кровати. С радостью вспоминаю вчераш-
ние сборы, разговор о дальней поездке. Загоревшими на
солнце руками быстро сбрасываю одеяло.
Радость предстоящего путешествия наполняет меня.
Вчера мы договорились о дальней поездке в Вербилово —
к старшему племяннику отца, чудаку и холостяку, одиноко
живущему в Заугорских лесах, в глухой своей берлоге. На-
спех умываюсь у звякающего медным гвоздем, брызгаю-
щего холодной водой умывальника, завтракаю ржаными
лепешками, которые так вкусно печет в русской печи мать.
Запряженный в дрожки смирный гнедой меринок тер-
пеливо ждет у крыльца. Золотистые клочья тумана сте-
лются над рекой. Бесчисленными алмазами блестит на
листьях деревьев роса.
Отвязав меринка, усаживаемся на кожаном сиденье дро-
жек, и отец отвязывает, разбирает в руках вожжи.
— Ну, с богом! — говорит мать, целуя меня в голову.—
Будь молодцом, слушайся отца!
Я отвечаю ей что-то совсем невпопад, дрожки трога-
ются с места, оставляя за собою темные полосы следов на
покрытой росою траве-
Едем по пыльной, крепко накатанной проселочной до-
роге. Крепко держась за нагретую солнцем подушку, сижу
за спиною отца. На небе ни облачка, на открытых местах
начинает уже припекать. Серая клубится под колесами
39
пыль. Над вымазанной дегтем седелкой, над потемневшей
спиной меринка жадно снуют слепни. Концом кнутовища
и вожжами отец сбивает липнущих к потной лошади мух
и оводов. Среди полей и кудрявых перелесков вьется весе-
лая укатанная дорога.
Погромыхивая шкворнем, мягко катятся дрожки по на-
полненным пылью колеям. Вокруг — родные, знакомые
места: золотятся, бархатными волнами ходят хлеба, заде-
вая ступицы колес, колосятся овсы, голубыми нежными
звездочками цветет лен. Исконные края, наша родная Смо-
ленщина: поля и перелески, старинные большаки с веко-
выми плакучими березами, голые, безлюдные проселки!
Разбросанные деревеньки, жердяные околицы, за которы-
ми качается, душно пахнет высокая зеленая конопля. Вы-
соко над соломенными крышами, задирая голову, скрипят
колодезные журавли...
Небольшие, с соломенными крышами, деревеньки как бы
затерялись в полях и лесах. В летний день на улицах одни
беловолосые ребятишки. В деревнях пахнет навозом, дым-
ком. В некоторых избах под окнами белеют холщовые по-
лотенца. Это значит, что здесь был покойник, закончив-
ший земное свое бытие человек. Странным, страшным ка-
жется мне старинный языческий обычай. «Сорок ден ду-
шенька по родному дому тоскует,— вспоминаю разговоры
баб,— прилетит, хлебца откушает, водички напьется, руч-
ником утрется!» Но и волнуют, разжигая воображение, эти
народные поверья. Радуют дорожные встречи: одетые в са-
рафаны бабы, бородатые мужики в картузах, приветливо
здоровающиеся с отцом. Радостно волнует и самая дорога:
поля и леса, заросшие черным олешником овраги и речки,
бревенчатые дырявые мосты, по которым с грохотом ка-
тятся наши дрожки...
Далекие времена, почти сказочные воспоминания! Но
все ли так радостно и безоблачно в этих детских воспоми-
наниях? Сквозь туман отжитых годов я вижу много пе-
чального. Я вижу узенькие, жалкие нивы, засеянные кре-
стьянским хлебом. («Колос от колоса — не слыхать чело-
вечьего голоса!» — говаривали, бывало, в деревне.) Боже
мой, сколько бесхозных, запустелых, заросших сорняками
«вдовьих» нив! Множество васильков синевеет по бесчис-
ленным межам. А как жалки покрытые ветхой соломой, по
брюхо вросшие в землю хатенки деревенских безземель-
ных бедняков-бобылей! Убоги деревянные сохи, за кото-
40
рыми, переступая по сырой борозде босыми залубенелыми
ногами, ходили длиннобородые пахари, не раз воспетые
поэтами в стихах. Допотопны еловые рогатые бороны, ко-
торыми наши смоленские мужички еще при царе Горохе
ковыряли неродимую, тощую землицу...
Вот, как бы подчеркивая острое чувство контраста меж-
ду бедностью и богатством, катит со станции в новой за-
граничной коляске богатая помещица Кужалиха. Кучер
в плисовой безрукавке, в шапке с павлиньими перьями, с
широкими, раздувающимися на ветру рукавами шелковой
рубахи туго держит плетеные вожжи. Коляска с кружевной
старой барыней проносится, как видение, и надолго напол-
няет мою душу недоброе чувство отчужденности и непри-
язни. Следом за Кужалихой едет волостное начальство:
полицейский урядник и волостной старшина. Рожа уряд-
ника сияет, как тульский самовар, черную старшинину бо-
роду относит в сторону ветер. Старшина и урядник косятся
на дрожки, на отца и, поднимая облако пыли, прокатывают
мимо.
Но все покрывает и скрашивает счастливая молодость,
светлое детство! Мир кажется ясным — пусть пропадут все
барыни Кужалихи! — по-прежнему веселой кажется доро-
га, чудесными — кудрявые перелески, нарядными — бед-
ные нивы, заросшие васильками!
На краю глухой маленькой деревеньки Выгорь (это на-
звание деревеньки и теперь осталось в моей памяти) отец
останавливает лошадь. Из узкого оконца амбарушки,
у самой дороги, высовывается обнаженная, высохшая, как
черная кость, рука. Здесь, в пустой амбарушке, живет раз-
битый параличом мужик (калеки, нищие, слепые особенно
поражали тогда детское мое воображение). Он мычит что-то
непонятное, кивает заросшей густым волосьем головою.
Отец слезает с дрожек и, передав мне вожжи, достав из
кармана старый, потертый кошелек, кладет в руку калеки
милостыню. На всю жизнь памятна мне эта глухая дере-
венька, несчастный калека, отец, подающий милостыню!..
Но как чудесен, несказанно свеж, хорош и пахуч казен-
ный бор, в который въезжаем мы за деревенькой! Направо
и налево над нами высятся столетние сосны. В голубое,
с легкими летними облаками небо возносятся их темно-
зеленые вершины, красноватой бронзой отсвечивают осве-
щенные солнцем, покрытые толстой корою стволы.
41
Соскочив с дрожек, мы идем по обочине песчаной лес-
ной дороги. Толстые, узластые, изъезженные колесами
корни стелются над землею. В лесу пахнет багульником,
смолой, земляникой. Вверху, на березах, пересвистываются
невидимые иволги, барабанят дятлы. В глубине бора таин-
ственно дудукает сказочная птица удод.
Подъезжаем к Вербилову под вечер. Ведя под уздцы
меринка, отец осторожно спускает по крутому размытому
косогору на берег реки, к броду, отвязывает от дуги повод,
распускает чересседельник. Обнюхав бегущую у ног воду,
прижавс уши, осторожно и долго пьет' меринок. Напившись,
отфыркиваясь, поводя боками, он задумчиво поднимает го-
лову. С отвисшей бархатной губы меринка прозрачными
каплями стекает вода;
Отец опять усаживается на дрожки, берет из моих рук
вожжи. Лошадь осторожно ступает в* быстро- бегущую,
играющую солнечными зайчиками воду. Гремят по хряще-
ватому дну колеса, блестит обмытое железо шин. Глубже
и глубже, поводя ушами, входит меринок в воду; подобрав
ноги, все крепче держусь я за жесткую кожаную подушку
за спиною отца.
Перейдж вброд реку;.напрягаясь, блестя обмытыми ляж-
ками, меринок быстро выносит на берег дрожки. Весело
светит солнце, серебряной лентой блестит река. Пропадая
в небе,, над дорогой заливаются жаворонки. Легкая пыль
вьется под копытами меринка.
Пьем чай и останавливаемся ночевать у моего двоюрод-
ного брата, племянника отца.
Спим в сарае, на. сеновале. Душно, медово пахнет сено;
всю ночь над. половою что-то ползает и шуршит. В щели
драночной крыши пробивается яркий свет месяца, серебря
в сене травинки.
Я долго не сплю, взволнованный переживаниями дня.
Потом засыпаю внезапно и просыпаюсь, когда уже высоко
пригревает солнце, а над самой головою — то и дело ныряя
в раскрытые ворота — весело носятся длиннокрылые ка-
сатки-ласточки...
Крестный
Я вижу ,его так, точно это было вчера. Вот -он сидит
за освещенным лампой х голубым абажуром, накрытым су-
ровой скатертью столом. Он только что вернулся из бани,
где, по хлову добрых людей, был такой дух, что трещал
на голове волос. Воротник широкой, стираной, х -нераспу-
стившимися складками рубахи как-то особенно опрятно об-
нимает его стариковскую, красную, в мелких морщинках
шею. Седые на висках волосы аккуратно зачесаны на ко-
сой пробор. .Ладная, с мучнистой .проседью,.аккуратно под-
стриженная борода особенно идет к его загорелому прият-
ному лицу. Пахнет от него веником, дегтярным <мылом и
еще чем-то, похожим .на запах печеного хлеба и на то, как
пахнет осенью под дубами,— и этот приятный смешанный
запах мыла, стираного ситца, крепкого трубочного табака
и печеного хлеба .создает особенное впечатление старческой
крепости и чистоты.
Он сидит на своем месте, расставив под столом ноги
в коротеньких шерстяных носках и кожаных опорках, ш оч-
ках на большом, .с поперечной складкой, носу. Стакан креп-
кого, как деготь, чаю стоит перед ним на столе. Лицо его
до половины освещено лампой, левой рукой с .оттопырен-
ным мизинцем он подпирает голову, козырьком держа над
глазами сложенные пальцы; правая, с узлами старческих
жил, с крепкими горбатыми ногтями, лежит на развернутой
газете. Читая газету, он трясет под столом коленкой, из-
редка поглядывая «поверх.очков.
В комнате светло, шумит самовар. В запотевших окнах
синё отражается ночь. Проснувшиеся большие зимние мухи
бьются над лампой <о потолок.
В нем много оригинального, своего, принадлежавшего
ему одному: в-походке, в манере смеяться и говорить, даже
в том, как он держит за столом в кулаке свою деревянную
ложку. Глядя, бывало, как бежит он под ветлами по мель-
ничной плотине мелкими своими шажками, с накинутым на
руку пиджачком, добродушно говаривали о моем крестном
отцехидевшие на мельнице мужики:
— Гляди, гляди, Микитбв строчит!..
43
Со времен коншинской службы крестьян он знал напе-
речет во всей широкой округе, всех узнавал в лицо, и да-
леко знали люди о самом Иване Никитиче Микитбве. Тер-
петь он не мог начальства, воевал с приставами и урядни-
ками, с хозяйскими приказчиками-плутами, ненавидевшими
его за доброе отношение к мужикам (да и со службы при-
шлось ему уйти за это хорошее отношение к мужикам; так
и сказал ему на прощанье хозяин: «Слаб, слаб, с мужика
надо три шкуры драть, а у тебя на то руки непригодные!»).
Самые замечательные, с необыкновенной меткостью, умел
он давать мужикам клички, и чуть не половина уезда хо-
дила с Микитбвыми меткими кличками.
Бывало, сидя на бревнышке, выколачивая трубку, смеясь
особенным своим смехом, притопывая ножкой, говорил он
лохматому, вспыльчивому куму Ведехе, дравшемуся со своей
бабой, всегда и везде лезшему на рожон:
— Ты, брат, как самовар,— гляди, конфорку собьют...
И на весь век свой, по крылатому слову крестного,
вздорный мужик Ведеха остался Самоваром.
Не знаю, была ли в его жизни любовь. Помню смеш-
ной рассказ о том, как еще в молодые года задумал крест-
ный жениться на француженке, гувернантке соседних по-
мещиков-господ, но неведомо почему расстроилась свадьба.
Помню его холостяцкую комнату, всегда чисто прибранную,
с волчьей на стене шкурой. Порядок он любил необыкно-
венно, жары и холода не страшился. И до самой смерти
своей никогда не хворал, никогда не баливали у него зубы,
никогда не жаловался он на недомоганье.
Для меня самое значительное в комнате крестного был
столярный верстак и черный, висевший над верстаком
шкафчик. Шкафчик открывался редко, в исключительных
случаях, когда требовалась в хозяйстве починка. Я очень
любил, когда распахивались дверцы заветного шкафчика,
за которыми в аккуратнейшем порядке были разложены
всевозможные инструменты, висели долота и стамески, ле-
жали рубанки, клещи и молотки. А сколько бывало шуму,
когда сам Иван Никитич брался за дело, сколько на все
стороны выпускалось добродушных ругательных словечек.
(Этим самым словечкам, со свойственной детям подража-
тельностью, быстро я научился; помню, с каким ужасом
замахал на меня в монастырской гостинице, где мы однажды
остановились с матерью, старичок-монах, услышав, как с
каждым словом поминаю я черта; как сконфузилась за меня
мать.)
44
Теперь, когда Ивана Никитича нет и все это стало дав-
нишним и трогательным прошлым, понимаю я, какой,
в сущности, добрейший, а по-своему одинокий он был че-
ловек. Замечательны были и отношения с братом, моим
отцом. Годами жили они вместе, всякий день садились за
один стол, глубоко друг друга любили, а случалось, по
целым месяцам не вымолвят слова. Еще задумав жениться,
приезжал Иван Никитич в Калугу к отцу, три дня про-
молчал и уж на вокзале, прощаясь, когда пробил третий
звонок, наконец молвил:
— А я, брат, женюсь, к тебе приехал посоветоваться...
Так и недослышал отец, о чем хотел посоветоваться с ним
мой крестный Иван Никитич, какую выбрал себе неве-
сту,— паровоз громко свистнул, поезд пошел.
Постороннему глазу могло показаться, что в нашей
семье не все ладно, ненаблюдательному человеку мог и сам
Иван Никитич показаться слишком неразговорчивым и
угрюмым. А как расходился он, как веселел, как зарази-
тельно смеялся, рассказывал и притопывал ножкой, когда
заходило о медвежьей охоте, об охотничьих приключениях,
рассказывать о которых крестный был большой мастер!
Любимым же коньком крестного были рассказы о преж-
ней службе у Погодиных, о знаменитом историке Михайле
Петровиче Погодине, которого он нередко видел, о виден-
ных чудесах в московском погодинском доме, куда Иван
Никитич возил в подарок хозяину мед и убитых медведей.
Рассказывал и об Арсеньевых, родственниках Лермонто-
ва, в доме которых был принят и любим.
Службу свою четырнадцатилетним мальчишкой начал
Иван Никитич в Ельнинском уезде, у генеральши Болотов-
ской, близкой родственницы Погодиных. От нее перешел
конторщиком к Погодиным в село Гнездилово (всю даль-
нейшую судьбу нашей семьи решала эта служба у Погоди-
ных). В те времена еще был жив сам знаменитый историк
Михайло Петрович, наезжавший гостить к своему жена-
тому сыну, писавший в Гнездилове историю Петра. Иван
Никитич хорошо запомнил его черный длиннополый сюр-
тук, мохнатые брови, шишку на щеке возле носа. Был по-
хож Михайло Погодин на корявого крепкого мужичка. Бы-
вало, придет в церковь, станет в уголку, за свечным ящи-
ком, с суковатой можжевеловой палкой в руках. Чуть
разговорятся о своих делах бабы, он тюк костылем по
макушке:
45
— Здесь вам, бабы, не ярмарка!
Раз встретил его в парке Иван Никитич. Идет по до-
рожке, задумался, мохнатые брови висят. Крестный Иван
Никитич, чтобы не помешать, отбежал на цыпочках за ста-
рую липу, схоронился. А он — зоркий! — увидел.
— Ты зачем стал! Ты стал, и я стал, а дело кто будет
делать?
Прстучал костылем, бровь поднял. Лучше бы Ивану
Никитичу провалиться.
Другой раз в поле, во ржах, на дороге остановил, спро-
сил:
— Карандаш у тебя есть?
Стал Иван Никитич по карманам шарить, а карандаша,
как на грех, нет,
— Плохо, плохо,— наставительно сказал старик,—
у всякого грамотного должен быть в кармане карандаш.
Бывал крестный Иван Никитич и в московском доме,
на Девичьем Поле, у Погодина, который за что-то полюбил
и приласкал его,— видел знаменитое древлехранилище, что
после смерти Погодина по рукам разволокла челядь, свои-
ми глазами видел гоголевскую замусоленную жилетку, ви-
дел сюртук Пушкина, простреленный на дуэли, бережно
хранимый Погодиным в стеклянном футляре. На память
о себе Погодин подарил Ивану Никитичу с надписью свою
книжку «Простая речь о мудреных вещах». Этою погодин-
ской книжкой до самой смерти гордился мой крестный
Иван Никитич.
Наивна и трогательна была жизнь нашего дома. В смо-
ленских краях Иван Никитич слыл чудаком, был непохож
на окружающих людей. Именно поэтому не совсем долюб-
ливало его местное начальство. Нещадно воевал он с «дол-
гогривыми» попами (что ему не помешало быть избран-
ным от крестьян церковным старостой, стоять в церкви за
свечным ящиком), не ладил с местной полицией, урядни-
ками и приставами, косо поглядывавшими на дружбу его
с мужиками, в которой усматривалось опасное вольнодум-
ство.
Мне странно перебирать теперь оставшееся после Ивана
Никитича наследство: старательно подшитые его рукою,
успевшие пожелтеть письма и деловые хозяйственные бу-
маги. С удивлением, странным бережным чувством смотрю
на них, вспоминаю его лицо, его голос, быструю, торопли-
вую его походку. Теперь это лишь пепел, прах.
Отец
Микитовыми стали нас кликать по деду моему, дьякону
щекинской заштатной церкви. В те времена стояло село
Щекино в большом дремучем лесу, на берегу небольшой
речки Угры, и белая светилась между деревьями колоколь-
ня. Село было бедное, деревни кругом — голытьба, и
кормился дьякон, как Адам, на земле: пчелами и -садом.
Было у деда девять человек детей. Понять невозможно,
как он успел выходить, вырастить, всех выпустить в
люди.
Деда мне не довелось видеть, а по рассказам отца был
дед невеликий ростом, сухой, любивший всякую деятель-
ность, очень веселый и очень подвижной человек. В про-
шлые времена был на нем грех: любил дьякон выпить.
Умирая после родов, жена его, моя бабка, просила деда
бросить пить, детей всех поставить на ноги. И, обливаясь
слезами, прощаясь с ней, дал дед крепкое слово,,— слово
выдержал до конца. Последние времена жил он у еще хо-
лостого отца моего, имевшего маленькое на службе хозяй-
ство (по окончании городского училища отец мой некото-
рое время был сельским учителем, потом бросил — слиш-
ком ответственным показалось ему учительское дело), водил
пчел и ловил раков, с колодою карт в кармане подрясника
и бегал на мельницу играть в свои козыри с замельщиками-
мужиками. До самой своей смерти не переставал он суе-
титься, ездить и хлопотать. Отлично знали его в смолен-
ской консистории, и старичок архиерей однажды ему сказал
так: «Ты, Никита, как ерш, покою тебе нету, все суетишься,
все судишься, пора бы и остепениться...» И, видимо, любил
дьякон складный словесный оборот, красно вымолвленное
словечко. В единственном сохранившемся у меня писанном
его рукою письме, адресованном какому-то московскому
гостю, начальству моего отца, в особенных складных выра-
жениях сообщает он о «пламенном своем желании побы-
вать в Москве, привезти подарок — кутьи и липового луч-
шего меду». Был дьякон, как и свойственно подвижному,
живому человеку, большой рыболов и охотник. За век свой
47
пережил он на селе полдесятка попов, великую вел дружбу
с пономарем Семеном, во всем ему покорявшимся, и не раз,
состряпав прошение, выживали они из села нелюбых попов.
Помню много раз слышанный от отца рассказ о том, как
однажды в весеннее время крепко попарившись в бане и
выскочив на крыльцо отдышаться, увидел дед, что в осоке
у самого берега трется превеликая щука. И так обуяла
дьякона охотничья страсть, что, побросав шайку и ковшик,
прикрывши веником наготу, через все село побежал он к по-
номарю за французским длинным ружьем и, схвативши
ружье, примчался на берег. Выстрелив из ружья, верхом
засел дьякон на щуку, и — уж верить не верить — потащи-
ла щука деда под воду, а и там не помиловал ее дед, и,
покатавши его под водою, покорилась, сама вынесла деда
на берег...
Не могу я похвастать ни дворянскою чистою кровью,
ни происхождением знатным, ни бывшим богатством, ни
чинами и орденами моих босых предков. Знаю, что был
у меня прадед пономарь Иван Егорыч, что ходил прадед
в лаптях, наравне с мужиками ковырял сохою землицу,
что ни единая теперь не укажет душа, где, в каких местах,
под которой березою лежат прадедовы кости. О Щекине,
о деде, о щекинской поэтической речке Невестнице слышал
я от самого отца. Раза два ездили мы в Щекино, на его
родину, на могилу моего деда. Хорошо помню эти поезд-
ки — зыбучую песчаную лесную дорогу, протянутые через
дорогу узластые сосновые коренья, цветущий сухой вереск,
ягоды — толокнянку, за которой, соскочив с дрожек, хожу
по сухой, мягкой, покрытой скользкой сосновой хвоей земле.
Помню и самое село Щекино — церковь, чай у заросшего
львовою гривою седого попа, толстую матушку; помню
могилу деда с похинувшимся крестиком, на которой отец
заказывал панихиду; дым и запах кадила, странно не иду-
щий к ослепительному летнему дню, к треску кузнечиков
в зеленой, покрывавшей могилу траве, слабый на ветру
голос дьячка, блеск парчи на поповской ризе.
Особенными, полными значительности показывались
ютцовские места — место, где стоял дедовский домик, одна
уцелевшая яблоня, берег реки, на котором некогда играл
и бегал отец, строился, плыл в тридевятое царство наш
сказочный «плотик»...
Детство отца, о котором он сам рассказывал мне в наши
таинственные вечера, казалось мне сказкой. Сказочным
48
представляется мне тогдашнее отцовское Щекино, с косма-
тыми медведями, приплывавшими через реку ломать пчел
на огород к моему деду; речка Невестница, в которой води-
лись необыкновенные лини и щуки, а раков было столь
великое множество, что в пору, когда зацветает на полях
лен, нужно было брать с собою на ловлю большой осьмин-
ный мешок. Сказочным представляется отцовское ученье
в городе Дорогобуже, в городском училище, куда, на-
клавши сухарей в сумку, с младшим братишкой Петей пеш-
ком сорок верст босиком топали они по лесным дорогам,
рассказ о том, как встречал их каждый раз на полдороге
любимый пес Полкан. Теперь, когда вспоминаю отца, его
простую ясную душу, по-прежнему со всею силою чувст-
вую, как значителен был нас связывавший нерушимый и
светлый мир взаимной нашей любви.
Мне особенно памятно знакомое место у Семи дубков.
Сюда водил меня отец. Среди колыхавшейся, с синими
звездами васильков ржи мы проходили межою, заросшей
травой и лиловыми колокольчиками. Кузнечики дождем
рассыпались из-под наших ног. Колосившаяся рожь по-
крывала меня с головою.
Иногда отец брал меня на руки — и с высоты его роста
я видел поля, знакомую речку, опушку зеленого леса,
радостно прижимался к его широкой груди.
Мы выходили на берег пруда, где под Семью дубками
росли по весне ландыши — белыми нежными цветами был
покрыт крутой берег. Я любил собирать ландыши, любил
запах этих лесных цветов. Вместе с отцом спускались
к реке — к пруду, заросшему лопухом и кувшинкой. Здесь,
в глухих и зеленых заводях, гнездились дикие утки, жили
пузатые золотистые лини, которых отец ловил норотами.
В лодке-плоскодонке выплывали мы на середину заво-
ди. Отец вынимал из воды мокрые, обвитые водорослями
плетеные норота. Тяжелые лини бились в них, разбрыз-
гивая ил.
Засучив рукава, я доставал выскользавших из рук силь-
ных живых рыб, бросал их на дно лодки. Отец с гордостью
смотрел на наш улов. На загорелом и добром лице его све-
тилась веселая улыбка.
- Ну и ловко мы с тобой, Сивый, рыбешку ловим1..—
говорил отец.
Сильными руками он правил лодкой, перебрасывая
с одной в другую мокрое весло. На воду, на листья водя-
49
ных растений падали брызги. Кругами, журчащими ворон-
ками крутилась за лодкой вода. Я смотрел на воду, на
белые цветы купавниц, на задремавших под листвою щу-
рят-челночков, на голубое летнее небо, отражавшееся в
неподвижной воде,— и счастье, полное, радостное счастье
переполняло душу. Счастлив и весел был отец. Казалось,
счастлив был окружавший нас мир.
Ученье
Читать и писать меня учила вдова младшего брата отца
Наталья Даниловна, одинокая несчастная женщина, кото-
рую я звал просто Натальей. Уже тогда я знал о печаль-
ной смерти единственного сына ее, двоюродного моего
братца Митрофанчика, фотографическая карточка кото-
рого хранилась в нашем семейном альбоме. Необычайною
смертью умер ее муж, любимый брат отца, также елужив-
жий у Коншиных, неудержимо и много пивший. В зимнюю
морозную ночь мертвого из гостей привезла его на двор
лошадь.
Всем сердцем я привязался к моей тетке Наталье.
Болезненно привязалась и она ко мне, заменившему ей
погибшего Митрофанчика (эта болезненная привязанность
нередко делала меня предметом ревности и раздора между
матерью и Натальей). Удивительно умела она делать и вы-
резать игрушки, клеить из бумаги цветы. Строгий крест-
ный Иван Никитич недолюбливал Наталью Даниловну,
считал ее повинной в неудержимом пьянстве покойного
брата. Пила и сама несчастная тетушка Наталья. Раз
в году ездила она на свою родину, в село Великополье, на
могилу сына, возвращалась оттуда странно возбужденная,
с неестественно блестевшими глазами, с незнакомой кон-
фузливой улыбкой. Сурово поглядывал на нее крестный,
хмурилась и сердилась мать.
О Наталье, учившей меня читать и писать, вырезав-
шей и клеившей игрушки, я знал, что родилась и выросла
она при каком-то помещичьем доме, а ее отец был у поме-
щика крепостным музыкантом. От отца ей осталось ста-
ринное разбитое фортепьяно, с порванными струнами и по-
желтевшими провалившимися клавишами, хранившееся
в амбаре...
Дальнейшее мое обучение было поручено проживавшей
в нашем доме деревенской учительнице Клавдии Владими-
ровне, очень худой и высокой, окончившей городскую гим-
назию женщине со странной прической и холодными блед-
ными пальцами, которыми она помогала мне выводить
буквы. С двоюродной сестрой Маней мы сидели за малень-
ким столом у замерзшего, покрытого узорами окна, на
котором были нарисованы диковинные цветы и снежные
сказочные птицы.
В раскрытых тетрадях с линейками старательно писали
мы толстые и тонкие палочки, крючочки. Поставив кляк-
су, сестра Маня делала гримасу, трясла головою, косички
ее смешно шевелились.
С Клавдией Владимировной мы зубрили таблицу умно-
жения, «коренные» слова с «ятью».
— Бег, беда, белый, бес...— назубок, торопливой дере-
вянной скороговоркой выпаливали мы эти заученные слова.
Наизусть в один голос читали стишки из грамматики,
в которых наглядно разъяснялось правило ударений:
На пути я вижу сброк
Резво скачущих сорок.
Этот вид мне очень дорог
Средь неведомых дорбг...
Не знаю почему, имено эти нелепые придуманные стиш-
ки произвели на меня тогда особое впечатление (может
быть, больше всего и поражала их навязчивая нелепость).
Необузданное детское воображение рисовало белую снеж-
ную пустыню, разбегавшиеся ленты неведомых дорог, оди-
ноко скачущих по этим дорогам сказочных длиннохвостых
сорок, своим присутствием подчеркивавших грустную без-
людность воображаемой пустыни...
Каждое слово, каждое движение, всякий доносившийся
звук дополнял я тогда своим воображением, все сливалось
в сказочные образы и представления.
Необыкновенно быстро я научился читать. И каким
мученьем и радостью стало для меня ненасытное чтение
книг! Семи-восьми лет от роду я уже проглатывал книги,
подчас совсем не по возрасту. Первыми прочитанными
книжками были неряшливо напечатанные, с выпадавшими
серыми листками, лубочные брошюрки с раскрашенными
картинками: «Еруслан Лазаревич», «Королевич Бова»,
«Волшебный рог Оберона». Содержание книг до болезнен-
ности распаляло воображение, ночами мне снились бога-
тыри, рыцари в шлемах (впечатление от этих лубочных
книжек равнялось впечатлению от страшных сказок, кото-
рые рассказывал мне на печи работник Панкрат). Реши-
тельно ничего не осталось в моей памяти от выписанного
52
собирались у заваленного
отцом детского журнала «Малютка», наполненного слаща-
выми картинками и стишками, рассчитанными на городских
маменькиных сынков...
Раз, два раза в зиму происходило в доме событие, на-
долго нас потрясавшее. У засыпанного снегом крыльца
останавливались два воза, закрытые рогожами и крепко
увязанные веревками. По ступенькам крыльца, обивая кну-
товищем высокие валенки, не спеша поднимался черново-
лосый, похожий на цыгана, уже знакомый нам человек. От
него пахло овчиной, морозом и тем самым, чем пахнет за
прилавками в лавках: ситцами, рогожами, краской. Весе-
лая, возбужденная вбегала со двора девка Акулька, сооб-
щала радостную весть:
— Венгерцы приехали!
Из развязанных, раскрытых возов в дом вносили тяже-
лые холодные тюки, наполненные красным товаром. Разъ-
езжие купцы (их почему-то было принято называть венгер-
цами) раскладывали на столах пахучие ситцы, сарпинки,
свертки красного кумача и синей «китайки», цветастые жен-
ские платки.
Женщины тесным кругом
товаром стола, рассматривали, отбирали понравившиеся
гостинцы. С удовольствием наблюдал я, как мелькает в ру-
ках венгерца железный аршин, как ловко с сухим треском
отрезает он от куска ситец, холодный накрахмаленный
коленкор...
С великим нетерпением ожидали мы, когда принесут
и раскроют большой лубяной короб с мелочами. На глазах
наших развязывалась, снималась крышка тяжелого короба.
Один за другим на столе появлялись раскладные картон-
ные листы с разложенным мелким товаром: катушками,
пуговицами, мылом, духами, гребешками, наперстками,
стеклянными бусами, зеркальцами. Как сейчас вижу эти
раскрывшиеся перед глазами, потрясавшие нас богатства.
На самом дне короба лежали игрушки: картонные пля-
суны, мячики, раскрашенные картинки, книжки. Вот эти-то
лубочные книжки вместе с детскими пистолетами и картон-
ными плясунами были для нас главной приманкой...
Уже хорошо грамотным пошел я в деревенскую школу.
До сих пор отчетливо памятно мне исслеженное дет-
скими лапотками крылечко, кислый запах холодной прихо-
жей, где висели на стенах полушубки и суконные зипу-
нишки учеников, бревенчатый класс с иконой в углу, с дос-
53
кою и длинными партами, за которыми сидели мы по че-
тыре человека. Памятны пахнувшие хлебом, овчиною дере-
венские приятели-ребятишки, в одних холщовых рубашках
вываливавшие с крыльца на снег... Добрую память оставил
учитель Петр Ананьич, высокий, обросший бородою, похо-
жий на медведя человек, нередко захаживавший в наш дом.
Помню, как усаживал он меня за парту (в классе по воз-
расту я был .самый младший), как заставлял петь, накло-
няя к моему лицу ухо (петь я не умел и не имел хорошего
голоса, музыкального слуха), помню, как приезжал из села
раз в неделю батюшка о. Иоанн, неприветливый и волоса-
тый, учивший читать по-славянски из Часослова, спраши-
вал строго молитвы...
И весь этот школьный деревенский период детства
остался как далекое, почти исчезнувшее воспоминание.
Кочановская бабушка
По словам отца, наш микитовский род славился наслед-
ственной красотою женщин, необычайной подчас их судь-
бою. Справедливо слыла красавицей Маня Атлярская,
дочь покойной сестры отца — круглая сирота, вместе с дру-
гой двоюродной сестрой, Добровой Маней, воспитывав-
шаяся в нашем кисловском доме. За писаную красоту со-
сватал некогда мою бабушку, родную тетку’ отца, помещик
Смирнов. Ко времени нашего переезда недалеко от Кис-
лова жила эта давно овдовевшая богатая бабушка в своем
небольшом имении со странным названием Кочаны. Даже
в глубокой старости сохранила она на своем лице следы
былой красоты. Ходили слухи, что еще в молодости, выйдя
замуж из бедной дьячковской семьи, скоро стала она по-
казывать в супружеской жизни строптивый характер. Муж
бабушки, мелкий помещик Смирнов, чудаковатый болез-
ненный человек, во вред своему слабому здоровью любив-
ший прикладываться к рюмочке, до страсти увлекался чте-
нием книг (остатки его старинной библиотеки, уже много
лет спустя, я обнаружил в углу бабушкиного амбара: пере-
плетенные в кожу книги были изгрызены крысами и мы-
шами). Красавица бабушка держала покойного мужа под
башмаком. Рассказывали, что однажды, вернувшись из го-
рода с ярмарки, привез он молодой жене ценный подарок.
Поссорившись с мужем, бабушка выбросила из сундука
драгоценный голубой атлас и, схватив ножницы, стала
резать, кромсать. Перепуганный муж бегал вокруг, со сле-
зами умоляя супругу не портить его подарок. Уже много
позже, вспоминая молодость, признавалась бабушка, что
хотела тогда припугнуть мужа:
— Кромсаю, ножницами режу, а он-то вокруг меня
куропаткою бегает, ладошки сложил. Христом-богом мо-
лит: «Голубушка, опомнись! Голубушка, очнись!» Не пони-
мает того,— лукаво улыбаясь, рассказывала бабушка,— что
ножницами орудую лишь для одного виду: режу, как для
кройки платья полагается, ни одного кусочка атласа не
испортила!..
55
Скончался бабушкин муж еще молодым, от скоротеч-
ной чахотки, оставив вдове небольшое именьице в смолен-
ской глуши. Во младенчестве погиб единственный сын ба-
бушки. «Куском сахару за столом подавился!» — расска-
зывали, помню, люди о нелепой смерти бабушкиного сына.
Печально угасла жизнь взрослой дочери, Марьи Васильев-
ны, тихой, покойной женщины (мне хорошо запомнилась
ее тихая улыбка, пуховый белый платок, в который зябко
кутала она свои плечи); жестоко обманул ее городской
«образованный» проходимец, испытанными путями про-
бравшийся к доверчивому женскому сердцу. Никогда не
езживала кочановская бабушка по железным дорогам, не
бывала в больших городах. Отжитыми, гоголевскими вре-
менами веяло от бабушкиного старого дома с обвитым хме-
лем крылечком, с крошечными комнатками, оклеенными
бумажными обоями, от изразцовых печей и жарко натоп-
ленных лежанок. Отец недолюбливал богатую и капризную
кочановскую бабушку, падкую на лесть и притворство. Не-
долюбливала и она моего отца, не умевшего лгать и прики-
дываться, кривить душою.
Несколько раз в году, по большим праздникам, мы на-
вещали кочановскую бабушку. Мне особенно запомнились
святочные поездки (уступая настойчивым просьбам, мать
иногда брала и меня): скрипучая зимняя дорога, алмазное
мерцание снегов, набегавшие из темноты вешки, которые
детское воображение превращало в живых волков. Прока-
тив деревенской улицей со светившимися пятнами мерзлых
окон, сани со скрипом останавливались у бабушкиного
крыльца. Закутанные в тяжелые тулупы и полушубки,
ряженные цыганами и цыганками гости шумно вваливались
в маленькую переднюю, где было трудно всем разме-
ститься. Дух молодой, свежий врывался в бабушкины по-
кои. Веселыми голосами наполнялся старый дом. Уже в пе-
редней пахло пирогами, поджаренной рождественской кол-
басой. Не очень ласкова была бабушка и со мною. С неко-
торым страхом смотрел я на ее лицо, на сухие старческие
и все еще красивые руки, слушал ее голос, произносивший
обычные слова. Молодежь наполняла дом шумным весельем.
С великим аппетитом уничтожали гости бабушкино
вкусное угощенье: слоеные пироги с вареньем, медовые
пряники и «волоские» орехи, прикладывались и к сладкой
бабушкиной наливке. Кто знает — может, и самой стро-
гой бабушке нравился этот молодой праздничный шум...
56
Забравшись в угол, с восхищением смотрел я на весе-
лившуюся, плясавшую молодежь. До сих пор звучат в ушах
моих слова старинных веселых песен — «Конопельки»
и «Селезня»:
Как повадился, как повадился
В мою конопельку, в мою зеленую
Вор воробей!
Вор воробей!
Сама кочановская бабушка в это время сидела в ма-
ленькой душной гостиной, окруженная гостьями, рассказы-
вала им свои вещие сны, как ходила во сне по мукам, ви-
дела в аду всех врагов своих, кипевших в котле со смолою,
жаловалась на убытки, бранила баб и мужиков. С особен-
ным выражением рассказывала она о пьяном индюке, кото-
рый однажды вывел индюшат.
— Миленькие мои,— громко говорила бабушка, обводя
строгим взглядом почтительно слушавших ее гостей.— Вот
какая’ вышла в моем хозяйстве история. Сидела у Меня на
гнезде индюшка. И стряслась с этой индюшкой беда. Од-
ной только недели не досидела — околела от куриной хо-
леры. Вижу, пропадает все гнездо. Хотела было курицу-
наседку на ее место посадить яйца досиживать, да как на
грех ни одной рассидевшейся курицы на дворе нет. Всю
деревню обегали, на село, помню, к попадье посылала. Богу
молилась: «Помоги, господи, в моей беде!» И что вы ду-
маете, явилась тот день из деревни кума Степанида, ровес-
ница моя. «О чем, спрашивает, убиваешься, Анна Осиповна,
али стряслась беда?» — «Как, говорю, не быть беде: вишь,
индюшка околела, пропадает все гнездо!» — «Не тужи,
говорит, дам тебе совет...»
На этом месте рассказа кочановская бабушка почти до
шепота снижала свой громкий голос:
— «Индюк-то,— спрашивает Степанида,— у тебя, Анна
Осиповна, есть?» — «Как не быть индюку!» — «А что он
у тебя делает?» — «Известно что: по двору, чай, ходит,
соплю распустивши!» — «А ты, матушка, с индюком вот
что сотвори: прикажи-ка его изловить да сама своими руч-
ками влей ему в рот хорошую чарку водки, как мужикам
нашим в праздники подносишь. Заснет после чарки индюк,
а ты его, пьяненького, заместо покойной индюшки на
гнездо посади. Утром очухается, проснется,— водичкой
холодной с похмелья попотчуй, дай овсеца поклевать, да
57
опять ему чарочку! Так за неделю, глядишь, и выведет
индюшат». И что думаете,— заканчивала свой святочный
рассказ кочановская бабушка,— ведь вывел, пятнадцать
индюшат у меня вывел пьяненький индюк. Только после
беда случилась: с утра, как очухается, отправляется, бы-
вало, прямо к казенному кабаку, где мужики на бревныш-
ках водку пьют. Кой-кто ради смеху и поднесет ему. Под
вечер только и возвращался, об индюшках совсем поза-
был. Завалится пьяный в крапиву, а индюшки кругом хо-
дят, убиваются: «Клю, клю, клю! Клю, клю, клю!..» Вот
дело какое получилось...
Гости почтительно слушали бабушку, сидевшую в крес-
ле, прикрытом холщовым чехлом, поддакивали ей, иногда
перемигивались между собою, смеялись. С удовольствием
слушал и я бабушкин святочный рассказ.
Уже позднею ночью, усталого, возбужденного, уклады-
вала меня мать в глубокие бабушкины перины. И еще дол-
го-долго слушал я, как шумят в комнатах гости, как звенят
мужские и женские голоса:
Кому мои кудри, кому мои русы
Достанется расчесать!
Вернувшись домой в Кислово, двоюродная сестра Ма-
ня Атлярская с удивительным мастерством передраз-
нивала кочановскую бабушку, передавая рассказ о пьяном
индюке:
— «Клю, клю, клю! Клю, клю, клю!» — выговаривала
она голосом бабушки, и мы все долго покатывались со
смеху...
Кроме кочановской бабушки, угощавшей нас слоеными
пирогами и рассказывавшей о пьяном индюке, ездили мы
к другой отцовской родне — Атлярским в Левшино. От
Левшина я запомнил бедный дом, старинные часы с ку-
кушкой, заросший маленький садик, где мы собирали летом
сладкие сливы, покрытые сизым, стиравшимся под паль-
цами налетом. Отец иногда брал меня к старшему брату
осиротевшей семьи Атлярских, чудаку, холостяку и домо-
седу, жившему в маленьком домике за Угрою, заставлен-
ном старинною мебелью, заваленном книгами и журна-
лами — «Родиной», «Нивой». Духом отжитого прошлого
уже тогда веяло от этого исчезавшего аксаковского и гого-
левского мира...
58
Из такого же исчезавшего, но более стойкого и цепкого
мира был редкий наш гость Василий Дейч, сосед и прия-
тель кочановской бабушки, необыкновенно подвижный,
лысый и маленький человек, поражавший меня своими
смешными и злыми рассказами. Обычно приезжал Дейч
на сытом жеребчике и, привязав его у крылечка, шумно
вкатывался в дом. Отец отзывался о Дейче неодобритель-
но, говорил о темных его делишках. В прошлые времена,
еще до «монополии», держал Дейч трактир на большой
дороге. В рассказах его было много свойственной город-
ским кулакам-мещанам злой насмешки над серыми, наив-
ными мужиками.
— Заезжает раз ко мне в трактир один мужичок,—
рассказывал, помню, Дейч.— Ездил в Вязьму пеньку про-
давать. Купил новые рукавицы, гостинцев набрал бабам.
Ввалился в трактир с морозу. Рукавицами похваляется:
расписные кожаные рукавицы! Скинул тулуп, рукавицы
на полку положил. Начал хвастать: «В Вязьме, говорит,
был я в городском трактире, там господа и купцы сидят,
поджарку кушают, канарейка в клетке поет! Можешь, гово-
рит, ты мне точно такую поджарку сготовить здесь?» —
«Отчего не могу, с полным моим удовольствием!» Подмиг-
нул я пареньку Мишке, незаметно стянул Мишка с полки
одну рукавицу. Приказал я ту рукавицу топором мелко-на-
мелко изрубить да на сковородке с лучком и сметаной под-
жарить. Заказал мужичок полштофа, выпивает, ест, ку-
шанье похваливает: «Ай да господская поджарка!» Всю
сковородку вылизал, водку допил, стал одеваться: хвать,
а рукавицы нет! «Где, куда подевалась моя рукавица?»
А я так спокойненько говорю: «Съел, брат, ты свою рука-
вицу всю до основания,— вот и живые свидетели у меня
есть, все подтвердят, как ты рукавицу ел да похваливал!..»
Уже и тогда не нравились, смущали меня Деичевы на-
смешливые рассказы. Неприятным казался сам лысый,
слишком подвижный бабушкин приятель Дейч, необычным
шумом наполнявший наш тихий дом.
Хвалово
Раз в лето, к медовому спасу, когда заканчивалось ме-
женное время и на полях оставались одни яровые, уезжали
мы с матерью на лошадях на ее родину, в Калужскую
губернию. Каждую нашу поездку гостили мы в Хвалове,
на родине матери, по нескольку дней. Мне хорошо запом-
нился хваловский большой сад со старыми, сплетавшимися
в одну зеленую крышу высокими деревами; широкий, за-
росший лопухами двор; сажалка с мутной зеленоватой во-
дою, по которой белыми корабликами плавал гусиный пух;
деревянное скрипучее колесо под навесом у колодца и осо-
бенный, весь дом наполнявший, принадлежавший всем жив-
шим в хваловском доме, домашний хваловский запах. Пах-
ло в хваловском доме медом, сушеными яблоками, нюха-
тельным табаком, который употреблял дед, особыми, хва-
ловскими, полюбившимися мне пирогами-ситниками и еще
чем-то своим, свойственным каждому дому. Особенно был
силен этот хваловский запах от самого деда, ходившегр
в порыжелой, с отвисавшими карманами жилетке поверх
длинной рубахи, носившего седую, медово-желтую, воло-
чившуюся по груди бороду, гладко примасленные, кружоч-
ком курчавившиеся вокруг головы волосы. Помню, как
целовал меня в губы, щекоча бородою, пахнувшею этим
особенным хваловским запахом и нюхательным табаком.
Теперь, когда вспоминаю его, слушаю сохранившиеся
о нем рассказы, смотрю на уцелевшую его фотографию,—
мне понятно, какой это был образец чистопородного кре-
стьянина-великоросса. Его речь, нравившаяся мне и тогда,
неторопливая, с обилием ласкательных слов, весь его об-
лик и образ жизни, чуть-чуть сбивавшийся к староверству
(дед и крестился двуперстно, размашисто кладя кресты и
поясно кланяясь, хотя и ходил в православную церковь),
его чудачество и веселый, живой — порою крутой — нрав,
дедовы веселые шутки, бесчисленные пословицы и пого-
ворки, которыми сыпал он как из рукава, его медовая бо-
рода, жилетка с обвисавшими, обтершимися до блеска кар-
манами, короткие сапожки, нюхательный табак, нюхать
который он уходил за печку, чтобы никто не смотрел,—
сливаются для меня в одно представление цельного, ста-
ринного, давно уже вымершего человека.
60
Жила в последние времена хваловская большая семья
жизнью благополучного, со старинным строгим укладом
крестьянского дома. До благополучной своей жизни многое
испытал дед. Никто толком не знает, откуда пошел, был
кто, где похоронен прадед мой, дедов отец. Знаю, что зва-
лись мы по деревне Васины,— и теперь так зовутся остав-
шиеся в деревне дальние родственники наши,— что Нови-
ковыми (фамилия матери) окрестил деда барин, при кото-
ром дед состоял доезжачим, что прадеда моего, тоже кре-
постного охотника, выменяв на борзых, барин вывез откуда-
то из Новгородской губернии. Мать моя смутно помнила
далекое, тяжелое для нее время: широкий зеленый двор,
белые, обглоданные собаками конские кости (собак,
господскую псарню, которую барин сохранил и после от-
мены крепостного права, кормили кониной). Всех, 1йал
мала меньше, было у деда десять человек детей, и мать
была младшенькая (родилась мать в сарае, в зимнюю сту-
деную ночь, когда приехали к деду господские гости, а баб-
ке пришел час рожать; ушла она в сарай, в сено, закрыл
ее там на замок приходивший за сеном псарь, да так, за-
бытая всеми, и пролежала там с ребеночком до утра).
Помнит она, как, держась за сарафан бабки, бегает по
двору. Не ведаю я, и как уходил от барина дед. Знаю, что
до самой смерти барина были они в большой дружбе, что
старый- холостяк барин любил деда преданной любовью и,
как бывало нередко, побаивался его не в шутку, что в мо-
лодости был дед неутомимым и горячим охотником-доез-
жачим, а умирая, барин будто бы посылал за ним, чтобы
передать завещание, но случилось, что самый тот день при-
слали на село нового попа, дед пошел слушать попов голос
и прослушал большое наследство: барин помер, а ловкие
люди выкрали завещание, деду от баринова добра не до-
сталось на понюх табаку. Хваловский дом и сад он купил
у дорогобужского купца Колупанова и долго по частям во-
зил в Дорогобуж деньги, выпрашивая у купца отсрочки.
От прежней охотничьей страсти к псовой охоте, беше-
ной гоньбе за затравленным зверем на всю жизнь осталась
у деда граничащая с цыганской страсть к лошадям и кана-
рейкам. Да и приятельствовал он с лошадниками-цыганами,
нередко табором останавливавшимися на большой проез-
жей дороге, с цыганками и голыми цыганятами, любил ме-
нять, любил объезжать молодых горячих лошадей. И—дело
давнишнее — не раз по горячим цыганским следам, гремя
61
колокольчиком» прикатывал на дедов хваловский двор ста-
новой пристав... Матери моей каждый год дед дарил хва-
ловского завода жеребенка-третьяка, и помнится, как водили
мы на поводу этих дареных жеребят в Смоленскую губер-
нию. Помню и самый дедов табун,— как, бывало, широко
распахнут ворота, и выбегут во двор, стреляя, лоснясь глад-
кими спинами, задрав хвосты и прядая ушами, серые (дед
особенно любил серую масть), караковые, вороные и пой-
дут играть и резвиться по широкому, поросшему зеленой
мелкой муравой лугу. Сам дед стоит посреди двора в
широкополой, глубоко надвинутой на голову шляпе, с выпу-
щенным из-под жилетки длинным подолом синей в горо-
шек рубахи, с грушевым костыликом в правой руке,— лю-
буется, как, блестя на солнце, поддавая и покусывая, под-
бегает табун на водопой к колодцу, к длинной, вросшей в
землю, долбленой комяге.
Канареек водил дед во множестве. (В прежние времена
под Калугою многие важивали канареек, было это вроде
особенной охоты и соревнования, а еще и теперь на Полот-
няном заводе, на родине Натали Пушкиной, супруги вели-
кого русского поэта, по старой памяти кой у кого сохрани-
лись канареечные садки и заводы.) В те времена, когда мы
приезжали гостить, в Хвалове еще был цел большой кана-
реечник, обтянутый железною сеткою, с гнездами и сухими
деревцами, по которым перепархивали, чистили перышки
небольшие золотистые птички, много висело на чердаке пу-
стых клеток, в которых в прежнее время сидели на гнездах,
выводили птенцов кенарки. В выводе канареек, в искусстве
певцов-кенаров (был у деда когда-то особенный, дорогой
кенар, за которого давали заводского жеребца, и дед по-
скупился, на променял кенара, умершего тот же год от
куриной холеры) соперничал дед с соседом и сватом своим
Карповым, жившим через дорогу, и не раз ссорились из-за
птичьего пения, на долгое время расходились сваты.
Нас, редких смоленских гостей, дед встречал особенной
ласкою. Мать была его любимая младшая дочь (да и по-
хожа она целиком на деда). Помню, как кликал он ее Ма-
шенькой, как гладила мою голову его шершавая, с протаба-
ченными пальцами, пахнувшая нюхательным табаком рука.
И воспоминание хваловского дома неотделимо в сознании
моем от этого особого дедова запаха и шершавой дедовой
ласки.
Атласная туфелька
От хваловского дома особенно запомнилась мне боль-1
шая дедова комната с иконами в переднем углу, полутем-
ная от росших под самыми окнами молодых и кудрявых
лип, со старинным, красного дерева, шкафчиком-поставцом,
имевшим много потайных, пахнувших сухими лечебными
травами и цветами выдвижных ящиков, из которых, прово-
жая нас, дед доставал и дарил мне завернутые столбиком
серебряные маленькие пятачки, с широким старинным ди-
ваном, на котором спал дед, с висевшей на стене картиной,
изображавшей заходящее над рекой солнце и опрокинутую
лодку на заросшем деревьями берегу. В этой комнате мо-
лился по вечерам дед. Помню наступавшую тишину, когда
становился на колени дед, как перешептывались и на цы-
почках ходили по дому взрослые и ребята. В открытую
выкрашенную голубой потрескавшейся краской дверь я ви-
дел дедову спину и отвисавшую на жилетке медную пря-
жечку, лежавший на полу подол длинной рубахи,., дедов за-
тылок с седыми, промасленными, курчавившимися на кон-
цах волосами. Он читал молитвы, вслух произнося каждое
слово, и по всему дому был слышен его голос, произносив-
ший имена бесчисленных, ему одному известных святых.
Помню, как поражало меня это, производившее непонятный
страх и тишину, шепотом произносимое: «Дедушка мо-
лится!..»
В большие двунадесятые праздники, еще до еды, моли-
лись обычно в большой дедушкиной комнате всею семьею.
Внуков и внучек дед заставлял снимать сапоги и башмаки,
девицы стояли перед иконами на коленях, выставив из-под
платьев голые пятки. Дедушка читал молитвы вслух, су-
рово хмуря брови и шевеля медовой своей бородою, перед
каждым молящимся крест-накрест кадил старинной старо-
верской кадильницей, от которой по всему дому растекался
синий приторный дымок ладана. После молитвы, сморкаясь
и кашляя, чинно шли в столовую, садились за накрытый
домотканой скатертью стол с шумевшим начищенным бу-
зиной самоваром и целой кучей румяных пшеничных пиро-
63
гов на подносе. Перекрестившись широким крестом, встрях-
нув волосами, дед обычно говорил:
— Ну, девки и ребята, беритесь-ка теперь за горячие
пироги!
Помню, моя двоюродная сестра Маня, первая проказ-
ница и шалунья в хваловском доме, не выдержав торжест-
венного благочестия праздничной молитвы, стоя на коле-
нях сзади любимой дедушкиной внучки Вавочки, усердно
клавшей земные поклоны, поддавшись искушению, тихо-
нечко пощекотала ее выставленную голую пятку. Отчаян-
ный визг нарушил торжественную строгость молитвы. Дед
выгнал проказницу Маню на улицу, не позволил садиться
за стол, пригрозил больно высечь.
Несмотря на показную суровость, приверженность деда
к старинным правилам и обрядам, многое уже менялось и в
хваловском строгом доме. Давно вывелись жестокие нака-
зания, смелее держалась наезжавшая гостить молодежь.
Тихонько поговаривали старшие внуки и внучки, что был
не безгрешен некогда сам дед, что, несмотря на всю стро-
гость его и богомольство, живет в деревне его бывшая лю-
бовница Акулина и теперь — по старой памяти — дед по-
сылает ей из хваловского сада подарки, яблоков и меду,
что когда-то, в дни молодости, ревнивая наша бабка Авдотья
Петровна, застав деда с любовницей, откусила нос у сопер-
ницы своей Акулины...
По-прежнему непримирим был дед к модникам ухаже-
рам, повадившимся ходить в Хвалово к внучкам-невестам.
Придут из Бабынина, с новой железнодорожной станции,
франты телеграфисты в высоких накрахмаленных воротнич-
ках, в фуражках с желтыми кантами, заведут с барышня-
ми разговоры, начнут писать чувствительные стишки в
альбомы. Напудренных сердцеедов телеграфистов дед бес-
церемонно называл «беспортошными». Выйдет, бывало,
в сад, увидев незваных гостей, насмешливо вслух скажет:
— Господам беспортошным мое почтение!
От стыда сгорали от этих неприличных дедовых слов
стыдливые хваловские девицы...
Вместе со скаредной скупостью, показной строгостью
были в хваловском доме и настоящее добродушие, простая
доверчивость, открытое русское хлебосольство. Внуками и
внучками полнился дом. Почти безбоязненно бродили мы
по старому хваловскому саду с глубокими карасевыми са-
жалками и высокими деревами, облепленными гнездами
64
грачей, залезали на яблони, трясли груши — бабушкин бер-
гамот и бессемянку, объедались сладкими сливами. Не
очень страшил нас костыль, которым дед грозился на про-
казников, затаившихся в вершине яблони или груши. Дет-
ские наши сердца безошибочно чувствовали доброту деда,
скрытую под напускной его строгостью. Чутко чувствовал
и я скрытое добродушие хваловского деда. Бывало, подзовет
меня, пощекочет своей бородою, ласково скажет:
— Расти, Сивый, велик, расти высок,— во-о-от какой!..
И своими старческими, но все еще сильными руками,
беззубо усмехаясь, обдавая знакомым запахом нюхатель-
ного табака, поднимет под самый потолок.
Мне, любимому внуку, редкому гостю, разрешалось бы-
вать в дедовой комнате. С волнением разглядывал я дедовы
вещи: столярные и шорные инструменты, долота, клещи,
молотки. Из многих вещей особенно запомнилась изящная
атласная туфелька, бережно хранимая дедом в ящике ста-
ринного, красного дерева, поставца. Уже много позже узнал
я от матери романтическую историю атласной туфельки,
еще больше укрепившую во мне уважительное чувство
к деду.
Эту трогательную историю, помню, мать рассказывала
так. Некогда, еще в своей молодости, будучи крепостным,
жил дед у своего помещика Филимонова, в селе Матюкове.
Раз вышел он ночью на крылечко — видит, зажегся в цер-
ковных окнах свет. Дед подумал, что в церковь забрались
воры, побежал к ограде, чтобы ударить в набат. Подбежав
к ограде, увидел он за церковью тройку запряженных в
карету лошадей, от нетерпения рывших копытами землю.
Догадался дед, что кто-то венчается тайно в церкви, и толь-
ко успел ступить на паперть, а навстречу ему спешат моло-
дые, уже из-под венца. Дед узнал под фатою невесту —
это была соседнего богатого помещика единственная дочь.
Признал и ее жениха — отставного драгунского офицера,
забулдыгу и мота, на всю губернию прославившегося куте-
жами и картежной игрой, давно спустившего отцовское
состояние.
Только вышли молодые из церкви — слышат, за ними
летит погоня, подкатывает к воротам церковной ограды
отец невесты. Услыхала невеста голос отца, упала в обмо-
рок. Подхватил ее на руки молодой муж и при помощи
деда, любившего рискованные приключения, стал переса-
живать через высокую каменную ограду. В торопливости
3 И. Соколов-Микитов
65
и спешке обронила с ноги атласную белую туфельку на-
смерть перепуганная, бесчувственная невеста.
Самую эту туфельку бережно спрятал за пазуху дед
и, в воспоминание о пережитом в молодости романтическом
приключении, свято хранил до своей смерти.
Рассказывала мать, что отец похищенной невесты до
самой реки гнался за молодыми, и когда подкатила к пере-
возу его замыленная тройка, беглецы были уже на том
берегу. Выхватив из рук перевозчика топор, похититель
перерубил перекинутый через реку канат, ничем не удер-
живаемый паром поплыл по течению. Долго стоял на берегу,
потрясая над головой кулаками, грозясь своему врагу, про-
клиная смертным проклятием родную дочь, оскорбленный
отец.
Как это обычно бывало, жестоко несчастна была в браке
обманутая проходимцем невеста; зло насмеялся, выгнал
ее из дома развратный муж. До самой смерти, так и не до-
бившись прощения от разбитого параличом отца, скиталась
она с детьми по чужим людям. Даже на смертном одре,
когда, прося о пощаде, припала дочь к холодеющей отцов-
ской руке, не простил ее умиравший отец, все свое состоя-
ние отказавший посторонним людям. У отцовского смерт-
ного одра еще раз услышала она его последнее жестокое
слово:
— Проклинаю!..
Атласная белая туфелька, бережно хранимая дедом, пе-
чальный и трогательный рассказ о несчастной поруганной
женщине еще и тогда производили на меня неизгладимое
впечатление. Подолгу держал я в руках атласную туфельку,
и пылкое мое воображение отчетливо рисовало несчастную
невесту, ее беспощадного деспота отца.
Рядом с большой комнатой, где жил и молился дед, а в
ящике старинного поставца хранилась заветная атласная
туфелька, напоминавшая деду о его молодости и отошед-
ших временах,— в отгороженной маленькой комнатенке с
оконцем, выходящим в зеленый, гудящий пчелами сад, не-
движимо лежала больная водянкой родная бабка моя Ав-
дотья Петровна. Я совсем не помню ее здоровой, ходящей
на своих ногах. Помню, как всякий раз, приезжая в Хва-
лово, мать плакала над постелью бабки и посылала за
фельдшером в село, как приезжал в Хвалово самый этот
фельдшер с побелевшей от пыли бородою и от него пахло
карболкой. Мало осталось в моей памяти от старой хвалов-
66
ской бабушки. Запомнились тяжелый наполнявший ее ком-
натку воздух, как сидит, плачет у ее изголовья мать, а она
лежит недвижимо, закрывши глаза, тяжело дышит. Запом-
нились ее неподвижные руки, доброе желтоватое лицо с та-
тарскими глазами. Так же, как о своем деде, по рассказам
людей я знаю, что до болезни своей была бабка неутоми-
мой хозяйкой, что и не успевала она надевать в рукава
шубу, зимою и летом летая по хозяйству,— без устали но-
сили ее ноги от одного к другому делу. И еще запомнился
мне бабушкин медовый квас, которым она меня угощала,—
как шипит, пенится, бьет в нос любимая ее шипучая водица.
А всего больше из хваловского дома запомнилось боль-
шое застолье. Садилось в Хвалове всякий день за стол не
менее пятнадцати человек, больших и малых, в глубокой
долбленой чашке подавались на стол деревянные ложки.
И у всякого была своя, отмеченная зарубками ложка. На
пятнадцать больших кусков делил дядя Аким над столом
хлеб. Хлебали все из одной большой чашки, подставляя под
ложки кусочки черного хлеба, кладя на стол ложки гор-
бами кверху. Сам дед хлебал кипарисовой монастырской
ложкой с резным крестом на стебле. И плохо приходилось
тому, кто положит ложку на горб, уронит кусочек хлеба
или хихикнет невзначай за столом.
— Ах ты таракан запечный! — скажет, бывало, дед,
и дедова монастырская ложка пребольно хлопнет винов-
ника по лбу.
3*
Дядя Аким
В те времена, когда мы приезжали гостить в Хвалово,
уж терял над домашними свою грозную власть старый наш
дед Иван. Недвижима, в водянке и пролежнях, лежала
бабка, верная помощница деда. По старой памяти еще по-
баивались домашние деда, притихал по вечерам на время
молитвы весь хваловский дом, еще с хозяйской точностью
выходил дед любоваться на водопой, на игравший и кусав-
шийся табун,— а уж не те были люди, не те наступали вре-
мена.
В самую силу свою дед ходил от крестьян выборным
гласным, правил своими и общественными делами. Несмот-
ря на свою деловитость, всю жизнь дед остался безграмот-
ным, не разбирал букв и цифр, сложную хозяйственную
бухгалтерию вел на своем обтершемся от рук костыле. Ко-
стыль, с которым не расставался дед, служил ему приходо-
расходной и памятной книгой. Бывало, продавши на сто-
роне хлеб или дрова, посылал он с покупателем костыль
свой для передачи своему ровеснику и однодеревенцу Фе-
дору, единственному в Хвалове человеку, совсем не бояв-
шемуся деда, и Федор, один разбиравшийся в дедовых кре-
стиках и мудреных зарубках, говаривал пытавшемуся его
обмануть, божившемуся, крестившемуся на иконы прасолу-
мещанину:
— Верю, верю, дружок, что у тебя все заплачено, не
божись, не гневи бога. А лучше выкладывай денежки по
уговору либо оглобли поворачивай со двора...
В прежние времена, когда еще не была замужем мать,
не знали в хваловском доме железных замков и запоров.
Амбар и кладовая запирались попросту на дубовые за-
движки, открывавшиеся дубовыми же крючками. Висели
эти крючки на своем месте, под притолокой, у выходной
двери. Замки и ключи завелись позже, когда стал попивать,
стал горько загуливать дядя Аким, младший сын деда.
Не знаю, как и когда стал пить дядя Аким. Слышал я
позже, что силою женил его дед на дочери приятеля своего
и соседа, некрасивой и вялой девушке Марье, что еще до
68
женитьбы была у дяди где-то в городе любовная связь
с молодой и веселой купчихой-вдовой, что на коленях ва-
лялся он перед дедом, прося отпустить, выдать паспорт,
но на своем настоял строгий дед. На собственной свадьбе
впервые мертвецки напился дядя Аким и с тех пор стал
пить запойно. Однажды, повздорив с дедом, дядя Аким
убежал от нелюбимой жены в Москву. Знакомые люди
видели дядю Акима в Москве, на церковной паперти, про-
тягивавшим руку вместе с попрошайками-босяками. Много
раз подсылал дед в Москву верных людей, чтобы угово-
рить сына вернуться. Однажды на Хитровке посланцам
удалось залучить дядю Акима, привести в чайную. Там,
за чаем и закуской, дедовы посланцы стали его убеждать
вернуться домой к покинутой семье, рассказали, как трудно
деду управляться с хозяйством, от имени самого деда обе-
щали прощение всех старых обид. Дядя Аким слушал речи
посланцев внимательно, потом, вдруг задумавшись, попро-
сился на минуту отлучиться и не вернулся совсем. Уж во
второй раз дедовы посланцы хитростью заманили дядю и,
напоив мертвецки, силком, чуть не связанного доставили
в Хвалово, в дедовский дом.
Пил дядя Аким в периоды запоя безудержно, пропи-
ваясь до последней нитки, и не раз привозили его в дом
полумертвым. Тогда запирали дядю Акима в пустую кла-
довку в саду, и он, мучаясь жаждой, жгучим желанием
опохмелиться, сидел у прорубленного в стене оконца, жа-
лобно плакал. В такие разы его выручали племянники ре-
бятишки, игравшие в лопухах за кладовкой. Бывало, под-
манит нас к окошку, станет просить-умолять:
— Ребятушки, голубчики, налейте мне рюмочку, хоть
самую маленькую...
— Нету у нас, дяденька.
— А вы на село сбегайте, купите. Вам тетя Маша по
двугривенному подарила...
Дядя Аким так жалобно просил, так горько плакал и
обливал слезами наши маленькие руки, что нельзя было
не пожалеть его. И с детским горячим желанием помочь
несчастному дяде Акиму мы бежали на станцию, к Пота-
пычу, с великими предосторожностями приносили водку,
купленную на подаренные нам моей матерью деньги.
— Вот вам, дяденька,— говорили мы, просовывая из
лопухов бутылки.
69
А дядя Аким отказывался брать целую бутылку, жа-
лобно говорил:
— Вы мне, ребятушки, самую маленькую, только пол-
рюмочки налейте да сюда в руки подайте.
Мы наливали, протягивали ему водку в оконце. А как
плакал тогда, благодарил, целовал наши загорелые руки
несчастный дядя Аким. Через час он опять призывал нас,
просил налить еще полрюмочки, опять плакал, трогательно
нас благодарил.
Когда бывало выпито все вино, дядя Аким становился
вдруг строгим и трезвым, говорил твердым голосом:
—• Теперь ступайте, ребятки, кличьте дедушку!..
По нашему зову дедушка брал ключи, шел освобож-
дать дядю Акима. А дядя падал перед дедушкой на колени,
целовал землю, клялся и зарекался больше не пить. Слово
свое он держал иногда долгие месяцы, потом срывался,—
и опять привозили его растерзанным, потерявшим челове-
ческий облик, он опять плакал и каялся, просил хоть ка-
пельку опохмелиться.
Кроме дяди Акима, в многолюдном хваловском доме
жил, помню, из близких людей родной брат деда, холостой
дедушка Михайло. Жил он и ночевал в бане, в дом прихо-
дил обедать, в хозяйстве занимался птицами и пчелами;
шапку свою, большой выгоревший картуз, вешал всегда
на одно место, на стену под часами с длинным качавшимся
маятником.
— Дедушка Михайло, а дедушка Михайло, а гусыни-
то все яйца перебили,— скажем, бывало, ему за столом.
— Ах вы разэтакие, вот я вам! — рассердится дедушка
Михайло, ввернет крутое словечко.
— Ты бы полегше, Михайло! — строго заметит, бывало,
дед Иван.— Чай, за столом сидишь.
— А что же они, туды-растуды, над дедкой смеются! —
еще солонее запустит по всему застолью Михайло-дед.
А запомнился мне дедушка Михайло пчелами: как идет,
бывало, с дядей Акимом с пчельни, в лубяной надетой на
голову сетке, с новым липовым корытом в руках, полным
чистого сотового меда; как лакомились мы намазанным
на свежие зеленые огурцы душистым и теплым дедушкиным
медом!
Смерть дядя Акима
Уже много позже я узнал, как мучительно, трагически
умер, страдая раком, неугомонный дядя Аким. Люди рас-
сказывали, что лежал он в гробу тихий, под образами, где
обычно молился наш дед. Приглашенная из Калуги ста-
рушка монашка, третью ночь читавшая псалтырь, выпив
для поддержания сил рюмочку крепкой вишневой наливки,
задремала над покойником, уронила на тюлевый покров
зажженную свечу, легкий тюль вспыхнул, сгорели волосы
и борода у покойника, оголилось, помолодело лицо. Вдова
дяди Акима Марья Петровна, убивавшаяся по мужу (не-
смотря на муки и все жестокие издевательства, своего мужа
она любила мучительной, беззаветной любовью), подводила
к гробу гостей, показывая на неузнаваемо изменившееся
мужнино лицо, с улыбкой говорила:
— Посмотрите-ка, как помолодел, похорошел мой го-
лубчик. Опять женишком стал...
Невыразимо тяжела была в суровом хваловском доме
судьба этой несчастной, нелюбимой женщины. Смутно пом-
ню ее бледное, некрасивое, с нездоровой желтизною лицо,
бледные, вялые руки, черную косынку. Помнится, почти не
выходила она из своей полутемной комнатки, занятой дву-
спальной деревянной кроватью, с единственным оконцем
в сад. В хваловской семье она не имела голоса, все, что
делалось в доме — даже судьба ее родных детей,— реша-
лось помимо ее воли, ее желаний. Насильно выдал хвалов-
ский дед ее старшую дочь Алену за безграмотного бога-
того мужика. Жених был нелюб невесте, не нравилось его
простое деревенское имя: Никита. «Нос-то у твоего жени-
ха утиный!» — нашептывали невесте подружки. И впрямь
неказист, дурковат был этот нелюбый жених. Головой би-
лась она о пол перед свадьбой, валялась у деда в ногах,
но был неумолим к девичьим слезам суровый наш дед. По-
добно деду, неумолимым оказался и родной отец. «Стер-
пятся— слюбятся!» — твердили они в один голос на все
мольбы убивавшейся невесты.
71
Перед самым венцом порвала она на себе подвенечное
платье, разбросала белые восковые цветы, которыми укра-
шали ее голову. В тот день, хоть и приказано было жен-
щинам не спускать с нее глаз, убежала она в сад, пропала.
Жившая в черной избе дурочка Феня видела, как тайком
по снегу пробиралась невеста к пруду. «Не велела сказы-
вать никому!» — твердила на все вопросы Феня. Строго
допросив Феню, кинулись по следам невесты в сад. Нашли
Алену на пруду возле проруби. Бросившись в узкую про-
рубь, безуспешно пыталась она утопиться. Привели ее в
дом мокрую, с растрепавшимися обмерзшими волосами, на-
спех одели и причесали, отправили под венец в церковь. Так
и стояла она под венцом с непросохшими черными косами.
Предсказание деда, казалось, сбылось. Через год родила
Алена первого ребенка. «Стерпятся — слюбятся!» — упор-
но твердил дед, во всем упрекая нелюбимую сноху, несчаст-
ную мать Алены. Но, видно, не прошли для Алены ее сер-
дечные тяжкие муки: рассказывали люди потом, что, наро-
див много детей, сошла Алена с ума, вообразила себя со-
бакой, по-собачьему лаяла, бросалась на людей, ходила
на четвереньках. Еду ей ставили в собачьей плошке в углу.
Садиться за общий стол она упорно отказывалась.
Приезжая на праздники в Хвалово, мать с особенным
ласковым участием относилась к своей несчастной невест-
ке. Не раз настойчиво защищала ее перед дедом, спорила
с дядей Акимом, не страшилась говорить правду в глаза.
С приездом матери оживала, смелее смотрела на людей за-
битая Марья Петровна, румянец появлялся на вялых ее
щеках. И — странное дело — с приездом матери как бы
оживал хваловский дом, добрее разговаривали между собою
люди, приветливее смотрел суровый хваловский дед.
Еще раньше дяди Акима умерла в хваловском доме моя
бабка Авдотья. В прошлые времена, до тяжкой болезни,
надолго уложившей ее в постель, не знала она покоя. Сама
вела в доме хозяйство, возила в Калугу продавать яблоки,
битую дичь. Еще задолго до смерти тайно от деда соста-
вила она завещание, в котором принадлежавшую ей часть
купчей земли завещала своим дочерям: Любови и Марии.
Завещание бабушки, как водилось тогда, в сороковой день
на поминках огласил матюковский поп. Когда подали ки-
сель, он торжественно встал, оправляя волосы, внятным
голосом от слова до слова прочитал завещание. Побагровел,
стал пунцовым дед, зашумели обделенные братья Аким и
72
Алексей. Со злобою глядя на родных сестер, вспыльчивый
дядя Аким при всех людях крикнул сестрам через поми-
нальное застолье:
— Разорили, обули нас, братьев, в лапти родные сест-
рицы! Хомут придется надевать...
Покойный дядя Аким преувеличивал, был неправ. Еще
много оставалось у деда земли, был нетронут и молод сад,
велика была хваловская пчельня: хватило бы добра и
не на одну семью. Но уж так водилось в прежние време-
на: наследство разделяло и ссорило подчас самых близких
людей.
С тех пор как бы надорвались отношения у моей матери
с хваловским родным домом. Не могла она гостить подолгу
в Хвалове, несправедливой казалась нанесенная покойным
братом обида, отвратительной казалась жадность обделен-
ных наследников.
Все наследство свое — землю и деньги — мать уступила
старшей многодетной сестре своей Любе, проживавшей
с семьей в Сухоломе. Мой отец не перечил. «Делай как
знаешь,— сказал он моей матери с обычным своим добро-
душием,— твое добро — твоя воля!»
Сухолом
Всякий раз, возвращаясь из Хвалова в нашу лесную
Смоленщину, заезжали мы по дороге к старшей и любимой
сестре моей матери — в шумный, многолюдный, веселый
Сухолом.
Помню пыльный большак, старые развесистые березы,
калужские села и деревни, которыми мы проезжали: по-
крытые соломой бедные избы, жалкие церковушки, над ко-
торыми с пронзительным свистом носились в голубом небе
стрижи. Возбужденная близкой встречей с любимой сест-
рой, мать рассказывала о своем детстве, о том, как когда-то
ездила с дедом по этой дороге.
Незабываемое впечатление произвел на меня сухолом-
ский дом, с утра до позднего вечера полнившийся звоном
голосов, топотом детских ног. Всего оглушительнее, покры-
вая крики и смех детей, раздавался голос мужа тети моей,
Александра Александровича Доброва, отца многочислен-
ного семейства. Как сейчас вижу его обожженное солнцем
доброе, круглое, с морщинками вокруг серых глаз лицо,
большие руки, которыми он размахивал при разговоре, его
трубный голос, весь день раздававшийся то в просторных
комнатах старинного барского дома, то на широком дворе,
то в убранном поле за ригой, где гремела конная молотилка,
то в старом саду — прибежище наших игр и проказ. Не-
смотря на свою вспыльчивость, напускную шумливость, был
Александр Александрович умелым и дельным хозяином,
разумно правил хозяйством, которое снимал в аренду у
проживавших в городе некогда богатых и знатных поме-
щиков Филимоновых, забросивших свое родовое гнездо.
Сухоломский дом всегда был полон гостями. Званые и не-
званые садились в Сухоломе за стол, жили во всех больших
и малых комнатах старинного просторного дома, ночевали
в беседках, на сеновалах, в саду. И удивительное дело: на
всех званых и незваных гостей хватало и места и хлеба
в гостеприимном доме, каждому новому гостю шумно ра-
довалась добродушная семья. Казалось, сама фамилия этой
74
семьи: Добровы — необыкновенно подходила к сухолом-
скому дому, славившемуся радушием и хлебосольством.
Даже теперь, спустя многие годы, с особенным чувст-
вом я вспоминаю сухоломский дом, большую и шумную
добровскую семью. Вспоминаю тетю Любу, в облике кото-
рой многое напоминало мне родную мать, приветливую и
тихую ее улыбку, вспоминаю ее мужа Александра Алек-
сандровича, громовой его голос, как, вернувшись с поля,
наводит он, бывало, в своей шумной семье порядок. Но
больше всех из сухоломского многолюдного дома запомни-
лась родная сестра Александра Александровича, которую
мы, дети, ласкательно называли Титией (так назвала ее
когда-то старшая дочь тети Любы, и это ласкательное имя,
произнесенное еще младенческими устами, осталось за ней
навсегда). Все свое многолюбивое сердце отдала эта оди-
нокая женщина семейству брата. На руках Титии — от
мала до велика — выросли добровские дети, вся огромная
и шумная добровская семья. Дети любили Титию нежной,
преданной любовью, детские сердца безошибочно чувство-
вали ее глубокую самоотверженную доброту. Никогда ни
перед кем из детей она не заискивала, ни на кого не раз-
дражалась, умиротворенно и ласково звучал ее тихий голос.
Помню сухую худенькую фигурку, взгляд добрых глаз,
папироску в маленькой быстрой руке, бородавку на ее мор-
щинистом лице (казалось, самая эта бородавка особенно
подчеркивала доброе выражение ее лица). Помню, как,
окружив тесным кольцом, теребили ее племянники и пле-
мянницы, как наперебой слышалось:
— Титиюшечка, Титияшечка, Тития!..
Верной нашей защитницей была Тития, когда самым
неугомонным проказникам грозило наказание (в сухолом-
ском доме розги и строгие наказания применялись лишь
в исключительных случаях). До самой смерти, пользуясь
неизменной любовью, прожила она в семье брата, по-преж-
нему заботясь о взрослых, уже поженившихся, вышедших
замуж своих племянниках и племянницах, с тою же ласкою
произносивших дорогое всем имя:
— Титиюшечка, Титияшечка, Тития!..
Из бедной дворянской семьи происходил сам Александр
Александрович, в молодости служивший офицером. Говори-
ли, что поигрывал он некогда в карты, что не полюбилась
ему беспутная жизнь в пехотном полку. Выйдя в отставку,
женился он на сестре моей матери — тихой и очень спокой-
75
ной женщине, стал служить, арендовал у помещиков землю.
(Хозяин он был замечательный, эти хозяйственные способ-
ности передал своим детям, из которых двоюродная сестра
моя Маня, пользующаяся общей любовью, и по сие время
руководит большим цветочным хозяйством). Даже в самой
внешности Александра Александровича было что-то от про-
шлого, от старых, отжитых времен. Такие лица видел я
на портретах людей в старинных книгах и журналах. Отец
мой, изредка наезжая в калужские края, дружил с Алек-
сандром Александровичем. Вместе посмеивались друзья-
свояки над мужицкою скаредностью тестя, над его напуск-
ным богомольством. Нет, не был похож сухоломский шум-
ный и веселый дом на суровое строгое дедовское Хвалово...
Нас, редких смоленских гостей, в сухоломском доме
встречали с особенным вниманием и любовью. Помню, как
радовалась встрече с сестрою мать, как запирались, не мог-
ли наговориться после долгой разлуки родные сестры, как
подхватывал меня незнакомый и шумный водоворот сухо-
ломской жизни. После кисловского вынужденного одино-
чества, поэтических сказок отца, после любимых моих угол-
ков, где я непосредственно сливался с природой, сухолом-
ская шумная жизнь меня потрясала. С утра до вечера
носились мы по старому парку, взбирались на чердаки, где
с покрытых пометом балок и гнезд шумно срывались го-
луби. Тайнами, сказочными чудесами был полон для нас
сухоломский старинный дом. Братья и сестры шепотом рас-
сказывали о привидениях, о таинственных шагах, разда-
вавшихся по ночам на чердаке. С трепетом заглядывали мы
в замочную скважину запертого кабинета, где еще с кре-
постного времени, вместе с кадушками овса, хранилось
охотничье снаряжение, висели на стенах старые седла, ружья
и пистолеты. Эта таинственная, никогда не отпиравшаяся
комната была источником вымыслов и наших страхов. Не
раз видели здесь покойного сухоломского барина, с трубкой
в руках, в колпаке и халате. Досужие рассказы распаляли
наше детское воображение. Взявшись за руки, тайно от
верного нашего стража Титии, выходили мы слушать таин-
ственные шаги. Дрожа от ночного холодка, в одних рубаш-
ках, босиком стояли мы в большой нежилой комнате с бал-
коном в сад. Лунный свет лился в окна, отчаянно бились
сжимаемые страхом маленькие наши сердца. Помню холо-
док ужаса, пробежавший по корням волос, когда бойкая
76
проказница сестра Маня, умирая от страха, мне про-
шептала:
— Идет, слышишь — идет!..
Я не знаю, кто производил эти загадочные звуки (быть
может, гомозились на чердаке голуби, или наше воспален-
ное воображение само их создавало), но мы все отчетливо
тогда слышали приближавшиеся таинственные шаги. Крях-
тя и покашливая, кто-то спускался с чердачной лестницы.
Объятые трепетным страхом, держась за руки, убегали
мы в детскую комнату, где горела тихим светом лампадка,
спокойно и мирно похрапывая, спала в своем уголку не
подозревавшая о наших ночных похождениях верный наш
страж Тития...
Забившись под одеяло, долго не мог я заснуть. Мир
ночных ужасов, фантастических страхов, с непостижимою
силою притягивавших к себе воображение, властвовал над
болезненно восприимчивой душою. И особенно радостным
казалось тогда пробуждение: яркий свет солнца, бодрый
крик петухов, вместе с утренним ветром врывавшийся в
раскрытые окна детской спальни, ласковый и спокойный
голос будившей нас Титии.
В шумном, многолюдном Сухоломе гостили мы целую
неделю. Всю зиму вспоминался мне Сухолом, многолюдная
добровская семья, наши детские приключения и проказы.
И особенно запомнились таинственные шаги в старинном
сухоломском доме, ночные детские страхи, надолго оста-
вившие след в моей впечатлительной душе.
Зимний день
Короток кисловский зимний день. Бывало, проснешься
рано, разбуженный грохотом просыпавшейся на пол вя-
занки дров. На замерзшем окне алмазами переливается
солнце. Хорошо полежать, пригревшись, думать, что на
дворе мороз и отлично должна замерзнуть политая с вечера
опрокинутая у крыльца «коза». Хорошо вскочить и, ежась
от холода, бежать через сени в избу, где жарко топится печ-
ка, а проворная девка Кулинка с закутанной в платок го-
ловой хлопочет и носится по хозяйству. Холодно — бррр!—
умываться обжигающей водой, в которой плавают, стек-
лянно стукаются прозрачные льдинки. Хорошо стоять у
полыхающей печи, греть спину, слушать, как в сенцах чьи-
то скрипят шаги, в тяжело открывшейся двери вместе с об-
лаком пара показывается нищий. Он останавливается у
порога, неторопливо стаскивает шапчонку с лысой восковой
головы, крестится на угол, где на столе под полотенцем ле-
жит початая коврига, здоровается мирно:
— Хозяину и хозяюшке хлеб да соль!
— Замерз, дедушка? — ласково говорит Кулинка, вы-
тирая о фартук мокрые руки, подходит к столу.
— Бяда, милая. Совсем застыл,— весело, точно чему-то
радуясь, отвечает ей нищий.
Он стоит у дверей, потирая заколяневшие пальцы, по-
весив на костыль шапку. На нем короткая, с пришитыми
старыми полами шубейка, поверх шубейки ветхий, подпоя-
санный лыком зипун. Через плечо висит длинная холщо-
вая сумка. На бороде его, на усах тают сосульки.
Кулинка, двигая локтями, отрезает, подает нищему
большой ломоть. Он с поклоном принимает хлеб, кладет
в сумку.
— Издалече идешь, дедушка?
— Дальние мы,— отвечает дед, с трудом засовывая в
суму ломоть,— дальние, дочушка, заугорские, нуждишка
погнала.
— Да ты погрейся, садись.
78
Дед садится на край высокой скамейки, не выпуская
костыль, расставив тяжелые обмерзлые лапти.
— Мороз — бяда,— говорит он громко, сгребая с усов
сосульки.— На мельнице анадысь сказывали: девяносто
пять градусов. Крепче шпирту...
Кулинкины локти двигаются быстро. Она загребает пе-
реливающие жаром угли, бойко поматывая подолом, заме-
тает мокрым помелом печь. Маленькие серые глазки из-под
косматых бровей привычно и благожелательно глядят иа
быстрые Кулинкины локти, на Кулинкину широкую спину.
Сколько раз видели эти глаза, как бабьи руки вынимают
тесто, бросают на осыпанную мукою лопату, как вырастает,
ладится под быстрыми пальцами сырая хлебная коврига!..
— Чаю выпей, погрейся, дедушка,— ласковым голосом
говорит Кулинка, отрываясь на малую минутку, запястьем
вытирая запотевший под платком лоб.
Прислонив к стене костыль, старик неторопливо подви-
гается к столу, сам наливает чашку из погасшего самовара.
Крестясь, дуя на одубеневшие пальцы, держит за донышко
блюдце. Я с великим любопытством, со странным чувством
влечения и страха (дед страшен: страшны его тяжелые ру-
ки, его косматые брови) смотрю на его заросшее седыми
волосами лицо, черные его, точно налитые чугуном руки,
на серые, нечеловечески зоркие глазки, на сплошные жел-
тые зубы, которые открываются под съеденными зелено-
ватыми усами. Есть в нем что-то пугающее меня. Нечело-
веческим показываются его голос, спокойная неторопли-
вость его движений, звериная косматость его лица. Пугает
он меня этой косматостью, громовым своим голосом, при-
влекает своею простотой, бедностью одежды.
— Сколько годов тебе, дед?—спрашивает, возясь у
печи, Кулинка.
— Годов-то? Годов, дочушь, много, чай, за сотню пе-
рекатило...
Он выпивает десять чашек, выцеживает остатки и, опро-
кинув чашку, перекрестившись, садится к окну, на прежнее
место.
— Вот и отогрелся, спасибо, дочушь,— говорит он, уса-
живаясь и беря костыль.
Я, не спуская глаз, смотрю на его лицо, на полы шу-
бенки, на его обмотанные оборами ноги, на обтаявшие новые
лапти.
79
Он сидит долго, греется, потом, попрощавшись, выхо-
дит на мороз, слышно, как скрипит ступеньками, сходит
с крыльца. Я одеваюсь, закутываюсь, выбегаю следом за
ним. На воле ослепляет отраженное в снегах солнце, пере-
хватывает дыхание мороз. Жмурясь от яркого света, чихая,
натягивая рукавички, спускаюсь на снег. Береза, вся в бе-
лом, роняет легкие, крутящиеся в морозном воздухе хлопья.
На ольхе висят черные шишки. Хорошо, прикрывши рука-
вичкой лицо, бежать по поющему алмазному снегу! Ярко
блестит дорога, отчетливо чернеет на снегу обледенелый
навоз. За деревней, под мельницей, катаются с горки ре-
бята. Замороженная «коза» летит, подскакивая и кренясь,
я обеими руками крепко держусь за ее верхнюю доску, в
лицо дует и свистит ветер. «Эй, эй, берегись!..» — кричу,
вылетая на раскатанную у мельницы дорогу.
Снег поднимается пылью, забивается в рукава, под сбив-
шийся башлык. Приятно горят руки, щиплет щеки мороз,
а еще не скоро, весь в снегу, возвращаюсь домой, и, отти-
рая щеки, укоризненно говорит мне мать:
— Вот подожди, набегаешься, отморозишь нос!..
Бватед
Я застал еще отживавших свой век, странных, невоз-
можных на нынешний глаз людей, с их старинными при-
вычками и укладом, панической боязнью перед всем новым.
Таким странным, не от мира сего, человеком был дво-
юродный братец мой Александр, проживавший в пятна-
дцати верстах от нашего дома в маленькой, доставшейся
ему по наследству усадьбе. Раз в зиму мы ездили с отцом
в гости к этому одичавшему и добродушному отшельнику,
ни разу за всю жизнь свою не побывавшему в городе, не
ездившему по железной дороге. Отец относился к племян-
нику с добродушной насмешливостью, любил пошутить над
чудаком, над его боязнью всего и старинными привычками.
Мне запомнился небольшой, под деревянною крышей до-
мик на краю деревеньки, голые старые липы, скворечня на
похинувшемся высоком шесту, обмерзлая, вмерзшая в снег
водопойная комяга, утонувшая в кучах конского и коровьего
навоза. Братец встречал нас с приветливостью, но как бы
и с испугом. Добродушный взгляд его выражал беспокой-
ство. «Как бы чему не повредили, не нарушили привычный
порядок...» — думал он, встречая дорогих гостей. Зимою
братец жил в двух нестерпимо натопленных комнатах, с ма-
ленькими, покрытыми ледяным узором оконцами, с полы-
хавшей жаром лежанкою, украшенной старинными израз-
цами, на которых были изображены голубые цветы. Со-
провождаемые братцем, не перестававшим приветливо улы-
баться, вваливались мы в его жаркую и тесную берлогу.
Все здесь было в беспорядке: мебель, посуда, домашние
вещи, книги и газеты, грудою хранившиеся на полках и под
диваном. Но этот беспорядок, свежему человеку казавшийся
хаосом, и был тот привычный домашний порядок, нару-
шения которого больше всего страшился холостяк-бирюк.
Добрые глаза его как бы молили: «Ешьте, пейте, но бога
ради не трогайте, не касайтесь моих привычных вещей,—
я привык так жить».
Для него нестерпимым казался всякий шум, громкий, ве-
селый или повышенный голос приезжего человека. Говорил
81
он, несмотря на свой большой рост, голосом тихим, как бы
боясь вымолвить лишнее слово. Движения его были медли-
тельны и ленивы; большие добрые руки двигались только
при крайней необходимости, они тоже страшились что-либо
нарушить, передвинуть с привычного места.
— Ну, медведь, как живешь? —говаривал отец, смеясь
и снимая холодный, обындевелый тулуп, с мороза сильно
пахнувший овчиной.
— Спасибо, дяденька. Здоровье слабое...
— Здоровье? — говорил громко отец.— Женить тебя
надо! Вот и поправится здоровье.
— Что вы! Что вы, дяденька,— ужасался братец.
— А мы, брат, и невесту для тебя приглядели,— под-
мигивал отец.— И хороша, и румяна, и с приданым.
— Полно шутить-то, дяденька...
В углу горела лампада, синенький огонек тускло осве-
щал оклад старинной иконы.
— Живешь точно подвижник, угодникам молишься,—
шутил отец,— чай, ешь одно постное. А мы, брат, скором-
ники. Выставляй-ка угощение, корми гостей.
— Да нету у меня ничего, дяденька...
— Врешь, врешь,— ставь на стол. А то вот сам пойду,
запасы твои проверю.
На столе мало-помалу, как бы преодолевая всеобщую
неподвижность, неохотно появлялись кипевший старинный
самовар, нарезанное на тарелке сало, сахар и мед, малино-
вое варенье в большой старинной вазочке, ссохшиеся ба-
ранки, топленое молоко с надувшейся пахучей пенкой.
— Ну и скуп ты, брат,— говорил отец, решительно
принимаясь за еду.
Ночевали мы в маленькой комнатке на старинной дере-
вянной кровати, скрипевшей при малейшем движении. Бра-
тец спал на горячей лежанке, накрывшись с головой овчин-
ным тулупом. Жара была невыносимая.
Лежа рядом с отцом, я то задремывал, и тогда обсту-
пали меня сновидения, то вдруг просыпался, чувствуя не-
стерпимый зуд, смотрел на мигающий огонек лампадки
— Ну, брат, и блох у тебя!—говорил, почесываясь,
отец.— И духота нестерпимая. Дай хоть свежего воздуху
пущу.
Отец подходил к двери и широко раскрывал ее. Свежий
морозный воздух врывался сильной струей. Мы дышали,
как у свежей проруби рыбы в замерзшем пруду.
82
— Боже мой, боже мой! —жалобно вздыхал братец, во-
рочаясь на горячей лежанке.— Выстудите, дяденька, ком-
нату. Замерзнем.
— Ничего, не замерзнешь!— говорил отец.
Странно мне теперь вспоминать моего братца-чудака,
допотопного человека, как бы вышедшего из далекого, отжи-
того мира, давние наши поездки, веселые шутки отца. Уже
пережив революцию, переселился он к старшей сестре своей
Клавдии в село Вознесенье. Умер он тихо и скоропостижно,
на старой железной кровати, держа в руках раскрытую
книгу моих первых рассказов, которою очень гордился.
Деревенские гости
А всего милее мне было, когда по большим праздни-
кам — на рождество, в никольщину, на масленой — соби-
рались у нас гости. Над выскобленным, с коробившейся
доскою, с набившейся в щелях грязью столом, стоявшим
в переднем углу, горела под жестяным, засиженным мухами
щитком лампочка. Гости — молчаливый Панкрат с цыган-
ской курчавившейся бородою и такими же курчавившимися
на голове черными волосами, в чистой, застегнутой на сте-
клянные пуговки рубахе; пастушонок Егор, веселый и бело-
брысый, с белыми зубами и безбородым, вечно смеющимся
лицом, с шрамом на подбородке; Андрей, чахоточный и
высокий, сидевший чрезвычайно прямо, с испитым птичьим
лицом и рыжеватой просвечивающей бородой,— все гости
сидели за столом, играли в свои козыри на баранки. Обро-
ська в шапке, в застегнутой старой шубейке, сидел на ска-
мейке, насасывал глиняную, изображавшую человеческую
голову трубочку, плевал и хрипел грудью.
В избе тепло от большой русской печи, пахнет хлебом
и хомутами. В углах и за печкой таинственный полумрак.
Желтый шипящий в пузыре огонек освещает мужицкие во-
лосатые головы, стол с кучками замызганных баранок,
лицо сидящего в углу под иконами азартно спорящего и
приступами кашляющего Андрея.
Я присаживался к не обращавшим никакого внимания
на меня игрокам, начинал внимательно наблюдать. Азарт-
нее всех играл и горячился чахоточный длинный Андрей.
Он прятал под стол зажатые в руке согнутые желобком
карты, подолгу думал, сердился, а при удаче громко шле-
пал о стол разбухшей колодой и хрипуче смеялся, открывая
гнилые, черные зубы. Егор, наваливавший под Андрея,
играл весело, заразительно скалил сплошные, белые, как
чеснок, зубы и то и дело закатывался своим заразительным
смехом, и тогда казалось, что в нем смеется каждая его
черточка: его руки, голубые глаза, обтянутые холщовой ру-
бахой плечи и даже проступавший на голом подбород-
ке шрам. Панкрат играл молчаливо, толстыми пальца-
84
ми неловко заскребал со стола карты. В картах ему явно
везло, он обыгрывал всех, и куча баранок подле него
росла.
— Везет дьяволу! — зло, сворачивая папироску дро-
жащими, желтыми от махорки пальцами, говорил ему про-
игравший Андрей.
Скаля зубы, подмигивая на тянувшуюся через стол
Кулинку, поправлявшую в лампе огонь, Егор замечал:
— Ему девки ворожат.
— Отвяжись, черт косой, вон ряжку какую наел, скоро
в дверь не пролезешь! — притворно, замахиваясь на его
зубастое, смеющееся лицо, огрызалась Кулинка.
Карты сдавал проигравший Андрей. Он с трудом от-
дирал карты, то и дело плевал на костлявые, длинные
пальцы и, сдавши, прятал под стол руки. Зубастый Егор,
ходя под Андрея, наваливая, смеялся так, что в лампочке
над столом моргал огонек.
— Ишь его разбирает,— захлебываясь кашлем, от-
плевываясь, сердился Андрей.— Подожди, брат, насме-
ешься...
Мне очень нравился веселый Егор, и было жалко боль-
ного, кашлявшего Андрея. В душе я был на стороне
молодого и веселого Егора, заражавшего меня своим сме-
хом, весело шутившего над Андреем. Но покорившим мое
воображение был черный Панкрат. С почтительным чув-
ством удивления смотрел я на его курчавую, освещенную
лампой голову, на черные, медленно двигавшиеся над сто-
лом руки.
Андрей, живший на деревне у брата, к нам приходил
часто. Я знал: был Андрей когда-то в солдатах, потом жил
в Москве, в людях. Разору и болезни его много способство-
вала жена, тоже жившая в Москве, в кухарках, любившая
веселую городскую жизнь, в деревню приезжавшая редко
и щеголявшая в шелковых платьях, мужа презрительно
называвшая мужиком. Пить он стал с Москвы, после воен-
ной службы. Пил сперва жестоко, запойно, потом стал
мучиться невыносимо, стал кашлять кровью и после каж-
дой выпивки неделями пластом валялся в соломе, клялся
и зарекался не брать на язык капли, а вытерпев небольшой
срок, срывался, опять чернел.
На деревне жил Андрей у богатого старшего брата. Как
все чахоточные, твердо он верил в свое выздоровление,
ждал нечаянного богатства. Из желания выиграть садился
85
он за карты, всегда появлялся там, где заводилась игра.
Играя на деньги, бледнел он смертельной бледностью, то-
щею, трепетавшею рукою вытирал катившийся со лба пот.
А так и не выиграл он богатства, не дождался своего
счастья: выгнанный богачом братом, ушел скитаться; на-
шли его в шести верстах мертвым в мороз в кочках, запо-
рошенным снегом. На месте, где Андрей умер, по тогдаш-
нему обычаю поставили люди у самой дороги сосновый
крест.
Мужики
Оброська, сидевший у окна на скамейке и не прини-
мавший прямого участия в игре, хрипел чубуком маленькой
своей обсосанной трубки и, внимательно кося серыми глаз-
ками, следил за игроками, изредка вставляя свое словечко.
Был он невелик ростом, узок в плечах и сер. Серо было его
неподвижное, никогда не улыбавшееся лицо. Серы, цвета
печной золы, были редкие волосы, посконная, видневшаяся
под шубейкой рубаха; серы и неуследимы были его малень-
кие, хоронившиеся глазки. Не в лад с маленьким ростом,
непомерно велики и тяжелы были кисти его лежавших на
коленях иссиза-чугунных рук. В избе он сидел в шапке,
не двигаясь, изредка поднимая правую руку, и, к негодо-
ванию Кулинки, не выпуская насасывал вонявшую махор-
кой, пускавшую синий дым трубку.
— У, дьявол,— говорила Кулинка зло,— всю избу таба-
чищем провонял!..
И на сердившуюся Кулинку Оброська не обращал ни
малейшего внимания.
К нам в Кислово он приходил из соседней деревни, где
жил на краю, над речкой, в похинувшейся, по самое окошко
вросшей в землю избенке. Из всей деревни удивительна
была эта Оброськина избенка, с иззелена-бархатной, мхом
поросшею крышей, с единственным, заткнутым обрывком
старой овчины окошком. Нельзя было представить, что
живет в этой избенке, летует и зимует, спит и думает свои
думы живой человек. На деревне он был безземельным,
кормился чем приведет бог. И, как водится, за беспутство
деревня ненавидела Оброську; каждое лето бивали его му-
жики смертным боем, и он, в крови, облепленный мухами,
подолгу лежал у дороги в канаве; отлежавшись, приходил
на деревню — опять лез на рожон. Терпелив он был невы-
разимо, спокоен, как пень. Падай на землю небо, гори
деревня, погибай родной его сын — не выпустит Оброська
изо рта слюнявую свою трубку, пальцем не шевельнет.
Случалось, под хмельную руку приходил он на мель-
ницу, где на мешках сидели земельщики-мужнки, шумела
87
вода на колесе и в раскрытых воротах, перебирая красными
лапками, бочком, надуваясь, ходили сизые голуби. Там, на
потеху земелыцикам, за полбутылки продавал он кулаку-
мельнику свою бороду. Когда под смех мужиков отрезал
ему мельник бороду, по-прежнему был спокоен и невозму-
тим Оброська, точно и не над ним смеялись мужики.
Полною противоположностью Оброськи был черный
Панкрат. Был Панкрат высок ростом, широк в плечах, по-
мужицки жаден на всякую работу. На своем и чужом рабо-
тал он без устали, не покладая рук, ничего не оставлял
недоделанным. За летние месяцы он ссыхался от работы,
делался черней головешки. И, как бывает нередко, не везло
ему в жизни, одно за другим валились на него несчастья.
То умирала в самое горячее время жена, оставив малых
детей, то сгорал со всем хлебом овин, то — у одного из
всей деревни — падала ни с того ни с сего скотина. Не-
счастья свои Панкрат переносил мужественно, обстраивался
и вновь обзаводился хозяйством, потом неизбежно свали-
валась на Панкратову голову новая негаданная беда опять
приходилось начинать сызнова. Окончательно разорило
Панкрата последнее горе: в третий раз сгорел его двор,
погорели коровы и овечки. И опять, не упав духом, тянулся,
с черепка начинал новую жизнь Панкрат.
Особенно загадочным, внушавшим страх и таинствен-
ность казался мне Панкрат за то, что когда-то убил чело-
века. Человека Панкрат убил давно, на шахтах, по несча-
стной случайности. Я со страхом и трепетом смотрел на
черные Панкратовы руки. Самое же главное, что внушало
мне уважение к Панкрату,— сказочная Панкратова сила,
в которую веровал я непоколебимо. Верил я, что Панкрат
одним махом может побить целое войско и что по силам
Панкрату любой подвиг. Случалось, я забирался к нему
на печь, где он спал зимою, где душно пахло овчиной, слу-
шал Панкратовы рассказы. Я закрывал глаза, дрожа от
волнения, с почтительным трепетом чувствуя возле себя
лежавшего на спине, почесывавшегося белевшего в темноте
рубахой сказочного богатыря.
Кроме Оброськи и Панкрата, кроме зубастого пастуха
Васьки, хорошо запомнился мне наш кисловский мужик,
пьяница Аниська. Ходил он всегда пьяный, далеко было
слышно, как кричит истошным голосом, зовет жену свою
Катюху: «Ка-тюх!.. Ка-тюх!..»
88
Уважали Аниську деревенские собаки. Визжа от радо-
сти, виляя усеянными репьями кудластыми хвостами, кида-
лись они на грудь Аниське, лизали ему руки и лицо. И
Аниська разговаривал с ними, как с живыми людьми, жало-
вался, изливал свое горе.
Не страшились Аниськи и деревенские ребятишки. Тол-
пою ходили за ним по плотине, просили крикнуть:
— Анись, крикни!
Чтобы потешить ребят, Аниська останавливался, зади-
рал голову и, стуча кулаком в грудь, кричал:
— Ка-тюх!.. Ка-тюх!..
Сказывали, что в молодости был Аниська дельный и
благополучный мужик, что и не было умнее его на деревне,
что запил он и загулял после того, как сошлась с мельни-
ком, спрокудилась единственная его дочь. Пил он беспро-
сыпно, пропивал все; ворочаясь домой, бил окна и горшки
в печи. На наших глазах Аниська утонул. Раз, выпив и на-
кричавшись, поплыл через пруд. Смеявшиеся над ним ре-
бята видели с плотины, как стал на середине пруда нырять
Аниська, поднимать над водой руки. А никому не пришло
в голову, что Аниська тонет, что надо его спасать. Выта-
щили Аниську под вечер, часа через четыре. В облипшей
на костлявом теле рубахе, с набившейся во рту тиной лежал
он на берегу под олешником, а кругом толпился народ. Мне
было страшно подходить близко, я смотрел издалека, и
после долго боялись мы выходить по вечерам на пруд, где
все виднелось лежавшее на берегу Аниськино тело, чудился
знакомый голос:
— Ка-тюх!.. Ка-тюх!..
Ярмарка
Помню: ясный весенний день, на синем и знойном небе
неподвижно стоят пухлые белые облака. С утра парит, над
лесом, над соломенными крышами дрожит и зыблется на-
гретый воздух. Пара разномастных лошадок, Смольник и
Фурсик, вскидывая гривами, побрякивая кольцами на уз-
дечке, бойко мчит нас по усохшей, накатанной, покрытой
слоем пыли, вьющейся среди дозревающих ржей дороге.
Куда ни глянь, волнами ходит рожь, синим туманным коль-
цом замыкает поля дальний зубчатый лес; внизу, над ре-
кою, чернеют крыши соседней деревни. Впереди в обла-
ках пыли с грохотом скачут по накатанной дороге телеги.
В них, свесивши ноги, держа в руках вожжи, сидят мужики
в вышитых рубахах; бабы с разноцветных сарафанах и
лиловых повойниках с широкими лентами трясутся в теле-
гах, вытянув ноги. Белоголовые ребятишки торчат в теле-
гах грибами. Иногда, чтобы не дышать пылью, облаком
стоящей над дорогой, мы обгоняем трясущиеся, подскаки-
вающие телеги, иногда обгоняют нас. Пыль серым слоем
лежит на придорожной подъеденной мелкой траве. Едем
по ржи, уже дозревающей, медово-желтой, с синими звез-
дами васильков. Колосья качаются и, поникнув, висят не-
движимо. Мы догоняем празднично одетых девок и баб,
бойко ступающих босыми загорелыми, печатающими па
пыли ногами. Девки несут в руках башмаки, останавли-
ваются, смотрят,— на их загорелых лицах оживленно и ве-
село блестят молодые глаза. Слепни и мухи вьются над
лошадиными спинами, липнут на пропотевшее дно Панкра-
това картуза. Панкрат сидит бочком, расставив на передке
ноги, привычно покрикивает на лошадей, перегибаясь, кну-
товищем сбивает из-под прыгающей шлеи налипших оводов
и слепней.
Перед самым селом нужно вброд переезжать речку.
Коренник осторожно спускает по усыпанному каменьем,
разъезженному колесами косогору. В воде шуршат по ка-
меньям колеса, струится, обмывая шины, вода. Через
речку, подняв сарафаны, держа в зубах узелки с башма-
90
ками, переходят бабы, садятся на берегу обуваться. С об-
мытыми, блестящими шинами и мокрыми ступицами бойко
выезжаем на берег, по мягкой дорожке легко катимся
дальше. Ярко блестит на солнце, дугою уходит река, белеет
впереди колокольня, и, подчеркивая ее белизну, темнеет
позади церкви старинный городской парк. На скате под
церковью разливается море сарафанов, мужичьих голосов.
Чудесным показывается на зеленом, изумрудном лугу этот
живой пестрый ковер. Народу все больше; бабы и девки,
мужики в пиджаках и белых рубахах, белоголовые ребя-
тишки со свистульками-петушками; на распряженных, за-
стланных веретьем телегах, с поднятыми оглоблями, с жую-
щими овес лошадиными головами, сидят старики и бабы
с грудными детьми, едят, разложив баранки и сало. Груды
новых, облитых дегтем колес, разложенные на лугу гор-
шки, целые возы лык и корья; дальше — где гуще на-
роду — под колокольнею белеют над толпою верхи пала-
ток, густеет и шумит толпа, а над всем этим — высокое
небо, облака, и падают-вьются, стрелами в воздухе свищут
стрижи.
Медленно пробираясь в расступающейся толпе, подъез-
жаем к ограде, привязываем лошадей. Хорошо побежать
к палаткам, где стеною ходит и стоит толпа. На высоком
дощатом прилавке разложены картинки и книги: худой,
костлявый, с рыжею щетиной на подбородке мещанин-про-
давец перебирает заросшими рыжею шерстью руками, под-
совывает календари, песенники, книжки с заманчивыми
названиями. На краю, окруженная толпой зрителей, стоит
уставленная стеклянной посудой, зеркальцами, кусочками
мыла рулетка. Загорелый зубастый мещанин в картузе,
подмигивая бабам, кричит весело и задорно:
— Эй, красавицы, подходи!.. Беспроигрышная!.. Сама
катает, сама летает!.. Крути, молодой человек!
И я робко пускаю рулетку, мягко бегущее по гвозди-
кам гусиное перо, смотрю, не спуская глаз, и с волнением
беру из рук мещайина свой выигрыш — копеечное, с нари-
сованным цветком зеркальце, а мещанин уже кричит, под-
зывая других, завидующих моему счастью:
— А ну, катай-валяй, наваливайся!..
Смех и крики, шуршанье подсолнушков, раскусываемых
зубами, крик черта-бабы, звонко ругающей своего загуляв-
шего мужика, ржанье лошадей сливаются в один ярмароч-
ный гул и шум. Пахнет дегтем, навозом и кумачом. В полот-
91
няных палатках, бойко отмеривая аршином, щелкая ножни-
цами, с треском рвут, свертывают продавцы ситец, белый,
блестящий, пахнущий апрельскою свежестью коленкор.
Гроздья стеклянных бус, золотой позумент, красные, жел-
тые, голубые пущенные по ветру ленты; облитые сахаром
пряники, жамки, стручья, горы и предгорья сооблазни-
тельно пахнущих подрумяненных баранок; хомуты, лапти,
кожа; у телеги с брусками и косами гурьбою стоят мужики,
бьют потылицей о грядку, прислушиваясь к звону, пробуют
на язык бруски; внизу, на проезжей дороге, бойко торгует
кабак, выходят на крыльцо, засовывая в карманы бутылки,
мужики. На лугу за церковью стоят, торгуются, проважи-
вают лошадей барышники-цыгане. По ярмарке, в толпе,
взявшись за плечи, гуськом проходят нищие-слепцы. Они
останавливаются у ограды на солнечном припеке и, ощу-
пав костыльками землю, садятся. Страшны и черны их без-
глазые лица, их косматые, заросшие волосьем головы.
В обед негаданно собирается туча, гремит гром. Дождь
крупными каплями, поднимая пыль, стучит по прибитой,
усыпанной подсолнечной шелухою дороге, по головам и пле-
чам девок, бегущих с задранными на головы сарафанами
в парк под деревья. Синяя с огненными краями туча грозно
висит над колокольней- Ветер хлопает потемневшими вер-
хами палаток и балаганов, раздувает ленты. Пустеет, суети-
тся, разбегается потревоженная дождем и грозою ярмарка.
А все чаще и быстрее носятся над землею ласточки, громче
и страшнее гремит приближающийся гром. Вся ярмарка,
краснеясь сарафанами, стоит под деревьями. Но быстро,
как начался, проходит и кончается летний дождь. Яркая
радуга, упершись одним концом в реку, еще серо-молочную
от дождя, широким полотенцем раскидывается над ярмар-
кой, над колокольней. И опять, точно умывшись и повесе-
лев, собирается, оживленнее прежнего шумит народ, а над
обмытой, с катящимися мутными ручьями землею по-преж-
нему падают и свистят стрижи. И опять кричит, зазывает
повеселевший зубастый мещанин:
— А вот обмылись, помылись, подмолодились!.. Под-
ходи, девки, бабы, не жалей!.. Плохое разобрали, хорошее
осталось!.. Вот бокальчики, стаканчики, серебряные розан-
чики!.. Подходи, красавицы!..
Солнце косо светит из-за лиловой миновавшей тучи на
колокольню, на потемневшую, со следами босых ног и ко-
лес дорогу. Ярко зеленеет на лугу трава, маслянисто бле-
92
стят, роняя капли, листья старого дуба, и сладко пахнут
обмывшиеся молодые березы. С ярмарки начинают разъез-
жаться после обеда. Первая уезжает помещица Кужалиха.
Окруженная толпою, она садится в обмытый дождем, с опу-
щенным верхом экипаж, усаживает с собою востромордую
борзую собаку, и, громыхнув бубенцами, экипаж трогается
с места. «Э-эй!» — кричит на сторонящихся, разбегаю-
щихся баб и ребят, туго держа синие вожжи в обеих руках,
плечистый, в шапочке с павлиньими перьями, с желтыми,
выпущенными из плисовой безрукавки рукавами сердитый
кучер.
К вечеру больше пьяных, шумнее, азартнее за кабаком
и на распряженных телегах. Ниже груды колес и кадушек,
меньше остается на лугу горшков, и уже осипшим, другим
голосом покрикивает мещанин ч у рулетки. Помалу расхо-
дится и разъезжается шумная ярмарка, сереет от подсолнеч-
ной шелухи луг, много валяется теплого, дымящегося на-
воза. Еще шумят пьяные мужики, баба на возу унимает
раскричавшегося ребенка, а уж близится над селом вечер;
опустив головы, последними расходятся с ярмарки нищие-
слепцы.
Детство
Многое переменилось за эти годы, много утекло в море
воды, а мы, пережившие это время, стоим как бы на другом
берегу. И как в тот, дальний, смутно зыблющийся берег,
вглядываюсь в далекое свое детство, в тогдашнюю окружав-
шую меня жизнь. Много еще живет людей, переживших,
как и я, эти годы, живы пахнувшие хлебом, овчиной и избя-
ным дымом приятели мои Ваньки, Семки, Петьки, ходив-
шие со мною к нашему учителю Петру Ананьевичу в
школу, игравшие в рюхи и сучку; быть может, где-нибудь
жив и сам любимый наш учитель Ананьич, а уж трудно
узнать этих прошедших огни, трубы и чугунные повороты
Семок, Петек и Ванек. Переменилось, стало неузнаваемо
и прежнее Кислово. По-прежнему стоят, смотрятся в воду
широкие зеленые ветлы, выплывают в полдень на солнце,
недвижимо стоят красноперые голавли, по вечерам низко
носятся над рекою, задевая крылом и оставляя разбегаю-
щийся на воде кружочек, белогрудые ласточки; по-преж-
нему встает и заходит, играя и переливаясь, солнце. И по-
прежнему колосятся, волнами ходят за рекою поля, чер-
неют деревенские крыши, шумит на мельничном колесе
вода и стучат, отбивая косы, за деревней молотки, грохо-
чет по мосту телега, в которой, свесивши с грядки ноги, си-
дит рыжий, в нахлобученном картузе, мужик. Еще стоит
наш кисловский домик, а уж давным-давно нет Ивана Ни-
китича, в земле лежит мой отец, рассказывавший мне о
чудесном сказочном плотике, и ничего не знаю и не узнал
я о кучерявом и черном богатыре Панкрате, рассказывав-
шем мне на печи страшные сказки. Уж больше не водят
деревенские молодухи и девки на горе хороводов, редко-
редко покажется на улице сарафан, и редко сыграют вве-
черу старинную протяжную песню. Во многом переменилась
самая местность: исчез, точно и не было, кудрявый, зеле-
ный деревенский лесок, а на том месте, где стояла при боль-
шаке волость и каталась по большаку барыня Кужалиха,
уж идет, движется новая, ничем не похожая на старинную
жизнь.
94
Мне нечего жалеть из этого прошлого. Жалко лишь
тетеревиных выводков, деревенских песен и сарафанов,
жалко некогда наполнявшего меня детского чувства радости
и любви, которого никакими силами невозможно теперь
вернуть. А многое невесело мне вспоминать...
Вот на заросшей зелено-черным олешником-подседом
полянке, за кабаком, начинают драку фурсовские и бур-
макинские мужики, косяком ходит, скрипит зубами,
быком ревет рябой мужик Николай, воробьями рассыпа-
ются в стороны, визжат ребята и плачут бабы. Изда-
ли похоже, что играют мужики в жмурки. Яркое светит
солнце, свистят и купаются в синем прозрачном небе
стрижи, и странно смотреть на бегающих с кольями
в руках по изумрудному блестящему лугу дерущихся му-
жиков.
Вот, спускаясь от деревенской школы, катит по белой
пыльной дороге, мягко покачиваясь на рессорах, побряки-
вая упряжью, запряженный в дышло парой лоснящихся,
высоко вскидывающих ноги, екающих селезенками гнедых
рысаков, нарядный шарабан на высоких желтых колесах.
В шарабане, держа новые вожжи, сидит в белом кителе и
голубой гвардейской фуражке, с болезненной синевой под
глазами высокий^ худой офицер; барыня в кремовом платье
и кружевной шляпе, с прилипшим к щеке трепещущим шар-
фом, сидит затянуто и прямо. Они быстро прокатывают,
шурша колесами по песку, и, как привидение пронесясь ми-
мо стоящих на мосту, разевающих рты мужиков, начинают
медленно подниматься на размытый, краснеющий глиной,
усыпанный каменьями косогор. Впереди, часто огляды-
ваясь, быстро мелькая пятками, бегут деревенские ребя-
тишки. Барыня белой рукой бросает конфеты, и, как во-
робьи, ребятишки кидаются поднимать, а из открытого
окошка ближней избенки высовывается старушечья, в по-
войнике, голова, грозит ребятам пальцем. Навстречу ла-
кированной коляске едет на дрожках волостное начальство:
писарь и старшина. Оно почтительно сворачивает в рожь
и, поклонясь низко, трясется дальше на дребезжащих дрож-
ках, поставив на передок ноги в смазанных, запыленных
добела сапогах. У старшины широкая с проседью борода,
висят из-под пиджака концы плетеного пояска. Начальство
останавливает у волости лошадь и, замотав вожжи, нето-
ропливо слезает, поднимается на крыльцо, где сидят, дожи-
даются просители-мужики, скрывается за дверью. Му-
95
жики, подмигивая, идут следом, за перегородку с приби-
тыми, засиженными мухами портретами царей и цариц, и
уж бежит, отстукивая пятками, волостной сторожок Петька
в кабак за водкой.
Вот в августовский тихий и прозрачный вечер с газетой
в руках выходит на мельничную плотину наш деревенский
ученый и грамотей, фельдшер Трофимыч. Он стоит долго
на деревянном, с пляшущими мостовинами мосту и, набивая
табаком нос, важно сбочив лохматую голову, любуется на
перегорающую, отразившуюся в зеркальной поверхности
зарю, на садящееся за лес, переливающее жаром солнце,
и, сопя, вещает сосредоточенно и учено:
— Сие есть великолепное явление природы: горизонт
с атмосферой сошелся...
Нет, приятнее и веселее мне вспоминать и описывать
совсем другое...
На зеленом, освещенном высоким июньским солнцем,
усыпанном подсолнечной шелухою, утоптанном полсапож-
ками широком лугу водят хоровод бабы. Там и там, в гус-
тых ольховых кустах над рекой, под мельницей, мелькают
яркие сарафаны, кучками толкутся ребята. На лужку, подле
лавки с открытыми настежь дверями, вертится карусель,
играет шарманка, глухо ухает бубен. Можно, заплативши
копейку пучеглазому карусельщику, сесть на деревянного,
выкрашенного облезлой краской, покачивающегося коня.
Карусельщик звонит в колокол, и карусель двигается, спе-
рва медленно, потом быстрее и быстрее. Ветер задувает в
лицо, шевелит за спиной рубашку, и все быстрее проно-
сятся мимо, сливаясь в одну розово-белую полосу, лица и
бабьи сарафаны, мелькает в толпе высокая фигура отца.
Я крепко сижу на деревянном коне, держась за железный
прут, жмуря глаза от мелькающего розово-белого круга.
Карусель вертится, пока не раздастся звонок, и медленно
останавливается. Не спеша слезаешь с коня, чувствуя, как
еще ходит и кружится под ногами земля и куда-то соска-
льзывает, проваливается в толпе смеющееся лицо отца.
Улыбаешься и сам, а на коней уже влезают другие,
усаживаются розовые и голубые девки с узелками в
крепких, с оловянными колечками на загорелых пальцах,
руках...
96
Хоровод стоит на лугу широким цветистым кругом.
Можно пробраться вперед, протолкавшись среди пахнущих
кумачом и солнцем девок и баб. В словах хороводной, выпе-
ваемой бабьими звонкими голосами песни, можно различить
отдельные слова:
Как по морю, морю синему,
По синему да по Хвалынскому,
Плыла лебедь с лебедятами,
Со малыми со детятами...
По просторному кругу парами ходят девки и парни,
по песне останавливаются друг против дружки, машут плат-
ками и идут дальше. В конце песни парни снимают фура-
жки, троекратно, крест-накрест, целуются с девками,
а девки и молодухи, вытирая платочком губы, смотря в
землю, быстро расходятся в круг по местам. Солнце
светит жарко, вывърачивая наизнанку листья, дует с полей
легкий летний ветер; на пруду на солнце ярко блестит
и рябит вода, плавают белые лилии и желтые кув-
шинки. Девки Их молодухи бегают на берег пить; подо-
брав сарафаны, становятся на колени, черпают воду
горстями.
Вместе с ребятами я толкаюсь между пахнущих кумачом
и чем-то солнечным и здоровым, щелкающих подсолнушки
девок и молодух, любуясь на кучерявого, в лаковых голе-
нищах, в синем франтовском картузе на кудрях шахтера и
гармониста Кузьку, на пляшущих в кружке подле лавки,
помахивающих носовыми платками, вытирающих запотелые
лбы девок и ребят.
Ввечеру, побросав всё, все бегут куда-то по обоим бере-
гам реки, и далеко видно, как розовыми и голубыми комоч-
ками катятся по берегу девки и бабы. И сам собой бежит
по людям слух, что под берегом у Семи Дубков утонул,
купаясь, гармонист Кузька. Там, под темно-зелеными, куд-
рявыми, тесно сросшимися дубками, на крутом берегу, ле-
жит гармонь и синяя фуражка. Высокий голый мужик со
свисшими на глаза мокрыми волосами, отдуваясь, ныряет
под дубками. Выныривая из воды, он сморкается, фыркает
и, как конь, трясет головой. Народ стоит на берегу молча,
девки и бабы останавливаются подальше. Вот показывается
над водой безжизненно повисшая, с распустившимися мок-
рыми кудрями голова Кузьки, его скользкое бледно-воско-
вое тело. Его выносят, кладут на берег, потом долго качают,
4 И. Cotслов-Микитов
97
высоко подбрасывая на руках. А все напрасно — и рядом
с гармонью и франтовским картузом, с кучкой сложенным
пиджаком, прикрытый рогожкой, он остается лежать всю
ночь.
Народ расходится понемногу, и опять слышны песни,
глухо, как выпь на болоте, ухает бубен. И всю ночь непо-
движно лежит под рогожкой Кузька; сидят, расставив ко-
лени, караульщики, и огонь освещает, колышет над ними
низкие, выступающие из темноты ветви дубков.
На теплой земле

На теплой земле
Вижу себя на берегу реки. Летнее солнце плывет над
полями, над наезженной пыльной дорогой. Безмерный,
сверкающий, пахучий окружает меня мир. Я как бы погру-
жаюсь, ухожу в голубую, бездонную глубину этого счаст-
ливого, сверкающего мира.
Я лежу в зеленой траве, вдыхаю влажный запах земли
и растений. Вижу, как по коленчатым стеблям высоких тра-
винок неторопливо движутся насекомые. Белые, золотые,
синие качаются над головой цветы. В высоком летнем небе
повисло пушистое белое облако. Я прищуриваю глаза. И
мне кажется, что плывет по небу сказочное белое чудовище
на золоченых распахнувшихся крыльях. Высоко-высоко
в небе парит ястреб-канюк. Что видит он с небесной голубой
высоты? Быть может, запавшим в зеленой меже белоголо-
вым зайчонком видится ему маленький мальчик с выгорев-
шей на солнце открытою головою?
Бывалого человека, меня и теперь радостно волнуют,
неудержимо притягивают обширные просторы родной рус-
ской природы. Быть может, поэтому так страстно увлекался
и увлекаюсь охотой. В охоте, в давнишних морских скита-
ниях, в лесных поэтических ночлегах оживал во мне свет-
ловолосый мечтательный мальчик с непокрытою, выгорев-
шей на солнце головою.
Люди, не порывающие связь с природой, не могут по-
чувствовать себя вполне одинокими. Как в мечтательном
детстве, по-прежнему раскрыт перед ними прекрасный сол-
нечный мир. Все чисто, радостно и привольно в ослепи-
тельном этом мире! И, как в далекие дни детства, над го-
ловою усталого путника, прилегшего отдохнуть после уто-
мительного похода, колышутся белые и золотые цветы, а
высоко в небе кружит, высматривая добычу, ястреб-канюк.
Отлежавшись в пахучей траве, налюбовавшись золоти
стыми летними облаками, недвижно застывшими в небес-
ном океане, с новым приливом сил поднимаюсь с теплой
родимой земли, чтобы продолжать свой путь среди цвету-
щего любимого мира...
101
л * *
Из глубины памяти, освещающей события первых лет
жизни, слышу голос, напевающий слова сказки. Ритм и
печаль сказки потрясает меня. Сколько поколений русских
детей слушали этот старинный напев? В древней народной
сказке — такая печаль, обреченность судьбе, что замирает
от жалости сердце. И с остановившимся сердцем я слушал
слова:
А-аленушка,
Сестрица моя...
Я не помню, самому ли доводилось мне слушать от деда
старинную печальную сказку, или это о своем детстве рас-
сказывала мне мать. Я вижу лицо деда, седую его медовую
бороду, слышу глухой дедов голос:
Огни го-орят горючие,
Котлы ки-пят кипучие,
Ножи то-о-чат булатные...
С потрясающей очевидностью представил я себе огром-
ные закопченные, черные котлы, над которыми в кровавом
отблеске костров двигались разбойники с отточенными но-
жами в волосатых руках. Судьба сестрицы Аленушки и
братца Иванушки потрясла меня, предчувствия разлуки,
утрат, неотвратимых бедствий вселялись в душу. И я пла-
кал горючими слезами, как сам братец Иванушка, потеряв-
ший любимую свою сестрицу. Даже теперь, седого, на-
сквозь просмоленного жизнью человека, до слез волнуют
меня отдаленнейшие воспоминания, возвращающие меня
к таинственным истокам моей судьбы:
Ах, братец мой Иванушка!
Тяжел камень ко дну тянет,
Шелкова трава ноги спутала,
Желты пески на грудь легли...
Но и от этих тяжелых, мучительных представлений не-
изменно спасали меня природа, свет яркого солнца, родное
тепло земли...
* * *
Как и когда родилась моя страсть к путешествиям, лю-
бовь к природе, к своей земле?
В голубые, ясные дни детства мною владела мечта о да-
леких скитаниях, о счастливых сказочных странах. На
102
крыльях воображения уносился я далеко над землею^ Подо
мной проплывали снежные горы, голубые моря и леса, се-
ребряные реки и озера. Птицы, их радостная свобода, ма-
нили меня. С особенным чувством смотрел я на пролетав-
ших журавлей. Недаром весною, в дни пролета птиц, с осо-
бенной силой тянуло меня странствовать. Весною — уже
взрослым — обычно отправлялся я в самые далекие и удач-
ные путешествия.
Еще в годы раннего детства хранил я тайную уверен-
ность увидеть и обойти мир. С величайшим увлечением
отдавался чтению книг, в которых описывались похожде-
ния отважных охотников-следопытов. Воображение с не-
обычайною силою переносило меня в далекие страны. За-
крыв глаза, я предавался страстным мечтаниям. И я уже
видел себя путешественником, искателем приключений.
В этих мечтах не было ничего «житейского». Я мог думать
об открытии неведомых земель, о грудах золота и алмазов,
описываемых в фантастических романах. Страсти к наживе
и богатству у меня никогда не было, даже в детских меч-
тах. Я мечтал о будущих путешествиях, беспечно и весело
пролетая над расстилавшейся подо мною любимой землею...
Одною из первых книг, некогда покорявших мое вооб-
ражение и отнимавших у меня много ночей (прочитанное
я переживал с такою силой, что не мог иногда спать), была
дешевая лубочная книжка о рыцаре Гуаке. Кто и когда
принес мне эту книжку в облупленном переплете? Я помню
запах страниц, старинный шрифт со странными буквами,
на первых порах мешавший мне бегло читать (даже самый
старинный шрифт производил на меня особое впечатление).
Таинственность и волшебные 'превращения, описанные в
этой, наверное, очень плохой книжке, несказанно меня увле-
кали. К чтению баснословных приключений я приступил
с трепетом. Помню, я прятался от людей, скрывался в. од-
ному мне известных уголках.
Описанные в книге подвиги и приключения волновали
меня необычайно. Отрываясь от книги, я как бы своими
глазами видел стальные доспехи, сверкающие шлемы, мечи.
Вызванные воображением видения обступали меня. Дейст-
вительность мешалась подчас со сновидениями. Во сне я
видел описанных в книге рыцарей, страшных чудовищ,
сражался с ними и побеждал.
Трудно представить теперь чудесную игру воображе-
ния, которая владела нами в детстве. Коня с мочальною
103
гривой представляли мы живым, горячим скакуном-ино-
ходцем. Пламя и дым вырываются из ноздрей коня, с сереб-
ряных удил падает клочьями пена. Выструганный из лу-
чины меч был настоящий рыцарский меч-кладенец. С несо-
крушимою силою поражал я несметную вражескую рать.
Под ударами игрушечного меча слетали с высокой разрос-
шейся крапивы пушистые вражеские головы. Вражеская
несметная рать лежала поверженной. Вложив «окровавлен-
ный» меч в ножны, через поле битвы я гордо возвращался
в заветный свой уголок.
Немногие из нас, взрослых, сохранили эту чудесную
способность преображаться. Редки и счастливы посещаю-
щие нас мгновения, когда мы опять можем почувствовать
себя детьми. В дальних скитаниях при встрече с любез-
ными сердцу людьми переживаю я прежнее счастье, по-
прежнему крепко и радостно бьется мое сердце.
* * *
Скромная природа тех мест, где я провел первые годы
моей сознательной жизни, не блистала пышною красотою.
Здесь не было величественных гор и скал, окруженных об-
лаками; эффектных, соблазнительных для художников, по-
трясающих панорам. Это был обычный русский простор:
поля, леса, деревни с соломенными и деревянными кров-
лями, поросшими бархатным мохом, с тусклыми маленькими
оконцами, из которых выглядывали бледные лица людей.
Едешь, едешь, бывало, десятки верст, и как бы не изме-
няется, почти не движется окружающий вас пейзаж. Видишь
кольцо леса, дальнюю церковку, поля, исполосованные
жалкими нивами, на которых копошится деревенский люд.
Вот женщина поднимается, рукавом холщовой рубахи выти-
рает с лица пот. На ее изможденном загорелом лице
светятся глаза. В голой, обожженной солнцем руке она
держит серп...
Я вижу родные поля, лес, пыльный, извивно бегущий в
полях проселок. Столб легкой пыли стоит над дорогой.
В синем и знойном небе ничто не колеблется. Как бы под-
черкивая застывшую неподвижность июльского дня, поют-
заливаются полевые кузнечики. Их тонкий оглушительный
звон непрерывно преследует путника, тихо бредущего вдоль
наезженной, пыльной дороги...
104
Hq чудесным, полным бурной радостной жизни казался
мне этот знакомый и родной мир. Чудесной казалась ма-
ленькая речка Гордота, с зелеными, заросшими берегами,
лес, поля, березовые кудрявые перелески. Один, босиком,
я бродил по лесным закрайкам, поросшим иван-да-марьей,
с деревенскими ребятишками ловил в реке раков, а синие
и стеклянно-прозрачные светлые стрекозы доверчиво са-
дились на наши открытые беловолосые головы. Здесь, в
лесном краю, родилась моя любовь к живой, радостной при-
роде, к родной земле. Каждый заветный уголок в лесу,
в густом зеленом кустарнике, в пахучей высокой траве пол-
нился жизнью. Я любил хорониться в высокой дозреваю-
щей ржи, в пахучей зеленой конопле, качавшей над го-
ловою пушистые свои метелки. Спрятавшись в траве и
цветах, я чувствовал себя счастливым. Я помню тепло
нагретой солнцем земли, аромат окружавших меня цветов.
Краски, запахи, звуки наполняли насущный чувствен-
ный мир...
То, что я видел и ощущал днем, наполняло и ночные
мои сновидения. В первых детских снах (я и теперь нередко
возвращаюсь во сне к отдаленнейшим моим детским виде-
ниям) видел я окружавшую меня природу. Ярки, чисты,
прозрачны были эти далекие сны.
Близость к природе и одиночество сделали меня мечта-
телем-фантазером. Забившись в кусты, я жил воображе-
нием. И каждое растение, каждый знакомый предмет наде-
лял особенным содержанием, глубоким смыслом.
Смерть — слепое и страшное значение этого слова еще
не волновало меня. Спокойно смотрел я на падавшие под
топорами стволы кудрявых, веселых деревьев, на смер-
тельно вздрагивавшие, покрытые листвою, распластавшие-
ся по земле ветви. Отец рано стал брать меня на охоту.
После выстрела с любопытством брал я в руки еще трепе-
тавших, судорожно бившихся птиц. Детскому возрасту не-
свойственны мысли о кратковременности и бренности на-
шей жизни.
Я радостно жил, двигался в окружавшем меня солнеч-
ном, радостном мире, был сам частицею этого счастливого
мира. Казалось, никто не мог нарушить окружавших меня
покоя и красоты. Но уже и тогда наше деревенское кладбище
с покосившимися маленькими крестами и могильными хол-
миками, поросшими травою, казалось нам страшным ме-
стом. Никто — даже самые отчаянные из деревенских ре-
105
бят — не осмеливался пройти туда ночью. Причиною
страха, быть может, были слышанные сказки о мертвецах
и чудовищных вурдалаках...
Впервые я увидел покойника в чужом доме, на родине
матери. Был знойный и ясный августовский спасов день.
Над полями и улицей плыла паутина, пахло яблоками и
медом.
Мать ввела меня в низкую комнату с цветами и кружев-
ными занавесками на маленьких окнах». В сенях, у открытых
дверей, толпился народ. Люди расступились (покойница
была дальней родственницей матери), пропустили нас в
комнату, где пахло ладаном и цветами-, плавал синий дым.
На столе, под божницей, освещенная лучами пробившегося
в окно солнца, лежала покойница. Меня поразило ее вос-
ково-прозрачное, четкое лицог восково'-прозрачные, сложен-
ные на груди неподвижные руки. По лицу, по закрытым
ввалившимся векам и ресницам покойницы спокойно раз-
гуливали мухи. Эти маленькие черные мухи и испугали меня
больше всего. Помнится, я заплакал, схватил за руку мать.
Взглянув на мое лицо, мать вывела меня из комнаты с за-
навесками и цветами. И как обрадовался я тогда солнцу,
людям, жаворонкам, пыли, вившейся над дорогой, знако-
мому свисту стрижей...
л л л
Когда рассказываю о жизни и судьбе мальчика с от-
крытою светловолосою головою, образ этот сливается
с представлением о моей родине и природе. Судьба маль-
чика была необычайна. Раннее одиночество научило меня
слышать и видеть лучше других. В первых детских скита*
ниях я научился фантазировать, пылко мечтать. Как пер-
вобытный дикарь, окружавшую меня природу я населял
живыми сказочными существами. Оставшись в лесу один,
случалось, я оглядывался, чтобы застать вымышленный
мною невидимый мир. В детстве я жил сказочным вымыс-
лом, снами, подчас подменявшими действительную, обыч-
ную жизнь.
Отец-охотник рано научил меня стрелять. Из своего
маленького ружья почти без промаха я срезал на лету
птиц. От отца перешло ко мне поэтическое чувство при-
роды. Отец любил лес особенной, бодрой любовью охот-
ника. До старческого возраста сохранил он в себе, несмот-
ря на недуги, юношескую бодрость духа, неизменное свое
106
добродушие. Обидеть или оскорбить человека казалось для
него подлинным несчастьем. Выпив, бывало, за обедом при-
вычную рюмочку, взглянув на мать, он застенчиво улы-
бался. Меня он любил страстно, беззаветной горячей лю-
бовью отплачивал я отцу.
В детстве я жил под обаянием любви к отцу. От него
слышал увлекательные сказки о плотике, уносившем нас
в далекие чудесные страны. Эти давние сказки отца, быть
может, заронили в меня первую искру страсти к скитаниям.
Помню доброе лицо, большие теплые руки отца. В этих
сильных руках тяжелое охотничье ружье казалось мне ле-
гоньким перышком. Помню, как после долгих и настойчи-
вых просьб первый раз набивал он для меня настоящие
охотничьи патроны. На широкую ладонь он высыпал кучку
пороха — половинный маленький заряд. Мы вышли в лес,
в загородь. Я сам нес заряженное ружье. Мы долго искали
и выглядывали подходящую дичь. В этот особенный день,
казалось, попрятались все дятлы и трясогузки. Отец хотел
найти выводок рябчиков. На нижних ветках молодой сосны,
попискивая, прыгали черноголовые шустрые синички.
— Вот твоя дичь! — шутливо сказал отец.— Целься
хорошенько, да не закрывай глаза...
Я выцедил пухлую синичку, сидевшую на суком сучке.
Грянул выстрел, ружье толкнуло в плечо. Пополз синий
дым, запахло порохом. Мертвая синичка повисла в разви-
лине сучка.
С диким восторгом кинулся я к моей первой добыче.
Я чувствовал себя героем. Маленькая птичка серым лег-
ким комочком лежала в моей руке. Мне было немного жал-
ко маленькую, напрасно застреленную птичку.
На охотничьем веку многое множество перестрелял
я птиц и зверей, но эта маленькая пушистая синичка, моя
первая охотничья добыча, осталась в памяти на всю жизнь.
Со всею четкостью помню сентябрьский день, прыгающую
по ветвям синичку и свой первый выстрел...
л л л
По крепко накатанной, обмытой теплым дождем лесной
мягкой дороге бесшумно катятся дрожки. Подобрав ноги,
я сижу за спиною отца. Рядом, блестя обмытою железною
шиной, весело вертится колесо.
В лесу тишина, после дождя сильно пахнет грибами.
На ходу под ветвями деревьев я вижу красные зонтики
/107
мухоморов, бледные шляпки мокрых груздей, растущих
у самой дороги.
Темной стеною высится лес. Неслышно катятся дрожки,
разбрызгивая воду, скопившуюся в колеях и канавах.
— Приехали! — говорит отец, придерживая лошадь.
Первым соскакиваю с дрожек. Чернобородый, узкий в
плечах и груди, встречает нас лесник Зюня. На открытой
его голове ветер пошевеливает густые с проседью пряди
волос.
Пьем чай с медом за большим новым столом, накрытым
чистой холщовой скатертью. В лесной сторожке светло,
пахнет смолою, вынутым из печи горячим хлебом. Необык-
новенно вкусным кажется мне этот черный хлеб, густо на-
мазанный липовым медом.
После чая и деловых разговоров отец направляется
в лес на охоту. Ах, как памятны эти первые охотничьи
походы! Мы идем лесной вырубкой, узкой тропою, зарос-
шей малинником и медуницей. Здесь пахнет малиной, тра-
вой и цветами.
Глухариные выводки любят такие заросшие места. Как
бы оправдывая охотничьи ожидания, хлопая мощными
крыльями, из-под ног тяжело срываются огромные птицы,
одна за другою. Отец стреляет, и, перевернувшись, роняя
перья, птица грузно падает. Раздвигая упругие стебли иван-
чая, покрытые пышными цветами, я подбегаю, вижу упав-
шую тяжелую птицу, бьющую по земле крылами. Ни ма-
лейшей жалости не испытываю я, поднимая огромную, еще
живую, трепещущую птицу...
л ж
Уж много лет не бывал я на своей родине, и каждое
новое посещение наполняет мое сердце радостью и печалью.
Я вижу новую, преображенную страну. Богатыми урожая-
ми колышутся поля. С первого взгляда не узнаю берегов
реки. Разрослась, одряхлела, частью вырублена, неузна-
ваемо изменилась знакомая роща. Только одно старое де-
рево стоит еще нетрожно. Я узнаю раскидистую, кудрявую
его вершину. Сколько раз забирался я в тень ее листвы!
Здесь, на ветвях дерева, я чувствовал себя невидимкой.
И, нс страшась меня, близко садились, громко распевали
лесные маленькие птички...
Ступая босыми загорелыми ногами, я крался по луго-
вым стежкам, ловил рыбу в реке. И я опять наклоняюсь
108
над водою, отражающей высокое летнее небо. Все так же
бежит, журча на камнях, знакомый ручей. Стелются по дну,
колышутся зеленые бороды водорослей. Маленькая рыб-
ка — как и тогда — серебряной стрелкой скользнула по
дну и пропала...
Я умываюсь в ручье и в зеркале воды вижу седую
голову, свое отразившееся лицо. Капли прозрачной воды
стекают с рук. Играя цветистыми зайчиками, струится по
каменистому дну ручей. И вдруг, как живой, возникает
в моем воспоминании задумчивый мальчик с выгоревшей
на солнце светловолосой головою. Засучив порточки, бро-
дил он здесь по ручью. Над его головою останавливались,
замирали в воздухе, трепеща крыльями, бархатно-синие
стрекозы...
Видения далекого детства посещают меня. Лежа на бе-
регу ручья, я смотрю в небо, где над колеблемыми ветром
ветвями раскрывается глубокий, бескрайний простор. Бе-
лые пушистые облака плывут в небе. Такие же белые золо-
тистые облака плыли и тогда. Так же шумела листва на
деревьях, а в глубине голубого неба, распластав крылья,
плыл ястреб-канюк. Быть может, на берегу ручья он и те-
перь видит усталого путника, прилегшего отдохнуть в зеле-
ной тени деревьев.
Пыль
I
Попутчики нагнали Алмазова во ржах на выгоне, ухо-
дящем вниз, к реке. Над обожженной солнцем дорогою,
над широким полем, над деревенскими крышами, горевши-
ми под солнцем, сизая проносилась пыль. Теплый ветер
проходил по нивам, как по морю, и гнал по хлебам зеленые
волны. Во ржах по межам вперебивку, захлебываясь, били
перепела. Синими звездами качались васильки.
Попутчиков было двое, шли они обочиной накатанной
дороги, ступая по теплой пыли и бодро потряхивая порт-
ками на босых, залубенелых от навоза и солнца ногах. За
их спинами висели стянутые лыком плетеные кошели и
пыльные онучи. Поровнявшись с Алмазовым, они убавили
шагу, поздоровались, и чернобородый, похожий на цыгана
мужик, внимательно всмотревшись черными веселыми глаз-
ками, сказал:
— Далеко, товарищ, идешь?
Алмазов назвал село.
— И мы туда,— весело ответил мужик.— А ты не ба-
рин ли будешь какушинский? Гляжу я на тебе, будто ви-
дались, а где — не упомню.
— Я сын Антон Петровича — может, знали? — сказал
Алмазов.
— Как не знать, как не знать,— подхватил другой, не-
великий ростом, седоватый, в старом, выгоревшем картузе,
напяленном на сухие старческие уши.— Очень даже пом-
ним Антон Петровича. А я у вашего папеньки частенько
бывал, на работу хаживал. Как не знать... Что ж, теперь
родные места проведать идешь?
— Хочу поглядеть,— ответил Алмазов.
— Погляди, погляди,— сказал мужик,— только смот-
реть-то, брат, не на что, всей гнездышко по сучкам разво-
локли, пожалуй, и не признаешь.
Пошли рядом: бывший барин и мужики. Черный шел
споро, босыми ногами поднимая пыль, подхватываемую
ветром. Старик все забегал вперед и перекатывал плечи,
оттянутые кошелем.
110
— А я гляжу, гляжу,— с удовольствием говорил он,
заглядывая в лицо Алмазова,— по походке алмазовский,
а личность вроде не тая. Я тебе еще во-от каким знавал,
на своей ладони тебе носил, и был ты чуть поболе воробья.
О ту пору мы к твоему папеньке приходили канавы рыть
на лугах, а ты, бывалча, все в речке сидишь под мельницей,
порточки эасучимши. Бывало, идем мимо, а ты из речки
решетом трясешь: гляди, мол, вот она, рыба!
Мужики засмеялись.
— А теперь ты, братец, совсем скис, нипочем тебе не
признать... Как живешь-то? — продолжал мужик.
— Живу,— ответил Алмазов.
Мужики переглянулись: так не соответствовала вся ви-
димость барина этому слову — был он худ, длинен, измят.
Городская обтрепанная одежонка висела на нем, как на го-
лом колу, соломенная шляпа съехала на затылок, обнажив
немужицкое, нездорово загоревшее лицо с детским ртом и
испуганными глазами. На шляпе, на длинных ресницах, на
небритой русой бороде густым налетом лежала серая пыль.
— Так, так,— сказал черный,— вот оно какая дело. Не
чаял небось пешечком пыль-то клубить?
Шли полями по скату. Внизу лентой свивалась река.
За рекой полого поднимался противоположный скат, и было
видно, как по нему, по хлебам, ходили такие же волны,
точно невидимая рука гладила зеленый бархат. Над поля-
ми, над рекой, над зелеными волнами высоко в небе висели
пуховые белые облака, казалось, неподвижно. В том, как
зеленели вокруг хлеба и высоко в небе стоял над полями
ястреб-канюк, была такая полная, вечная тишина, что Ал-
мазову стало казаться, что ничего не изменялось. По-преж-
нему по канаве душно цвела медуница, а внизу, над ручьем,
горела куриная слепота. А на том берегу, за деревней, где
раньше лежала алмазовская усадьба, сквозили мужичьи
поля и бесконечно ходили зеленые волны.
— Запахали землицу,— догадываясь о мыслях Алмазо-
ва, сказал черный мужик.
— Тебе-то небось жалко,— с сочувствием спросил ста-
рик,— от сладкого к горькому привыкать? Эх,— вздохнул
он, не то жалея, не то радуясь,— так-то всякому человеку
своя черта. Твой папенька, бывало, катит со станции —
пыль столбом, а ты вот не хуже нашенского пятки бьешь.
Деревня, в которую входили мужики, по видимости ни-
чем не разнилась от той, что с детства запомнил Алмазов.
111
По-прежнему солнце освещало неширокую улицу, покры-
тую подсохшей, крепко убитой грязью. Два ряда изб уныло
глядели маленькими окнами друг на дружку. По-прежнему,
осевши на все четыре угла, доживала свой век хатенка бес-
путного деревенского пастуха и бобыля Ореха, горького
пьяницы. Нового было в деревне — белевшие свежим дере-
вом дома-пятистенки, ладно крытые под щепу, с пустыми
окнами и ненавешенными дверями.
— Заходи, заходи,— весело сказал Алмазову черный
мужик, останавливаясь у новой избы,— заходи, гостем
будешь.
Алмазов вошел в сени, пахнувшие струганым деревом
и дегтем, и прошел за хозяином через нежилую половину,
где на дубовых спицах висела смазанная дегтем сбруя.
В избе было жарко и светло, гудели над столом мухи. На
печи, спустив тощие ноги, сидела старуха — одна в избе —
и большим кленовым гребнем вычесывала голову. Войдя в
избу, мужик скинул кошелку и бросил в угол.
— Чей такой? — спросила старуха, вглядываясь в Ал-
мазова.
Не спеша мужик снял шапку и повесил над дверью,
не спеша ответил:
— Гостя привел — Антон Петровича сынок.
— Ух и худущ,— сказала старуха, старчески зоркими
глазами разглядывая гостя.— Аль голодом сидел?
— А ты не чеши язык! — строго сказал черный.
Он снял с полки большой позеленелый самовар, пере-
вернул над лоханкою, вытряс золу и, стоя с пучком полы-
хающей лучины в руках, сбочив голову, говорил:
— Теперь время рабочая — межень, всеё семейство в
лугах, одна старуха дома. А мы вот который день пона-
прасну лапти бьем — все насчет землицы. Вашей земли-
цы,— добавил он.— Ты уж не гневайся. Землица-то тебе
все едино теперь не нужна.
Алмазов кивнул утвердительно.
Все в черном мужике было ладно, пригнано, крепко,
как в хорошо срубленной избе. И делал он свое дело споро,
ладно и весело, точно играя. Лад и хозяйская крепость при-
мечались во всем: лес на избе был ровный, прямой, щитно
пригнанный, подоконники дубовые, толстые, стол новый,
прочный, печь, занимавшая пол-избы,— велика и плечиста.
Даже закипавший перед печью самовар был коренаст,
устойчив и так же черен.
112
Алмазов сидел у окна на скамейке. Мягкие его бело-
курые волосы были мокры и примяты, лицо бледно. Он
с любопытством поглядывал на черного мужика, возивше-
гося около самовара, и барабанил по столу тонкими паль-
цами. За его спиной на новой, еще не давшей трещин стене
с выступившими слезинками смолы висели старинные фо-
тографии без рамок: господа в широких светлых брюках,
со взбитыми густыми прическами — может статься, предки
Алмазова, извлеченные из господского альбома и вывешен-
ные на мужицкую стену для утехи.
— Ты мене-то небось не помнишь? — продолжал хо-
зяин, сдувая с поспевшего самовара пыль.— А я тебе хоро-
шо помню. Киндея Гаврилова, может, слыхал?
— Кажется, помню,— ответил Алмазов.— Печник?
— Во-во-во,— радостно заговорил мужик.— Отец мой.
У вас в хлигелю клал печи. А я его сын — Лексей. Тогда
и я хаживал к вам. Ты-то был во-от такой.
— Много воды утекло,— сказал Алмазов.
— Воды, брат, утекло много,— подхватил хозяин, са-
дясь за стол и подставляя под кран чашку.— Время было—
упаси бог,— всего перепробовали, теперя вспомянуть тош-
но. Нынче мало-мальски опять на своем, подошли к обза-
ведению. И хлебушка есть.
— Семья-то у вас велика? —спросил Алмазов.
— Семья? Семья, брат, сам-пят. Да вот дочку отдаю,
тебе будет на свадьбе гулять.
Вместо чая пили пряный малиновый лист. На лбу у му-
жика крупно выступил пот, глаза подобрели. Он утирался
концом полотенца и наливал в маленькую чашку, теряв-
шуюся в его большой смуглой руке. На стол косяком па-
дало из окна солнце, и по белому потолку от чашки бегал
и трепетал зайчик.
Алмазов выглянул в окно. По улице, освещенной солн-
цем, ходили куры, ветер трепал длинное черное перо в пе-
тушьем хвосте. С лугов возвращались люди с граблями на
плечах, с блестевшими на солнце полосами кос. От пест-
рой кучки баб, проходивших по улице, отделилась девка
в малиновом сарафане, побежала к избе.
— Наши идут,— сказал Лексей, заглядывая в окно.
Из сенец вошла девка в белом платке, спустившемся на
голую загорелую шею. Увидав гостя, она остановилась, вы-
терла широким рукавом лицо и улыбнулась. И по улыбке
Алмазов признал в ней бойкую девочку, когда-то прино-
113
сившую к ним в дом в лубяном лукошке, повязанном крас-
ным головным платком, пахучую лесную малину. И девка
узнала Алмазова, покраснела, поправила платок и подала
горячую и жесткую руку.
•— Узнали? — спросила смело.
— Узнал, узнал,— поспешно ответил Алмазов.— Все
такая же.
*—• Ну, где такая,— бойко ответила девка.— Теперь
в старухах хожу.
По тому, как смело и прямо глядела девка, как уверенно
и весело блестели ее карие глаза, Алмазов понял, что она
была молода и счастлива.
Под вечер он пошел за деревню, вниз к реке. Вся де-
ревня уже знала о приезде барина, на него глядели как
на чудо, и загорелые лица следили за ним в открытые
окна.
Выйдя за деревню, он свернул с дороги и пошел межою
к реке. Солнце опускалось над лесом. Подойдя к речке,
он разулся и перешел вброд по голым и холодным камням,
и вода журчала вокруг его ног. И Алмазов припомнил, как
в детстве лазил по этим же камням и вместе с деревен-
скими ребятами ловил под берегом раков.
Перейдя реку, Алмазов обулся и по обрыву поднялся
к усадьбе. Парк наполовину был вырублен. Грачи гомо-
зились на немногих оставшихся деревьях. Над спущенным
прудом, заросшим травою, лежали дубовые разбитые вер-
шины, еще не сбросившие сухих, звеневших по ветру ли-
стьев. Вокруг пруда и по парку дико разрослась сирень.
Там, где стоял алмазовский. высокий с колоннами дом,
окнами на церковь, чернела куча обгорелых обломков, за-
тянутая бурьяном, и вокруг колосился ячмень, буйный,
зеленый, местами полегший от тучности. В парке по
траве рассыпались одуванчики, и под уцелевшими липа-
ми ковром цвела иван-да-марья. Пахло нагретой землей
и медом. Старая яблоня наклонилась ветвями до самой
земли.
Алмазов пошел к церкви, мертво сквозившей за дере-
вьями. В ограде было пустынно, зеленела густая трава,
и со свистом падали над белой колокольней стрижи. Одно
окно за витой решеткой заблестело нестерпимо ярко. Ал-
мазов прошел мимо знакомой паперти с большими, выкра-
шенными в зеленую краску дверями и, шурша высокою
травою, завернул за алтарь, к фамильному склепу дворян
114
Алмазовых. На него по-прежнему взглянул мраморный не-
подвижный ангел с раскрытой книгой у, сердца. На месте
мраморной доски с алмазовскими именами в сером камне
Темнели четыре дыры от болтов. Алмазов присел на памят-
ник, снял шляпу, задумался. Под ногами его пробежала пр
камню полевая мышь и скрылась в траве. Холодно краснела
на последнем солнце колокольня и погасала быстро. И тот-
час же внизу, на пенькомочище, громко закричали лягуш-
ки. Опять на минуту Алмазову показалось, что он босоно-
гий восьмилетний мальчик, забежавший после игры в
ограду.
Когда зашло солнце и улеглась на дорогах пыль, а над
лесом, над полями опустилась широкая, теплая, как дыха-
ние человека, вечерняя тишина, Алмазов вернулся в де-
ревню. У околицы его повстречали ребята, приодевшиеся
в городские короткие пиджачки, и поздоровались друже-
любно.
Он пошел улицей на голоса.
Посредине деревни, на взгорке, где скатывалась к реке
дорога, толкалась приодевшаяся молодежь. Алмазов подо-
шел поближе. Увидев сидевших на бревнах под амбаруш-
кой мужиков, он завернул к ним и поздоровался. Ближ-
ние ответили ему, коснувшись фуражек, другие, внима-
тельно разглядывая, промолчали. Чувствуя неловкость, Ал-
мазов присел рядом с невысоким плотным мужиком, дер-
жавшим в коленях маленькую девочку с добела выгорев-
шими, заплетенными в косичку волосами. Девочка, не мор-
гая, уставилась на незнакомого человека своими большими
и ясными глазами.
По улице в сумерках стенкой прохаживались ребята.
Средний — в закинутом на затылок приплюснутом кар-
тузе и ситцевой косоворотке — нес на ремне гармонь и
бойко перебирал по ладам. На губе его белел потухший
окурок. В ногу с гармонистом шагал длинноносый парень
в косматой овчинной шапке и, скаля белые зубы, надсадно
запевал под гармонь страданье:
Черным-черно мое сердце,
Черней черного чела...
И стенка подхватила враз:
Не видал свою зазнобу
Ни сегодня, ни вчера.
415
Ребята прошлись раз и два- по деревне, из конца в ко-
нец, никакого внимания не обращая на сидевших под ам-
барушкой мужиков и на сбившихся у колодца по-празднич-
ному разодетых девок и баб. За ребятами, ходившими по
деревне с гармонистом, клубками катились босые ребятиш-
ки и звонко подсвистывали в два пальца. Пронзительная
песня то притихала, когда парни удалялись в конец дерев-
ни, то опять звучала так, что у Алмазова начинало зве-
неть в ушах. Пройдя в третий раз, стенка остановилась
против колодца, и гармонист, вытирая со лба пот, присел
на комяжку. Скинув с плеча широкий ремень, он заиграл
частенькую, и девки окружили его плотным, пахнущим ку-
мачом и зноем кольцом.
Носатый парень в овчинной шапке лихо стукнул сапо-
гом о дорогу и, перебирая плечами, подкатился к девкам
и выбрал одну — широкоплечую, ладную, в домотканой
тяжелой безрукавке, с выпущенными вышитыми рукавами.
Девка пошла с ним, коротко повертываясь, пристукивая
каблуками и раздувая подол голубого сарафана. Загорелое
лицо ее под белым платочком было каменно сурово, губы
тверды и сухи. Польку танцевали до поту, топчась на одном
месте, плотно стиснутые жарким человеческим кругом.
Алмазов подошел к пестрому кружку девок и баб. Он
через головы видел подпрыгивающие в лад с гармоникой
цветные бабьи платки и мотающуюся косматую шапку но-
сатого парня. Гармонь заиграла теперь совсем тихо, чуть
пиликая, задушенная кольцом зрителей. Под ногами Алма-
зова лазали и толкались ребятишки, заглядывали ему в
лицо чужими и зоркими, как у зверьков, глазами.
Кто-то легонько толкнул его под локоть. Обернувшись,
он увидел маленькое, заросшее рыжей бородою лицо и тем-
ный, хмельной, подмигивающий ему глаз.
— Ну как, барин, весело? Гуляет народ.
Алмазов внимательно посмотрел на невысокого мужика
и узнал в нем Халамея, в прежние времена частенько при-
ходившего на алмазовский двор просить у Антона Петро-
вича на водку. Памятен Алмазову был Халамей тем, что
когда-то посадил его Антон Петрович за поджог сенного
сарая, и после тюрьмы Халамей пьяный приходил на усадь-
бу — его почему-то не трогали собаки,— бросал на дорогу
шапчонку и, затоптав ее в пыль, плакал и жаловался так
громко, что в парке ему откликалось эхо. Дети не боялись
116
его и, сбившись вместе, смотрели на него широко раскры-
тыми, полными внимания глазами.
Теперь Халамей почти не изменился, только посерела
у висков бороденка, и глубже ушли темные глазки да вид-
нее просвечивала в них прикрытая боль.
II
Ночевал Алмазов в сене, под сквозной крышей, в кото-
рую всю ночь светил месяц. Сено еще не остыло от поле-
вого зноя, и где-то около головы Алмазова всю ночь пел
и ползал кузнечик. Спал он чутко, чувствуя на лице дыха-
ние сквозняка и холодный свет месяца.
С ним спал младший сын Лексея, мертво, не шевелясь
и неслышно дыша.
Поутру Алмазов ушел за деревню. Он прошел огоро-
дами через пахучую высокую коноплю, с которой падала
каплями ночная роса, обошел деревню, звучавшую пету-
хами, и спустился в луга. Он шел берегом, сбивая с ольхо-
вых кустов холодные капли, и за ним, на седой от росы
высокой траве, оставался видный след. Над тихой водою,
над зелеными лопухами кувшинок курился парок. Дикая
утка, подняв сноп брызг, вырвалась из-под его ног. Изо
всех сил кричали в зеленой осоке коростели. Он шел в луга,
на солнце, поднимавшееся над туманом. Покудова хватал
глаз, на зеленом просторе белыми точками двигались люди.
Изредка ослепительно вспыхивала на солнце коса и пога-
сала.
Алмазов пошел к двум ближайшим косцам, бойко ма-
хавшим новыми белыми косовищами. Было слышно, как
бодро жигают по густой, тяжелой траве косы и стучит брус
в подвязанной к коленке бруснице. Пожилой широкий му-
жик с плотной курчавой бородой, в холщовой рубахе, уже
пропотевшей на лопатках, босой, в полинялых, вымочен-
ных росою по колено портках, ходко гнал широкий прокос.
За ним шел молодой парень без шапки, в рубахе распояс-
кой, с жестяной брусницей, привязанной лыком к ноге.
Вокруг обкошенных кустов лежали густые, пахучие и мок-
рые валы. На голой кочке у вросшего в землю черного
камня валялся плетеный кошель и стоял глиняный кувшин,
заткнутый зеленым лопухом.
Завидев Алмазова, мужик остановился и отставил косу.
•— Бог помочь,— сказал, подходя, Алмазов.
117
Мужик взглянул на него серыми прищуренными гла-
зами и весело ответил:
— Спасибо. Подходи к нам закуривать.
Он присел на корточки, достал из лежавшего под
кустом пиджака кисет, вынул бумажку.
— Утро сегодня,— сказал он, сидя на корточках, с при-
липшей к губе бумажкой, и кроша на ладонь табак,— бла-
годать. Не слыхать, как коса режет.
Алмазов присел на сырую кочку и взял у мужика бу-
мажку.
— Надолго к нам? —спросил мужик.
•— Нет,— ответил Алмазов,— не пробуду долго.
— Поглядеть пришел?
— Хочу поглядеть,— сказал Алмазов.
— Так,— ответил мужик, свертывая цигарку и са-
дясь,— глядетъ-то не на что стало. Вот — ваши лужки
косим.
Парень в рубахе распояской, звонко и быстро шаркая,
наточил косу, засунул в брусницу брусок и продолжал
обкашивать густой, сивый от росы куст. Добив прокос, он
положил на плечо мокрую косу и, шагая через валы, подо-
шел к старику. На молодом, безусом лице его по кирпич-
ному загару золотился сухой пушок. В его глазах, как
и у старика, светился веселый задор работы, а на лбу, под
спустившимися густыми темными волосами, мелкими ка-
пельками блестел пот.
Он положил косу на землю и присел на скошенную
траву. Старик перебросил ему кисет.
— Жених,— подмигнул он Алмазову.— Завтрева свадь-
ба, а он у меня лямку трет.
Парень застенчиво улыбнулся.
— Теперь время рабочая,— говорил старик,—8 раз, два,
и готово. Пироги не простынут — валяй сено возить.
Не спеша докурив, он напился из кувшина, дергаясь
кадыком на серой морщинистой шее, крякнул, заткнул гор-
лышко смятым лопухом, смахнул большой рукой капельки
с бороды и усмехнулся.
— Не хошь ли с нами помаяться? — шутя сказал Алма-
зову.— Запасная коса есть.
— А что ж,— ответил Алмазов,— я бы не прочь.
— Бери, попробуй.
Парень, улыбаясь, достал из куста косу и подал Алма-
зову.
118
— Постой, я тебе наточу,— сказал старик и, взяв горсть
зеленой мокрой травы, вытер косу, упер косовище в землю
и звонко зашаркал по тонкому лезвию коротким отбитым
бруском.
— На, получай,— как бритва.
Алмазов неловко взял косу, попробовал замахнуться,
и коса воткнулась в землю.
Мужики засмеялись.
— Это, брат, тебе не книжки читать,— сказал старик.
Понемногу Алмазов размахался. Прокос выходил не-
ровный, коса срывалась, но ему не хотелось отступаться.
Старик отвел его вниз к реке, в осоку, и сказал:
— Пяткой, пяткой нажимай. Тут тебе самая косьба.
Осока резалась легко. Оставшись один, Алмазов про-
шел ряд до реки и посмотрел вверх, где догоняли его ста-
рик и молодой. Поднявшееся солнце уже подсушило росу.
Под ногами Алмазова выступала и хлюпала вода, зыбился
луг. Солнце освещало дно реки, заросшее длинными, скло-
ненными течением водорослями, и Алмазов видел, как
между водорослями по песчаному дну перебегают юркие
пескари. Появились маленькие мушки и надоедливо лезли
в глаза. Стало припекать.
— Подрядье-то,— весело сказал старик, прогнав длин-
ный прокос и подходя к Алмазову,— за это нашего брата,
бывало, по шапке.
Алмазов вытер со лба пот и улыбнулся.
Ему было легко. Поднявшийся полуденный ветер обве-
вал его голову, руки понемногу привыкли к косе. Было
приятно, что высокая, жестко шелестящая осока ровно
и легко ложится под косой.
Пройдя шестой ряд, старик обмыл в реке косу и сказал:
— Ну, барин, довольно. Теперь бабы придут ворошить.
Пойдем свадьбу гулять.
Алмазов отдал косу и остался тут же. Он лег на спину,
на свежескошенную траву, в тень, и стал глядеть в небо,
по которому, словно бараны по полю, рассыпались мелкие
облачка.
Весь день он проходил по лугам, заходил в лес, где на
лицо липко садилась паутина и на березах пересвистыва-
лись невидимые иволги, заходил в поля и подолгу смотрел
на зеленые волны хлебов.
Вечером ему повстречались спешившие с хуторов на
свадьбу ребята, и он пошел с ними.
119
В деревне около Лексеевой новой избы толклись и виз-
жали ребятишки, заглядывали в окна.
Алмазов вошел в избу, тесно набитую народом. В пе-
редней половине, покрытые суровыми скатертями, во всю
стену стояли сдвинутые столы, и в красном углу, воткну-
тая в ковригу, убранная цветными бумажками, стояла
сосна. За столом тесно сидели девки, раскрасневшиеся,
с блестящими глазами. В самом углу, за сосной, через
головы баб и ребят, стоявших округ стола, Алмазов раз-
глядел невесту. Лицо ее было заплакано, платок низко
спущен на лоб, но под платком глаза глядели весело и бойко.
Когда входил Алмазов, девки молчали, перешептыва-
лись и кусали подсолнушки. У стола посредине хаты стоял
сам Лексей в черной жилетке поверх вышитой рубахи. Чер-
ная борода его блестела как вороново крыло, щеки пылали.
Он казался шире и выше всех. Завидев Алмазова, он улыб-
нулся, сожмурил хмельные глаза и поманил пальцем.
— Пожалуй с нами свадьбу гулять, Сергей Антоныч! —
крикнул он через головы.
Выждав время, девки запели свадебную. Одна — бело-
зубая — начинала, и другие подхватывали звонкими голо-
сами. Песня была грустная, прощальная, свековавшая века,
и Алмазов приметил, как невеста, наклонив голову, тихонь-
ко вытерла концом платка слезы.
Девки пели не спеша, берегли себя: впереди, до приезда
сватов, была целая ночь. В перерывах они шептались и
исподлобья поглядывали на гостей, толпившихся округ
стола. В холодной половине баловались ребятишки, и Лек-
сей подходил к дверям, кричал на них:
— Кыш, жигуны, вот я вам!
В избе было жарко, девки утирали губы платками и по-
тели. Алмазов долго стоял у двери, стиснутый людьми,
чувствовал, как в дверь просачивается с улицы свежий
воздух.
— К жениху пройдите,— сказал ему стоявший возле
него черный парень.
— А где жених? — спросил Алмазов.
— Я доведу,— с готовностью ответил парень,— сту-
пайте за мной.
Алмазов вышел за парнем, и они пошли улицей, ступая
по крепко убитой дороге. С речки тянуло холодком, зажи-
гались на небе первые звезды.
120
— Теперя на целую ночь заведут,— говорил парень,—
вам-то наше дело, конечно, неизвестно.
— Как на целую ночь? — спросил Алмазов.
— А так: теперя у жениха и невесты гуляют, а к рас-
свету приедут к невесте сваты — опять гулять.
Подошли к другой освещенной избе. Алмазов увидел
в окно косматые затылки мужиков, сидевших за столом,
и красные платки баб. Звонкие бабьи голоса пели бойкую
плясовую.
У жениха было так же тесно. За столом сидели мужики
и бабы и не спеша ели. Отец жениха — веселый старик,
с которым Алмазов утром косил на речке,— по очереди
наливал гостям из четверти и каждого уговаривал выпить.
Мужики пили молча и, закусив холодцом, клали ложки
спинками кверху, бабы морщились и утирались платоч-
ками. Жених сидел за столом в черной сатинетовой рубаш-
ке с вышитым на груди кармашком и неподвижно, как
на фотографии, смотрел перед собою.
У стола перед сватами, сидевшими в головах, толклись
бойкие бабы с хмельными и потными лицами и почти без
перерыва, с вывизгом и притопыванием, веселыми песнями
обыгрывали жениха. Две молодые бабы, без платков, в ма-
линовых повойниках на гладко зачесанных волосах, хмель-
но блестя глазами и показывая белые, как чеснок, зубы,
вертели над головами белыми платочками и бойко отплясы-
вали. Песня была задорная, аховая:
Без тебя, мой друг, постелька холодна,
Одеяльце заиндевело...
Алмазов чувствовал жаркое дыхание баб, певших
песню, глаза их, горевшие задором и весельем, обжигали
его, под ногами ходуном ходили шаткие половицы.
Его посадили за стол рядом с мужиками, молчаливо
глядевшими на веселых баб. Хозяин налил в стакан и под-
нес ему.
— Ты выпей небось,— сказал ему сидевший обочь му-
жик,— от этого не сохнут.
Алмазов выпил полный стакан мутной, пахнущей хле-
бом самогонки и поморщился.
— Наша горькая,— подмигнул хозяин, глядя ему
в рот.
— Да ты ешь, ешь,— уговаривал его мужик,— заку-
сывай.
121
Алмазов закусил густым холодцом и почувствовал^ как
самогонка ударила в голову, захотелось смеяться. Он улыб-
нулся, вздохнул и поглядел на сидевших с ним мужиков.
Ему было приятно оттого, что по телу разливается тепло
и легкой стала голова.
— Весело у вас,— сказал он мужику.
— У нас, брат, весело,— ответил мужик, подмаргивая
веселым глазом.
Ill
Вышел Алмазов из избы на крыльцо, когда над дерев-
ней, над полями лежала теплая ночь и месяц светил на
порожнюю улицу. Над рекою, за старой алмазовской усадь-
бой, расплывалось по небу дальнее зарево. Над головой
Алмазова пискнула и неслышно пала в ночь летучая мышь.
К нему подошел мужик в белой рубахе и, пошатываясь,
сказал:
— Гуляешь, Сергей Антоныч?
— Гуляю,— ответил Алмазов.
Мужик стоял перед ним и улыбался в темноте.
— Аль не узнаешь?
— Ванька?—спросил Алмазов, признав в мужике
своего приятеля по детству, сына алмазовского лесника
Семена.
— Признал, признал,— ответил мужик.
— Был Ванька, а стал Иван Семеныч,— насмешливо
вставил из сеней чей-то голос.
— Сергей Антоныч,— сказал Ванька, трогая Алмазова
за локоть,:— пожалуйста, на пару слов.
Алмазов сошел с крыльца. Ванька показал на отдував-
шийся карман и сказал тихо, наклоняясь к уху:
— Прошу тебе, сделай милость, зайди.
Они пошли на край деревни, к Ванькиной хате. Доро-
гой Ванька покряхтывал, шел впереди и молчал. У своей
избы он остановился и. пропустил Алмазова в темные сени.
В избе тускло горела лампочка под засиженным му-
хами пузырем. У окна на скамейке сидел, положа руки
на колени, лысый тощий старик и пьяно моргал малень-
ким глазками.. Алмазов узнал в нем старого Ореха, ходив-
шего в пастухах за алмазовским стадом.
Изба была просторная, разделенная стеной на две части,
с двумя нескладными печами. Строил ее Ванькин батька,
122
лесник Семен из вольного лесу, но, видно, у Семена, зани-
мавшегося больше охотою, не хватило терпенья, и вышла
изба неладная, с непомерно низкими потолками, с малень-
кими оконцами, которые можно было прикрыть шапкою.
В избе было тесно и сорно, где попало валялась посуда,
а из лоханки у порога текло. Потолок и стены были иссиза-
черны, и по ним, шустро поблескивая, перебегали прусаки.
В углу на божнице, украшенной резаной тазетной бумагой,
темнели иконы, дочерна засиженные мухами.
— Привел,— сказал Ванька, впуская Алмазова в избу.
Алмазов увидел около печки бабу, наклонившуюся над
зыбкой и кормившую ребенка, задиравшего из тряпья
кривые ножки. Она кивнула ему и, спрятав грудь, стала
качать привязанную к длинному шесту полную тряпья
лубяную зыбку.
Орех, шатнувшись, поднялся навстречу Алмазову
и схватил его за руку.
— Барин, милый мой,— хмельно заговорил он, ладя
поцеловать.
Алмазов, конфузясь, отвел его и присел у стола.
— Разорили соколика, а? — говорил Орех, старчески
шепелявя и глядя на Алмазова маленькими слезящимися
глазками.—До чего довели. Папенька-то твой, -бывало,—
ух!..— И, не ,даговорив, Орех завалился на скамейку.
Ванька, поглядывая на стол, шептался с хозяйкой. Был
он короток, легок и -безбород, на маленьком носу его и на
щеках роились веснушки. Что-то оставалось в нем дет-
ское — от тех времен, когда лазили они с Алмазовым
шарить по липам галочьи гнезда.
— Давно женился? — спросил у него Алмазов.
За него ответила баба, придерживая на груди холстя-
ную рубаху и передавая Ваньке зыбку.
— Сёмый год с мясоеда,— сказала она, убирая со сто-
ла,— сёмый год живем.
— Много детей?—спросил Алмазов, глядя на зыбку.
— Трое,— ответила баба,— да один помер.
Не зная, о чем говорить, Алмазов покачал головой.
Баба ничуть не походила на Ваньку. Была она крупна,
широка в кости, плечиста и — что редко на деревне — для
своих лет свежа и сильна. Она быстро убрала со стола,
наколола косарем от сухого полена лучины и развела на
загнетке огонь. Алмазов не хотел есть, но хозяйка так
настойчиво стала его угощать, что пришлось согласиться.
123
Укачав кашлявшего ребенка, Ванька подошел к столу
и присел. С его безбрового и безусого лица не сходила
детская улыбка.
— Где же теперь Семен?—спросил Алмазов, вспоми-
ная Ванькиного батьку, чудака и пьяницу, предпочитав-
шего всему на свете охоту и некогда на смех деревне обме-
нявшего последнюю кобыленку на пегого гончего кобеля.
— Жив, жив,— радостно ответил Ванька,— на свадьбе
гуляет, сейчас будет тут. Тебе все хотел поглядеть: его,
говорит, я на руках носил...
Баба подала на стол крутую яишню в высокой сково-
родке с отбитым краем. Ванька налил в стакан самогонки
и по обычаю выпил первый, потом налил Алмазову. За-
дремавший у окна старик зашевелился, подсел к столу
и осоловело стал глядеть на бутылку.
На улице, а потом в сенях послышались громкие го-
лоса. В избу ввалилось разом душ пять мужиков. Впереди,
широко размахивая руками и громко говоря, брел Семен.
Он почти не изменился, так же щетинкой торчала его
рыжеватая бороденка и так же неистово гремел его хохот.
Завидев Алмазова, он растопырил руки и завопил:
— Барин! Сереженька!.. Друг любезный! Пожаловал.
Дай тебе расцелую. А? На руках носил! — кричал он, обра-
щаясь к молчаливо стоявшим за ним мужикам.— На руках
носил, ей-богу. Бывало, мамаша прикажут, а я ношу, по
двору ношу. А они на ласточек смотрят. А теперь-то,—
продолжал он, переводя голос и отстраняясь,— тебе не
признать, убей мене гром, не признать — встретились бы
и разошлись, ей-богу.
— Как живешь? — спросил Алмазов у Семена расте-
рянно, не зная, о чем сказать.
— Как живем?—опять завопил Семен.— Живем —
хлеб жуем. Наша житье известная.
За Семеном молчаливо стоял огромный мужик с ши-
рокими, как ворота, плечами. Бритое лицо его было ка-
менно, серые небольшие глаза светились задорным огнем,
из-под закинутой на затылок шапки на низкий лоб высы-
пались прямые соломенного цвета волосы. Узкий выши-
тый воротник холщовой рубахи, застегнутый на одну стек-
лянную пуговку, обнимал могучую, загорелую докрасна
шею. Алмазов невольно на него загляделся.
Он подал Алмазову свою тяжелую, широкую, как со-
вок, руку и сказал Ваньке глухим, с хрипотцой голосом:
124
— Наливай, чего смотришь,— с барином выпьем.
— Выпьем, выпьем,— подхватил Семен,— душа горит.
— Подожди,— сказал мужик, рукой отстраняя Се-
мена,— дай на барина посмотреть, сколько лет господ не
видали.
Лицо его показалось Алмазову необыкновенно боль-
шим и широким. Прищуренные глаза мужика светились
буйством и насмешкой. Он стал перед Алмазовым, скре-
стив руки. Все остальные примолкли, слушали с любопыт-
ством.
— Сергей Антоныч,— деланно вежливо произнес он,
наклоняясь к лицу Алмазова и обдавая его перегаром,—
Сереженька. Поглядеть пришли?.. Погляди, погляди, как
землицу твою освежевали... Ты нашего брата не осудь.
— Саш, брось,— растерянно улыбаясь, сказал Ванька.
— А ручки-то у тебя белые,— продолжал мужик, раз-
глядывая руки Алмазова и подмигивая кому-то через
стол,— перчаточек просят. А! — воскликнул он вдруг глу-
хим, страшным голосом.— Тут, брат, твое дело шабаш. Вот
захочу — раздавлю! — Шально блестя глазами, он протя-
нул над столом огромную руку, покрытую курчавыми,
густыми, как у зверя, волосами, раскрыл огромную креп-
кую ладонь и сжал пальцы в кулак, точно выдавливая из
чего-то сок.— Испужался?
— Не шуми, Саш,— умоляюще произнес Ванька.
— Да я шучу,— подмигивая и опускаясь рядом с Алма-
зовым, сказал мужик.— Эй, барин, Сергей Антоныч, пей,
друг, мужицкую, на слезах настоянную. Пей!—Он своей
тяжкой ладонью похлопал Алмазова по тощей спине.—
Пей — не робей! Теперь ты есть пыль. Пальцем тебе ни-
кто не зачепит. Не пужайся.
Он налил в стакан Алмазову, чокнулся громко, раз-
брызгав по скатерти, но сам выпил не много, только при-
губил, и стал ходить по избе из угла в угол, широко раз-
махивая большими руками.
Против Алмазова за столом сидел, выпучив глаза, вва-
лившийся с Семеном грузный мужик и молчал. На его
бороде висли крошки, в пьяных глазах стояли прозрачные
слезы. Слушая Сашку, он волновался, дергался, слезинки
на глазах его наливались тяжелее.
— Мне Сашка — тьфу! — проговорил он тяжело и бес-
смысленно, глядя в одну точку и точно не видя.
— Не лезь, Якуш,— сказал Семен.
.125
•— Мне Сашка — тьфу! — упрямо повторил мужик.—*
У мене сыны альвы. Из порток Сашку выбросят.
Сашка ходил по избе из угла в угол. Ворот белой ру-
бахи его расстегнулся, и виднелось тело, крепкое, покры-
тое такими же, как и руки, курчавыми волосами. Изба
тесна была ему.	|
И Алмазов потом не мог всего припомнить: лицо ста-
рого мужика с выпученными глазами мелькнуло над
столом. Огромная Сашкина ручища накрыла его, скомкала
и отправила куда-то под стол. Алмазов увидел широкую
Сашкину спину, наклонившуюся над скамейкой.
И тотчас же под окном завопил пронзительный бабий
голос:
— Яку-ша убива-ають...
Изба опустела. Упало и покатилось ведро. На полу
у дверей валялась сбитая с кого-то шапка. Алмазов остал-
ся с Ванькой, побледневшим, дрожавшими руками нали-
вавшим в стакан самогонку.
Под окном бабий голос завопил еще отчаяннее:
С кольями, с кольями иду-уть...
•— Господи Сусе,— сказала Ванькина баба, отчаянно
укачивая проснувшегося ребенка,— это якушата идуть на
Сашку. У их зло давнишнее. Будет беда.
В избу вошел Сашка. По виду он был по-прежнему
спокоен, так же лихо держалась на затылке ушастая шап-
ка, только сузившиеся глаза блестели да ходили мослаки
под бритыми щеками.
— Уходи, барин,— сказал он Алмазову,— не стой у до-
роги, нечай колесом заденут!
Надев дрожащими руками- шляпу, Алмазов выбежал
на волю. Слышно было, как горланили по улице удаляв-
шиеся мужики. Что в избе казалось страшным и громозд-
ким — на воле стало просто, и не верилось, что близко
ссорятся и дерутся люди. С бьющимся сердцем он перелез
изгородь и огородами пошел к Лексеевой пуньке.
На сене он лежал долго, не засыпая, слушая голоса на
деревне.
Семенов голос звенел всех громче. Помалу мужики за-
тихли, стало слышно, как кричат коростели на лугах,
и опять порыв ночного теплого ветра донес с деревни бой-
кую плясовую:
Без тебя, мой друг, постелька холодна,
Одеяльце заиндевело...
126
«Милый друг,— писал Алмазов карандашом на клочке
бумаги,— четвертый день, как я в деревне, слушаю дере-
венскую тишину. Здесь мне родной каждый камень; я хо-
дил на реку, бродил по лесу, где когда-то мы с тобой
собирали грибы (впрочем, тебе не узнать теперь нашей
рощи), пробовал косить с мужиками на «наших» лугах,
гулял на мужичьей свадьбе и слушал деревенские песни,
те самые, что слушали мы, когда ты приезжала в Алма-
зовку, пил — это уж от нынешнего — с мужиками само-
гонку, пахнущую горелым хвостом болотного черта. Был
пьян и чуть не попал в драку... Пожалуйста, не пугайся,
я невредим, сейчас гляжу на небо, в котором совсем не-
трожно — как и тогда — висит ястреб. Я вижу, как над
деревней столбами стоят дымы. Сейчас утро, бабы растап-
ливают печи, и опять, как и тогда, здесь пахнет коноплей,
сеном и дымом. Все эти дни воздух так чист, что я вижу
отсюда, как за рекой зеленятся хлеба и на Маришином
лугу ковром цветет куриная слепота...
На месте нашего старого дома растут прекрасные ло-
пухи, величиною в твой дождевой зонтик. В крапиве ты
смело спрячешься с головой. А вокруг колосится мужи-
чий ячмень, от тучности почти черный. В парке, от кото-
рого осталось немного деревьев, живут грачи, потомки тех,
«наших» грачей, с которыми мы так старательно воевали.
Так же, пожалуй немного грустнее, свистят вокруг коло-
кольни стрижи, а с алмазовского памятника давно обо-
драна мраморная доска, и памятник стоит безыменным.
Это все, что осталось от Алмазовых...
Здесь я чувствую себя так, точно мне триста лет
и я помню царя Гороха. Я нахожу странное отношение
ко мне людей: меня встречают как нищего. В сущности,
меня так и приняли. Третьего дня один мужик меня на-
звал так: ты — пыль.
Как это верно!»
Когда Алмазов выходил из деревни, над полями под-
нималось солнце, теплый ветер опять гнал по дороге лег-
кую пыль. Над головой Алмазова, купаясь в воздухе, пел
жаворонок. На выгоне, над рекою, играл на трубе пастух,
заливисто, с переборами, и за деревней пастуху отвечало
эхо. Пели на деревне петухи.
Алмазов шел легко по краю дороги, и колосья шеле-
стели по его рукаву. Выйдя на взгорок, он остановился,
127
посмотрел на солнце, на деревню, на тот берег, тонувший
в зыбившемся солнечном свете; улыбнулся и пошел даль-
ше. Взгорок за его спиной закрывал деревню, и помалу
скрывался зеленый берег реки. Перед ним открывалось
поле и дальше, в лощине, луг, на котором разноцветными
пятнами копошились люди. Запахло свежим сеном. В тени
по канаве лежала у дороги роса.
Он шел быстро, поглядывая на людей, перешел мостик,
под которым, журча, пробегал по каменистому дну ручей,
голубели незабудки, и стал подниматься в гору.
Кто-то сзади окликнул его, и он остановился.
По лугам, через скошенные валы, к нему бежал парень
без шапки, в белой рубашке. Подбежав к ручью, он легко
перепрыгнул и побежал дальше. Алмазов узнал в нем зна-
комого — жениха.
Парень подбежал к нему и, переводя дух, улыбаясь,
сказал:
— Таня наказала вам передать на дорогу.
Он подал Алмазову кусок сала и край хлеба.
— Вы уж извините, не гневайтесь,— сказал он и погля-
дел Алмазову прямо в глаза своими молодыми серыми,
полными жизни глазами.
Алмазов взял сало и хлеб, пожал парню руку и молча
пошел дальше. Парень посмотрел ему вслед, перескочил
через канаву и с молодой легкостью побежал назад через
луга. Когда он подбежал к своим, разбивавшим густые,
тяжелые валы, и оглянулся, Алмазова не было видно.
Вслед ему ветер гнал по дороге пыль.
Медовое сено
Ты красуйся, красуйся, моя краса,
Во чистом поле на красочках...
Из девичьей песни
Жарким летом, в сенокос (густо пахло на лугах медо-
вое сено), померла на деревне нашей девка Тонька, вдовы
Глухой Марьи дочь.
Хворала Тонька тяжко. Еще зимою ездила она с де-
ревнею за реку в лес поднимать из снега дровянку, воро-
чала в лесу вровень с мужиками и, как потом толковали
на деревне, надорвалась, стала сохнуть, с тех пор слегла.
Зиму и лето она просидела сиднем, мало показываясь на
люди. Глядя, как иной раз идет, чуть-то движется она
деревенской улицей, деревянно переставляя ноги, прямая
и синяя, как с погосту мертвец, шептались о ней бабы:
— Ой, мамочки родные, Тонька-то, краше в гроб кла-
дут...
Как водится, сама Тонька о близкой смерти говорила
просто, как о неминучем и желанном, накрепко определив-
шем ее судьбу. А все, что делалось и вершилось округ,
утверждало в ней эту покорную готовность к смерти: люди
жили, работали (тяжче всего, и самой лютой болезни,
было ей, что не могла она больше работать, быть в кругу
жизни со всеми), дожидались весны, той, что уже шла,
чуялась во всяком дыхании — в том, как беспокоилась,
ревела скотина в хлевах, как ошалевали на солнце под
крышами воробьи и краснели у кур сережки, как все при-
метнее увеличивался ото дня день и краснел, иссиня-
белыми пуховками надувался под окошком вербовый куст.
Дожидалась весны и Тонька. «Только бы весеннего сол-
нушка дождаться,— говорила она своим глухим, запавшим
голосом, сидя у окошка, кленовым гребнем вычесывая свои
редевшие, секшиеся, черные у корней волосы и рассматри-
вая на свет гребень,— только бы солнушка, тогда и земля
отойдет, могилку будет рыть легче...» Не стесняясь ее,
ничуть не заботясь, что это может ее опечалить, услож-
нить тяжкую ее болезнь, говорили ей бабы прямо в глаза,
как будто даже с сочувствием, что вот она дождалась сво-
его конца, помирает:
5 и . Соколов-Микитов	129
— Помрешь, Тонюшка, нарядят тебя девки, как не-
весту, понесут на погост на руках. А нынче пасха ранняя —
может, на самые праздники и помрешь...
— Что вы, такие-разэтакие, живую хороните? — ска-
жет, бывало, Тонькин дядька Астах, лохматый, черный
и беззаботный мужик, вваливаясь с морозу и останавли-
ваясь посреди избы в шапке.— Девка-то, может, и вас,
кобыл, переживет!
— Не-е, милый,— пели бабы свое.— Теперя ей и до
воды не дожить. Не жильцы такие-то на свете...
Тонька смотрела на девок и баб ввалившимися, стран-
но строгими и глубокими глазами, кашляла глухо, содро-
гаясь по-детски плечами, прикладывая ко рту платок,
и тогда чувствовали бабы тяжкий, смертный от нее дух.
А и впрямь была не жилица на свете Тонька. Страшно,
до самой кости, высохли ее руки; обтянулось желтой про-
зрачной кожей ее лицо; спеклись и облипли на белых ров-
ных зубах тонкие ее губы. Живыми оставались на лице
глаза, прикрытые густыми длинными ресницами, оттеняв-
шими мертвенную прозрачность ее лица. И голос у нее стал
глухой, запавший, неслышный. Загасло в ней женское,
девичье. Однажды — уж незадолго до смерти — в сумер-
ках спустила она рубаху и показала подружкам-девкам
грудь, гладкую и узкую, как у семилетнего хлопца, покры-
тую темными пятнами пролежней. И вид этой похожей на
мальчишескую, ссохшейся груди Тоньки особенно поразил
Тонькиных подруг-девок.
Смертное в могилу она готовила сама, еще задолго,
с таким же прилежным старанием, как готовила недавно
девичье свое приданое: складывала в материнский, пахну-
щий ситцем и мылом сундук белую вышитую рубаху, под-
венечный голубой сарафан (хоронят по нашей местности
еще по-язычески нарядно), шелковый платок-полушалок,
широкую пояс-ленту, новые, крепкие, ненадеванные полуса-
пожки. Больная, не могла она оставаться без заботы — все
что-нибудь делала, пока была сила: зиму пряла, тянула
тонкими своими пальцами кудель, чистила над лоханкой
картошку, все отрываясь и заглядываясь в темный угол на
что-то, не видное никому («Чтой-то ты все глядишь?» —
спросит, бывало, с тревогою мать, а она промолчит, улыб-
нется); ложилась, когда было совсем невмочь, когда валил
ее на постель жар. Ложась на лавку,— а любила она летом
130
спать на лавке, под самым окошком,— говорила матери,
топтавшейся по хозяйству:
— А я полежу, мам, чтой-то голова кружится.
— Ай? — спрашивала, недослышав, мать.
— Полежу я,— говорила она, слабея, закрывая глаза
и вытягиваясь на лавке, как мертвая.
Весну и лето просидела она у окошка, откуда были
видны край деревенской улицы с новым колодцем и раски-
данной по траве красной глиной, размытый дождями и за-
сыпанный камнями косогор, где проезжие, спускаясь к бро-
ду, сводили под уздцы лошадей; светлая, заросшая лозой
и олешником, загибавшаяся дугою река и старая, обвешан-
ная шапками вороньих гнезд береза; вросшие в грязь
кладки, по которым, подбирая сарафаны, переходили улицу
бабы, перебегали голопятые ребятишки. Из окошка наблю-
дала она, как неизменным кругом своим идет-течет дере-
венская жизнь. По утрам слушала, как трубит на росу
пастух, как злыми голосами перекликаются на деревне не-
доспавшие бабы, смотрела на проходивших под самыми
окнами, колыхавших боками коров, на бестолково толкав-
шихся и блеявших овец. За время болезни насторожился
у нее слух. Чуяла она по ночам, как в дальнем селе отби-
вает сторож часы и плывет по ночи медленный звон; как
за овинами плачет и ухает сыч; как гомозятся, перешепты-
ваются под крышею спящие куры. Ночи она почти не
спала, лежала с открытыми в темноту глазами, слушала,
как сопит и скрипит зубами во сне брат. И ночами бывало
с ней: видела, будто загорался и дрожал, несся из тем-
ноты и все разгорался живой уголек, падало смертно
сердце, и чуяла, как мягкое, черное будто тулупом покры-
вает ее и куда-то несет; нетерпеливо ждала, когда начнет
выкраиваться из мрака окно и сгинет ночной, мучавший
ее смертный страх; когда весело и заливисто, примечая
утро, заиграет на трубе пастух Филька... А почти всякий
день приходили проведывать ее деревенские девки-под-
ружки. Девки приходили шумно, рассаживались в избе по
лавкам, концами пальцев привычно поправляли на головах
платочки. Летом пахло от них полем, землею, свежим
медовым сеном, ягодами и цветами; зимою—хлебом, ов-
чинами, дымом, крепким морозным днем. Тонька радостно
смотрела на их знакомые лица, на их руки с белыми колеч-
ками на твердых пальцах; слушала их знакомый смех. От
девок знала она все, что делалось и вершилось по всей
5*
131
деревне. С ними, бывало, оживлялась она, румянец выби-
вался на затухших ее щеках...
Еще до болезни из всех девок была самая смирная
Гонька. Не по-деревенски была она легка и тонка в кости;
тонки и белы были у нее руки; темны и густы были ее
тяжелые косы (уже в болезни жаловалась она подружкам,
что болит у нее от тяжести кос голова). А всего приметнее
были Тонькины загибавшиеся брови, длинные черные рес-
ницы, оттенявшие чистую белизну ее лица. На деревне по-
читали ее некрасивой (уважает деревня красоту яркую,
писаную, чтобы горело, дым шел!), а все же не считалась
она и дурнухой. Не к лицу ей были новые прививавшиеся
наряды, безобразила .ладная, пущенная на лоб челка.
Сарафан бы к ней, строгую сукманку! В играх и танцах
была она точно лишняя, деревянная, с ребятами держа-
лась скучно. А бывало — об этом потом вспоминали дев-
ки — находило на Тоньку веселье, не могли признать ее
девки. Сватали ее женихи, да очень уж голодный и голый
был вдовий двор. И последний ее жених, Оська, заспорил
о приданом, а потом совсем бросил, укатил в Москву. Вско-
рости и слегла Тонька, а никто не ведает точно: дрова ли,
Оська ли уложили ее в болезнь.
Была она в отца своего, Федора Сибиряка. Такой же
он был болезненный, смирный (рахмаными называют
по местности нашей таких людей), такие же длинные рес-
ницы выделялись на его не по-мужичьи белом и чистом,
опушенном черной бородкой лице. Жили они допрежь сыто.
Свела их в желудовую чашечку шальная затея ехать в Си-
бирь — на кисельные берега, на молочные реки. Люди
помнят, как ходила по всей дерёвне Марья, сама подбивав-
шая мужа на переселенье, сбывала за полцены добришко,
хвалилась бабам, что будут в Сибири есть белые пироги
с вареньем. «Натерпелися, настрадалися,— пела она на-
смешливо слушавшим ее бабам,— теперя хоть сладкой
жизни попробуем...» Воротились они из Сибири через год,
обнищавшие, в чем душа. «Повезли добра воз,— говорили,
издеваясь над ними в деревне,— а привезли вшей полный
гашник...» В деревне уж было стерто их место, избенка
стояла заколоченная, землицу пахали соседи. И довелось
им принять и стыд, и голод, и последнее унижение: ходить
по издевавшимся над их несчастьем людям, выпрашивать
Христа ради на обзаведение. С той поры стал Федор
сохнуть, стал пить, стал шуметь с однодеревенцами-мужи-
132
ками. Похоронили его вскорости перед войной: поел на
голоднее брюхо селедок, скрутило его. С тех пор осталась
вдовой Марья.
Великую нужду приняли они в лютые годы. Рассказать
невозможно, как жили, чем питались, как выходила Марья
Тоньку и сына Егора. Те годы лихо жила деревня, люди
мерли как раки. А все же выползли из беды, пережили,
выкарабкались на другой берег. Выкарабкалась со всеми
и Марья, только оглохла и оглумела.
— Оглумеешь,— говорила она бабам, давным-давно по-
забыв о пирогах с вареньем, сама смеясь над своим горем.—
Не такие-то оглумели...
Со смерти отца Тонька стала главной помощницей по
хозяйству. Брат был мал и ленив; на Тоньке осталась вся
забота. Вровень с мужиками работала Тонька, пахала и ко-
сила, ездила с топором в лес, ходила со сходкой делить
луга. С тех пор, когда был жив отец, многое изменилось
на деревне, а многое — и самое главное—осталось неиз-
менным... Как-то уговорила Тоньку ехать в Москву бедо-
вая баба-разжениха Домна, поставила на место, в при-
слуги. В Москве дали Тоньке глухую каморку, научили
бегать по лавкам, разжигать примус. От примуса она боль-
ше и сбежала. «Чего хочешь давай,— говорила она смеяв-
шейся над нею Домне,— теперь в Москву нипочем не по-
еду, там от одной этой копоти пропадешь...»
А вскорости и слегла Тонька. За год перемучилась она
своею болезнью, своею неспособностью помогать матери.
Однажды, в межень, попробовала она пойти за реку в поле
и едва воротилась: так закружилась от летнего жаркого
дня, от треска кузнечиков голова, так вдруг подкосились
на броду ноги. «Нет, не работница я, помру»,— думала
она, сидя на краю погоста, под березами, на выгоревшей
сухой земле, следя, как под березами над иван-да-марьей
гудит желтобрюхий шмель и качаются под его тяжестью
желто-лиловые цветы. Все было полно, насыщено теплотой,
солнцем; наливалась в полях рожь: медово пахло зеленое
сено. Она долго сидела под березами, прощаясь с зеленым,
родившим и выкормившим ее миром. А много было в этом
сверкающем счастливом мире такого, как она сама!.. Тихо
ступая, держа в руке осыпанную ягодами ветку крушины,
обошла она деревенское кладбище. Много было старых,
мшавых, покосившихся и совсем упавших деревянных
крестов. За крестами и белыми стволами берез чисто
133
сквозили поля и синевело глубокое без облачка небо. Бар-
хатно волнились-ходили поля; зелено темнели картофель-
ные, осыпанные лиловыми и белыми колокольчиками-цве-
тами нивы... И, словно высматривая себе место, она еще
раз обошла все кладбище, заглянула в старую каплицу, где
пахло нежильем, прелью, стояли на низкой полке облуп-
ленные черные образки, висело ветхое, залубеневшее от
времени полотенце. Какая-то птица шарахнулась близко,
неслышно обдав ее ветром, и Тонька ахнула, присела, схва-
тилась за сердце. «Нет, не работница я, помру!» — поду-
мала она опять, отдышавшись, пошла тихо, как тень, на
деревню.
С того дня упорнее стала готовиться Тонька к смерти,
замкнулась, ушла в себя: клещами слова не вытянешь.
Переменилась она со своими подружками-девками, будто
состарилась, стала глядеть на них словно старшая. Перед
смертью стала она кротка, нездешняя. Странные выражала
она желания; вспоминала Москву, Домну, городские гости-
ницы, все просила малинки.
— Малинки бы,— говорила, странно улыбаясь, дев-
кам,— малинки бы мне покушать..,
И, чтобы угодить ей, весь лес облазили девки. А обра-
довалась же она лесной мелкой малине, а есть так и не
стала, не дотронулась до лукошка. Умерла Тонька просто,
в обед; утром попросила мать перевести ее к окошку, в пол-
дни потянулась поглядеть на солнце, на свет, на проходив-
ших под окном людей, задохнулась, откинулась, вздохнула
разика три и скончалась...
Мертвая, она лежала на скамье под богами в голубом
подвенечном сарафане, с ресницами, синевевшими на ее
восковом лице, в ненадеванных, с желтыми подошвами,
полусапожках. И весь вечер приходили в избу, останавли-
вались у порога, крестились, тянулись через плечи стояв-
ших впереди, молчаливо смотрели на торжественно-спокой-
ное лицо мертвой Тоньки... Исполнилось последнее жела-
ние Тоньки: на погост несли ее на руках девки, на другой
день, ранним утром. Солнце поднималось над лугами; над
рекою, над седым от росы лугом плыл белый туман. Через
речку перешли разувшись, ступая по холодному, засыпан-
ному камушками, игравшему золотыми узорами дну. Гроб
несли без попа одни девки на двух белых, выструганных,
перевитых холстиною шестах. По обычаю, на разлучье раз-
били горшок, бросили веник. Утро было золотое; как бес-
134
крайнее синее море, дымилась и просыпалась земля. По-
смотреть от церкви с холма — казалось, не двигались на
извилистой дороге белевшие платками девки. И ничтожно
малым, совсем потонувшим в зыблющемся синем и бли-
стающем мире казался гроб Тоньки, колыхавшийся на пле-
чах девок. А точно для того, чтобы выразить всю силу
этого блистающего, просторного и навеки нерушимого
мира, всю дорогу заливались над девками жаворонки, не-
видимые в высоком небе.
Слепцы
За три дня до престольного праздника их видели в го-
роде на летней ежегодной ярмарке. Весь день бродили они
в оживленной, пестрой толпе среди облитых смолою колес,
сияющих белизною дерева кадок, горшков, по которым
бабы и мужики щелкали заскорузлыми ногтями, пробуя
добротность. Сопровождаемые взглядами любопытных, под-
нимались они мимо ларьков, расцвеченных трепавшимися
по ветру лептами и кружевами, на гору, на базарную пло-
щадь, где бойкий воронобородый цыган, подхватив за по-
вод гнедого меринка, ожесточенно хлопая кнутом, пробе-
гал взад и вперед перед покупателем-мещанином. Они про-
ходили, сливаясь с толпою и в то же время выделяясь
своею покорной настойчивостью, с которою продирались
через самые толкучие места. Брели они гуськом, держа
друг дружку за плечи, а впереди шел их поводырь, малень-
кий, огненно-рыжий, оборванный и клокастый паренек,
с косившими внутрь глазами. Он сосал пряник, изобра-
жавший раскрашенного петуха. На его лицо, на покрытые
цыпками руки липли мухи. Слепцы брели за ним в густой
шумной толпе, и летнее солнце ласково светило в их немые,
с застылыми улыбками лица, которые они поднимали квер-
ху, всем на погляденье выворачивая свою слепоту и убо-
жество, и им уступали дорогу.
Останавливались они, где было посвободнее, ощупав
костыльками место, садились на землю, горячую от солнца,
покрытую навозом, и не спеша снимали с плеч лиры. Не
считая рыжего поводырька, их было трое: двое мужчин
и одна женщина. У самого старого была седая свалявшаяся
борода, коротко подъеденные усы, запавшие, тесно сжатые
веки. Подтягивая молодому, он криво с надсадою раскры-
вал рот, показывал съеденные под корешок зубы. На лире
начинал молодой. Он сидел с остро поднятыми коленями,
с большими ступнями, сизыми от пыли и загара. На обна-
женной голове его, отсвечивая на солнце, дыбились густые
волосы. Он упрямо и виновато — как всегда виновато улы-
баются слепые от рождения — улыбался, запевал глухим,
едва слышным голосом:
136
Эта жизнь дана на время,
Скоро кончится опа,—
Человеческое племя
Когда пробудится от сна...
С его голоса сильно и уверенно подхватывала сидевшая
рядом молодая женщина. Лицо ее, изгрызенное оспою,
еще хранило следы миловидности, маленькие уши с сереб-
ряными подвесками были прикрыты густыми светлыми
волосами, завязанными на затылке по-городски в узел.
И еще страшнее матовели на ее молодом лице неживые
глаза с непрерывно набегающею слезой, которую обирала
она уголком ситцевого платка, покрывавшего ее тонкую
женственную шею. Она пела резким и сильным голосом,
держа на отлет голову, сверкая молодыми, белыми как
кипень зубами. Загорелая рука с оловянным кольцом на
указательном пальце теребила шейный платок, и голос ее,
вблизи гнусавых голосов двух слепцов, неожиданно был
молод и свеж.
Тесным жарким кольцом их окружали люди, молчаливо-
сосредоточенные, внимательно вглядывавшиеся в их немые
глаза; и всем этим сероглазым, кареглазым, молодым,
крепконогим было любопытно и страшно заглядывать
в лица сидевших слепцов, а еще страшнее представлять
окружавший их мрак. С напряженным любопытством всмат-
ривались в слепых женщины, стоявшие в примолкнувшем
человечьем кругу, всегда падкие до зрелищ. От их взгля-
дов не скрылась проступавшая на лице слепой женщины
едва приметная круглота и прозрачность, что бывает почти
у каждой беременной женщины. Они остро приметили, что
под грубой, крестьянского сукна одеждой круглится ее
живот. И еще с большим любопытством глядели они на ее
соседа, вертевшего ручку лиры, чутьем ловя неуследимое,
что проходило между ним и ею — в движениях рук, в по-
добии улыбки, проходившей по его лицу, когда касались
их плечи. И когда загорелые, сухие, твердые руки тороп-
ливо и неловко опустили несколько медных монет в лежав-
шую на земле шапку, он, пальцами ощупав каждую моне-
ту, выделив старику долю, все свое отдал ей, и по тому, как
трогательно отдавал, женщины поняли, что была у него
любовь к ней, непостижимо-загадочная, потому что душа
слепого зрячему всегда кажется тайной.
А вечером, когда отпылавшее летнее солнце медленно
закатывалось за городские сады и с полей возвращалась
137
скотина, лениво неся тяжелые розово-нежные, наполненные
молоком вымена, притомившиеся, загоревшие на солнце,
охрипшие от пения слепцы прошли в Заречье, на край го-
рода, к одинокому человеку, занимавшемуся собиранием
песен и местной старины. Днем он повстречал их на базаре
и, пообещав плату, пригласил к себе, чтобы записать от
них стихи и старины и снять фотографию. И, снимаясь
в саду, освещенные закатным солнцем, простоволосые,
с ореховыми посошками в руках, со старыми лирами за
спиною, они трогательно и древне стояли, не двигаясь ни
единым членом. А когда их отпустили, младший лирник,
не спуская улыбки с лица, куда-то глядя впадинами вы-
текших глаз, тихо сказал:
— Милый человек, просим мы тебя, сними ты нас за-
ради бога без лир и чтобы вдвоем с нею.
Человек, их пригласивший, улыбнулся:
— Вы не видите, для чего вам?
С тою же улыбкою, с покорным упорством ответил сле-
пой:
— Уж сделай милость, за тем и пришли.
И когда их сняли вторично, приубравшихся, натянуто
стоявших, они оживленно, ощупывая костыльками место,
уселись на бревнах, и молодой спросил весело:
— Аль начинать?
Крутя ручку лиры, склонив лицо, невнятно пропел он
первые слова, и женщина, до того бойко щелкавшая под-
солнушками, привычно подхватила за ним. Заглядывая
в их лица, пригласивший их человек наскоро записал слова
стихиры:
Когда цветы все расцветают,
На приступлении зимы
Теряют листья, опадают,—
Подобно тем цветам и мы!..
Когда уходили они в пыль дорог, розовую на закате,
с напряженно поднятыми головами, щупая костыльками
крепко усохшую землю, он захлопнул за ними калитку
и, проходя в сад, где пахло антоновкой, мельком подумал:
какой загадочной должна быть любовь человека, ни разу
не видевшего солнца, и как трогательна эта загадочная,
непостижимая любовь.
Фурсик
Это был гнедой, очень маленький и очень добрый дере-
венский меринок с начинавшейся от репицы черной поло-
сой, тянувшейся по растертому седелкой, изъеденному
слепнями хребту, переходившей в жесткую, сбитую на
левый бок, полную репья гриву, длинную не по росту.
Грива жесткой челкой свешивалась на узкий лоб и закры-
вала глаза, поэтому у Фурсика установилась привычка
кланяться, поматывая головой. Кланялся он, впрочем,
всегда, если бывал чем-нибудь обрадован и доволен. Так
он кланялся восходящему солнцу, покрытому росой лугу,
студеной воде в ручье, всем лошадям и людям, которые
возбуждали в нем доброе чувство.
Лицо его, пожалуй, было красиво. Голову он имел
сухую, костистую, с запавшими глубоко висками; ноздри
бархатистые, тонкие, чуть заросшие седой шерсткой, по
которой, когда ои пил воду, скатывались прозрачные кап-
ли; нижняя губа несколько отвисала, выражая мягкость
нрава, однако он ею мог подбирать самую мелкую траву-
подсед, годившуюся разве для неприхотливых овец. Гла-
за же его были прекрасны: в них выражалась неведомая
человеку грусть и беспредельная покорность.
Незадолго перед войною Фурсика купил богатый мель-
ник у обедневшего мужика Семена. Выпив магарычи, за-
хмелев, колотя кулаком в грудь, расставался Семен с конь-
ком, которого, взяв за повод, вел на конюшню богатый, зло
насмешливый новый хозяин Фурсика — мельник.
В работе на мельнице Фурсик оказался необыкновенно
вынослив. Невелики были его силенки, но усталости он не
знал. С готовностью подвижника отдавался он работе, и не
было случая, чтобы играл хомутом или слабил постромки.
В плугу и в оглоблях он отдавал все свои силы, никогда
не останавливался и, если бы пришлось, тянул до послед-
него вздоха.
Однажды Фурсика запрягли в троечную повозку, на-
груженную тяжелыми мешками. Он шел на пристяжке, не
139
отставая от рослого коренника, выкидывая маленькую
блестящую подкову на задней ноге.
До города было шестьдесят верст с гаком. И на сле-
дующий день на мельнице увидели, как запряженная одним
Фурсиком, возвращалась тяжелая повозка, а сзади на по-
водах шли коренник Вороной и хвастливый Сокол. У мо-
лодого и хвастливого Сокола устало подкашивались ноги,
временами он останавливался и натягивал поводья. Фур-
сик тогда тащил не только повозку, но и насмерть устав-
шего Сокола, который от слабости непрерывно наполнял
воздух запахом прелого сена.
Фурсик и не подумал похвастать, когда его отпрягали
и выпустили на луг (его не боялись горячего выпускать,
зная его осторожность и опыт). Спокойно, не торопясь,
испытывая в теле слабость освобождения от хомута и
сбруи, он выбрал место, где было меньше съедобной травы,
повалился, давя мыльной спиной желтые одуванчики и бе-
лую кашку с завязшими в ней хмельными пчелами. Два-
три раза перевалился, расставив задние ноги, показывая
черный, мягкий, заживший рубец между ними. Медленно
поднялся сперва на передние, потом на задние ноги, слегка
отряхнулся и тотчас же принялся есть. Ел не торопясь,
не слишком разборчиво, но и не слишком рассеянно, вы-
бирая траву помоложе и повкуснее. Ему хотелось пить, но
он не пошел к реке, зная, что молодая, сочная трава утолит
жажду. Над его спиной сновали тяжелые оводы с изу-
мрудными головами, вились серые злые слепни. На тех
местах, которые он не мог достать хвостом, ногой или мор-
дой,— недалеко от холки, на самом крупе и на груди —
слепни и мухи-жигухи разъели кожу и, опьянев от крови,
налипли сплошной живой пленкой. У него оставалась для
отдыха ночь, он спешил наесться, чтобы поспать и немного
подумать. Он любил дремать и думать, когда над лугом
и лесом светил большой желтый месяц.
Всегдашнее одиночество (даже в конюшне держался он
особливо) развило в нем способность наблюдательности
и спокойную молчаливость. Может быть, поэтому никогда
он не пугался, не знал страха, который испытывают почти
все лошади перед незнакомыми предметами, никогда не
храпел и не фыркал. Самое страшное, чего так боялись
деревенские лошади,— поезда железной дороги ничуть его
не пугали. По первому разу ему закрывали на переезде
шапкой глаза, а он и ногой не переступил, когда мимо про-
140
носился громыхающий поезд, так пугавший молодых дере-
венских лошадей.
Он не знал любви, а способности любить лишили его
очень рано. Эта жестокая минута решила его судьбу.
Однажды приключилось с ним никогда не испытанное. Был
он в ночном в лесу. Краснел потухавший костер, вокруг
которого спали ребятишки, накрывшись овчинными ста-
рыми полушубками с вылезавшей из дыр шерстью. Он
перестал щипать траву и стоя задремал. Проснулся он,
когда от реки надвигался туман, светлело небо, а в лесу
на опушке звонко свистела какая-то певчая птица.
Его поразил не слышанный прежде голос, придушен-
ный и страстный. Сквозь кусты он увидел, как из пере-
леска выскочили двое — молодая кобыла Солоха, четвер-
тый день проявлявшая особую шаловливость, за нею — во-
роной незнакомец. В незнакомце Фурсик чутьем узнал
жеребца.
Незнакомый жеребец ласково грыз гнедую Солоху,
и зоркий глаз Фурсика видел, что Солоха только для виду
противится, грозит ударить. Впервые почувствовал он
приступ тоски и первый раз в жизни, не сдержав себя,
поднял голову и заржал, а утреннее эхо отразило его тон-
кий, смешной голос.
С этого утра Фурсик еще больше уединился.
Как-то по лету — уже шла война — всех лошадей по-
вели на сборный. У волостного правления Фурсик увидел
множество меринов, кобыл и жеребцов — гнедых, чалых,
вороных, буланых. Жеребцы повизгивали и грызлись, ме-
рины стояли понуро, а кобылы деловито жевали сено. Всех
лошадей поочередно подводили к столику, за которым
сидело трое усатых людей с золотыми погонами на плечах.
Четвертый, в короткой бобриковой куртке, смотрел лоша-
дям в зубы, прикидывал рост, щупал подбрюшье. Провели
и Фурсика — человек в бобриковой куртке только махнул
рукой.
С этого дня жизнь Фурсика переломилась. С конюшни
увели целую тройку: хвастуна Сокола, Вороного и толсто-
задую Солоху. Фурсику стало работы втрое. Прежде он
отдыхал в праздники, теперь по воскресеньям мельник сам
закладывал его в дрожки, и, привязанный у церковной
ограды, подолгу стоял он, терпеливо ожидая, когда, кре-
стясь и нахлобучивая на жирный затылок шапку, из церкви
выйдет хозяин.
141
А через год пришлось еще тяжелее.
Не стало ходившего за лошадьми и скотом хромого
Оброськи. Зимой привели купленных за дешевку, возвра-
щенных с войны больных лошадей, едва державшихся на
ногах. В первые же дни одна из них умерла, поутру ее труп
оттащили за огороды, зарыли в землю. Остальные протя-
нули до весны, и от них Фурсик заразился чесоткой.
Помалу на его ребрах, на ляжках и на спине вылезла
шерсть, обнажилась шелушистая темная кожа. Во всем
теле он чувствовал жестокий зуд, худел, но не переставал
крепиться. Лицо его стало еще костистей, ниже отвисла
губа, а в темных глазах появилось выражение обречен-
ности, тоски и боли.
Несмотря на жестокий зуд, он иногда засыпал, но и са-
мый сон, полный видениями, не успокаивал и не укреплял
его. Он часто видел во сне свою мать — гнедую лохматую
лошаденку с войлоком вылезавшей после зимы шерсти.
Видел он ее запряженною в березовые кривые оглобли,
под тяжелой, расписанной узорами дугой. Рядом с огром-
ным возом казалась она букашкой. Расставив передние
длинные ногц, натыкаясь на оглоблю, Фурсик тянулся под
ее брюхо. Ее хозяин, Семен, в посконной, распояской,
рубахе грозно покрикивал на мать, грозил хворостиной.
Она, влегая в хомут, с усилием дергала раз, другой. На ее
ляжках под искусанной, в волдырях кожей напрягались
мышцы. Скрипел передок, и воз начинал трястись, с него
на спину матери сыпались сухие травинки. Фурсику было
досадно, что помешали. Он подбегал к оглобле и напирал
задом. Мать, опустив голову, кланяясь с каждым шагом,
тащила тяжелый, скрипучий воЪ: От колес оставался на
скошенном лугу след. Блестели обмытые росой железные
шины. Фурсику нравился этот блеск, и он бежал возле
заднего вращающегося колеса. Широкая полоса дозреваю-
щего высокого хлеба, отгороженная от луга, привлекала
его. Он подбегал к изгороди и, просунув голову между жер-
дями, близко видел качающиеся на высоких стеблях лило-
вые колокольчики, белые ромашки, а за ними высокую
стену колосившейся ржи. Уши матери были направлены
в ту сторону, где резвился ее сын. Вот она тихо и нежно
заржала. Хотелось бы еще побегать, перескочить через
высокую изгородь, но, не желая огорчать старуху, он
быстро, едва не поскользнувшись, скачет к ней, в лад вы-
брасывая топкие ноги...
142
Лето Фурсик перетерпел, а с холодами ему стало легче.
Облезлая кожа не зарастала, но зуд стал не так жесток.
Его опять стали запрягать, и редко он ночевал дома. Сут-
ками он мерз у крыльца, у запертых ворот, радовался
холоду, с наслаждением ощущая падающие на голую спину
холодные снежинки.
Первые весенние лучи, которые так любил Фурсик,
обострили его болезнь. До последнего своего часу он про-
должал работать — возил из леса дрова, таскал плетуху
с мякиной. И час его совпал с весенним солнечным днем.
Проваливаясь в рыхлом снегу, ничего не видя и не заме-
чая, он тянул по обтаявшей дороге тяжелую плетуху и пер-
вый раз в жизни почувствовал, что больше не может: спо-
ткнулся, упал грудью в мокрый снег и, ляснувшись мор-
дой о дорогу, больше не поднимался.
На порыжелом мокром снегу Фурсик умирал. Он ле-
жал, вытянув облезлую, голую шею, на которой, замирая,
еще билась жила; не моргая, глядел большим, выпуклым
глазом, в котором отражалось небо, крыши дворов, высо-
кая липа — на ней, трепеща крылышками, свистели сквор-
цы. А Фурсик уже не видел ни неба, ни крыш, ни высо-
кой липы, не слышал веселого свиста скворцов.
На светлых озерах
Вьется узкая стежка, уводящая меня в синее царство
тайги, и я послушно ступаю по ней, как по нити сказочного
бабушкиного клубка. Обросшие сивыми бородами деревья-
деды стоят надо мною, и сверху им видно, как ползет
внизу крохотный человечек, а за ним с сучка на сучок не-
отступно перелетают две лесные сороки, провожающие
человечка в их лесовое синее царство.
Совсем недавно этою стежкою проходил другой чело-
век-путник. Он шел так же, неся за спиною мешок и чутко
вслушиваясь в зеленую тишину леса. И так же, с сучка на
сучок, неслышно перелетали за ним две лесные сороки.
Дорогою человек остановился и присел на обросший мохом
и лишаями камень. Не спеша он стянул с натертой ноги
тяжелый сапог и снял шерстяной чулок. Тогда из-за камня
под ноги человеку выкатился бурый маленький медвежо-
нок и, приняв за своего, стал весело играть и кувыркаться
у его ног. У человека от испуга позеленело в глазах: за
спиною его, у рогатой кокоры, на задних лапах стояла мед-
ведица и глядела так, что под ее взглядом путник почув-
ствовал себя маленькой мышью. Так они — зверь и чело-
век — долго и неподвижно оставались друг против друга,
а медвежонок беззаботно катался у их ног. Кто может ска-
зать, чем окончилась бы нежданная лесная встреча, не
махни человек рукою, держащею снятый чулок. Чулок вы-
рвался из руки и полетел прямо в нос зверю. Бог ведает
почему, это показалось зверю страшнее выстрела из ружья,
и, рявкнув, пачкая мох и ломая молодые деревья, быстрее
ветра зверь укатил в лес. Человек усмехнулся, посадил
медвежонка в мешок и спокойно пошел домой.
Я иду стежкой и, улыбаясь, вспоминаю рассказ прохо-
жего человека. Мне чуточку страшно, и, может, потому так
чутко и необыкновенно в лесу, и на слуху всякий шелест,
и так ждется увидеть между деревьями звериную бурую
спину...
Вьется, вьется узкая стежка, уводящая меня в лесовое
синее царство, перелетают с сучка на сучок лесные сто-
144
рожа — сороки, и краснеет на стежке брусника, точно
крупные алые бусы. Висят, спускаясь с деревьев до самой
земли, густые зеленые бороды, и сквозь бороды видно: на
берегу светлого озера стоит древний дед.
— Здравствуй, дедушка, как живешь-можешь?
Зелеными, лесовыми глазами смотрит на меня сивый
дед.
— Живем — хлеб жуем! Заходи, обогрейся.
И, пригибаясь в дверях, захожу в дедову хатку, где
на низких, до блеска обмызганных скамьях грудами лежит
береста. Тяжелая слепая старуха, заслоняя оконце, под-
нимается мне навстречу.
— Чей, молодец, будешь?
— Дальний, бабушка, дальний.
И, глядя на черные стены, думаю, улыбаясь: уж
и впрямь не завела ль меня лесовая дремучая стежка
прямо в избушку на курьих ножках, к самому лесовому
деду! Стукнувшись о матицу головою, снимаю с плеча
ружье и сажусь на скамью у окошка. И тотчас же, торопясь
и сбиваясь, старуха спешит рассказать мне о своем горь-
ком горе: о том, что давно перемерли у них дети, что вы-
ело лихо-горе глаза у старухи и что все бы ничего, терпеть
можно, да последняя прискакала беда: собрался с дурной
головы старик уходить на Онего, пораспродал достояние,
и остается ей помирать нынче. Много бы еще рассказала
старуха, да вошел в избу дед. Он вошел неспешно, стал
на пороге, и по тому, как замерла, затихла старуха, понял
я, что, пожалуй, и впрямь вернулся в избушку суровый дед-
лесовик.
— Эхе-хе,— крякнул дед, вешая над дверями шап-
чонку.— Время пришло — хоть под лавку!
— Что, дедушка, так?
— А то так,— отвечает дед, сердито смотря в угол,—
то так—раньше рыба была, олени гуляли. Теперь ры-
бы, оленей нет, а видимо-невидимо напущено кротов, мед-
ведей...
Покряхтывая, достает дед с печи длинное сухое полено.
— То так,— говорит, упираясь поленом в грудь и от-
щепляя лучину,— прежде на озере деревня была, осьмна-
дцать дворов, а теперь я один остался, дед...
— Как же, дедушка, куда народ делся?
— Туда делся,— повторяет дед,— где и мы будем.
Перемерли все.
145
Копается дед с самоваром, стучит крышкой, разливает
по полу воду.
Слушает его старуха, шебаршит в углу — досадно ей,
что напортит без нее дед, не уладит ласково принять
гостя:
— Ходи, дед, ходи веселей!
— Чего тебе, старая?
— То-то чего. Тихо, говорю, ходишь!
Потом, держа в зубах зажженную полыхающую лу-
чину, варит дед на загнетке уху из ершей, и красноватый
огонь освещает его длинную бороду. Я сижу на скамейке,
подобрав под себя ноги, тихонько сам себе улыбаюсь.
— Уходить надо,— говорит дед, вынимая изо рта лу-
чину и заглядывая в чугунок.— Плюну и пойду. Куда
я теперь досюльный гожусь?..
Из угла, где притихла слепая, слыхать, будто червячок
точит: это тишком, слушая деда, плачет немыми слезами
старуха.
— Ноги не носят, двор валится,— суровее продолжает
дед.— А мне одному много ль надо: на день по зернышку!
Точит, точит в углу червячок.
— Землю жалко,— свое продолжает дед.— Уйду —
леском зарастет...
— Старуху-то, дедушка, куда поведешь?
— Старуху? — небрежно, помолчав, говорит дед.—
Да куда ю вести-то — дерьмо? Пущай ее медведь съест.
И опять слышу, точно мыши зашебаршили в темном
углу: не сдержала своих слез слепая старуха.
И, чтобы отвести деда от горьких слов, пытаю:
— Скоро ль, дедушка, зима придет?
— Крот в землю пойдет — ожидай зимы!
— Когда, дедушка, ложится медведь?
— За неделю до Митрова дня ложится медведь, на
Елдокею оттыкает окошко медведь, на Егорья совсем
стает...
— Спасибо, дедушка, все буду помнить.
Хороша дедова уха: с дымком! Пока сидим ужинаем,
поплевываем косточками, старуха ощупью стелет нам на
полу постель. Поужинав, ложимся рядом и затихаем.
Я слышу, как по-мышьему шебаршит и шебаршит в углу.
Старик поворачивается на бок. И, как всегда в пути, я за-
сыпаю не скоро, недавние встречи встают передо мною.
Открытыми глазами, как в детстве, вглядываюсь в тем-
146
ноту, и кажется мне, что кто-то мягкий и ласковый нава-
ливается на меня. И, как в детстве, засыпаю внезапно, точ-
но застреленный, и снится мне серый заяц. Утром, когда
просыпаюсь, дед-лесовик уж тюкает топором под оконцем
и по-мышьему шебаршит в углу старушонка:
— Хорошо ли, молодец, спалось?
— Спасибо, бабушка, спалось, как богатырю Илье.
Когда, испив молока, выхожу — уж поднимается над
лесами ясное солнце. Сизый туман ползет над рекою. Дед-
лесовик провожает меня и, приложив козырьком руку,
смотрит мне вслед, на дорогу.
— Уходить надо,— слышу позади себя.— Плюну и пой-
ду. Куда я теперь досюльный гожусь?..
* •к *
Опять я прохожу лесом, и надо мною, впереди, округ,
на лесовых толстых сучьях до самой земли висят серо-
зеленые бороды, и кажется мне, что синему лесу нет конца-
края. Иногда сквозь бороды и дремучую лесовую темь
впереди вдруг что-то блеснет. И, будто окно в сказочный
синий мир, лесное, сизое от тумана, светлое открывается
озеро. Откуда-то из тумана широкими кругами идут по
всему озеру волны. Человек останавливает у берега
лошадь и, раковиной приложив ко рту руки, кричит через
озеро в сизую озерную даль:
— Лопяков в лодке-то есть?
Точно на больших колесах, катится по озеру его крик.
Два белых лебедя, плававших на середине, как белые
корабли, вдруг ударяют крылами и строго изгибают
длинные свои шеи. А через долгую минуту так же, на
колесах, возвращается с того берега крик:
— Есть, есть!
— Приходи обутки-то шить! — катится с берега крик.
— А-а!..— не скоро докатывается оттуда.
— В четверг приходи! — долго катится на колесах крик.
— А-а...
И в последний раз, набрав воздуху и досадливо тряхнув
головою, кричит в синюю глубину лесовоЗ человек:
— Ни хрена не слышу-у!..
— ...У-у-у!..— катится, гаснет, поднимается и падает над
озером эхо.
117
Белые лебеди, вспугнутые голосами, широко расправ-
ляют свои паруса-крылья, бьют по воде и, далеко вытянув
белые шеи, летят куда-то в синее лесовое и водяное цар-
ство. И долго-долго слышатся над лесом и озером их труб-
ные, архангельские голоса.
Один ухожу я вперед по лесной каменной стежке, на
которой большими кучами чернеет медвежий помет. Я иду
лесом и смотрю на деревья, стоящие надо мною. Есть
среди них старцы, видевшие на этой тропе первых длинно-
бородых человеков, приходивших сюда, чтобы поставить
срубы и часовни с высокими шатровыми крышами, такими
смоляными и крепкими, что не могли их изгрызть века.
Многие из деревьев мертвы: они стоят над лесом, расто-
пырив свои узластые голые сучья-руки, и дятлы бараба-
нят по их мертвому телу. И еще долгие-долгие годы будут
стоять так голые лесные великаны, раскрестав над лесом
корявые свои руки.
Тропинка поднимается на серые скалы, где, облапив
корнями камень, смотрятся в небо красные сосны, и падает
в моховые болота. Стоит отступить шаг, и не останется ни-
чего, что бы напомнило о следах человека. Самец-рябец
с грохотом срывается от моих ног, и в мелком хмызнике
мелькает его серая с желтизною спинка.
Как чуждо и глухо звучит по лесу мой выстрел и как
по-человечьему притихает лес! И на минуту мне начинает
казаться, что деревья насторожили невидимые свои уши,
а тысячи синих глаз недобро глядят, как, теряя пух, бьется
на зеленом мху подстреленная птица...
Когда подхожу к деревне, срлнце высоко и бледно стоит
над лесами. Широкая в плечах женщина, прикрываясь
рукою от солнца, смотрит с дороги на выходящего из лесу
гостя, и по лицу ее проходит улыбка. Я вижу, как, сорвав-
шись с места, она бежит на деревню, и далеко слышу ее
голос:
— Батюшки, Астахов пришел!
Когда вхожу, меня встречают собаки и люди.
Собаки бегут мне навстречу с поднятыми султанами-
хвостами и зорко смотрят такими же, как у людей,
острыми глазками. Я слышу, как говорят в толпе:
— Нет, православные, сей человек не Астахов, у того
был нос кратче.
— Тот бровастый.
148
— Здравствуй, добрый человек, не ты ль будешь
Астахов?
— Нет, я не Астахов! Я просто прохожий любопытст-
вующий человек, я полесую. А кто же такой Астахов?
— Астахов,— отвечают мне,— это человек с Шолто-
порога, двадцать годов назад ходивший в лес на медведя
и с тех пор бесследно пропавший. Умел Астахов оковывать
медью деревянные порошницы, и у него под левой скулой
была дырка.
Нет, я не Астахов, но это не портит дела, и принимают
меня, точно и есть я самый настоящий Астахов, негаданно
воротившийся с того света. И пусть не умею я оковать
порошницы и нет у меня под скулой дырки—я сажусь
за стол, как свой у своих, и кормят меня пирогом с ры-
бой, а вечером, засыпая на полу в светелке, я опять думаю
смутно, как, бывало, думалось в детстве, что это сорока
носит меня на своем длинном хвосте по своему синему
лесовому царству.
Рано поутру мы спускаемся к озеру. Еще бежит-стелется
над водою сизый туман. Собаки весело катятся впереди
нас: они здесь такие же рыболовы и ягодники, как и люди.
Собаки выгоняют из плавней гагару, и она плывет по
озеру, задрав голову, похожую на курок кремневой вин-
товки, и распуская по зеркальной воде два серебряных уса;
потом ныряет, и ее долго не видно, точно и совсем ушла
в воду. Хозяин со вдовою соседкой (у них общие снасти)
бойко расправляют невод, складывают в лодку. Потом мы
плывем, поскрипывают в уключинах весла, весело смеется
за моей спиной баба. Я сижу на сухом неводе, смотрю на
озеро, где уплывают от нас два белых лебедя. Вот один
вскрикнул и ударил крылами, предупреждая: «Не подплы-
вай, не подплывай, улетим!» И когда, переплыв озеро, под-
ходим к ловушкам, над озером уже нет тумана, макуша-
ми вниз отражаются расцвеченные осенью берега и вода
так прозрачна, что видна каждая травинка на дне. И быст-
ро и неслышно подплываем мы к берегу. Я прыгаю на
мягкий лесовой мох и остаюсь смотреть, как ловко и споро
сбрасывает баба невод, как быстро и бесшумно делает круг
лодка. Потом мы вместе выбираем в лодку невод, и лоба-
стая голова показывается нам в замутившейся воде.
149
— Щука! — шепчет хозяин, коляными руками хватаясь
за тетиву.
— Щука! — глазами говорят собаки, успевшие обе-
жать озеро и с берега заглядывающие в лодку.
— Щука! — единым вздохом выговаривает баба.
И по тому, как начинают дрожать хозяйские переби-
рающие тетиву руки, как трясется над водой его боро-
денка, догадываюсь, что нам в невод попалась та древняя
пудовая щуда-непоймайка, о которой я наслышался еще на
деревне.
Когда выволакиваем невод в лодку, в нем, в самой
мошне, лежит черная неподвижная колода. Хозяин с тру-
дом переваливает колоду в лодку и судорожно кричит
бабе:
— Бей, бей в голову!
Я вижу, как оживает, поворашивается черная колода,
как топырятся, хватая воздух, страшные жабры и откры-
вается пасть, в которую, как в печь, можно засунуть боль-
шую ковригу. «Бей, бей!» — повторяет хозяин, и баба бьет
щуку веслом промеж зеленых глаз в огромную голову, и, по-
казав нам скользкое свое брюхо, извернувшись под нево-
дом, щука с такою силою ударяет хвостом о лодку, что мы
долго не можем проморгаться от залепившей нам глаза
грязи.
Эта щука — мое счастье. Закидывая невод, хозяин мне
говорил: на твое счастье! Теперь он смотрит на меня сво-
ими маленькими зелеными глазками, и улыбка раздвигает
его усы.
— Под такое дело — выпить! — говорит он, подмиги-
вая глазом.
— Выпить! — должно быть, соглашаются собаки, успев-
шие обежать озеро и заглядывающие в лодку.
— Выпить! — смеется, сверкая белыми зубами, баба.
И опять, садясь на весла, рассказывает он мне, какая
это была непоймайка-щука и что это у одного меня такое
большое на рыбный лов счастье.
На речке Невестнице

На пнях
Заезжему городскому человеку наши места могли пока-
заться лесными и темными, а уж давным-давно не стало
былых непролазных лесов, и давно повывелся по лесам
и болотам прежний дремучий зверь.
Былое осталось только в памяти, да еще поныне кое-
где держится в деревнях прежний быт,— и хоть немало
вклинилось нового, но все же наряду с новым держится
старое, и вместе с разудалыми нынешними песнями поет
деревня и песни старинные, до сего дня не скинули бабы
сарафан и поневу, и совсем недавно весною катали бабы
и девки по зеленям дьячка, чтоб велика родилась рожь.
А всего несколько лет назад стояли по речке Невест-
нице леса сплошною стеною — от города до сплавной реки
и от реки до великих болот, и не в редкость было видеть
такие деревья, что только взглянуть — валилась сама
собою с затылка шапка. На памяти старых людей забре-
дали медведи под самые огороды топтать мужичьи овсы,
и не раз, пойдя в лес, в малину, встречали девки и бабы
в густом, непролазном малиннике самого Михайлу Топ-
тыгина и, растеряв лукошки, сломя голову прибегали
в деревню.
Подъела леса наша речка, впадающая в большую мно-
говодную реку. В древние времена служила речка конеч-
ным путем для большой торговли — был неподалеку во-
лок,— и поныне, распахивая курганье, находят мужики
древние, сотлевшие клады.
Начали изводить лес лет сорок — пятьдесят тому назад.
В те годы объявились в наших местах обделистые и бога-
тые люди — и под топорами зашатался и зашумел лес.
Река была удобна для сплава, и в десять — двадцать лет
дремучих мест стало не узнать.
Рубка леса продолжалась все прошлые годы, и сплав
стал главным подсобным прибытком деревни: всякую
весну мужская половина деревни уходила на плотах вниз,
на большую реку.
153
В прошлые медовые времена немалые наживались по
нашим местам капиталы, богател на наших лесах купец,—
и по сей день рассказывают на деревне о том, как умели
в прежние времена жить-богатеть на заугорских лесах об-
делистые жадные люди.
Так мало-помалу из-под лесов освободились широкие
земли. Земли эти в те времена отдавались за бесценок —
дорожили землей люди мало (да и что в ней, в нашей зем-
лице: подзол и суглинок!),— и мало-помалу селился на
пнях человек, выжигал ляда, обогревал под собой зади-
чавшую землю. Где недавно одни бродили медведи да пере-
хлестывали с макушки на макушку легкие белки,— угнез-
дился, прилепился к земле человек. А по соседству со
старыми, закоптелыми деревнями, как грибы в парной
дождь, стали вырастать одна за другою новые белые кры-
ши — на пнях, на необжитых местах.
Нынче в какую сторону ни кинься — упрешься в ново-
селов. От прежних лесов оставались кусты и перелески —
и, куда ни глянь, над кустами и перелесками столбами
стоят дымы, а утренней зарею на первый петуший крик
со всех сторон отзываются пестрые петушиные голоса.
От былого дремучего зверя и лесной дичи остался на
речке Невестнице разве глухарь-мошник, да по-прежнему
много ведется всякой лесовой и луговой птицы, и весною
зори от тетеревиного тока гудом гудут.
* л *
Каждый вечер, как только неторопливое солнце зазо-
лотит лесные макушки, я спускаюсь с прежней дороги
в болото и по чуть видной, р^келетно запахиваемой тро-
пинке пролезаю через невыжженные ляда к Новой Де-
ревне, крыши которой неприметно тонут в глубокой, густо
заросшей молодняком-парусником мокрой лощине.
Лет десять — двенадцать назад, как повырубили на
Мутишинской дороге леса,— из соседней волости, с пес-
чаных бугров, где жить стало тесно, деревня перешла на
новое место, села в болото, на голые пни.
Десять лет назад было в Новой Деревне всего четыре
двора, а нынче дворов стало двенадцать, не считая тех, что
в прошлом лете своею волею сели на особняки L
1	Особняками называли тогда на деревне отдельные хутора,
на которые расселялись до коллективизации деревни.
154
По самое болото молодой мешаный лес повален всплош-
ную. С трудом пробираюсь сквозь пни и раскиданное
сучье, перелезаю через колодье. Нынче по лету весь этот
повал станут жечь, и долго и тревожно будет валить в небо
легкий лесовой дым. На обожженном ляде, продрав само-
дельной рогатой бороною по корням мох, осенью между
пнями посеют рожь, и потом на многие лета хватит труда
людям выковыривать из земли коренье и колодье, пока
на прежнем лесовом месте скатертью ляжет чистое поле.
Каждый раз, проходя полями и видя, как мурашом
копошатся над землею люди, я думаю какой каторжный
труд пришлось принять человеку, отнимая у лесов каждую
пядь!
Я ночую в Новой Деревне у старого приятеля, колес-
ника Павла, с которым, как говорится, еще наши отцы
в одну солонку макали. Павел — мужик простой и добрый,
сказочник и балагур, затейщик. За свою жизиь исходил
он землю поперек и вдоль, жил долго по людям, батрачил,
три года живейничал 1 по Москве. Сказки его больше
лютые, то как попов черт топит в проруби, то как разбой-
ники проезжих купцов режут. Научился он сказкам в
Москве на извозных дворах. Простых, не свирепых ска-
зок у него — ни одной не запомнил. Но человек по себе
Павел не злой, из тех; что готовы скинуть рубаху, поде-
литься последней краюхой.
Живет он хозяйством, но землю не любит и больше кор-
мится колесным прибытком — впрочем, как и вся Новая
Деревня — гнет и вяжет ободья, точит из березы ступицы.
(Ездят по нашей местности мужики на осях деревянных,
на коротких телегах, у которых передняя грядка вдвое
шире задней,— и колеса выходят большие, по пуду весом,
со ступицей, похожей на пушку.) С Павликом живет род-
ной брат Аверя, тоже человек бывалый, прошедший чу-
гунные повороты: жизнь вернула его на отцовский корень,
и нынче в нем по видимости от городского не осталось и на
понюшку. Ему тридцать три, а глядит он сорокапятилет-
1 Живей ничать — заниматься легковым извозом; живей-
ник — легковой извозчик, по-старинному — ванька. В каждой местно-
сти мужики имели какую-нибудь свою отхожую специальность: би-
зюковцы — плотники, юхновцы — граборы (землекопы), наши —
пекаря и шестерки (половые в трактирах), да еще шахтеры —
отпетые головушки. Живейник по нашему месту — большая редкость.
Живейничали больше подгородпие крестьяне.
155
ним: жизнь помяла. Он тоже человек добрый и любит по-
рассказать сказки, и сказки его попроще.
Во двору две бабы и куча белоголовых ребятишек.
У старшего, Павла, поднимается сын-подросток Никита —
деловой и степенный, как взрослый. У Авери — сопляки-
девчонки с белыми как лен волосами, в холстяных, крашен-
ных ольхою сарафанах. Старшей лет восемь, но говорят
они как взрослые бабы, с полным понятием в хозяйстве,
растягивая по-бабьи слова.
Каждый вечер, как только стемнеет, я подхожу к Пав-
ликовой хате, перелезаю через сучлявую изгородь (воро-
тами за грязью пройти невозможно) и вхожу на крыльцо
пятистенки, срубленной из вольного лесу и до сих пор не-
докрытой.
Я прихожу поздно с тяги — бабы и дети в избе уже
спят. Меня встречает сам Павел, отодвигает дверную за-
движку. В темноте он достает из-под лавки закопченный све-
тец, зажигает лучину—и сухой, сгорбленный по-мужицки,
в одних белых портах и расстегнутой рубахе распояской
останавливается у огня свернуть из газетной бумаги ци-
гарку. Руки у него большие и черные, и он неловко справ-
ляется с ними. Полыхающий огонь освещает его приметное,
доброе и широкоскулое лицо, опушенное редкой бород-
кой. Склонив голову набок и переставив светец, он заку-
ривает от огня и садится на лавку, почесывая под рубахой.
— Эх-хе,— говорит он, позевывая,— житье наше —
кочережка!
— Чем недоволен? — спрашиваю я.
— Чем довольным быть? Сам знаешь. Вот лето идет —
надевай хомут!
— Пни одолели?
— Да-а,— отвечает он не мне, а своим мыслям, с кото-
рыми, видимо, ложился спать,— нельзя нашему брату жить
здеся. Замучили пни.
Мне давно известна Павликова заветная мечта о счаст-
ливой и легкой жизни. По нашим местам, небогатым зем-
лею, мало какой человек в мирное время не уходил на зиму
в город в приработки, искать счастья, и хоть не близка от
нас Москва, но редко можно найти человека, чтобы не тос-
ковал о веселой городской жизни. После войны ходить
стало некуда, а тоска не унялась. Бывало не раз—живет
мужик крепко, кажется — никаким рычагом подворошить
его невозможно, и вдруг бросит все сразу, распродаст нажи-
156
тое и пойдет колесить свет, искать нового счастья. И вся-
кому слуху, самой нелепой поголоске охотнее верил он, чем
очевиднейшей были и явной яви.
Неи звестно, от кого и откуда пошел этот слух, что в
«степу» на Кубани открылись свободные земли, что каж-
дому можно ехать, что у кого-то в земельном отделе там
служит брательник и все может... Стало слышно, что уж
многие снялись деревни, что собирается на Кубань пол-
уезда, что земли там отдаются задаром, кому сколько уго-
дно, что чернозем там как масло и о навозе не нужно и
думать, что едят люди один ситный, а о черном хлебе за-
были, что в будни живут, как у нас в редкий праздник...
Слух растекался по деревням сам собою, но я ни разу не
встречал человека, который бы все это видел своими гла-
зами, своими ощупал руками.
Я давно подозревал, что слух о земле обетованной за-
крутил и моего приятеля Павла. Недаром он ходил точно
сонный, отбился от дела, каждый раз начинал с того же:
клял пни и ругал порядки, жаловался на лихую недостачу.
Я хорошо знал, что под внешней деловитостью Павла, под
его уменьем чесануть язык скрывается детская, простая
душа, что трудолюбие его больше напускное и что десять
лет назад поселился он на проклятые пни, увлекшись меч-
той о новой и счастливой жизни.
Чтобы возразить Павлу, я говорю:
— Богатство свое человек в руках носит. Возьми Сапун-
ка: вот живет человек! Заходил я к нему, глядеть мило —
точно улей с медом. Вся семья на ходу. А всего второй год,
как на пни вышли.
— Сапунок! — оживленно всполохнувшись и соскакивая
с места, заговорил Павел.— У Сапунка семейство не та.
Пять сынов! Все жеребцы. Двенадцать рук на один пень.
А ты с этакими посопи,— указал он на две люльки; на
свою и на братинину,— с этакими помощниками! У Сапун-
ка — куст: один наметит, другой наставит, третий руба-
нет,— там дело на кипу. И землица не наша. Мы — обой-
денные. Теперь мутишинских возьми: лежат как брусья,
земли много, а земля сахарная. А нам чего пришлось? Это
кто с именьями межевал, тот и урвал, а нам — кочатыг
пососи. Как жили с дятлами, так и живем. Кабы не ко-
лесы — давно б трава выросла. И колесы теперь такое
дело: кыш под печь!
157
В сенях послышались твердые шаги. Вошел старший
Павликов сын Никита, гулявший в четырех верстах, в на-
шей деревне. Поздоровавшись со мною, он сел на лавку и
стал снимать сапоги, носок о носок. По тщательной осто-
рожности, с которой он дотрагивался до своих новых сапог,
было приметно, какую драгоценность они для него представ-
ляют. Потом он с тою же осторожностью снял штаны га-
лифе и скинул картуз. Белесые волосы, курчавившиеся на
концах, были по-модному зачесаны челкой на самый нос
так, что мешали глядеть, и он, как конь, часто встряхивал
головою. Он — опять же по моде—держался развязно и
грубо, очевидно кому-то подражая, но под модной челкой
светились умные и добрые, как у отца, глаза.
— Ребры целы? — посмеиваясь, спросил Павел.
Никита ответил не сразу, бережно вешая на стену
галифе.
— Коли сам не полезешь — завсегда будут целы,—
сказал он.
— Горячая ваша деревня,— сказал Павел мне,— живо-
резы. Спустят ему у вас шкуру.
— Да уж, горячая,— ответил я, вспоминая, как на
масленице попал под «красную сметану», как из пустяков
в великое побоище превратился развеселый самогонный
праздник, как было странно и страшно глядеть со стороны
на бегавших по улице с огромными кольями в руках мужи-
ков, точно игравших в пятнашки, и на голосивших за уг-
лами перепуганных баб.
— Наша смирная,— говорил Павел, забираясь спать.—
У нас этого не бывает, избави бог. Эхе-хе,— вздохнул он
своему неотступному.— Давай спать! Не проспи.
Я лег на свое место под кут. Тотчас же на мои ноги
вскочил котенок и замурлыкал. Зашелестели у головы тара-
каны. Огонь в светце вспыхнул и погас. Закрывая глаза, я
почувствовал в веках горечь — от дыма лучины.
2	й л л
Недели через две — уже пахали яровое, и люди на
полях копошились, как мураши у своей кучи,— я опять
ночевал у Павла. На лядах горели груды, и к небу подни-
мались густые опаловые клубы дыма, пронизываемые снизу
красными языками огня. Дымом пахло в лесу на тяге. Я
пришел поздно, но в Павликовой хате еще светил огонь.
В избе было много народу. Люди стояли, скучившись у
158
светца в переднем углу,— я разглядел много круглых дет-
ских голов. Из угла доносился громкий уверенный голос,
с тем противным приговором, которым говорят давно от-
бившиеся от деревни крестьяне, досыта хлебнувшие базар-
ной культуры. По одному приговору, не видя, я вдруг по-
чувствовал злую вражду к говорившему, по опыту хорошо
зная, что чем горластее человек, тем поганее его совесть.
— Народ там развеселый,— смело говорил бойкий го-
лос, когда я тихонько, никем не замеченный, снимал ружье
и сумку,—• как соберутся, сейчас петь-плясать. Не по-на-
шему. Жизнь там легкая. Виноград там этот растет, арбузы.
Из арбузов мед гонят. Тростник сажают сладкий—сейчас
сварят: мед. А пчел развести распростое дело. Мед тамош-
ний и зимой не густеет. Лошади и скотина там, верно,
в цене. Среднюю кобыленку взять— пятьсот рублей. Это
верно! Голод скотину подобрал.
— Скотинку отседова повести можно,— вставил Павли-
ков голос.
— Обязательно отседова,— перебил бойкий,— вагон осо-
бый дадут на дороге со скидкой. А там дело развернешь
скоро: земля там—чернозем на три аршина, на хлеб мажь
да ешь. А земли — сколько душа желает,— сейчас прихо-
дишь, бумажку на стол: «Пожалуйте землицы, товарищ!» —
«Извольте! В какую станицыю желаете записаться?» А
станицыи там есть и на пятьсот дворов. Ну, конечно, изби-
раешь себе где попросторней: места довольно, каждому
человеку рады...
— Тоже небось подмаслить кой-кому надо,— заметил
из угла чей-то угрюмый голос.— Сухая ложка рот дерет.
— Там, братцы, на каждом столбе: «Смерть взятке!»,
там по этому делу строго! — тем же бойким голосом, точно
отчитывая, продолжал шустрый.
— Вот это свобода! — восторженно произнес Павликов
голос.— Это вот да!
Шустрый хотел говорить дальше, но его перебил чер-
ный угрюмый мужик, вдруг во весь рост поднявшийся с
лавки.
— Не может наш брат,— заговорил он угрюмо, путаясь,
спеша и тыча руками,— наш брат темный, как бутылка.
Чего мы можем? Нашего хоть на золотое место посадь. Мы
так и на эти пни садились — одних вшей с собой принесли,
а чего вышло: как дятлы по пням живем!
159
Он так же резко и неожиданно прервал свою речь, как
и начал. Сел на свое место и потом опять быстро поднялся.
— Нашего брата хоть скобелкой чисти, опять обрастем
грязью,— проговорил он быстро, с отчаянием и снова сел.
— Никак нет,— уверенно перебил его шустрый,— народ
разный есть. Одни, верно, и на затычку не годятся, а у кого
в голове есть—все можно. Теперь время такая: живи моз-
гой! Почин дела не портит. Тоже бабы,— продолжал он
почти без передыху,— бабы много путают дело.
— Бабы, верно, путают дело,— сочувственно вставил
Павликов голос.— Говорится: ночная кукушка дневную
перекукует. У нас такое дело было — жил один человек в
городе, держал извоз: четыре лошаденки, полное хозяй-
ство. Приработок был солидный. А в самое это время зату-
жила баба: хочу на родину, и никаких! Мужик и так и
сяк — бабы не переспоришь: лошаденок продал, сбыл хо-
зяйство и айда. Сюда приехал, а уж тут место стерто, де-
ревня не приймает. Как быть? Бился, бился, покуль не
проел лошаденок, а теперь чуть не по миру ходит...
В углу примолкли; потухла лучина, в темноте живым
червячком алел уголек. Кто-то из молодых откусил зубами
от новой лучины тонкую щепку и стал дуть. Вспыхнул,
осветив его лицо, яркий огонь.
— А много ль станет доехать до тех местов? — спро-
сил угрюмый голос.
— Как ехать,— быстро ответил шустрый.— Одному
ехать — счет один, всем хозяйством — счет другой. Я на
себя червёнца три проездил. А там продукта дешевая.
— Тыща целковых, поди? — добивался голос.
— Тыща не тыща,— продолжал шустрый,— а на все
обзаведение, известно, капитал требуется, без капиталу,
брат, и труба не дымит...
Из рассказа бойкого парня я узнал, что он недавно от-
туда, что его записали в станицу и он якобы успел посеять
две десятины озимой пшеницы,— казаки взялись ему обра-
ботать за милое слово,— что он ходил там по свадьбам с
гармоньей и на свадьбах кормили его до отвала.
— С капиталом везде прожить можно,— не унимался
угрюмый,— дай мне капиталу, я и тут кадилу до небу раз-
дую! Мне только на ноги стать.
Понемногу я разглядел всех. Кроме хозяйской семьи,
было человек пять пришлых. Шустрый сидел в углу на
лавке. Медное лицо его так и сияло. Одет он был по-город-
160
скому: в пиджаке и ботинках. Глаза его бегали так быстро,
что невозможно было уследить выражение их. Завидев
меня, он оборвал разговор и подошел ко мне, всем видом
своим изображая, что считает меня за своего, и по-городски
подал руку. Мне было неприятно, что он сел рядом и ста-
рается показать, будто может говорить со мной на каком-то
особенном языке, понятном только нам двоим.
Черный угрюмый мужик неловко закопошился, надел
шапку и, потоптавшись, вышел. Его проводили непривет-
ливо.
— Темнота! — подмигнул шустрый.— Теши ему кол
на голове, все свое. А откудова такое? Темнота деревен-
ская, несуразность. Презрительный народ. На юге народ
другой. Там культурный мозг. Там жизнь приятная.
Я узнал, что шустрый родом из недальней деревни, что
давно мотается по городам и приехал на родину продавать
свой надел. Он знал обо всем: о ружьях, о политике, о хо-
зяйстве. Дети слушали его, не сводя глаз.
Бабы собрали на стол. Шустрого посадили под богов
в угол. Он снял пиджак и оставался в одной вышитой
рубашке. Подали в чашках молоко и похлебку. Бабы, по
обычаю, при гостях не сели за стол и ели стоя, доставая
через головы мужиков, после каждого хлебка кладя на стол
ложки спинками кверху. За столом молчали.
После ужина шустрый собрался. Хозяин вышел прово-
дить его в сени, и я еще долго слышал за дверью их го-
лоса.
Ложась спать, я не вытерпел и сказал вернувшемуся
Павлу:
— А гостек-то твой бойкий — все глазами по углам
шарит. Должно, в Москве по карманам гулял.
— Бог его ведает,— уклончиво ответил Павел,— чело-
век бывалый, много видел.
— Что говорить: много! — заметил я.
— Что ж такое,— продолжал Павел,— есть же места,
где люди счастьем живут. Не наши пни. Городковского
дьякона Барбосова шурин в тех местах служит, народ при-
глашает. Земля, говорит, нетрожна — сахар.
— Тут пропадать все едино,— вставила убиравшая со
стола Павликова баба, худая, темная, со впалой грудью, в
самокрашеном грубом сарафане.— Хуть хлебушка паша-
нишного поедим.
6 И. Соколов-Микитов
161
Я понял, что мечта въелась накрепко, что спорить и от-
говаривать напрасно. Мне плохо верилось, чтобы Павлик
так сразу покинул свое нажитое, бросил хозяйство и свою
новую пятистенку; а в то же время подумалось: отчего и не
бросить, ведь бросал же раньше, и разве мало было таких
чудаков Павликов по земляной Руси во все сроки и во все
времена?
Ночью мы спали плохо. Я боялся проспать петухов
и проглядеть зарю. Павлик ворочался, должно быть пред-
ставляя обетованную землю, где чернозем «хоть на хлеб
мажь».
После первых петухов я поднялся. Выпустил меня Па-
вел. Я вышел на волю из душной избы, перешел через
грязь, перескочил в темноте через изгородь и пнями и коч-
ками пошел напрямки к току, к будкам, на чуть приметную
зарю.
Киндей и Киндеенок
Раза два в зиму заходит ко мне — погреться и переку-
сить— из-за реки Угры дед Киндей и его внук Кинде-
енок, сивый мальчишка двенадцати лет. Лет восемь назад
деревня, в которой жил дед, сгорела, пожар выглодал де-
ревню до косточки: восьмую зиму ходит Киндей по миру,
ест за мирским столом, спит под мирской крышей.
Приходит он ко мне по двум делам: попить чайку и по-
толковать про бывалое. Заходит просто, как в свой дом,
кладет у порога котомку, набитую мерзлыми кусками, и
садится не раздеваясь, в обмерзлом зипунишке, подхвачен-
ном лыком, усаживает внука,— худой, волосатый, пропах-
ший морозом, землей и годами.
Он зябко пожимает под драным зипунишком плечами,
крепко трет заколяневшие руки, подмигивает бровью:
— Чайком погреешь?.. Так-то вот,— говорит он, са-
дясь за стол и шевеля усами, под которыми видны сплош-
ные зубы.— Был Киндей молодец, а теперь чего стало?
— Зубы-то у тебя!
— Зубы у меня как сад,— говорит дед, смеясь.— Зубы
у того плохи, кто сладкое ел-пил, а мы на голых картохах
жизнь прожили.
За столом он кажется небольшим, легким, пахнет от
него соломой и хлебом. Он пьет не спеша, дуя на чай, держа
за донышко блюдце, обходясь кусочком сахара, величиною
с горошину.
— Расскажи про старину, дед.
— Чего тебе рассказать?
— Расскажи, как ходил по Угре на плотах.
Глаза у деда зоркие, с голубинкой. От глаз бегут
по лицу мелкие лучики-морщинки. На голове густые спу-
танные волосы торчат, как клок сена. Большие, заколянев-
шие на работе руки неловко держат хрупкое блюдце. Внук
сидит тихо, внимательно смотрит ясными голубыми гла-
зами, сморгает прозябшим носом. На обветренных щеках
его золотится нежный пушок.
163
— Ходили,— говорит дед, оживляясь, наливая в блюд-
це чай.— Тогда, брат, леса не таковские стояли по нашим
местам. Бывало, от медведей отбою нет, в лес не ходи без
топора. Землицы, известно, запахивали мало, да и какой
прок в нашей землице? Выгонят на барщину мужиков, а
им и порток не на чем прихватить, так и жили — из пуста
в пусто. Лесок-то изводить не так давно стали. Первый по
этому делу был у нас купеческий приказной Блудов. При-
катит на пристапя, брюхо выставит, глотка — как труба
ерихонская. Гаркнет, бывало,— у мужиков шапки сами со-
бой с голов валятся. Много он душ на тот свет перевел.
На плотах, сам знаешь, какова работа. Самый разрой, вес-
на, по реке лед плывет. А мы с утра по шею в воде, купе-
цкий лесок бережем. А Блудов на берегу — как бес. И мно-
го пропадало народу. Придет на плотах в город — получай
по двенадцать целковых на душу. Вот тебе и весь доход.
Купцы по трактирам сидят, музыку слухают, а мы — день-
жонки в шапку да по домам. Пешим порядком дуем, голым
путем. Беретов полтораста отстукаем этак босиком...
У деда такое лицо, точно вспоминает о чем-то очень при-
ятном, а голос — будто не за столом сидит, а кричит на
реке с плотов.
— Лесу в те времена по Угре гнали — бяда! Бывало,
воды не видать, все купецкие плоты идут. Тут коншинский,
тут Козловский — конца-краю нет. По весне вся местность
наша, все мужики на плотах ходили. Оставались в дерев-
нях бабы да несмышленыши ребятенки. Я сам двадцать
шесть весен подряд отходил, три раза под плотами воду
глотал, да раз чуть без головы не остался...
— Как же так — под плотами?
— А так,— говорит дед,— знаешь, как второпях, да
когда дело не ладится. Стал с пленки на пленку сигать,
бревна в воде склизкие, посклизнулся, и головой промеж
плотов. Зажал в грудях дух, держусь, а надо мною плоты
идут — куда ни ткнусь,— головой о бревно. Сколько вре-
мени так под плотами пробыл, чего натерпелся, рассказать
невозможно. На счастье случился прозор: вынырнул на
божий свет, вылез, как черт, из воды,— четыре пленки то-
гда надо мной прошли. Вот оно как...
Смеется, покрякивает, вспоминает прошлое дед.
— Так-то был у нас на плотах мужичонко один. Ростом
с колпак, а сила в нем была медведячья. Бывало, перепоя-
шет по животу пеньковые вожжи, натужится — тресь!.. Во-
164
дили его купцы по трахтерам, поили водкой, а он на брюхе
вожжевки рвет. Купцам потеха. Затиснуло раз этого му-
жичка промежду плотов на моих глазах. Добежать к нему
не поспел — кишки ротом вышли. А Блудов за ним, как
коршун над куренком... Вот я тебе об самом этом Блудове
расскажу. Бо-ольшая сила у нас была! Бывало, выкатит
на реку — жеребец у него серый, в яблоках,— свалится с
дрожек, и пошла писать губерния. Тут уж держись! А та-
кой же сиволапый, из мужиков. Я тебе скажу — такие-то,
из нашего брата, из грязи да в князи, куда злее. Дыхать
мужикам не давал. Все в его кулаке были. Всеми он купец-
кими делами и мильенами крутил, чистый цепной пес. А на-
шего брата ты сам знаешь. Притом же нужда — за тридцать
копеек ходили к нему с санями и лошадью на поденщину,
с пристаня лес возить. В ледяной воде плоты вязали. А он
знай матюгом кроет; матюжник был такой — плюнешь и
прочь пойдешь. Раз так-то и наскочил, нашел свой конец.
Прикончили его кольчугинские мужики, добился своего...
Вспоминая далекое прошлое, Киндей не спеша допил
свой чай, положил на бок порожний стакан и стал сверты-
вать из табака-самосева верченку.
— Что же было?
— Дело давнишнее, теперь чего хоронить. До того он
наших мужиков допек — терпения никакого не стало. Пе-
рехватили его кольчугинские на дороге, вожжевкой руки
скрутили. «Попил, говорят, ты нашей кровушки, послужил
купецкому карману, а теперь будя, шабаш!..» Крови из
него вышло, как из кормного борова. Стащили его мужики
в лес, в овражное место, сучьем завалили. Долго полиция
путалась с этим делом. Дело известное, пришлось кой-кому
в царском остроге сидеть. Отсидели свое, вышли на волю.
А Блудовы косточки и по сю пору в овраге гниют...
Окончив рассказ, Киндей встает, смотрит на внука, спо-
койно сидящего на скамейке, и, свертывая из газетного лист-
ка цигарку, хрипло покашливая, говорит:
— Дело давнее, быльем поросло, молодым теперь непо-
нятно...
Глушаки
Весну объявили грачи.
Всю неделю, поблескивая на солнце вороным пером,
вперевалку бродили они по утемневшим дорогам, белыми
носами разбивали мерзлые колтыхи. Когда по дороге про-
езжал, завалясь в возок, подгулявший мужик в армяке, они,
подпустив близко и присевши на тонких ногах, лениво
взлетали над лохматой спиной лошаденки и опять опуска-
лись на дорогу. Грачей встречали на полях галки, похожие
на бедовых бабенок в серых платочках. Днем они гуляли
с грачами, а вечером вместе садились на голые, звеневшие
на весеннем ветру деревья.
На первой неделе поста негаданно воротилась зима: по-
дул с холодного угла ветер, понесло пургой, неведомо куда
пропали грачи, и опять по-вдовьему кликали над белою
колокольнею галки.
Вернулась весна в апреле — хмельная, в зипуне нарас-
пашку, прошлась по лугам, опростала из снегов кочки,
отворила ручьи, синею водою налила овражки.
В день прошел на реке лед, поломало на ручьях мосты,
залило водою ветродуя Ваську, жившего на краю деревни
у брода,— зашла вода в Васькину печку. И на долгое время
стало по дорогам ни пройти, ни проехать. В эти дни валом
повалила над речкой Невестницей водяная и лесовая пере-
летная птица.
И в эти же дни впервые собрались кочановские охот-
ники Хотей, Тит и ветродуй Васька в лес за Невестницу
на глухариный ток.
Из деревни они вышли под вечер, огородами, чтобы не
дразнить деревенских собак. На выгоне под ногами их про-
бежал старый, с отмороженным гребнем и слежавшимся
на сторону хвостом, ошалелый от весны петух. Носастая,
освещенная закатным солнцем ворона, сидя на голой бе-
резе на огородах и глядя вниз на черный навоз, хрипела,
качаясь на ветке и давясь:
— Калач! Калач! Калач!..
— Разоралась, стерва! — сказал Васька, перемахивая
166
под березою через лужу, и деловито заметил: — Высоко
ворона сидит — обязательно к тихой погоде.
Пройдя овины и перелезши высокий, нанесенный за
зиму сугроб, охотники выбрались на дорогу, еще покрытую
ледяной коркой, и молча пошли друг за дружкой к сине-
вевшему впереди лесу. Тотчас, сорвавшись с межи, над
ними запел, задрожал жаворонок и уже не отставал от них
до самого леса. Высоко в небе, над лесом, легкою паутин-
кой прокликали журавли. Быстро, догоняя друг дружку,
пронеслась над дорогой пара витютней, и жалобно-горько
заныл над канавою чибис. В поле были места, где теплым
дыханием дышала земля и охотников обдавало теплом, как
из раскрывшейся пазухи.
Под старою угольницею мужики по жердочкам перешли
набухший ручей и, остановившись, свернули цигарки. Си-
ний дымившийся лес накрыл их просто и невидно, как свою
родню.
По лесу они брели долго, срываясь на мерзлой лесовой
дороге, иной раз по колено бредя в ледяной воде, громко
шлепая по грязи лаптями. В болоте, погоревшем прошлое
лето, лес густо лежал повалом; они брели узкой стежкой,
еще зимой пробитой в повале. Справа и слева непролазно
лежали вывернутые с корнем ели и сосны, одиноко стояли
обгорелые снизу осины.
Место, куда они шли, звалось на деревне Грядою. Это
был редкий, приземистый, тугорослый сосонник, пересекав-
шийся полосою черного леса. Еще недавно там водились
медведи и рыси, всякий год жил, рос и кормился волчий
выводок, и недавно последнего извели мужики лося. Там,
где сосны были реже и выше, по осевшему вешнему снегу
кругами шли тропы и стежки; от стежек разбегался зве-
риный обледенелый след. Везде под деревьями червячками
валялся на снегу свежий и перезимовавший глухариный
помет.
На место они пришли под самый закат. Золотом полы-
хало над лесом небо, сгорало и высоко таяло в небе одино-
кое, с огненными краями облако, сосны стояли как заж-
женные свечи. Охотники постояли, покурили и разошлись
на «подслух».
Вечер в лесу подходил тихо. Пискнула, промелькнув от
пенька на пенек, пропала под кореньями мышь. Щелкнуло
где-то в лесу, упала, долго цепляясь по сучьям, сухая со-
сновая ветка.
167
Чуфистнул два раза, сорвался и забормотал далеко те-
1 ерев-полевик.
Первый над лесом протянул вальдшнеп, испуганно
цвиркнул и, забирая крылами по золотому, повернул на
болото.
В последний раз багрово вспыхнула над лесом вершина
самой высокой сосны и погасла.
В эту минуту, неведомо откуда, большая черная птица
быстро пролетела над лесом. Было слышно, как ухнуло по
лесу, и далеко видно, как гомозилась она на вершине,
усаживаясь и обрываясь. Так она сидела, прислушиваясь
к лесной тишине, а на золотившемся небе четко и сторожко
виднелась поднятая над макушей ее голова. Когда в небе
первая зажглась звезда, она щелкнула, заворошилась, с
шумом спустилась на нижний сук.
Охотники неслышно стояли, пока стемнело и рассыпа-
лись по небу звезды. Тогда они отошли в сторону, выбрали
под елками место и, повесив на сучках ружья, отправились
ломать для костра сушь. Огонь разжигал Васька. Лежа на
снегу брюхом, он запалил спичку, дунул, и огонь осветил
раздутые его ноздри. Поднявшись, он лаптем придавил раз-
горавшийся костер, и в небо стреляя, посыпались искры.
— Славное дело! — сказал он, жмурясь, смеясь и отша-
тываясь от жарко взявшегося огня.
Охотники натаскали суши, наломали под себя пахнув-
ших смолою вешек и, покряхтывая, расселись округ огня.
Было слышно, как далеко за болотом тоненько пробрехала
лисица, а на лядах жалобно гукнул заяц.
— Гуляет косой! — сказал, усаживаясь у огня, Тит.—
Теперя им самая гульня.
Тит и Хотей разулись, расправили и повесили над огнем
мокрые онучи. Васька, как был, в лаптях, завалился на ело-
вые вешки, оскалил на огонь белые свои зубы.
— Гляди, копыта отвалятся,— сказал ему Тит.
— Мои привычные! — с хохотом отозвался ему Васька,
постукивая лапоть о лапоть.— Мои сам черт не сгрызет.
Костер разгорался. Стреляли из огня искры и вместе
с дымом улетали в звездное небо. Колыхались над костром
еловые лапы. Лисица пролаяла еще раз — теперь в другой
стороне — и замолкла.
— Раньше зверя-птицы не в пример было,— стари-
ковски строго заговорил Хотей.— По восьми глушаков
за утро брали. Бывало, к одному бежишь, а пять обочь иг-
168
рают. Тогда, брат, охота была. Свалятся на земли драться,
треск пойдет по лесу. На них глядевши, животики на-
дорвешь...
— Большая уменья надо,— заметил Тит, большой, не-
ладный, в лохматой овчинной шапке, закрывавшей его
маленькие, блестевшие под овчинными кудлами глазки.—
Не всякого, брат, возьмешь. Кто по лесу, как корова, ходит,
тому век не взять. Играет — хучь с пушки пали, а замол-
чит— ни брясь, стой! Хитрая птица... Есть такой, самый
старый,— играть не играет, только слухает — не идет ли
охотник. Где такой заведется — лучше не суйся...
Жмурясь от дыма, он поправил костер, подкинул на
огонь суши, сел и протянул к огню свои большие, с шеве-
лившимися пальцами ноги.
— Так-то вот,— продолжал он, ниже надвигая на лицо
шапку,— ходили мы в прежнее время с барином, с Иван
Лексеичем, на самое это место под глушаков. Бывало, вешек
ему навалю, огонь разведем, ляжет он и все на огонь смот-
рит. «Страшно, скажет, тебе, Тит, одному в лесу ноче-
вать?»— «Почему страшно, мы к этому привычны, нам не
страшно...»—«Расскажи, скажет, Тит, мне про что-нибудь,
а я не желаю спать...»—«Чего, говорю, рассказывать?.
Спите себе спокойно, а утро придет — глушачка забьешь!»
Под утро, бывало, заспит, стану его будить—мычит, как
теленок. Подниму его, пойдем вот так-то в лес. А глуша-
ков в те времена было по этим местам массыя, наш брат
тогда не ходил. Поставлю его: «Слышишь?» — «Нет, ни-
чего, говорит, не слышу, окромя как ветерок по макушам
ходит».—«Ладно, говорю, поспевай за мной!..» Стану под
песню сигать, а он за мною. Слышу, играет — совсем даже
явственно. «Ну, теперь слышите?» —«Нет, говорит, не
слышу, только вроде как сорока на крыше чекочет...»—«Он
самый и есть!»—говорю. Подскочили раз как-то под со-*
сонку — так, разлапая сосонка, вижу — глухарь на суку,
вижу—на зорьке борода трясется, и как начнет его заби-
рать, весь сук ходуном ходит. Под песню показываю ба-
рину: «Видишь?» Крутит он головою: «Нет, мол, не
вижу...»—«Эх, думаю, кочережка тебе под самый под хвост!
Как не видишь? Да он вот он, бей скорее!..» Вижу, стал он
прицеливаться, думаю, ну, готов, раскрывай, Тит, сумку!
Ударил он — с сосны хмызник посыпался. А глушак помол*
чал, послухал и опять пошел. «Ну, думаю, обязательно
мимо!» Опять под песню кричу: «Бей, кричу, целься!»
169
Приложился он — бац! А глушак знай свое дует, потому
под песню коло него хоть из орудиев бей. Такая мене
досада взяла, прихватил я ружьишко, сматюгнулся, барину
кулаком,— гляжу, на концу сука вешка колышется. «Эва,
думаю, вона во что барин пулял!» Приложился — хрясь!
Он с самой этой сосонки, как мешок, нам под ноги. «Ну
что, говорю, Лексеич, что?» — «Понять, говорит, невоз-
можно...» — «То-то понять, ты ведь в веху стрелял — пожди,
говорю, походишь по лесу с наше, обучишься...»
Тит замолчал, улыбнулся своему прошлому. Мужики
молчали, грелись, сушили над огнем онучи. Хотей сидел
неподвижно, подобрав ноги, и черными косившими лесо-
выми глазками неотрывно глядел в огонь. И, как всегда
в глухом лесу в весеннюю ночь, жалобно задудукала на бо-
лоте в свою дудочку какая-то полночная птица. «Ду-ду-ду,
ду-ду-ду!» — дудукала птица, и ниже под ее дудочку насу-
нулась на огонь ночь, теснее обступили людей невидные
в лесу деревья.
— Алдотик затрубил,— сказал Хотей.— Скоро полночь.
— Очень даже удивительно,— прислушиваясь и зевая,
заметил Васька.— Летось я полное утро за ей бегал: под-
бегу, подбегу, вот она, вот; стану глядеть—ан нету, опять
за три десятины дудит. Всеё утро зря прогонял. Никто
этого алдотика не могет видеть...
Мужики молчали, слушали, смотрели на огонь, на
падавшие и погасавшие над огнем искры. Над ними на ело-
вых лапах неслышно колыхались черные тени. Далеко на
лугах завыл, заплакал и замолчал волк. Васька поднялся,
отошел в темноту и, приложив ковшиком руки, ответил по-
волчьи. За Невестницей, в болоте’, на Старом Бездоне ему
откликнулись волчьи тоскливые голоса.
— Тут их до черта! — весело, словно радуясь, сказал
Васька, возвращаясь к огню и садясь.— Подожди, вот
лето придет — начнут наших овечек лупить.
Растревоженные волки гудели долго. Иногда казалось,
что они приближаются, чудился в темноте их звериный
шаг. Темнее и темнее опускалась над лесом ночь, жалостнее
и глуше дудукал на болоте неугомонный алдотик.
Приближался тот торжественный полуночный час, когда
ломается под землею ночь, на свой положенный срок зати-
хает и молчит все, что живет, дышит и растет в лесу.
Словно для того, чтобы подчеркнуть торжественность насту-
пившей тишины, где-то близко сорвался и упал на землю
170
легкий сучок. Люди примолкли, слушали, подчиняясь нах-
лынувшей тишине.
— В самую ночь-полночь никакая не поет птица и не
матусится в лесу зверь,— строго сказал, подбираясь у огня,
Хотей.
Мужики зашевелились, сняли просохшие, закорузнев-
шие онучи, размяли в руках и не торопясь обулись. Васька,
скорчившись и накрывшись шубейкой, лег у огня, как заре’
занный захрапел. Тит долго крутил над коленями и слю-
нил цигарку.
— Была со мною история,— заговорил он, закуривая,
садясь и бросая в огонь горячую головешку.— Пошел так-
то один за Невестницу, разложил огонек, сижу —и тоже
алдотик дудит, и такая на мене, братец мой, напала тоска-
страх. Подкинул я на огонь сучья, задремал, и только зад-
ремал — стоит надо мною человек, борода сивая. «Куды,
говорит, подевал облячья?..» 1 Спохватился я, стал—нет
никого, огонюшко гаснет, и алдотник этот совсем над моей
головой близко. «Ну, думаю, скоро свет, пойду...» Накинул
ружьишко, подобрался и айда в лес. А ночь в лесу —
темень, того и гляди глаза выхлестнешь. Бегу и бегу. И
слышу, братец мой: играет!.. Бегу и бегу, а он так и дует,
песня за песней. Слышу, тут, близко. Вижу — осина высо-
кая. «Ну, думаю, обязательно на этой самой осине...» Под-
скочил я под осину, стою. А он надо мной так и жарит,
слышно,i как перья звенят, как помет сверху валится..,
А ночь темная, ни зги не видать. Сам себе: дай, думаю,
обожду, рассветет— будет мой! Сел я под тую осинку, при-
хинулся, слухаю. И не то задремал, не то так: стоит опять
надо мною человек тот с бородою: «Отдавай облячья!..»
Опять я подхватился — свет, навроде как зорька над маку-
шами займается... «Ну, думаю, пора!» Стал я подверх
смотреть: тут он, есть, большущий, и крылья по суку рас-
пустил. Приложился я по нем — хлысь! — как он оттудова,
как копна, как забьет по снегу крылами, мне под самые
ноги, и вижу — брови у него красные, глаз такой едкий,
«Стой, думаю, есть!» Только я к нему—цап! А он от
меня под пенек, у меня в руках перо из хвоста,— и пошел
по роженью скакать. Я, конечно, за ним по роженью, вот-
вот на хвост наступлю, и такая мене досада берет. «Стой,
1 Облячья — молодые дубки и клены, что рубили в лесу му-
жики на полозья для саней (Смоленская область).
171
думаю, не уйдешь, до вечера буду гоняться — не уйдешь!..»
И какая, братец мой, штука,— тут-то и вышло самое это
приключение. Так я и не пойму, как мы к тому месту вывер-
нулись, где хлудовская сторожка стояла. Ты, дядя Хотей,
знаешь. Колодец там от того время остался, сруб сгнил, а
яма и потеперь есть. И нужно такому делу — на все леса
одна эта яма, снегом ее за зиму запорошило — глушак
через, я за ним, да как ухну — шапка надо мной и поплыла.
Хлопочу, значит, там, внизу,— помогай господь! Спасибо,
ктой-то оставил с лета жердину, дно мерили,— поймал я
тую жердину да по ней и выбрался на божий свет. Вылез —
давай одежу скидывать, разделся догола, голой на снегу
стою, выжимаю,— огонь бы раскласть, да спички подмокли.
И вот, веришь ли, слышу—шух-шух по снегу, гляжу —
заяц, сел так, на мене смотрит. «Эх,— сам себе думаю,—
много я вас, косых, перевел, было бы и тебе то, да подмокло
мое ружье...» Стою так, зубами стучу, вижу — другой, тре-
тий, десятка два зайцбв собралось, скачут округ мене,
бегают, друг дружку на снегу топчут. Оделся я кой-как,
шугнул их, а к обеду чуть домой прибрел... Вот какая исто-
рия!— заключил Тит, поглядывая на неподвижно сидев-
шего над огнем и слушавшего его Хотея.
Договоривши, он встал, отошел от огня и, оправляясь,
посмотрел на небо: звезды блестели ярко, синими зубцами
поднимался в небо лес. Глубокая, таинственная, напряжен-
ная тишина накрыла и обняла его. Он взглянул на горев-
ший огненным глазом костер, на сидевшего у огня Хотея,
на освещенные, выступавшие из темноты стволы ближЙЙк
елок и, громко хрустя лаптями по насту, отошел в сторону,
на полянку. Две яркие звезды, одна над другою, горели
над самым лесом. В последний раз далеко и глухо продуду-
кал алдотик и смолк. Наступал торжественный, напряжен-
ный полуночный час. Тит стоял на поляне, окруженный
лесом — свой в своем,— и долго слушал наступившую глу-
бокую тишину. Долго ли, коротко совершался в лесу этот
полуночный торжественный час, а когда совершился, Титу
послышалось, что в самой глубине леса хряпнул и сломался
тонкий сухой сучок, и тотчас высоко по макушам пробежал
предутренний ветерок, звонче и веселее задудукал алдотик,
и далеко на участках тонко пропел петух.
— Скоро свет,— сказал он, возвращаясь и взваливая
на огонь затрещавшую сухую макушу.— Храпит, словно
пеньку продал, душенька беззаботная! —проговорил он,
172
взглянув на храпевшего Ваську и укладываясь у жарко
вспыхнувшего огня, осветившего его скуластое, широкое
лицо.
Перед светом охотники задремали. Они лежали, свер-
нувшись у догоравшего костра, а над ними низко-низко,
словно разглядывая маленьких человечков, насунулся тем-
ный лес.
Первым проснулся старик Хотей. Он быстро и молодо
вскочил на тонкие ноги, подкинул в потухавший костер
остатки суши, разбудил своих. Пожимаясь от холода, зевая,
охотники размялись над огнем и, накинув ружье, растаскав
костер, пошли в лес.
Они уходили от тлевших головешек, а высоко над ними
пробегал и затихал в макушах холодный предрассветный
ветер.
— Зоряет,— тихо сказал Хотей, когда они вышли на
поляну и остановились.
На востоке над лесом чуть занималась заря. Большая
розовая звезда Зорянка стояла над поднимавшейся из леса
высокой черной елью. Длинное тонкое облако проступало
на позеленевшем небе.
На поляне охотники разделились и, похряпывая по
насту, разошлись. Тит шел один, не торопясь, останавли-
ваясь и вслушиваясь в пробуждавшийся лес. Иногда ему
слышалось, что где-то играет глухарь,— он напрягал слух
так, что звенело в ушах, и, постояв, шагал дальше по хру-
стевшему снегу. Низко над его головой прохоркал в тем-
ноте вальдшнеп. «Утро — глушак теперь играет!» — поду-
мал Тит и пошел быстрее, осторожно ступая лаптями. Вне-
запно, наполнив лес трубными звуками, загалдели и загомо-
зились на болоте проснувшиеся журавли.
Тит шел привычно, чутьем угадывая в темноте путь.
Остановившись под высокой разлапой сосной, он услышал
далеко впереди едва уловимый, похожий на стук падающих
капель, выделенный им из множества других лесовой тихий
звук. Он пошел осторожнее, останавливаясь и замирая.
Два беляка-зайца, смешно подкидывая длинными но-
гами, один за другим пробежали от него в десяти шагах.
Спускаясь к болоту и продравшись сквозь чащу молодого
и цепкого ельника, он отчетливо услыхал от себя вправо
громкое глухариное щелканье, скрежет и песню и, словно
подброшенный, кинулся в снег. Определив направление,
он бежал напрямик лесом, сигая под песню через колодье
173
И замирая. Случалось, глухарь замолкал, слушал, и тогда
Тит стоял неподвижно, дрожа подвернувшейся неловко
коленкой. Однажды, свистя воздухом и глухо квохча, про-
летела над ним глухарка, и глухарь замолчал надолго; слу-
шал, мерз и неподвижно стоял в снегу Тит.
Место, по которому бежал Тит, было сухое, поросшее
редкими соснами болото. Игравшую птицу Тит увидел вне-
запно. Глухарь сидел на длинном голом суку, четко обозна-
чаясь на просветлевшем небе. Было видно, как во время
песни дрожит высоко поднятая глухарья голова и подерги-
вается надутый веером хвост. Тит, делая теперь один боль-
шой шаг и приседая, по открытому месту подбегал к сосне.
Глухарь играл над его головою. Тит под песню оправился,
откинул на затылок шапку и стал смотреть. Глухарь над
ним был так близок, что в полутьме раннего утра отчетливо
виднелись его шея, клюв и два торчавших сломанных в
крыле пера,— был слышен каждый звук и шуршание
перьев. Тит, наслаждаясь, стоял, слушал, смотрел. Вальд-
шнеп пролетел над болотом, цвикнул, и глухарь примолк на
минуту. Потом заиграл жарче, трепеща опущенными
крыльями и содрогаясь. Тит под песню взвел курок и под-
нял свою одностволочку. Над мушкой он близко видел
надувавшийся черный зоб, дрожавшие концы крыльев.
Выстрел прозвучал слабо и чуждо. И когда над лесом еще
катилось и замирало эхо, на снегу под голой сосною билась
могучими крыльями, предсмертно хрипела черная птица,
а над нею стоял человек. Глухарка, квохча и разрезая воз-
дух, низко пронеслась над сосною...
Когда охотники сошлись, над лесом поднималось, играя
и смеясь, солнце. Они опять пошли вместе, один за другим,
шагая по вчерашним, обмерзшим за ночь следам. Из лесу
они вышли, когда над деревней — над черневшими впереди
крышами столбами поднимались в небо дымы. Над рекою
ниточкой просвистели и опустились утки. Над черным коч-
карником совсем невидный поднимался и падал — играл —
баранчик-бекас. И опять, сорвавшись с межи, запел, стол-
бом стал подниматься над дорогою жаворонок, весь золо-
той на солнце.
Тихий вечер
На Николу вешнего, в рабочую передышку, в первый
летний теплый вечер, на глухой Хотеев хутор зашел Филя
Дудач, возвращавшийся из лесу, из лык,— положил топор
и сел у ворот на травку.
Вечер был тихий, легкий^ солнце над макушами зака*
тывалось в чистейшее золото: к доброй погоде. Густо пахло
березой и молодой зеленой травою. С лугов и от леса тя-
нул теплый ветер, колыхал на березах молодые нежные
листья.
К Дудачу подсел хозяин хутора Хотей Белый (на де-
ревне был и другой Хотей — Черный. Хотей Жук), су-
тулый и длинный, крепко загоревший под первым горячим
солнцем.
— Покурить найдется? — спросил он, подбирая босые
длинные ноги, черные от земли и навоза.
Дудач добыл из кармана кисет, размотал шнурок и
вынул сложенный книжный кусок печатной бумаги.
— Добрый сегодня вечер,— сказал он, кладя на землю
кисет и подавая Хотею бумагу,— зеленя пойдут шибко.
— Погода устоится,— ответил Хотей,— паука много.
Должны зеленя быть.
Отделив бумажки, мужики стали не спеша крутить ци-
гарки. С поля возвращалась скотина, впереди стада понуро
брел бычок. Со двора выскочила простоволосая бойкая де-
вочка и заскрипела воротами. Мужики помолчали, прово-
дили глазами скотину и начали свертывать цигарки.
— Что нового слышно? — спросил Хотей.
— Новенького?—ответил Дудач.— Есть новенькое.
— Сказывай,— попросил Хотей.
Дудач взглянул на него боком. Большие его белые усы
топорщились по-рачьи, глаза смотрели хитро. Цигарку
он слюнил долго, шевелил усами, мял закостенелыми паль-
цами. Потом вынул из кисета кремень, отколупнул кусо-
чек желтого трута и прижал ногтем. По его пальцам два
раза секанули быстрые искры.
175
— Митька Расколин опять крутит,— сказал он, дуя на
трут.
— Ну? — удивился Хотей.
— Был я анамедни в Дуденках,— продолжал Дудач,
закурив и передавая огонь Хотею,— там все и слышал.
Зашел он, значит, в село безо всякой боязни. Заскочил
в потребиловку — потрогал того-сего. «Не разменяете ль
сотельный мой билет?» Вынул бумажник — шарьк о при-
лавок! А там полным-полно напхано червёнцев. «Ну, ду-
мают, это Митька!» А спросить не может никто — боятся.
«Нет, говорят, у нас таких капиталов, разменять сотель-
ный ваш билет не сильны».— «А можно ль у вас напить-
ся?» — «Вода у нас имеется, ключевая, из колодцу».—
«Нет, говорит, мне угодно напитков, нет ли у вас напит-
ков?» — «Напитков у нас никаких не имеется».— «Так, так,
говорит, а как отселева дорога на Подопхаи?» Ну, ему по-
казали, он и пошел тихим шагом через село, плеточкой по
голенищам щелк-щелк, безо всякой опаски, волосы длинные,
ветром шевелит, пошел и пошел.
— Ишь ты,— с удовольствием вставил Хотей,— без-
боязный.
— Дошло до милиции,— продолжал Дудач, нетороп-
ливо выпуская каждое слово.— Был, значит, Митька! Ну,
где да откуда? А вот, говорят, был в потребиловке, менял
сто червёнцев, спрашивал напитков, пошел через село ти-
хим шагом. «Значит, будет он теперь находиться у Кривой
Марьи, на участках,— никак не иначе!» Старший — рети-
вый, сейчас понятых скликал, взял винтовку и — туда, на
участок...
На интересном месте Дудач остановился, стал поправ-
лять цигарку, чтобы пожарче разжечь Хотеево любопыт-
ство.
— Да-а,— продолжал он, выждав время,— отправились
туда, на участок к Кривой этой Марье. А Марья по тем
местам — первейший самогонщик, у нее Митька завсегда
и бытует. Приходят на участок,— милиционер одного сво-
его в кустах посадил, около дороги, с винтовкой. «Как
будет, говорит, бечь — стреляй без пощады!» Другого по-
ставил стеречь в сенях, у дверей. А сам — в избу. А там
сидит Митька на лавке, выпивает, перед им закуска. Толь-
ко, значит, тот к нему с леворвертом — он цап ему за руку!
«Ага, не такие, говорит, меня лавливали — поймать не
176
могли, а таким-то я и пол подотру!» Сейчас скрутил вож-
жевкой по рукам-ногам, кинул на лавку под образа. «Лежи,
говорит, как покойник!» А сам по-прежнему сел, ест, выпи-
вает, покуль подобрал все. Встал, подтянулся: «Ну, говорит,
много я перевел вашего брата, было б и тебе то, да только
сиводни у меня настроение добрая, сиводни я именинник,
посему оставляю тебя в живых — помни Митьку Расколи-
на!» А за дверьми понятой сидит. Как увидел Митьку —
шасть за кадушку! Пошел себе Митька,'тросткой по голе-
нищам щелк-щелк, прямо в лес мимо того, что с винтовкой
в кустах сидел. Тот — бац мордой в мох! Так и ушел Мить-
ка, ничем не поврежденный.
— Ишь,, черт,— воскликнул Хотей,— это ловко!
Пылающее солнце опустилось за зубчатую гряду леса.
Зазолотившиеся листья березы трепетали тихо. Ветер сти-
хал. Защелкал в кустах соловей: «Девку, девку, к тыну,
к тыну!..» и засвистел громко. Куковали и перехохатыва-
лись в березняке кукушки. По золотому небу, испуганно
забирая крыльями, протянул первый вальдшнеп.
— Просто его взять невозможно,— продолжал Дудач.—
Раз пробовали брать, да не вышло. Захватили его, приво-
локли в избу. Он вошел преспокойно и говорит этак: «До-
звольте мне в чулан за перегородку, собрать кое-какие
вещишки в дальнюю дорогу!» Отчего, думают, не дозво-
лить: стена глухая, курице и той ходу нету. «Ступай, гово-
рят, соберися». Минуты он там не пробыл — видят, вы-
ходит из чулана гнилой старичонка, до земли согнутый,
с седой бородою. Ну, думают, поше\ дед до ветру.
Ждать-пождать, нету Митьки. Пошли глядеть, ан в чу-
лане пусто: Митька-то старичонкой и вышел.
— Озеляет !,— вставил Хотей.
— Это ему только давай.
Докурив, Дудач сплюнул сквозь зубы и потянул на
плечи пиджачишко. Дыхнуло вечерним холодком. Загу-
дели над березой жуки.
— Такое было дело,— продолжал он, накрывшись пид-
жачишком и охватив руками поднятые коленки,— скоро-
дила на Пономаревом поле девчонка, у самой дороги. Вдруг
подходит к ней человек кудлатый, без шапки, на ляжках
галифа, как море. «Страдаишь, говорит, девица? Ну, от-
прягай-ка кобылу!» Девка смекнула — сейчас хомут прочь,
1 Озелять — отводить глаза.
177
стала кобылку муздать. А он стоит, папироску курит, за
плечами ружьишко. «Не утруждай своих рук,— говорит
девке,— сам замуздаю!» Сейчас вскочил махом на кобы-
ленку, подобрал поводья, выехал на дорогу, остановился.
«Прощевай,— говорит девице,— скажи отцу твоему, Ивану
Осиповичу, чтоб через три дня являлся на такое-то место
получать кобыленку!» Ну, девке что же, воротилась к дому:
так и так, был Митька Расколин, угнал кобыленку, нака-
зывал быть через три дни в таком-то месте. Мужик так
и сполнил: приходит через три дня на тое место, а ко-
быленка привязана к дубу, ногами выбила яму. А к
гриве пришита бумажка. Развернул бумажку: десять чер-
вёнцев!..
— Приезжает как-то на Арсеньевскую мельницу. Ло-
шаденку поставил, подошел к телеге — под одну руку мешок
восемь пудов да под другую мешок, и пошел легонько. «Ну-
ка, говорит, граждани, дозвольте дорогу!» Мужики, изве-
стно, рты пораскрыли. «Чего, говорит, удивляетесь? Не ви-
дали?» Сбросил мешочки, пальтишко раззявил и показы-
вает на два леворверта. «Есть ли, спрашивает, у кого какая
обида или несправедливость?» — «Есть, говорят, у нас оби-<
да и несправедливость,— а первая та несправедливость, что
берет мельник за размол четыре фунта, а вторая несправед-
ливость — загнали кручинские мужики с наших лугов ско-
тину, в хлеве держат, совсем перепала наша скотинка». —
«Все это, говорит, я вам исправлю в моменту!» Сейчас
призывает мельника. «Стань, говорит, передо мною! По
какому писаному праву дерешь с крестьянства по четыре
фунта? Желаишь ли живота али смерти?» Сейчас мельник
перед ним бух на колени: «Не* желаю, говорит, смерти и
буду молоть по три фунта!» Поворотился от него Митька.
«Ну, говорит, одно дело справил, теперь пойдем справлять
другое!» Вывел мужиков на волю. «Где, говорит, сохнет
ваша скотинка?» Там и там-то. Сейчас пошли на деревню.
Так и так, приказывает Митька: отпустить из хлева ско-
тинку! «Нет, говорит, такого праву, чтобы теснили люди
друг дружку, и почто лучше справедливейше жить!» Один
мужичонка против него заспорил, а он только завострил
так-то на него палец: «Глянь-ка, откедова у тебя в бороде
крысы?» Мужик за бороду цап, а там два крысенка
волосья дерут... Мужик бац об землю: «Спаси, говорит,
и помилуй!» — «Так-то, противу мине не ставай! —
махнул Митька рукой, и пропало. — Помните, говорит,
178
Расколина Митьку, защитника рабочего крестьянского
класу...»
На крыльцо выбежала бойкая простоволосая девочка,
недавно загонявшая скотину, остановилась и тонким голос-
ком покликала отца вечерять.
Мужики поднялись. Дудач поднял топор и, засунув его
за спину, топорищем за пояс, пошел по росе в лес своей
мужицкой походкой с развальцем. Темнело. Лес неприметно
накрыл его.
На перекате
Первая наша ночевка — в большом пустынном, пахну-
щем мышами покинутом помещичьем доме. В доме высокие,
отсвечивающие радугой окна, полуразвалившийся балкон,
выходящий в сад, с уныло опустившимися до самой земли,
покрытыми завязью ветвями и двумя могучими дубами,
живыми свидетелями отжитой жизни. Под самыми дубами
хромой сторож-старик неторопливо гонит самогонку, над
дубами мирно поднимается к небу синий дымок. Тут же,
от сада, по берегу реки начинается деревенская улица с ма-
ленькими серыми хатами, в окнах которых перегорает заря,
а в дальнем конце деревни, где развешен на изгороди мок-
крый бредень, мужики делят рыбу.
Я знал бывшую хозяйку этого дома, старую барыню
Варвару Парфеновну, последнюю из дворянского рода
Брыкаловых, имевших когда-то большие поместья. О быв-
шем величии брыкаловского рода в церковной ограде оста-
лось напоминание в виде тяжелой надмогильной плиты
с витиеватой надписью и подробным перечислением чинов
и заслуг знаменитого предка Брыкаловых, вельможи и су-
воровского генерала. Теперь Варвара Парфеновна живет
в соседнем уезде у мельника, задумавшего неведомо для
каких надобностей обучать своих дочерей французскому
языку и благородным манерам. Она носит стриженные в
скобку серебряные волосы, сочиняет стихи на амурные
темы, рассказывает анекдоты из помещичьей жизни, а по
вечерам занимает мельника игрой в преферанс, расклады-
вает старинные пасьянсы. Когда-то училась она в Петер-
бурге, в институте благородных девиц, подолгу живала за
границей, спустила, говорят, немало деньжонок, умела по-
жить в свое удовольствие. Пришли к ней однажды в дом
мужики (земля ее врезалась клином в самую деревню),
потоптались в передней и миролюбиво сообщили, что в со-
седней волости уже три дня как сожгли и разгромили
тамошнюю богатую петербургскую барыню Кужалиху.
В тот же день Варвара Парфеновна поскакала проверять
пущенный по деревням слух, вернулась поздно ночью, по-
трясенная виденным, и в тот же час отдала распоряжение:
180
«Отдать мужикам столы, кресла и стулья — всё, всё, пусть
берут!» Брыкаловские мужики явились рано поутру всей
деревцей, деловито наступчивые, впереди шел солдат. Ба-
рыня пила чай со сливками и, завидев их, уронила стакан.
«Ах,— воскликнула она, видя перед собой знакомые и буд-
то чужие теперь лица,— я вам отдаю все!» — «Зачем отда-
вать, сами возьмем!» — заявил выступавший впереди сол-
дат и снял со стола кипевший самовар. «Ты, барыня,
погуляла,— шально блестя глазами, сказал ей черный му-
жик, ее же кум и приятель,— теперь погуляем мы!»
Так решилась судьба брыкаловской барыни, которой
мужики, однако, не причинили большого вреда. Все эти
годы она одиноко скиталась по деревням с котомкою за
плечами, с колодою карт в чулке,— за пару яиц и совочек
мучицы гадала бабам и девкам на трефовых и бубновых
королей. И поговаривали на деревне беззлобно, что заме-
чали не раз, как бывшая дворянка, воспитанница инсти-
тута благородных девиц, тайком шарила в покосное время
в лугах по кошелям и котомкам, воруя мужицкие сало
и хлеб...
В доме старой барыни на недолгое время обосновалась
деревенская школа, потом ссыпали общественный хлеб.
В комнатах пустынно и тихо — на окнах, на полу, на лом-
берном изломанном столике рассыпан мышиный помет.
Жалобно кричит в саду какая-то птичка, все одно и то же
выводя на человеческий голос: «Не тро-онь меня!..», словно
это сама барынина душа здесь скулит и тоскует. Сторож-
старик, глуховатый, бестолковый, принес соломы, бросил
на пол, сел в угол на кресло и стал смотреть на нас подсле-
поватыми глазами, видавшими всякие виды.
— Ну, как ваша барыня? — спрашиваю его, ложась на
солому, закидывая под голову руки.
— Что ж барыня, пожила барыня,— спокойно отвечает
он, глядя на меня выцветшими спокойными глазами.—
Она у нас была девушка-вековуха, мужики кликали ее век-
шей. Землица эта у ней в самую нашу деревню упершись,
ну, скажем, петух через дорогу, и тот не перескочи. Вся
деревня была в ее руках. Было нам, признаться, от этого
большое беспокойство..^
Он перемолчал, сплюнул на пол, поправил ногтем огонь
в обгорелой глиняной трубке, продолжал:
— И какая, братец ть^ мой, вышла с ней история. Было
у нее еще от отца-матери золото кой-какое, бруслеты и
181
кольца. Вот призывает она одного знакомого человечка —
первый был у нее здесь приятель, здешний лавошник, за-
ядлый кулак,— наш церковный староста. «Так и так, мол,
Маркел Трофимыч, окажи божецкую милость, схорони
фамильное богатство мое, я уж тебе за то отблагодарст-
вую». Тот, известно, с великим его удовольствием. Отдала
она ему, что у нее было, на верное бережение. Прошло
время, заявляется к ему барыня: «Здравствуй, Маркел
Трофимыч!» — «Здравствуй, Варвара Парфеновна!» —
«Ну, как мое богатство, сберег?» — «Какое такое богат-
ство? Знать, говорит, не знаю, ведать не ведаю и ника-
кого твоего богатства не видывал в глаза!» — «Как так?» —
«А так, говорит, так».— «Побойся бога, Маркел Трофи-
мыч1» — «Я бога, говорит, боюсь, а тебя, Варвара Парфе-
новна, матушка, мне бояться нечего, ступай-ка со Христом-
богом откелева заявилась!..» Да так с тем самым ее и от-
пустил... Вот какая, милый человек, стряслась с нашей ба-
рыней беда...
* * *
Наш путь по малой зеленой речке Невестнице — в ши-
рокую реку Оку. По тому, как широко обмелевшее русло,
как круты высокие берега, можно узнать, что в отжитое
время речка была многоводной: по ней лежал один из древ-
них путей, соединявших два моря, два далеких друг от
друга торговых мира. В незапамятные времена населяли
берега реки далекие наши предки — кривичи-славяне, люди
с серыми глазами, носившие на себе украшения из бронзы
и серебра, свято почитавшие память своих отцов. От них
и теперь остались на берегах высокие городища и живопис-
ные курганы. И уж после много проходило рекою народа,
каждый оставлял на берегах свою мету.
Со мною путешествует молодой археолог, влюбленный
в отжитую, далекую жизнь. Он подолгу копается в бере-
говых размывах, радуется каждому древнему выщерблен-
ному черепку. И, поджидая его, я долго сижу у большого
белого камня, неведомо в какие врфлена занесенного сюда
древними ледниками, слежу, как в пронизанной солнцем
воде под крутым берегом лениво плавают толстомордые
красноперые голавли, слушаю, как побулькивает в недаль-
нем заколе вода.
182
Рядом со мною сидит на берегу рыболов, живой пото-
мок сероглазых наших предков, что в кои-то веки насыпали
стоящее над рекою городище. Он, как и я, глядит
в воду на голавлей, внимательно следит за заколом, мнет
в корявых пальцах травинку. Солнце светит на его откры-
тую голову, на загорелые дочерна руки.
— Обмелела река,— говорит он.— Курица и та перей-
дет вброд. Теперь возьми сам: на моей памяти от этого
камня стояли леса до Верхнего брода. Теперь гляди: весь
лесок барышники-купчишки свели. Большую деньгу на-
живали...
Я смотрю в ту сторону: спускаясь покато к реке, зеле-
ными волнами колышутся хлеба. У самого ската беспомощ-
но прилепилось несколько деревьев, а дальше, как сыпь по
нездоровому телу, торча(т обгорелые голые пни.
— Теперя, скажем, рыба,— продолжает он, поворачи-
ваясь ко мне лицом,— сиди день-деньской и благодари бога,
коли из всех вершей вытрясешь фунтов десяток-пяток. И
все мелочь, ерши. Ершей развелось, а путной рыбы — леща,
скажем — нету...
— Что ж, в прежнее время рыбы больше было?
— Какая сравнения! — подхватывает рыболов ожив-
ленно.— Раньше, бывало, лещей ловили, судаков... А теперь
мальгавку поймаешь, и той рад...
Я слушаю его и думаю о тех, не так уж и отдаленных
временах, когда стояли по нашей реке большие, темные леса.
Мне известно недавнее прошлое обитателей ее берегов, на-
половину белорусов, наполовину великороссов, говоривших
вместо «в» — «у», вместо «чего» — «чаво» (по реке прохо-
дит граница, этнографически отделяющая Россию Великую
от России Белой). В деревне и по сие время очень четко
проступает лицо прошлого, приобретенное в эпоху крепост-
ного рабства: там, где легче жилось в крепостное время,
веселее до сего времени смотрит деревня, живее у мужиков
глаза, шире раздвинуты плечи. Поэтому так отличимы го-
сударственные деревни, 1 не переносившие на себе произ-
вола помещиков-царьков: по сей день эти деревни легко
1 Государственными деревнями в прошлые, крепостные времена,
назывались деревни, принадлежавшие казне и не подвергавшиеся не-
посредственному произволу помещиков.
183
узнать по ладным широким дворам, по тесовым крышам,
по мужичьим широким бородам.
В глухих местах наших земля никогда не кормила до-
сыта человека, и потому с давних пор были вынуждены
люди отходить в сторону за приработком, а главная тяжесть
труда валилась на деревенскую женщину. В последние перед
революцией годы особенно развилась и укрепилась отхо-
жесть: каждый уезд, каждая волость и даже каждая дерев-
ня избирали свою специальность: так пошли знаменитые
юхновские землекопы — курлыки, руками которых насы-
пана не одна тысяча верст железнодорожных путей; так по-
явились дорогобужские плотники — бизюки, ельнинские
сгонщики — плотогоны; золотари. В течение нескольких
десятков лет река кормила мужиков: шел в Калугу и Сер-
пухов купеческий лес, и каждую весну, из года в год, спус-
кались мужики на плотах вниз, на Оку, где их встречали
другие, тамошние люди.
В те времена появились на реке богатые, обделистые
люди, имевшие острый нюх на наживу, и из года в год
повелось хищническое истребление прежде дремучих лесов,
а следом — обмеление рек и ручьев; зашатался, загудел под
купеческой беспощадной рукою лес.
Так мало-помалу обмелела бывшая когда-то многовод-
ной река, рыбы стало не в пример меньше, легли под купе-
ческими беспощадными топорами дремучие леса. От преж-
них времен осталась у людей память о тех днях, когда гу-
ляли-шумели на реке приказные, мурашом шевелились му-
жики на плотах, своими мозолями наживали купцам
капиталы.
От прежних времен осталась мужикам только далекая
память. По-прежнему бежит в своих высоких берегах обме-
левшая река, и, хитро хмурясь на солнце, сидит на берегу
у белого камня переживший богатеев-купцов русоволосый
рыболов — прямой потомок тех сероглазых предков славян,
что насыпали стоящее над рекой городище.
Под Кольчугином к нам подошел пастух с берестяною
трубою под мышкой, в зипунишке, и, поглядывая хитро, не
торопясь молвил:
— Трудитесь, ребятки?
И, присевши легко над водою, помочив рассохшуюся
трубу и опять поднявшись на легкие ноги, поощрительно
прибавил:
184
— Ну, трудитесь, трудитесь! Бог труды любит...
В его замечании была добродушная ирония: второй час
мы крепко сидим на мели, на перекате, и наша лодка-плос-
кодонка тоскливо и безнадежно задирает над быстрой во-
дою свою еловую — из горелого пня и клока моха — рогас-
тую голову. Мы стоим обочь над нагруженной походным
добром лодкой, грустно прикидываем глазом расстояние до
лежащего внизу плеса, где заманчиво и широко темнеет
русло реки. Бегучая вода журчит по нашим босым ногам;
на голые руки садятся стрекозы. Дно реки в длинных, зе-
леных, расчесанных течением русалочьих волосах, и нередко
босая нога чувствует под их густыми и мягкими прядями
ускользающую налимью или щучью холодную спину. Во-
круг плоскодонки по колени в воде неподвижно стоит дере-
венское стадо: белые, рыжие, пегие рогатые головы с любо-
пытством смотрят на нас. А над нами, над рекою, над бере-
гом горит-плывет летнее солнце, миллионы ослепительных
зайчиков скачут и мечутся по каменистому дну nepeK^ta...
Иногда мы враз беремся за лодку, я подкалываю* под
корму весло, и, скрипя, по каменьям, тяжелая плоскодонка
продвигается на шаг, на два... И, может, оттого, что хорошо
греет над нами солнце, что весело звенит-бежит вода и реч-
ные пескари щекотно точатся под наши голые пятки, не-
удержимо хочется смеяться...
Через час мы внизу, за перекатом. Плоскодонка удовле-
творенно покачивается в камышах, а на нее, подняв холку,
с берега брешет дурковатый деревенский кобель; синим
червячком ползет от нашего костра дым. Берег над нами
крут и высок, река внизу широка и просторна, а перекат —?•
как серебряная живая дорога. Мы лежим на траве у костра,
и не видный на солнечном свету огонь лижет закопченный,
видавший всяческие виды чайник, а наш проводник и ору-
женосец Вася, стоя на четвереньках и припадая головою
к земле, изо всех сил дует в огонь.
«Русские чудесные реки — как родные сестры,— думаю
я, лежа на траве и глядя на реку,— поэтому маленькая
речка Невестница так похожа на соседнюю речку Гордоту,
Гордота — на Угру, Угра — на Оку, Ока — на великую
русскую реку — матушку-Волгу. И не потому ли так По-
родственному сходны между собою стоящие на этих реках
города, маленькие и большие?..»
185
Серый человечек подходит к нам просто, садится на зем-
лю. Его лицо черно и сухо, в зорких глазах хитринки, руки
узласты и длинны. Он садится просто, как к давним зна-
комым, говорит первый:
— Рыбку ловите?
— Нет, рыбку не ловим.
Мы по опыту знаем, как мало верят нам, когда мы пы-
таемся толково объяснить цель нашего путешествия. Неда-
ром в Вяземском уезде, по подговору церковного старосты,
бывшего кулака и пройдохи, устроили на нас облаву, подо-
зревая, как объяснилось потом, в нас церковных воров,—
дело обошлось благополучно благодаря лишь случаю. По-
тому мы отвечаем кратко.
Но серый человечек любопытен. Он смотрит на нас дру-
желюбно, трясет бороденкой, в глазах его вспыхивают
хитринки.
— Маркел Трофимыча знаете? — спрашивает он, жму-
рясь от дыма.
— Не знаем,— кратко отзываемся мы.
— А Козырька?
— И Козырька не знаем.
— Так,— покачивает он своею кудластой головою,—
значит, и впрямь не здешние...
Он сидит молча, глядит на огонь, на закипающий чай-
ник. Острые его колени раскинуты широко, большие руки
лежат на земле. В его лице, в одежде, в шапке волос, в спо-
койном выражении ясных глаз есть что-то детски простое —
самое то, что осталось только у деревенских пастухов.
И опять, на него глядя, думаю о тех временах, когда по
всей реке стояли темные дремучие леса и селился в них
первобытный человек, отвоевывал у леса каждую пядь. Те-
перь — тому века, от лесов остались лески и перелески, об-
мелела и спала река, пестрым ковром посевов покрылись
освобожденные от лесов земли, привычно свистит на стан-
ции паровоз, а где-то в дальнем уезде уж, слыхать, ходит
трактор — еще невиданная машина, — твердой поступью
идет новая, еще небывалая жизнь.
Камчатка
Бывает по лесу: тихо, тихо — и где-то чуть шелохнет
ветер. Сперва осина, потом береза, не успеешь хорошенько
послушать — уж говорит лес от края до края и дальше,
дальше — быстро бежит шум по высоким лесным макушам.
Так в лесу, так и в людях: слух бежит неуследимо.
Где-то на станции сказал проезжий человек слово:
«Быть, братцы,, войне!» — и побежало, понеслось во все
концы по макушам: «Война! Война!» И на долгие дни за-
тужила, загоревала деревня. В некакой деревне пошел му-
жик в лес, присел в лесу на пенек, глядь — стоит над ним
страшенный косматый человек, вроде как сам лесовой. Бро-
сил мужик топоренок и через пень-колоду прибежал в де-
ревню, как заяц-русак с гону. А через неделю по всей
широкой округе разнесло ветром: «Видел, мол, кочановский
пастух Прокоп в лесу покойного старого барина: ходит ба-
рин, пни считает — проверяет лесок, а глаза как шилья».
И совсем недавно прошелестел по макушам слух: в Куку-
евской волости поймал мужик на огороде невесть что — ни
человек, ни зверь. Голое бабий, шерсть овечья, глаза сви-
ные. Передавал слух, что посадил мужик «невесть что» в
сундук и показывает, кому охота, за самогону бутылку.
И видели своими глазами: так точно — голос бабий, шерсть
овечья, а глаза свиные...
От извечной ли тоски русской души по путям и далям
или от чего другого — уж который раз подымался по де-
ревне тот же слух о чудесной земле Камчатке-.. ч
— Вот, братцы мои,— говаривал на деревне кузнец
Максим, ездивший в город за железом,— вот, братцы мои,
видел я на станции человечка, очень человечек верный, гово-
рил он мне, что приехали на станцию люди, скликают на?-
род на Камчатку. Дают на рыло- по пятьдесят первенцев,
дорога туды и сюды, а ехать через всю Сибирь, на два
года. Ситного — сколько хочешь! А нужны мужики на Кам-
чатку копать золото. Дело простое.
Извечная ли тоска русской души о путях и далях
или просто заела лихая скука (за эту зиму мужики
Ш7
до мозолей отсидели себе зады), только окреп слух,
взвихрился, и через неделю по всей волости только и го-
ворили:
— Приехали на станцию люди, открыли контору, за-
писывают на Камчатку. На рыло по двести червёнцев, до-
рога туды и сюды, харч казенный — ешь, сколько влезет!
А ехать через Сибирь два года. Дело самое плевое: копать
золото. Не зевай, айда, ребята!
Оголтела, зашевелилась деревня: точно бес вставил
мужикам острые шилья. Днем на сходках, ночью с баба-
ми на полатях все о том и том же: айда на Камчатку!
Держались разве старики, да из молодых, кто покрепче,
молчали.
Пришел тот день, собрали мужики кошелки, захватили
на денек хлеба — харч ведь казенный! — и айда! Заску-
лили по деревне охолостелые бабы.
Уж как там ходили — неизвестно. Только на третий
день был дома мой кум и приятель Васька, а на четвертый
по-прежнему вышли мы на охоту раным-рано, и по-преж-
нему, наводя собак, кричал на весь лес Васька: «Эхэ-хэ!
Эхэ-хэ! Эхэ-хэ!» — точно кончался. И когда, подманив на
свист глухую тетерю, с удачной охотой остановились мы
отдохнуть под старой горелой елью и развели огонь, узнал
я от Васьки правду.
— Сходили,— говорил Васька, насаживая сало на пру-
тик и весело крутя своим серым глазом (левый глаз ему
выбило на войне оскретком разрывной пули),— хлебнули
лаптем щей!
— Да что такое?
— Прогулялись, поцеловали подворотню, сук им горя-
чий!
— Ну, говори.
Не спеша жарит Васька сало, протянув ноги к огню;
от мокрых лаптей идет пар. Поворачивает Васька прутик,
и сало, шипя, роняет на уголья горящие капли.
— Не отсохнет у чертей язык! Скажи, пожалуйста, кто
первый пустил?!
— Да ты расскажи толком!
— Чего толком. Приходим, а там ничего, никакой этой
конторы. Милиция переполошилась — думала идет банда.
«Чего вы?»—спрашивают. «На Камчатку!» — «Угу!» —
говорят.
— Ну?
188
— «Угу» — говорят... Ходим мы, ищем самую эту кои-
тору» У всех выспрашиваем. А на нас как на волков диких
смотрят. «Врете, смекаем, никак это невозможно, сами не-
бось наточили носы. Дело тайное!» Ходим молчком. Под-
метнулся какой-то: «Чего, товарищи, ищете?»— «Ищем, го-
ворим, того-сего, хлеба с квасом!»
Не спеша вынимает Васька из сумки хлеб, облипший
тетеревиным пухом, обдувает, кладет хлеб на землю. В кар-
мане у него заткнутая грязной тряпицей бутылка, в бутыл-
ке — мутная жидкость.
— Погрейтесь! — говорит он, вынув тряпицу и протя-
гивая бутылку с самогоном.— Первый сорт!
Я выпиваю из бутылки — на охоте без того нельзя,—
закусываю салом и отдаю бутылку. На нас и наше сало,
наклонив голову, смотрит рыжеухий Заливай. В его глазах
сказано: «Выпивайте на здоровье, а мне бы корочку хлеб-
ца!» Васька отпивает свое и, отломив кусок хлеба, бросает
половину в пасть Заливаю. Заливай проглатывает не жуя,
п опять в его глазах: «Пейте на здоровье, а мне бы кусочек
хлебца!»
— Набралось нас на станции народу, может, с полсот-
ни,— продолжает Васька, прожевывая сало,— ходим, ша-
рим. Под вечер — бац! Окружили нас: «Изволь сдаваться!»
Заперли в сарай, ночь проморили, утром к допросу: «За-
чем произвели скопление?» Тут мы всё по чистой: «Так
и так, говорим, пришли записываться на Камчатку».—
«Белены объелись?! Какая Камчатка?» Ну, видят сами,
никакой тут банды, всё люди мирные, посмеялись и нас
по дворам. «Идите, говорят, не дурите, невежество такое
при революции недопустимо!» Так и сходили ночь пере-
ночевать.
— Ну что,— улыбаясь, говорю Ваське,— теперь веришь
в Камчатку?
— А кто ее знает,— отвечает серьезно Васька,— дело
простое! Слышно — ни пахать, ни сеять. Счастливый край!
Васькин глаз весело крутится — может, от самогона,
может, от приятных представлений. Я смотрю на огонь, на
лес, на Заливая, и мне вдруг самому начинает казаться,
что все возможно, что где-то есть, существует сказочная
счастливая земля Камчатка.
189
Цыган
Вот что было.
Раз вышел Васька Артюшонок за ворота, глядь, бежит
вдоль улицы Князьков Кузьма, нараспашку рот.
— Вали,— кричит,— вали, ребяты, собирайсь конокра-
да бить!
За Князьковым Евменов Гришка.
— Катись,— кричит,— катись!
За Гришкой сам Чугунок:
— Туды твою!..
Этот хрипит только.
Васька, как был, шубейку на одно плечо — туда. А уж
там варится каша. Народ трудом. А из народа слышно:
гак да гак! — будто колют дрова.
Узнал у мужиков Васька, какое такое дело.
Было так: ходили мужики в лес считать дрова. Оттуда
шли — зирк! — а по лесу между деревьев черный метнулся
человек. Чего доброму человеку в лесу? Сейчас мужики
в круг, да по лесу, да в обрез — часа через полтора двоих
из-под елового куста выволокли за пятки: оба — цыгане, от
обоих конский дух.
А тому за неделю у лысого Гаврика двух коней увели
со двора. Уж тут всем понятно: никто другой, самые эти
конокрады и есть. Подступили* к ним: как да где? А те ни
мур-мур. Только и сказали друг дружке пару слов на своем
языке.
Связали им руки, повели в деревню.
Уж как там вышло, один с дороги — ать! — да через
канаву, да в кусты, да по полю, только стрекочут пятки.
У мужиков зады тяжелые — не догнать мужику цыгана
в поле!
Сиганули было — держи ветер.
Другого скрутили потуже и на деревню. Привели, по-
клали поперек избы. «Где кони, туды твою так?» Молчит.
«Говори, убьем!» Молчит. «А-а!» Размахнулся один—«
р-раз! Молчит. Как каменный.
— Посылай за Лексой!
190
А Лекса — это цыган, на деревне уж двадцать годов
как угнездился,— свой. Лекса знает в округе всех коно-
крадов.
Пришел Лекса, расступился народ. Тот цыган на полу
лежит, мордой вниз, на бороде красные пузыри. Подошел
Лекса, ногой в бок:
— Гыр, гыр, гыр!
Тот ему:
— Гыр, гыр, гыр!
Лекса ему опять в бок.
— Какой ты,— говорит,— есть цыган, коли выдаешь
своего брата. Какой ты есть цыган! Я молодой был, мне
шкуру сдирали, пятки жгли, а я молчал. Да я,— говорит,—•
пришью тебя первый, хоть ты и цыган, мне брат!
Повернулся — вон.
Навалились мужики — и уж чем, кто во что, дотуль
били — из ушей руда. А цыган молчит. И только под ве-
чер заговорил.
Толста цыганская шкура, крепка цыганская кость,—1
а не выдержал к вечеру, зашептал цыган:
— Отпустите душу.
— Говори, где кони?
— Отпустите, скажу.
Уж как это вышло,— сказал цыган: стоят кони в лесу,
пара, привязаны к дереву, и место рассказал точно. Толь-
ко в одном уперся: в сообщниках — кто да откуда — не ска-
зал ни одного слова. Замок.
Кинулись мужики в лес, и точно: на самом том месте
стоят кони, поводами к дубу... Обглодана кора на дубу::
не ели кони три дня — кожа да кости.
Привели мужики коней на деревню. Опять к цыгану^
— С кем был?
Молчит.
— Убьем!
Опять молчит.
— Га-ак!
Заговорил цыган. И так заговорил чудно:
— Пустите, братцы, я вам на гармонье сыграю!
— На гармонье? — У мужиков и рот поперек: видан-
ное ли дело — полдни били человека.— На гармонье!
— Га! — гакнули мужики.— Шутник цыган!
— Чего будем, ребяты?
— Пущай играет!
J91
— Неси гармонь!
Смотались за гармоньей. Принесли.
— Играй,— говорят.
А цыган:
— Самогоночки бы...
— Ах, туды твою... Влей ему!
Поставили четвертную — «гусака».
— Пей!
Выпил цыган одну, вторую, кровь на морде ладонью
протер, гармонь на коленку, и по ладам — как серебром.
И набежали слушать цыгана со всей деревни бабы. Лезли
бабы валом. Играл цыган. Орали по зыбкам в избах голод-
ные ребята. Стояли мужики, распахнувши рты,— заезжай
в рот с возом.
Играл цыган, а перед ним росла гора: несли бабы яйца,
несли бабы пироги.
Играл цыган час, играл два — до поздней темной ночи.
Три дня не отпускали цыгана бабы.
Выросла гора до самого до потолка.
Поднялся цыган, свалил кучу в мешок — здорово жи-
вешь! Взвалил на плечи и пошел.
Так и ушел цыган, и не узнал никто, кто был и откуда.
Ушел цыган, а помнили долго: эх, за такую игру и двух
коней позабыть не жаль!
Рассказы охотника
7 И. Ссколов-Микитов

Первая охота
В детстве у меня был большой приятель — деревенский
пастушонок Сашка. Мы вместе бегали в лес и ловили в на-
шем озерке рыбу. Однажды я увидел Сашку из открытого
в сад окна. Из сада слышался деловитый гул пчел и нестер-
пимый треск кузнечиков. Над карнизом дома приветливо
щебетали касатки-ласточки, а в летнем небе пронзительно
свистели стрижи.
Сашка стоял за кустом сирени, выпячивал глаза и де-
лал мне таинственные знаки рукою.
— Айда дикую утку стрелять!—услыхал я Сашкин
шепот.
С невыразимым волнением бежали мы с Сашкой к озер-
ку. В руке я сжимал маленькое ружьецо «монте-кристо»,
которое мне подарил отец. Остановившись на краю сада,
едва переводя дыхание, Сашка молча показал на заросшее
кустами и осокой наше небольшое озерко. Посреди озерка
спокойно плавала дикая утка. Грудь ее была белая, спина
темная, а маленькая плоская головка на тонкой шее конча-
лась клювом, острым как шило. С бьющимся сердцем я
подполз к густому кусту и, раздвинув ветки, стал прицели-
ваться. Руки дрожали, стучало в ушах. От волнения
я промахнулся, крошечная пулька шлепнулась рядом с пти-
цей. Я перезарядил ружье, выстрелил еще и еще, а птица
сидела как заколдованная. Удачным выстрелом наконец
я ее подстрелил. Зашлепав по воде крыльями, раскидывая
брызги, она перевернулась вверх брюхом. Черные лапки
судорожно двигались.
— Ура! — не своим голосом завопил за моей спиной
Сашка.
Сталкиваясь веслами, мы изо всех сил гнали лодку к мо-
ей первой в жизни настоящей охотничьей добыче. Я достал
утку, с нее скатывались прозрачные капли воды. Добыча
показалась тяжелой.
195
Наблюдая нашу охоту, на берегу стоял отец и улыбался
знакомой добродушной улыбкой.
— Ну как, охотнички? — сказал он, шурясь от дыма па-
пиросы.— Какую подстрелили дичину?
Я выскочил из лодки, держа в руках добычу.
— Эге-ге,— сказал отец, разглядывая утку.— Ты гага-
ру ухлопал. Птица у нас редкостная. Только ее есть нельзя:
гагары рыбой воняют.
— Совсем не воняют,— обиженно ответил я, обнюхивая
добычу.
— А вот зажарь-ка ее, и сам есть не станешь. И соба-
ка не станет. Гагары рыбой питаются, поэтому их мясо не-
хорошо пахнет.
Разговор с отцом омрачил мою охотничью радость.
Я никогда не слыхал о вонючих утках, которые пахнут ры-
бой. «Наверное, отец хочет меня подразнить,— подумалось
мне,— он нарочно придумал вонючую утку».
Дома меня встретили веселыми поздравлениями. Даже
учительница Евгения Николаевна не заставляла меня в этот
день решать скучные задачи. Я сам ощипал утку и потре-
бовал, чтобы ее непременно зажарили к обеду. Мне хоте-
лось всех угостить первой добычей.
— Что с ним поделаешь,— сказал отец.— Приготовьте
ему завтра поганую утку. Только пусть ест сам за отдель-
ным столом, а мы будем смотреть издали.
Ночью от пережитых охотничьих впечатлений я спал
плохо. Мне грезилась утка, снилось ружье. За кустами
дразнился Сашка, показывая язык: «Поганая, поганая твоя
утка!»
Утром за завтраком надо мною продолжали шутить.
Наливая молоко, накладывая в тарелку горячую душистую
картошку, отец говорил:
— Теперь посмотрим, как наш храбрый охотничек бу-
дет свою дичь кушать.
Передо мною торжественно поставили большую глиня-
ную чашку с зажаренной гагарой. От жаркого шел непри-
ятный рыбный запах. Под насмешливыми взглядами я взял
вилку и нож. Нельзя сказать, чтобы дичь была вкусной,
но, разумеется, я не смел в этом сознаться. От мяса гагары
порядочно воняло рыбой. Одолевая отвращение, я мужест-
венно проглатывал кусок за куском. Поглядывая на меня,
отец снисходительно и ласково улыбался.
196
— Ну, видно, выйдет из тебя настоящий охотник! —
сказал он, вставая, смеясь и теплой широкой ладонью огла-
живая мою голову.
На шутки я не отвечал. Я терпеливо доедал добытую
мною первую настоящую дичину и был очень доволен по-
хвалою отца, предсказавшего, что из меня выйдет охотник.
Позже я никогда не ел мяса вонючих гагар, но в трудных
походах и на охоте никогда не бывал очень разборчивым
и капризным.
Летним утром
Помню деревенское ясное утро. С отцом мы едем на
дрожках по укатанной, крепкой, потемневшей от ночной
росы проселочной дороге. Солнце недавно взошло,— лег-
кий, оставшийся с ночи золотистый туман стелется над лу-
гами. В этот утренний час неудержимо хочется спать, и, при-
корнув за широкой спиною отца, я клюю и клюю носом.
В широкой, еще залитой легким туманом лощине отец
вдруг останавливает лошадь.
— Смотри,— тихо говорит он, натягивая вожжи, пока-
зывая рукою на уходящий под гору луг.— Волки!
Утренняя сонливость мгновенно проходит. Я жадно
смотрю вперед, на правую сторону, где под косыми луча-
ми раннего солнца затейливо вьется посреди лугов речка.
Там, шагах в пятистах от дороги, сгрудилось в беспоря-*
дочную кучу стадо овец. От неподвижного стада, точно
разбойники с кровавого промысла, пробираются два мате-
рых волка, ничуть не скрываясь. Я хорошо вижу их серые
спины, лобастые головы с поджатыми ушами. Передний
огромный волк, зубами придерживая добычу, несет на спи-
не зарезанного барана. Свою тяжелую ношу он легко несет,
как игрушку.
— Ах, разбойники, ах, прохвосты! — с волнением вос-
клицает отец.
Торопливо вынимает он из сумки револьвер и, соскочив
с дрожек, несколько раз стреляет. Волки немного прибав-
ляют шагу, не выражая намерения бросить добычу. Отец
кричит и стреляет еще и еще (яс трудом удерживаю
вздрагивающую при каждом выстреле лошадь), и волки
вместе с добычей скрываются в ольховых кустах.
Отец еще долго стоит с разряженным револьвером в
руках. Разумеется, он очень взволнован. Но еще больше
волнуюсь я. Недаром на всю жизнь с необычайной чет-
костью запечатлелась в моей памяти давняя эта картина:
росистое летнее утро, освещенный утренним солнцем луг,
отец с револьвером в руках — и два серых разбойника, на
наших глазах спокойно уносящих свою добычу...
На глухарином току
В многочисленных описаниях и охотничьих рассказах
повествуется об этой редкостной, исключительно русской
охоте. Несомненно, на глухарином току испытывает охот-
ник впечатления необычайные. И самая природа глухого,
дикого леса, и неизбежные ночевки у костра, иногда посре-
ди непроходимого болота (все готов вытерпеть страстный
охотник!), и странная дремучая птица, чудным образом
пережившая на земле сотни тысячелетий, переносит охот-
ника в неведомый, сказочный мир. Странна, необычайна
весенняя любовная песня самца-глухаря. В природе нет
звуков, похожих на щелканье, «точенье», «скирканье» лес-
ной таинственной птицы. Слушая песню глухаря, впечат-
лительный охотник испытывает особенное чувство. Стран-
ные, необычайные звуки исходят как бы из допотопного
мира. Ранним утром, еще в темноте, начинает петь глухарь.
Необычайностью звука, его неповторимостью можно объ-
яснить странное обстоятельство: даже чуткий, с острым
слухом, но еще неопытный охотник обычно издалека песню
не слышит.
Начиная охотиться, в юности я сам испытал эту стран-
ность. Первый раз водил меня на глухариный ток наш де-
ревенский долговязый охотник Тит. С величайшей точ-
ностью помню подробности первой охоты. Вместе с Титом
мы ночевали вблизи болота, и, разумеется, я не сомкнул
глаз, прислушиваясь к лесным таинственным звукам. На-
ставник мой громко похрапывал у костра, сыпавшего искры
в темную вышину. Освещенные отблеском света, над нами
колыхались в дыму еловые ветви. Множество раз ночевал
я потом в лесу, но этот первый ночлег оставил чудесное,
неизгладимое впечатление.
Перед рассветом (час этот особенно чувствует опытный
охотник) наставник мой проснулся. Вскинувши ружья, мы
вместе отошли от ночлега. Густая, влажная, почти непро-
глядная накрывала нас темнота.
199
В этой ослепившей меня темноте Тит отчетливо находил
дорогу. В едва брезжущем рассвете мы шли по лесу, и
странное, трепетное наполняло меня чувство.
На краю соснового болота наставник мой остановился.
Мы долго стояли. Тит вслушивался в лесную окружавшую
нас тишину. Слушал и я, но ничего, кроме биения сердца
и шума в ушах, расслышать не мог.
Вдруг Тит вздрогнул, насторожился, легонько толкнул
меня рукою:
— Слышишь: играет!
Я попытался прислушаться, но еще громче стучало
сердце,— казалось, шум весенней воды наполнил мои уши.
— Слышишь? — шепотом повторил Тит.
Нет, я решительно ничего не слышал. Напрягая почти
до болезненности слух, я как бы ловил неясные звуки —
звон и тихое щелканье, но ожидаемого звука, о котором мне
рассказывал мой наставник, расслышать не мог.
— Скачи за мною! — строго приказал Тит.
Помня его наставления, я стал повторять движения
Тита, то замиравшего недвижимо, то вдруг стремительно,
на два-три прыжка бросавшегося вперед. Задыхаясь от
волнения, я едва поспевал.
Не помню, сколько продолжался подход. Остановив-
шись, Тит иногда спрашивал (под песню, которой я не слы-
шал) :
— Слышишь?
— Нет, ничего не слышу,— шепотом сознавался я и от-
рицательно мотал головою.
— Ну, скачи дальше!
Песню я услыхал внезапно, как это часто бывает, когда
мы были недалеко от птицы. Звук был отчетлиный, даже
громкий, но столь не похожий на все когда-либо слышанное
мною, что непривычное ухо его не ловило. Услыхав звук,
я уже не мог его потерять и забыть, и несомненная бли-
зость неведомой птицы несказанно увеличила мое волнение,
и так доходившее до предела.
Под дерево, на котором токовал глухарь, мы подошли,
когда в природе еще продолжалось таинственное время
борьбы ночной темноты с рассветом и даже знакомые пред-
меты казались неузнаваемыми. Я смотрел на елку, на ко-
торую показывал Тит рукою, и, кроме черных, рисовав-
шихся на светлевшем небе ветвей, не мог ничего разглядеть.
Тит долго показывал на дерево, делал мне знаки и, возму-
200
щаясь моей беспомощностью, по-видимому, начинал не на
шутку сердиться.
С ружьем в руках я стоял растерянно, до слез в глазах
вглядываясь в черную вершину. Невидимый глухарь рас-
сыпал песню за песней. Теперь я отчетливо слышал каждое
колено, слышал особенный странный звук распускаемых
перьев. По направлению песни казалось, что птица скры-
вается в самой вершине.
Раздражительность наставника меня смущала. Чтобы не
сердить Тита, я делал вид, что хорошо вижу птицу. На-
конец я увидел темное, как бы шевелившееся на конце сука
пятно. Я прицелился и выстрелил. После выстрела, про-
гремевшего на всю округу, с елки дождем посыпалась хвоя,
но птица не падала. Мало того, стрелянный мною глухарь
запел как ни в чем не бывало.
Я стоял под елкой растерянный. Тит выругался, по-
грозил мне рукою, похожей па медвежью лапу, и, как бы
совсем отмахнувшись от неспособного ученика, стал подни-
мать свою одностволочку. После слабого выстрела, выле-
тевшего из старой пищали, глухарь встрепенулся, слетел
и, тихо планируя, упал за деревьями. Теперь я отчетливо
понял мою ошибку: птица сидела вполдерева, ближе к
стволу, и то, что я принял за глухаря, было темною веш-
кою на конце сука, по которому расхаживал токовавший
глухарь.
Первая охотничья неудача расстроила меня, но не ист-
ребила охотничьей страсти. Немного спустя я сам убил на
току первого глухаря. Я ходил самостоятельно, без прово-
жатых, по местам, достаточно мне знакомым. На этой охоте
произошло со мною странное приключение. Подбегая к
глухарю, я увлекся и вдруг обнаружил, что звук песни как
бы переместился. Долго стоял я недвижно. Песня исхо-
дила неведомо откуда, то заглушаясь, то нарастая. Червя-
чок глухариного «игрового» помета упал сверху на голову,
и тогда только я догадался посмотреть над собою. В вер-
шине высоченной голой осины сидел глухарь. Странное
дело: мне он показался не больше маленькой птички, дрозда,
С величайшим волнением я прицелился в птицу, сидев-
шую над моей головой. Двенадцатифунтовый глухарь упал
почти на меня и чуть не сломил злополучному охотнику шею.
Нужно сознаться: над этим первым убитым мною на току
глухарем я плясал и пел, как настоящий индеец из купе-
ровского романа...
201
Много долгих и необычайных лет прошло со времени
моей первой охоты. Много глухарей убил я на глухариных
токах, множество ночей провел в лесу у костра, веселящего
сердце каждого охотника, знающего и любящего лесную
природу. До сего времени несказанно волнуют меня эги
лесные ночевки. Из всех известных мне охот я предпочи-
таю весеннюю охоту на глухариных токах,— в лесу, в глу-
хой тайге вновь переживаю я давнишние страстные впечат-
ления, и глухая лесная природа как бы поэтически перено-
сит меня в первобытные времена огня и охоты.
Дупелиный ток
Современным молодым охотникам редко приходится
слышать о дупелиных токах — этой необычайно интересной,
забытой теперь охоте. Излюбленной ружейными охотни-
ками «благородной» болотной птицы — бекасов, гаршне-
пов и дупелей — с каждым годом становится меньше. Даже
в известных дупелиных местах, на кочковатых, поросших
кустами болотах, где в былые времена ленинградские охот-
ники брали за выезд на «высыпках» по двадцати — три-
дцати пар, редкому счастливому стрелку удается взять
двух-трех дупелей. Очень возможно, что причиною оску-
дения угодий было несоизмеримое с прошлым обилие
заядлых стрелков, осушка и вспашка болот, на которых
гнездились и «высыпали» пролетные дупеля, а преж-
де всего безжалостное, безрассудное истребление всяче-
ской дичи.
Некоторые бывалые охотники уверяют, что в некото-
рых обильных болотною дичью местах (например, на Вол-
ховских поймах) до сего времени сохранились хорошие ду-
пелиные тока. Признаться, рассказам таких охотников,
умеющих иногда «присвистнуть», я верю мало.
По рассказам старых, опытных и правдивых охотников,
существовали некогда дупелиные тока, па которые в весен-
ние зори вылетали десятки и сотни маленьких длинноклю-
вых птиц. Распустив крылышки и хвосты с белой подпуш-
кой, дупеля бойко бегали по избранному ими токовищу,
обычно представлявшему собой небольшую, поросшую
прошлогодней травою кочковатую площадку. Здесь про-
исходили дуэли, скрещивались шпаги ревнивых бой-
цов, от зари до зари продолжалась весенняя любовная игра.
Всю долгую весну дупеля слетались на свое излюблен-
ное токовище, и даже выстрелы охотников не очень их
пугали.
На дупелиных токах охотились затемно, иногда с огнем.
Посередине дупелиного токовища с вечера ставили заж*
женный фонарь. Не страшась огня, бойкие птицы всю ночь
бегали вокруг фонаря, и попадавших в луч света охотники
203
стреляли на выбор. После выстрела увлекшиеся любовной
игрой птицы обычно не улетали, и охота на дупелиных то-
ках продолжалась до рассвета.
Первый и единственный раз в моей охотничьей жизни
на дупелиный ток меня водил отец. В те времена мы жили
в Смоленской губернии, среди прекрасных охотничьих уго-
дий, и мои детские впечатления тесно связались с приро-
дой. Не могу забыть окружавшего наше жилище леса,
кишевших рыбой прудов, хозяйского теплого дома с бре-
венчатыми стенами, от которых пахло смолою. В этих
стенах, в окружавшем дом глухом лесу проходило мое
детство. До сего времени волнуют меня воспоминания
о первых охотах, на всю жизнь закрепивших горячую
страсть.
Хозяин отца, богатый калужский купец и лесопромыш-
ленник Козлов, был тоже ярый охотник. Охотничьими бо-
гатствами славились скупленные им лесные имения, нахо-
дившиеся под управлением отца.
В одном из этих имений, носившем название Мой Удел
(на реке Осьме под городом Дорогобужем), был дупели-
ный ток. Приглашая отца на службу, хозяин-богач ему
говорил:
— Можешь что угодно в имениях моих делать. Дове-
ряю тебе все мое имущество бесконтрольно, на полную
веру. Одно настрого запрещаю: не смей охотиться на моем
дупелином току и никого на ток не пускай. Ток этот у меня
заповедный. Если нарушишь приказ — не гневайся, про-
гоню...
Долгое время отец беспрекословно выполнял строгий
хозяйский наказ. Но нетерпеливо сердце охотника. Однаж-
ды отец не выдержал — уж очень манила его редкостная
охота.
Помню, я очень просился взять меня на дупелиный
ток, и, по мягкости характера, отец уступил моим настой-
чивым просьбам. По весенней, еще не просохшей дороге
мы ехали на беговых дрожках. Уже и в те времена мало
оставалось таких богатых охотою мест. Это было еще не
тронутое царство охоты. Множество уток, гусей и другой
дичи пролетало над нашими головами. Мы слушали пение
птиц, музыкальное журчание весенних ручейков, бесчис-
ленные звуки наполняли окружавший нас сияющий и сча-
стливый мир.
204
Ночью мы сидели в шалаше, накрытом камышом и осо-
кой. Хорошо помню впечатление, которое произвела на
меня эта первая в моей жизни охотничья ночевка. Мы
провели вечернюю и утреннюю зори на дупелином току.
Всю ночь мы слушали пробуждавшиеся весенние голоса.
В щели шалаша был виден ток. Маленькие птички, важно
распустив хвосты, шныряли вокруг шалаша, высоко под-
прыгивали, дрались. Иногда они скрывались в высокой
прошлогодней траве, и казалось, что вся трава шевелилась.
Случалось, токующие дупеля подбегали к самому шалашу.
Я близко видел их длинные клювы, грозно распущенные
крылья. Сколько смешной важности было в их быстрых
воинственных движениях! То и дело они схватывались,
дрались и вновь разбегались. Мы любовались на них, как
бы сидя в сказочном театре. Солнце уже восходило, но все
жарче и страстнее разгорался удивительный дупелиный
ток!
Множество голосов наполняло окружавшее нас, озарен-
ное утренним солнцем пространство. На опушке леса пели
тетерева, крякали над рекой и озерками утки, страстно хри-
пели, проносясь в воздухе, дикие селезни. Чудесный, ска-
зочный, звонкий окружал нас мир...
Отец не вытерпел, выстрелил. Два подстреленных ду-
пеля затрепыхались в мокрой траве. Густой пороховой дым
слоями растекся над токовищем. Мы долго не выходили
из шалаша. Даже после выстрела дупелиный ток продол-
жался.
Солнце поднялось над лесом и над извилистой, скрытой
рекой. Над заливными лугами, как недвижимое волшебное
озеро, разливался золотистый туман. Бесчисленные бекасы-
«баранчики», падая и взлетая, токовали над нашими го-
ловами...
Воспоминание о дупелином токе и сказочном весеннем
утре осталось на всю жизнь. Уже никогда больше не уда-
валось мне побывать на такой редкостной охоте. Довольные
и счастливые, возвращались мы домой.
Охота на заповедном хозяйском току не прошла отцу
даром. О преступлении отца Козлову сообщил служивший
в имении чахоточный конторщик-доносчик. Вскорости отец
получил из Калуги письмо, в котором богатый хозяин Коз-
лов сообщал, что не находит возможным оставлять от-
ца на службе. К письму было приложено подтверждение,
205
что отец оставляет службу «по собственному желанию».
Так печально закончилась наша охота на запрещенном
дупелином току. Скоро на место отца прибыл новый
сухой маленький человек, совсем не интересовавшийся
охотой.
Потеря службы была, разумеется, большой неприят-
ностью. Но все же воспоминание о дупелином току, о чу-
десном утре на реке Осьме осталось на всю долгую жизнь.
Березовый ток
В охотничьем хозяйстве мне показали редкостный глу-
хариный ток, и каждую весну я выезжал туда на охоту. От
многих, хорошо известных мне глухариных токов этот
обильный птицею ток отличался необычайной особенностью.
Обычно глухариные токовища располагаются в сосно-
вых лесах и болотах. Жизнь глухаря тесно связана с сос-
ною (всю зиму глухари кормятся сосновой хвоею), и с дав-
них времен охотники привыкли искать глухарей возле
сосновых лесов и болот. Удивительно, что в указанном мне
токовище не было ни единой сосны, а закорузлые болотные
елки попадались очень редко. Все токовище, занимавшее
обширное кочковатое торфяное болото, сплошь было по-
крыто редким корявым березняком. В таких заросших бе-
резняком лесных болотах весною охотники обычно ищут
хорошую тягу.
Трудно сказать, почему выбрали глухари место, столь
неподходящее для токовища. Быть может, в незапамятные
времена здесь также рос сосновый лес, и после вырубки
или лесного пожара его не стало. Таинственная привязан-
ность к древнему токовищу заставляла птиц по-прежнему
сюда собираться. Очень возможно, что в голодные годы
гражданской войны, когда деревенскими охотниками было
выбито и уничтожено много богатых глухариных токов, на-
пуганные птицы сами переместились на безопасное место,
и новый ток здесь обосновался.
Мы очень долго искали этот ток. Глухарей всюду было
множество, зимою мы поднимали их целыми партиями с
деревьев, по тридцати, сорока штук, а найти весной ток
не удавалось. Однажды весною охотник проходил возле
березового болота и вдруг услыхал громкое хлопанье крыль-
ев. Он стал подходить на знакомые звуки, и перед ним
открылось богатое токовище. Глухари пели посреди бере-
зового болота, на деревьях и на земле. По нашему краю
ток был необычайно обильный,— охотник насчитал не ме-
нее полсотни птиц. С тех пор новый березовый ток мы
207
держали в строгом секрете, неумелых и жадных охотников
туда совсем не пускали...
Дорогу на березовый ток показывал мне приятель. Мы
шли по лесу, по нехоженым, диким местам, и по закоре-
нелой охотничьей привычке я замечал путь. Место, где на-
ходился березовый ток, было окружено густыми лесами без
дорог и селений. Полная безлюдность и глушь мне очень
понравились, и, приглядываясь к местности, я радостно
предвидел успешную охоту.
Проходя леса, пересекая болота, мы не раз поднимали
кормившихся глухарей. С треском и шумом вспархивали
рябчики. На мху, на проталинах виднелись кучки свежего
лосиного помета. Веточки молодых осинок были начисто
сострижены лосями. На коре деревьев далеко виднелись
свежие погрызы.
Не раз мы видели бурые спины лосей, скрывавшихся
в кустарниках и болотах. Шумом и треском наполнялся
лес, когда, вскочив с лежек, ломая сушь, звери мчались по
лесной чащобе.
Чтобы отдохнуть и хорошенько послушать, мы приса-
живались на пеньки. Лес окружал нас знакомо и просто.
Немного передохнув, мы взваливали заплечные мешки, шли
дальше тихо и осторожно.
На место, к березовому токовищу, мы пришли только
под вечер и, как водится, тотчас начали приготовляться
к ночлегу. Еще до прилета птиц (глухари слетаются на
ток на закате солнца) нужно нарубить дров, приготовить
из веток постели. Сердцу охотника особенно приятен лес-
ной охотничий уют, с которым не могут сравниться обыч-
ные удобства. С особенным удовольствием мы разводили
костер, укладывали и развешивали походные пожитки.
Здесь, у охотничьего костра, я предполагал провести не
одну ночь.
Приятель и спутник мой хорошо знал мои охотничьи
привычки. Вечером, приготовив ночлег, мы разделились.
Спутник отправился искать соседние токовища, а я остался
один.
Проводив приятеля, я затоптал костер, взял ружье и,
не торопясь, направился в ток. Еще по первому взгляду
место показалось мне совсем неподходящим. Вокруг росли
корявые голые березы. Я смотрел на окружавшие меня
голые деревья, и мое сомнение вырастало. «Уж не под-
208
шутил ли надо мною приятель г» — думг^л я, оглядывая
болото.
' Сомнение мое скоро исчезло. Под деревьями я увидел
множество глухариного «игрового» помета. Свежий «игро-
вой» помет — вернейший признак глухариного тока. Нет,
друг-товарищ меня не надул, и глухариный ток здесь будет
наверно!
Под старой березой я выбрал высокую кочку, очень по-
хожую на бархатное кресло, и расположился в ней с пол-
ным удобством. И кочка и березовое глухое болото теперь
мне очень понравились; закурив трубочку, я приготовился
слушать и наблюдать.
Для нас, охотников, особенную прелесть имеет незабы-
ваемый час солнечного заката. Чудесная, волшебная насту-
пает в лесу тишина. Еще поет, разливается, как бы не в
силах сдержаться, неугомонный музыкант — дрозд; сидя
на вершине дерева, страстно воркует освещенный золотым
лучом закатного солнца дикий голубь — витютень; спо-
хватится, прокукует и, как бы вдруг поперхнувшись, при-
молкнет кукушка. Последние звуки в лесу подчеркивают
наступающую тишину. Но уже по-вечернему тихо и про-
хладно внизу под деревьями. Нарушая наступившую ти-
шину, прогудит жук и, зацепившись за ветку, свалится
к ногам охотника на землю. Тихо и влажно хоркая, весь
золотой в лучах закатного солнца, пролетит над головою
охотника первый вальдшнеп и, как бы на секунду приостано-
вившись, медленно потянет над сквозными вершинами леса.
Еще никогда не доводилось мне видеть на токах такого
необычайного количества глухарей. Я сидел в бархатном
кресле, а они слетались, иногда обдавая меня ветром своих
сильных крыльев, низко садились на голые, сквозившие на
золоте неба деревья. Я близко видел их бронзовые груди,
сторожко поднятые головы с брусничными бровями.
Я сидел очарованный, не шевелясь, боясь двинуться,
чтобы не испугать сидевших птиц. Длинноносые вальдшне-
пы один за другим непрерывно тянули над лесом. Пара
вальдшнепов, страстно цвиркая, неожиданно спустилась на
кочку, и я очень близко видел любовную их игру...
Я сидел до позднего вечера, до ночной темноты. До
самой ночи глухари пели, «скиркали», дрались и перелета-
ли. Сидя на месте, я видел поющих, дерущихся птиц,—
чудными, сказочными казались звуки. Окружавшего >.меня
лесного мира.
209
He желая тревожить птиц, я решился остаться до утра
в току. Развалившись в лесном кресле, я засыпал и про-
сыпался, курил трубочку и слушал, как пошевеливаются
надо мною, покряхтывают спящие птицы. Где-то пролаяла
лисица. Гукали и стонали зайцы, было слышно, как прошли
краем болота лоси.
Не разжигая огня, я провел среди тока всю ночь. С тре-
петным чувством я терпеливо ждал утра, утреннего рас-
света. Картина невиданного спящего тока рисовалась мое-
му воображению.
Странное дело: утром глухариный ток молчал. Медлен-
но наступал рассвет, на фоне просветлевшего неба высту-
пили черные ветви деревьев, но ни единого звука не
слышалось на спящем току.
«Неужто ночью здесь прошли лоси и напугали глуха-
рей?»— думал я, стараясь разгадать причину молчания
тока. Чтобы проверить подозрения, я решился тихонько
пройти по всему токовищу. Тотчас над моей головою стали
слетать с деревьев молчавшие птицы. Казалось, неведомый
дирижер им подал сигнал молчания, и они дремали...
Больше я не мог оставаться в току и, огорченный не-
ожиданной неудачей, тронулся в путь к своему костру. Не-
обычайная перемена наступала в лесной природе: гнилой,
холодный, почти непроницаемый туман надвинулся из за-
лива. Густой туман медленно окутывал деревья, с намок-
ших ветвей струились и падали тяжелые капли. Моя одеж-
да, ружье были мокры.
«Так вот почему сегодня глухариный ток молчал,— раз-
жигая костер, думал я о необыкновенной способности птиц
предчувствовать погоду.— Несомненно, глухари знали о
приближении тумана, и это было причиной молчания. Мы,
охотники, должны приглядываться к явлениям природы:
от этого зависит успех охоты...»
Волки
В зоологическом парке вы, наверное, не раз видели за
железной решеткой живых волков — этих лесных и степ-
ных разбойников, так похожих на обыкновенную немецкую
овчарку. Вряд ли вы задерживались долго перед скучной,
дурно пахнущей клеткой: слишком непривлекателен, угрюм
и неопрятен в неволе волк. Веселее полюбоваться на моло-
дых медведей, на глазах у многочисленных зрителей проде-
лывающих свои смешные и неожиданные штуки, на гроз-
ных, хотя бы и заморенных львов, напоминающих прочи-
танные рассказы о сказочных африканских охотах, на гра-
циозную пантеру, сверкнувшую на вас таинственным гроз-
ным взглядом.
Неопрятен и жалок в неволе волк. Угрюмо опустив ло-
бастую голову, мечется он в своей тесной клетке или, непо-
движно лежа в углу, недоверчиво и злобно поглядывает
на проходящих. Никогда не попросит подачки, никогда
не поглядит прямо и справедливою кажется старая пого-
ворка, определяющая злого, недоверчивого человека: «смот-
рит как волк»...
Но по-другому ведет себя волк на свободе. Редко кому
доводилось наблюдать сытую стаю волков во время веселых
игр, быстрой погони за убегающей добычей. Стремитель-
ная ловкость и сила, быстрая находчивость, сметка и ум
свойственны зверю. На ослепительной белизне зимних сне-
гов внимательный охон'ник читает интересную книгу сокры-
той от наших глаз лесной таинственной жизни. Разбираясь
в сложной грамоте следов, видит он, как живут, резвятся,
играют, охотятся, делят звери добычу. Опыт и наблюда-
тельность помогают охотнику разобраться в чудесной непи-
саной книге природы.
От многих зверей своею силой, выносливостью, необы-
чайной прожорливостью отличается волк — настоящий хо-
зяин степных и лесных просторов. Великою дерзостью от-
мечаются волчьи разбойничьи набеги. Не раз доводилось
слышать, как, подкопавшись под стену, забираются волки
в овчарник или под самым носом у растерявшегося мужичка
хватают визгливую собачонку. По деревням ходило много
россказней и рассказов о растерзанных стаей волков сель-
211
ских учительницах и бедных старушках, запоздавших в до-*
роге, но все эти россказни похожи на сказку: никогда и
нигде не приходилось услышать о подлинном факте, да
вряд ли такие факты возможны 1. Уж очень грозную силу
имеет человек — единственный и несокрушимый владыка
над миром животных. Исключение составляет бешеный
волк, всегда представляющий грозную опасность для людей
и животных. Не раз, обычно в самые жаркие летние меся-
цы, взбесившиеся волки врывались в деревни. Известен
случай, когда бешеный волк перекусал почти все население
маленькой деревеньки. Этого волка крестьянин убил тележ-
ной осью в сенях хаты, в которые ворвался зверь...
Но грозен и беспощаден волк ко всему живому. Все
лето, пока подрастают прожорливые волчата, пара старых
волков промышляет им пищу. Никто не спасается от страш-
ных зубов — и зазевавшийся тетерев-косач, и серый зай-
чишка, и домашний гусь, и поросенок, случайно отбившийся
от стада. Множеством обглоданных, выветрившихся, выбе-
ленных солнцем костей усеяно долголетнее волчье логово,
обычно сокрытое в глухой трущобе. Да и не все оставля-
ются кости. Челюсти взрослого волка столь могучи, столь
сокрушительны и крепки зубы, что размалывают и самые
крепкие кости. Нередко даже от взрослого лося, растерзан-
ного волками, на снегу остаются лишь клочки кожи да со-
держимое желудка.
Вред, приносимый волками, неисчислим. Много мил-
лионов голов всяческого скота и домашней птицы погибает
в лесных, степных и тундряных просторах нашей страны.
Мясом, которое волки сжирают ежегодно, наверное можно
прокормить столицу с многомиллионным населением. Но
еще большие опустошения производят волки в самой при-
роде. Никто не может учесть, какое несметное количество
полезных зверей, птиц, гнезд, выводков уничтожается вол-
ками в лесах и степях повсеместно.
Л А Л
Охота на волков, несомненно, существует с времен неза-
памятных. Очень возможно, что еще первобытный пещер-
ный человек боролся с волками, постоянно нарушавшими
его благополучие и покой, отнимавшими у него добычу.
1 В конце сороковых годов в Белоруссии наблюдались случаи на-
падения волков на людей.
212
Этот же первобытный наш предок-охотник воспитал в жи-
лище своем собаку, самого ближайшего родственника вол-
ку. Так, при содействии человека, произошло замечательное
превращение в природе: собака и волк, родственные по
крови и происхождению, навсегда стали непримиримыми,
лютыми врагами. В трагической величайшей борьбе че-
ловека с дикой природой, враждебно его окружавшей,
собака изменила родному ей природному миру, навеки
осталась спутницей человека.
Быть может, за эту древнюю измену до сей поры мстят
волки собакам: во всем животном мире нет более лютой не-
нависти, чем испытываемая волками к собакам и собаками
к волкам. Только вмешательство человека может положить
предел этой ненависти: в неволе волк и собака уживаются,
и неоднократно бывало, что самка собаки с материнской
нежностью выкармливала и воспитывала подложенных под
нее диких волчат.
О первобытных охотах мы знаем, разумеется, очень мало.
Возможно, что великий человек боролся со зверями ору-
жием, выдумывал и ставил западни и ловушки. В циви-
лизованное время охота на волков слыла дорогой и весе-
лой забавой. Нам трудно представить старинные травли
с борзыми, знатных охотников, убивавших и время и деньги
в дорогих забавах.
Я отчетливо представляю бешено мчащихся всадников
в суконных кафтанах (все это я точно видел когда-то во
сне), вытянувшихся в струнку борзых. Загнанный зверь
мчится как ветер. Но уже настигают его резвые псы, все
уменьшается отделяющее их от зверя пространство, все
злее, беспощаднее торжествующий крик. Еще мгновение,
еще напор — ив общую кучу над затравленным зверем ва-
лятся и охотники и собаки...
Теперь, при усовершенствованных и удобных средствах
добычи, для истинного охотника охота на волка остается
особенным удовольствием. В охоте на волка увлекает хит-
рость и сообразительность зверя, с которым приходится
вести борьбу, сложность его повадок, знать которые обязан
каждый дельный и наблюдательный стрелок. Охотнику-
растяпе и хвастуну (таких хвастунов-говорунов в охот-
ничьем мире всегда было достаточно) нечего браться за
ответственную и сложную охоту. Звери скоро узнают,
с кем имеют дело, охота непременно расстроится,— волки
уйдут нестреляные. —
В зимнюю ночь
Еще в детстве мне пришлось много слышать о волчьих
охотах. Отец жил в лесной конторе, среди прекрасных охот-
ничьих угодий. Нередко из города бывали к нам гости, и
вместе с гостями отец уезжал на охоту. По вечерам за чай-
ным столом, когда охотники возвращались, я слушал рас-
сказы о необычайных охотничьих приключениях, и кто
знает, быть может, тогда зародилась во мне охотничья
страсть.
В морозные зимние ночи не раз езживал отец на вол-
ков с поросенком. Живо представляю эту, забытую нынче,
старинную охоту: зима, мириадами алмазов искрится под
месяцем снег, постукивает крепкий мороз по деревьям. По
зимней накатанной дороге медленно двигаются широкие
розвальни с высоким задком из плетенки. В розвальнях
охотники в овчинных тулупах. Длинная веревка тащится за
санями; подпрыгивая на неровностях дороги, волочится
привязанная к веревке свиная мерзлая требушина. Издали
кажется, что это за санями бежит маленькая собачонка.
Обындевелая лошадь (для охоты выбирают самую
смирную и спокойную), пофыркивая, неторопливо трусит
по белой, прорезанной синими тенями, дороге. В ногах у
охотников живой поросенок в мешке. Изредка они теребят
его за ухо, и поросенок заливается отчаянно-звонко.
Странно звучит в пустынной ночной тишине поросячий
заливистый визг.
Охотники ездят, выбирая места, где, по их разумению,
должны проходить ночью волки. Не всегда такая охота
успешна. Нередко, проездив всю долгую зимнюю ночь,
порядочно иззябнув, отец возвращался с пустыми руками.
Но зато особенное, незабвенное чувство испытывает охот-
ник, когда после долгих часов езды по пустынным зимним
дорогам в лесной редкой опушке мелькнут знакомые тени.
В первый момент трудно уследить эти подвижные тени, при
неверном свете месяца скользящие меж деревьев. Осторож-
ные звери неприметно и скрытно преследуют подводу. Они
бегут стороною, проваливаясь в снегу, чутко пригляды-
214
ваясь, прислушиваясь к соблазнительному визгу, донося-
щемуся с дороги. Много раз выскакивают они на дорогу
далеко за проехавшими санями, жадно обнюхивают следы.
Запах и вид волочащейся на веревке свиной требухи их
соблазняют. Все чаще и чаще появляются они на дороге,
все ближе и ближе мятутся их легкие тени...
Изготовивши ружья, охотники ждут. Трудна и неверна
стрельба при обманчивом свете. Трудно угадать расстояние,
движения стрелка стесняет тяжелая зимняя одежда. Плохо
нетерпеливому, слишком поспешному стрелку. Преждевре-
менный выстрел может погубить всю редкостную охоту.
Напуганные выстрелом звери вряд ли вернутся, да и
сомнительно, чтобы однажды обманутый догадливый
зверь когда-нибудь опять вышел на нехитростную
приманку.
Всего лучше ждать терпеливо, не шевелясь и не разго-
варивая, продолжая двигаться по дороге. Если ничего не
помешает, голодные звери будут навертываться ближе и
смелее. Но даже и в самые соблазнительные моменты охот-
нику следует удерживать пыл. Нужно дождаться минуты,
когда какой-нибудь оголодавший волк навернется совсем
близко к саням и, как бы удивившись собственной дер-
зости, замрет в сторожкой, угрожающей позе. Это лучший
момент для удачного выстрела. Стрелку нужно помнить,
как обманчивы ночью окружающие нас предметы, прице-
ливаться и стрелять быстро, но не торопясь. Поторопишься,
выстрелишь — навек потеряешь...
Отец нередко возвращался с добычей. Разумеется,
такая слишком любительская, изысканная охота не могла
быть очень успешной. Вряд ли, даже и в старинные вре-
мена, когда всюду было много непуганого зверя, не слы-
шавшего ружейного выстрела, самому счастливому стрелку
за всю долгую жизнь удавалось убить из-под поросенка
больше десятка волков. В наше время старинная эта охота
сошла на нет. Несколько лет назад, живя в глухой округе,
где всегда держалось много волков и где мы очень удачно
охотились облавой, я пытался охотиться по-старинному, с
поросенком. Все эти охоты прошли неудачно. Проездивши
долгую ночь по полевым и лесным дорогам, замучив почти
до смерти несчастного поросенка, обычно мы возвращались
с пустыми руками. Очень возможно, что звери следили за
нами и даже выходили где-нибудь на дорогу, чтобы обню-
215
хать следы, но приблизиться не решались: слишком зна-
комы им встречи с охотником, знакома грозная сила ружья,
которого они больше всего страшаться. Но даже и после
таких бесплодных охот чувствовали мы себя всегда отменно.
Уж очень красива лунная зимняя ночь, чудесны езда среди
сверкающих чистых снегов и волнующее ожидание встречи
со зверем. Полные радостной силы, мы возвращались
позднею ночью, и тогда особенно приятными казались тепло
и уют жилья, шум кипящего на столе самовара, возле кото-
рого мы обогревались.
Найденов Луг
Зимой ветры, жесткие и колючие, гуляли в голых маку*
шах, и лес стонал. С еловых лап падали наземь снеговые
шапки, снег под елями лежал ноздрясто. В мороз медленно
осыпался с берез иней, блестело на снегу холодное солнце,
от которого у зверей и птиц рябило в глазах, по лиловым
шишкам прыгали краснозобые надувшиеся снегири и вер-
телись синички.
Вдоль леса пролегала большая дорога, от лесной сто-
рожки к сплавной реке. От большой дороги уходили в лес
лесные стежки и тропы, от стежек разбегался звериный
след — разгонистый заячий, строченый лисичий и волчий,
крупный, как человечья широкая ладонь. Волки избегали
проложенных человеком дорог, зимою они держались кучно
от страха перед лунными ночами — глядели светящимися
глазами на холодное и темное небо, жались задами и, не
вынося лунной тоски, начинали выть. На вой отзывались
в деревне собаки. Дрожа, волки поднимались, трусили
между деревьев, стряхивая с кустов себе на спины сереб-
ряный иней, и, выбежав на опушку, шли гуськом через поле
к овинам. От деревни пахло дымом и овцами, жалобно
замирая, брехали собаки.
Каждую ночь волки подходили ближе, садились на
снег, нюхали сладкий воздух и вызывали собак. Однажды,
завороженная месяцем, пестренькая деревенская собачонка,
не помня себя, выскочила из деревни на огороды, где на
кольях трепалась прошлогодняя конопля, и завыла. Тот-
час вся стая, взметая пушистый снег, ринулась через изго-
родь на огороды. Завороженная собачонка не успела взвиз-
гнуть, ее затоптали в снег, и, впившись в ее тощую глотку
жадными челюстями, высокий худой волк взвалил ее себе
на костлявую спину.
Покончили с пестренькой собачонкой в березняке на
опушке, молчаливо и скоро.
Горячими языками начисто вылизали закровавивший-
ся снег, почесались, скалясь, и гуськом медленно пошли в
217
/tec, через дорогу, к болоту, где в самой чаще было из-
бранное на зимовье место — заросший березняком и оль-
хою Найденов Луг.
II
В стае ту зиму ходила не успевшая поседеть молодая
волчица, не позабывшая ребячьих своих забав. Днем, когда
волки, свернувшись в клубки, неподвижно дремали в снегу,
она вскакивала на ноги, кружилась, утаптывая снег, будила
стариков. Волки нехотя поднимались из снега, тыкались в
нее холодными носами, а она шутливо огрызалась и кусала
их за ноги. Старые волчихи, свернувшись и не поднимая
голов, искоса поглядывали на молодую проказницу. Одна-
жды ночью, когда взошел месяц и осветил снега, молодая
волчица поднялась и побежала в холодное поле, а за нею,
высунув языки, затряслись старики,— волчихи лежали
долго, потом им стало страшно, и они побежали вслед.
Волки бежали гуськом по дороге, а за волками сколь-
зили, ломаясь на сегу, тени. Снег блестел алмазно. От
деревни послышался звон бубенцов — точно далеко зазве-
нели, покатившись по дороге, упавшие с неба звезды. Волки
быстро сметнулись, завязая по брюхо, перекидываясь, ото-
шли в поле и легли, повернувшись мордами на деревню.
По дороге катился обоз — пять подвод, одна за другою.
Лошади, учуяв стаю, сбились и захрапели. У волков на
хребтах поднялась шерсть. Они лежали в снегу, дрожа, све-
тясь глазами и нюхая воздух, раздражительно запахший
лошадиным потом. На дороге зашумели слабые человече-
ские голоса, вспыхнул на задних санях зажженный пук со-
ломы. Волки медленно поднялись и, поджав между ног
хвосты, пошли в поле. Перед лесом они вышли на дорогу,
жадно обнюхали лошадиный парной помет и нерешительно
остановились. Молодая волчица села в снег, подняв голову,
и первый раз в жизни завыла жалобно и тонко, не спуская
глаз с месяца. Вой ее слушали волки, и в сердцах их, холодя
на спинах шерсть, просыпались чувства злой тоски, голода
и бесприютности. Волчица пела свою песню, высоко задрав
голову и глядя на месяц; заслышав ее, зайцы, вышедшие на
поле откапывать зеленую озимь, испуганно поднялись на
пятки и поставили уши, ухнула по лесу сова, и жалобным
воем отозвались в деревне собаки. Волкам было невыра-
218
зимо, по-волчьи тоскливо, они стояли завороженно, глядели
мерцающими глазами на снег, на длинные тени придорож-
ных кустов и на высокие звезды.
Ill
Целую неделю волчица водила за собою стаю. Целую
неделю волки почти не ели, если не считать двух зайцев,
которых случайно загнали волчихи. Когда прошла неделя
и ущербился на небе месяц, а по ночам гуще высыпало на
небе звезд, волчица стала уединяться, ложилась в снег,
свернувшись клубком, и подолгу лежала, думая о еде.
Все силы и чувства молодой волчицы влились в одно
желание — во что бы то ни стало добыть пищу. К другим
волкам она относилась теперь почти враждебно и скрытно,
тайком уходила вынюхивать зайцев. И однажды, подняв
большого серого русака, гонялась за ним до утра, сберегая
силы, и когда русак от усталости стал западать, настигла
его одним прыжком и, затоптав в снег, впилась клыками
в мягкое, теплое брюхо. Съела она его тут же, поспешно,
глотая большие куски, с костями и шерстью, боясь, что
ее могут застать другие волки, слизала вместе со снегом
кровь и улеглась, свернувшись клубком, с обмерзшей на
усах розовой пеной и раздувшимся животом. Теперь все ее
существо было устремлено к тому, что начинало жить в ней,
но чего она не могла осязать. Из веселого и глупого под-
ростка она сразу стала умным и хитрым животным, умею-
щим беречь свои силы, когда нужно — притворяться, по
целым суткам лежать неподвижно, сберегая теплоту своего
тела и переваривая драгоценную пищу. Даже вылазки на
деревенские огороды, где так соблазнительно пахло овечи-
ной и где волки успели уже выманить другую глупую соба-
чонку, стали для нее незанятны.
IV
Иногда волки не ели неделями, завывала над лесом и
полями пурга, засыпала становище, засекала глаза. Волки
друг на друга глядели жадно. Стая разбилась — ходили
парами и в одиночку, за много верст, кто куда, тоскуя и
ища пищи. В поисках пищи стая уходила далеко, за реку,
подходила к лесной сторожке, к самым окнам, и слушала,
как за стеною плачет человечий детеныш. Людей волки
219
видели редко, почти никогда, но присутствие их всегда ощу-
щали — человека ненавидели и боялись. В эти жестокие
дни, далеко от становища, за рекою, волки напали в лесу на
лошадиный труп. Около падла разворачивался санный след,
пахло человеком. Сперва боялись брать, облизывались,
сидя на поджатых хвостах, потом молодые, не выдержав,
кинулись рвать — вывалили на снег синюю требуху, быстро
оголили желтые ребра. Целую ночь, упираясь лапами и
тряся головами, рвали мерзлое мясо и, давясь, глотали
нежеваные куски, а когда животы раздулись и отяжелели,
отошли недалеко в лес и зарылись. В следующую ночь стая
вернулась на мясо. Ели не так жадно. Оторвав кусок, отхо-
дили поодаль, ложились на брюхо, удерживая мясо в перед-
них лапах, не спеша грызли. Под утро, когда стая ушла на
становище, из лесу из-под нависших еловых лап выбежала
рыжая лисица, остановилась, поджав переднюю ногу, и мел-
кой трусцой, неся над снегом хвост, побежала к волчьим
объедкам, долго копалась в обмерзшей синей требухе, под
обглоданными ребрами. В полдень пришли на лыжах люди
в овчинных куртках и валеных сапогах, и лисица быстро
сметнулась в лес под елки. Люди осмотрели волчьи следы
и растащенные по поляне кости; сняв рукавицы, закурили
и, подтянув на куртках пояса, разошлись в обход волчьему
следу. На другой день те же люди еще привезли на санях
мертвую лошадь и свалили в снег на полянке. Волки две
ночи не выходили на мясо, вылеживались, забравшись
в ельник. Однажды утром стая поднялась тревожно: по
лесу катились незнакомые звуки, приближаясь и отдаляясь,
и внезапно наполнили лес. Напрягши слух и нюхая воздух,
дрожа коленками задних ног, волки сбились в кучу. Ста-
рый волк, хорошо знавший, что сулят незнакомые звуки,
поднял шерсть и, прижав уши, скрылся в лес. Стая поняла,
что идет большая опасность и то, что старик покинул стаю,
значит: каждый заботься о себе!
V
Молодая волчица переживала то, что переживал каждый
волк: страх, от которого сжималась и теснила на лбу и на
спине кожа, и острое желание жить. Звериным умом своим
она понимала, что нельзя бежать прямо, по старому следу,
и свернула в сторону наперерез голосам. Она шла нешибко,
прижав к затылку уши, нюхая ветер. Деревья стояли тихо,
220
придавленные снегом. Валились с макуш, цепляясь по су-
чьям, сбитые белкой снежные шапки, и волчица пугливо при-
седала в рыхлый снег. Там, где кончался лес и выступал
кустарник, она увидела над снегом красный болтающийся
язык. Не решаясь подойти близко, она свернула вправо,
но и там — но и там трепался такой же язык, красный и
длинный. Красные языки висели один за другим под
деревьями.
Волчица пошла вдоль притуло и осторожно. Так она
вышла в поросшую ольхой лощину, на занесенную снегом
лесную речку и остановилась.
Выбежал из лесу, завязая в снегу, заяц. И тут она впер-
вые в жизни увидела человека. Он стоял в снегу, прикры-
тый стволом старой елки, и глядел на зайца.
Волчица присела, поджала ноги и, оттолкнувшись со
всей силой, осыпая иней, прыгнула в кусты и побежала.
Человек схватился, волчица услыхала резкий звук, почув-
ствовала удар по ноге и, кровавя снег, из всех сил пошла
вприпрыжку кустами вдоль речки. За нею еще раз хлест-
нуло, драли по спине и бокам сучья, а она бежала, не-
складно вскидывая зад. Она бежала вдоль речки, покуда
хватило сил, потом пристала, остановилась и села. Вдали
щелкнуло раз за разом, потом еще и еще. Волчица тихо,
выбирая чащу погуще, пошла туда, где, по ее соображению,
был Найденов Луг, на котором она родилась и росла.
IV
Волчица не знала, что только одна она уцелела из стаи.
Она долго ждала и искала, выходила по ночам к реке, потом
помалу привыкла к новой, одинокой жизни. Логовом
себе она выбрала дикий кустарник у болота. Здесь волчица
дожидалась весны.
Весною из-под снега вышли мокрые кочки и прошлогод-
ний лист, прохоркал зарею над молодняком вальдшнеп.
С вечера тяжело перелетали глухари на токовище, садились
на деревья. Еще с февраля звери пошли рыскать, кричали
на лядах заливисто зайцы, хрюкал в лесу хорь. Заспанные
барсуки выходили на волю. Птицами наполнился лес.
Волчица отяжелела, носила щенят. Для гнезда она вы-
брала место — широкую, сокрытую мхом сухую кочку. Раз-
гребла лапами хворост, утоптала мох. Однажды утром,
когда всходило над лесом солнце и заиграл в небе первый
221
баранчик-бекас, у нее родились один за другим девять сле-
пых большеголовых детенышей. Мокрые щенята копо-
шились, неумело тыкались слепыми мордами в соски. Це-
лый день и ночь волчица лежала с ними, обогревая их,
испытывая сладкую боль в сосках. Утром ушла на добычу,
ловить на лядах зайцев. Так повелось ежедневно: по утрам
волчица уходила, оставляла волчат. Они, тихонько взвизги-
вая, залезали друг под друга, свертывались в один теплый
клубок. Когда возвращалась мать, они тянулись к ней на
слабых ногах. Она внимательно и строго оглядывала
гнездо, обнюхивала округ землю, поправляла подстилку и
ложилась на бок, вытянув лапы и протянув голову. Щенята
присасывались к ее груди, спеша и повизгивая, теребили
лапами черное вымя. Волчица в эти дни изменилась: поху-
дела и вытянулась, стала выше на ногах и стройнее, в гла-
зах ее появилось новое: глаза потемнели, в них светилась
звериная, жестокая и отреченная любовь.
Морские рассказы

Морской ветер
Перед выходом в океан брали уголь в бухте лежавшего
на море одинокого каменного островка. Дело было спешное,
начальство торопилось сдать фрахт, и грузились мы быстро,
с помощью наемных рабочих, разом с четырех барок, при-
буксированных к борту. Из всего экипажа на берег съезжал
только помощник капитана — отбыть необходимую порто-
вую форму. Городок, построенный рыцарями-крестонос-
цами, впоследствии служивший пристанищем для морских
пиратов, названный по-средневековому пышно и трескуче,
лежал над самой бухтой, а вокруг простиралось море —
просторное, ослепительно синее, с яркими зайчиками, бегав-
шими по волнам. Над ним весь день дул с африканского
берега упругий теплый ветер, пошевеливавший на кораблях
кормовые флаги, а на берегу — перистые сквозные листья
финиковых пальм. Городок был белый, точно из сахара,
весь в густевшей зелени апельсиновых садов, таинственный,
потому что никто из нас не мог побывать в нем.
Уголь грузили полуголые люди с непокрытыми курча-
выми головами. Они гуськом, цепко ступая плоскими ступ-
нями, взбирались на пароход по доскам, перекинутым с
барок на верхнюю палубу, сбрасывали с худых мокрых
спин высокие круглые корзинки, черные от угольной пыли.
Пыль, смешанная с потом, лежала на их лицах, на голых пле-
чах, на толстых губах и черных ресницах. Вытянув шеи, опу-
стив темные длинные руки, они тяжко взбирались на палубу
и, выпрямившись, быстро сбегали по гибкой, колебавшейся
под ногами сходне вниз, в барку, где шестеро таких же вы-
черненных углем людей большими лопатами набрасывали
в корзины тяжелый, смолистый, тускло блестевший на из-
ломах кардиф. Работали они неутомимо, без отдыха, и смо-
листый поток угля по их спинам непрерывно поднимался
вверх, падал в черную пасть угольных ям. Внизу два чело-
века привычным движением взваливали наполненные углем
корзины на подставляемые плечи, мокрые от пота, с про-
ступающими под темной кожей мослаками мышц и костей,
а наверху другие два опрокидывали корзины в яму, и каж-
8 И. Соколов-Микитов
225
дый раз над ямой поднимался клуб сизой, металлически
блестевшей пыли. Иногда один из них, поднимаясь по дос-
кам, испускал тонкий продолжительный крик, и тогда все
отвечали ему такими же жалобными криками. Работа шла
быстро, потому что внизу, отражаясь в воде головой вниз,
стоял невысокий, гладкий, празднично выбритый человек
в легкой, надвинутой на глаза шляпе-панаме, в просторном
летнем костюме и ботинках светло-желтого цвета с широ-
кими каблуками. Невысокий человек, оберегаясь от пыли,
лениво стоял на борту и, заложив за спину руки, медленно
перекатывал в пухлых пальцах костяшки янтарных четок.
Круглые серые, с острыми точками зрачков, глаза его зорко
следили за непрерывным потоком угля, вбегавшим на па-
роход по мокрым человеческим спинам. Изредка, не раз-
жимая зубов, он произносил краткое горловое слово, и то-
гда вся человеческая очередь двигалась быстрее.
Уголь стали грузить с полудня, когда прозрачное, как
всегда над морем, все переполнявшее солнце светом прони-
зывало город и море, а от людей ложились на палубу
короткие тени. С парохода была видна белая набережная,
освещенная солнцем, по ней проходили женщины и муж-
чины,— женщины в черных шелковых покрывалах, похо-
жих на большие раскрытые крылья. И весь день на паро-
ходе была та суета, которою неизбежно сопровождается
всякая торопливая погрузка.
Матросы работали внизу, в пароходных коридорах, где
было темно, дул теплый сквозняк, нагретым маслом пахло
из машины. За железною дверью камбуза сонно возился
с кастрюлями старый китаец-кок, и слышно было, как за
перегородкой с грохотом падает уголь.
На задней палубе, у входа в кубрик, свободные от вах-
ты кочегары, облокотясь на поручни, глядели вниз, где на
тяжелой, медленно вздыхавшей воде колыхалась напол-
ненная фруктами шлюпка. В ней стоял рослый грек и, за-
драв голову, пошевеливая закрученными черными усами,
предлагал свои товары. Другой грек, в шерстяных полоса-
тых чулках, с непокрытой седеющей головой, сидел на вес-
лах. На дне шлюпки лежали свежие апельсины, коробки
с сардинами, египетские папиросы и греческий коньяк в тол-
стых бутылках. Кочегары от скуки торговались, пользуясь
тем смешанным языком, состоящим из набора английских,
итальянских, греческих и арабских слов, на котором обычно
переговариваются между собою моряки разных наций. Вре-
226
мя от времени они спускали на тонкой бечевке корзинку
с серебряной мелочью и взамен получали кучу мелких тугих
апельсинов. На палубе остро и свежо пахло апельсиновой
коркой.
Под вечер, когда маленький широкозадый буксир отво-
дил от парохода опорожненные барки и матросы смывали
с палубы черную пыль, к пароходу подошла нарядная мо-
торная лодка. В ней, кроме двух матросов в навернутых на
головы белых повязках, сидели пассажиры: молодой румя-
ный человек в пробковом шлеме и стройная девушка, одетая
с тою дорогой и тщательной простотой, по которой узнают-
ся богатые люди. Молодой человек первый взошел на ре-
шетку спущенного для них трапа, подал спутнице руку.
И матросы, протиравшие щетками палубу, видели, как она
легко и бойко взбежала по трапу. Бой-китаец, продувной
парень, сухой, как рыбья кость, скатываясь вниз за чемо-
данами, успел подмигнуть вахтенному, стоявшему у трапа,
робко поглядывавшему вслед новой гостье.
А вечером, когда вышли в море и на пароходе устано-
вилась привычная, налаженная тишина, свойственная боль-
шим грузовым пароходам, обычно не берущим пассажиров
и неделями остающимся в море, о новых людях знал уже
весь кубрик. Как всегда, пароходные новости приходили
через буфетную прислугу, и от китайца-боя, носившего
мудреное для произношения имя, переименованного на па-
роходе просто в Ивана, матросы узнали, что пассажир и
пассажирка — брат и сестра, очень богатые люди, владель-
цы хлопковых плантаций в английских колониях, что едут
они до Гибралтара. Взяли их на пароход по просьбе паро-
ходного агента, из уважения к их богатству. Вечером каж-
дый из команды, по делу и без дела, старался пробежать
мимо открытой двери приготовленной для пассажиров каю-
ты, откуда уже пахло дорогими духами.
Весь день пассажиры оставались наверху, на спардеке.
Между собой они говорили мало, с тем спокойным равно-
душием, с каким говорят друг с дружкой близкие люди.
Она выходила на мостик и, прислонясь к стойке, смотрела
на море, на заходившее солнце, разговаривала с третьим
капитанским помощником, молодым черноголовым латы-
шом, игравшим под американца. Смеясь, она показывала
острые, хищно выдающиеся вперед зубки. Помощник ка-
питана притворялся старым морским волком, поминутно
притрагивался к козырьку, сердито отводил глаза, ловя на-
8*
227
смешливый взгляд рулевого, стоявшего над компасом.
К концу дня на пароходе не оставалось человека, кто бы
невзначай не подошел к трапу взглянуть, как вокруг де-
вичьей головы вьется легчайший светло-зеленый газ. Не-
даром моряки — чувствительнейший народ на свете, и у
каждого моряка под рубахой бьется мечтательное сердце.
Потому-то после ужина, когда дневальный Миша, мо-
лодой прыщеватый парень, поставил на выскобленный
стол большой медный чайник, сидевший верхом на скамей-
ке с иголкой в руках старший матрос Сусликов сказал,
вздыхая:
— Эх, он-то за ней ходит. Бережет ярочку, чтобы волк
не съел...
И, откинувшись от шитья, почесав ушком иголки жило-
ватую, темную от загара шею, прибавил:
— Хороша девица!
Ночью пассажиры почти не ложились. Прикрывшись
пуховыми пледами, они до утра сидели на палубе в раскры-
тых лонгшезах. Месяц, почти уже полный, тихо плыл над
морем. В его свете казался пароход большим, призрачным:
мертво желтели на мачтах огни, в небе холодно таяли звез-
ды. Пароход шел серединою широкой, протянувшейся к
месяцу серебряной дороги, и в мерцающем свете месяца
четко чеканились силуэт бака, кружево вант. Два раза мимо
пассажиров торопко и деловито пробегал на ют вахтенный.
Прошел стороною пассажирский пароход, и долго таинст-
венно светились его огни. С моря тянуло сыростью, тума-
ном, йодом. И уж за полночь, когда отошла в сторону и
сгасла серебряная дорога, они спустились в каюту.
А утром на другой день на пароходе произошло собы-
тие, на целые сутки отсрочившее прибытие пассажиров.
Было так. В тот самый час, когда окончилась ночная
вахта и над порозовевшим морем поднималось умытое солн-
це, на палубе появились два новых человека. Сидели они
на крыше трюма, на парусине, еще влажной от ночи. Были
они худы, черны, почти обнажены. Их головы, покрытые
мелкими, завивавшимися в барашек волосами, были малы
и темны. Большие, узловатые, сухие в запястьях руки ка-
зались длинными непомерно. Тот, что был выше и старше,
обеими руками держался за колено правой ноги, ступня
которой с уродливо растопыренными пальцами была за-
лита кровью. Пересиливая боль, он старался улыбнуться,
бледно скалил крепкие зубы.
228
Над ним во весь свой рост стоял кочегар Митя, только
сменившийся с вахты, бывший борец, огромный, рыхлый,
в грязной сетке поверх облитого потом тела, с черными от
угля ноздрями, с маленькими глазками, подведенными
угольной пылью. Он стоял, уперев кулаки в бедра, разми-
ная в пальцах масленую ветошь, и спрашивал хрипло:
— Откуда вы взялись, братишки?
Они смотрели на него снизу вверх влажными, темны-
ми, как у ночных птиц, глазами, скалились жалкими улыб-
ками.
— Ф-фу, черти, далеко ли собрались ехать? — грубо-
сочувственно говорил Митя.
Тогда тот, что был моложе и чернее, почти мальчик,
показал Мите длинной голой рукой куда-то в зорявшее
море.
— Москов, Москов!—сказал он горловым птичьим
голосом.
— Го-го-го!—загоготал Митя, содрогаясь голым те-
лом.— Далеконько, братишки, ехать вам до Москвы!
К ним спустился со спардека боцман, белесый и круто-
грудый, налитый здоровой кровью, ко всему на свете оди-
наково равнодушный. На черных людей он взглянул мель-
ком, не спуская с лица тугой улыбки, спросил равнодушно:
— Зайцы?
— Черти,— ответил, не оборачиваясь, Митя.— Прята-
лись в угольной яме. Одному ногу перешибло.
И боцман, привыкший ничему не удивляться, еще не
проспавшийся, не задерживаясь, прошел в кубрик поды-
мать на работу матросов.
Через полчаса матросы, позевывая, выходили из куб-
рика умываться, фыркая в полотенца, останавливались над
трюмом. А черные люди улыбались им наивно-лукаво, в их
темных глазах было сказано: «Мы никому не хотим зла,
мы немного вас обманули, но вы нас поймете и разве ста-
нете возвращаться ради нас — таких бедных и жалких?..»
Матросы глядели на них, покачивая головами, посмеи-
ваясь. И опять тот, что был моложе, блеснув вдруг зуба-
ми, показал рукой на зорявшее море:
— Москов! Москов!
Мимо еще раз прошел боцман. Был он в фартуке, за-
брызганном краской, в рабочем костюме. Он прошел, дело-
вито оглядывая палубу, и, как всегда в это время, поднялся
на мостик, где прохаживался старший помощник капи-
229
тана — большой, белый, только что ставший на вахту, пах-
нувший одеколоном. Поднявшись по трапу, держась руками
за поручни, он хозяйственно доложил о текущей на паро-
ходе работе: о рассохшихся шлюпках, которые следовало
перекрасить, о свинцовом сурике, купленном в Александ-
рии, о перетершемся при погрузке угля тросе, и под конец
сообщил, что на пароходе находятся два посторонних че-
ловека — по-видимому, из грузчиков угля,— спрятавшихся
в угольной яме.
Что на пароходе были обнаружены «зайцы», разумеется,
никого не могло удивить. Экое, подумаешь, дело! Разве
можно найти моряка, чтобы не мог рассказать о многих
чудаках, предпочитающих угольные ямы грузовиков люкс-
кабинам трансатлантических пароходов. Но пароход шел
в чужую страну, где законы были незыблемы и жестоки
к простым, бедным людям. В те годы в России еще буше-
вала гражданская война, русские порты были закрыты,
и много кораблей, оставшихся в руках белогвардейцев, ски-
талось по морям и океанам: недостижима была Россия. На
пароходе было известно распоряжение правительства чужой
неприветливой страны, запретившего капитанам судов, под
страхом жестокого штрафа, ввозить людей, могущих при-
бавить лишние рты и лишние неприятности.
Вот почему через десять минут перед людьми, сидевши-
ми на крышке заднего трюма, стоял сам капитан — невы-
сокий, коренастый, нездорово желтолицый нерусский че-
ловек, страдавший, как и многие моряки его возраста, серд-
цем и печенью, по утрам всегда раздраженный.
Ободренные общим сочувствием, повеселевшие, они гля-
дели на него смело, доверчиво -улыбаясь. Перед ними на
люке стоял жестяной бак с остатками матросского завтрака,
который им вынес дневальный. Они брали из бака своими
длинными пальцами и, пошевеливая раковинами больших
ушей, не торопясь ели. На капитана они взглянули с тем
простодушным и лукавым доброжелательством, с которым
глядели на матросов. Облизывая пальцы, сидели они перед
ним, говорили глазами: «Вот видишь, все хорошо, мы не-
множко тебя обманули, но, разумеется, ты не желаешь нам
зла».
Капитан стоял в расстегнутом кителе, в туфлях, странно
не идущих к порыжелой от ржавчины палубе, смотрел на
них с растущей досадой.
— Куда? — спросил он по-английски, хмурясь.
230
Тогда молодой, проглотив свой кусок и вытерев ла-
донью толстые губы, взглянул на него весело, дружески
встряхнув головой и опять показал вдаль:
— Москбв! Москов!
— Черт знает что! — сказал капитан, разглядывая их,
и, выругавшись солоно, чтобы не раздражаться больше,
быстро прошел на мостик, где уже подувал просыпавшийся
полуденный ветер, было светло, пустынно и чисто.— Черт
знает что! — повторил он, поднявшись по трапу, и, взгля-
нув на рулевого, приказал быстро: —Лево на борт!
Рулевой, стоявший на верхнем штурвале, привычно по-
шевелился, ответил ему в тон:
— Есть лево на борт!
Было видно, как, чуть накренясь, покатился налево па-
роход, быстрее и быстрее, оставляя за собой широкий, кипя-
щий пеною круг.
Когда солнце ударило в глаза и тени побежали по па-
лубе, а перед пароходом на волнах нестерпимо заиграли
солнечные блики, капитан уже спокойно сказал:
— Одерживай.
— Есть одерживай!
— Так держать.
— Есть так держать!..— ответил рулевой, быстро пере-
хватывая рожки штурвала.
К тому времени, когда проснулись пассажиры, пароход
шел обратно. Они вышли умытые, освежившиеся, чуть пах-
нувшие духами, в легких костюмах, с едва приметной сине-
вой под глазами. И опять она, молодо перехватываясь ру-
ками, показывая обтянутые чулками икры, быстро взбе-
жала с нижней палубы на спардек, навстречу дневному све-
жему ветру. На минуту ветер плотно прихлестнул к ногам
ее короткую белую юбку. Борясь с ветром, наклонив голову,
смеясь, пробежала она, топоча каблучками, мимо матросов,
работавших у запасной шлюпки, и в запахе ветра и масля-
ной краски скользнул ее запах — запах молодой женщины
и духов. А через минуту пассажиры стояли на мостике пе-
ред самим капитаном. И капитан, недавно грубо бранив-
шийся, объясняясь с ними, был подчеркнуто вежлив той
грубоватой вежливостью, которой щеголяют старые моря-
ки, прошедшие муштру от матросского кубрика до салонов
океанского парохода. Он говорил по-английски, любезно
поблескивая золотом зубов, и, слушая его, пассажиры хму-
рились недовольно. Он, с видом любезного, но непреклон-
231
ного хозяина, объяснил им суровую строгость законов. То-
гда брат пассажирки, уступая его упорству, пожал под
белым спортивным жакетом плечами и, притронувшись к
козырьку шлема, прекратил разговор. И так же, как вчера,
весь день провели они на спардек'е, и матросы, проходя
мимо, видели, как на ее коленях ветер играл листками раз-
вернутой книги.
А все это время полуголые темные люди по-прежнему
сидели на люке заднего трюма, вытянув ноги. Теперь им
прямо в лица светило яркое солнце, ветер обдувал их от-
крытые головы. В свете утреннего солнца еще отчетливее
виднелись их нагота и убожество, ветер пошевеливал лох-
мотьями их одежды. К ним подходили матросы, дружелюб-*
но хлопали по плечу и говорили, показывая на восток:
— Назад идем, домой вас!
И они, не догадываясь о том, что их везут туда, откуда
они убежали, скалили зубы, весело и дружелюбно глядели
темными покорными глазами.
— Москов? — спрашивал кто-нибудь, пробегая.
— Москов! Москов! — стремительно отзывались они,
кланяясь и прикладывая к груди темные ладони.
Так проходил день. Они сидели на люках, глядели на
море, дальние золотистые облака, на нестерпимо блистав-
шую солнечную дорогу, на длинную полосу дыма, относи-
мую ветром, и тот, у которого была перебита нога, тихонько
покачивался, изредка закрывая глаза, как это делают пти-
цы. К пяти часам, когда люди, закончив работу, приходили
на ужин, они уже освоились настолько, что тот, что был
моложе, горловым голосом запевал странную, тоскливую
песню.
А под вечер, когда показались берега острова, дымчато-
синие, похожие на далекое облако, их опять окружили мат-
росы, показывая на туманную береговую полосу:
— Домой, домой! Понимаешь?
Поняли они, когда пароход подошел совсем близко и на
передней мачте пестро затрепетали флаги, вызывавшие пор-
товую власть. Узнали они внезапно по какой-то примете,
открывшейся им на берегу. И так был непередаваемо выра-
зителен ужас, отразившийся в их темных глазах, что ни
у кого не хватило духу, глядя на них, улыбнуться. Они
точно окаменели, сникли, а когда, колыхаясь на волнах, под-
валила портовая шлюпка и по шторм-трапу на пароход
поднялись трое — в красных фесках, с полицейскими бля*
232
хами на синих мундирах,— они были готовы, сами покорно
спустились в шлюпку.
Через полчаса пароход, оставив на волнах шлюпку, вдруг
сразу уменьшившуюся, шел в море, а в кают-компании, боль-
шой и чистой, ветер отдувал сквозившие занавески, солнце,
проникнув в иллюминатор, зайчиком бегало по стенам. Пас-
сажиры сидели за длинным, покрытым льняной скатертью
столом. Они успели позабыть впечатление утреннего объяс-
нения, шутили с капитаном. И капитан, как всегда под ве-
чер, чувствовавший себя помолодевшим, любезнее им улы-
бался, глядел на девушку непроницаемо-зоркими черными
глазами. В подражание океанскому укладу, обедали очень
долго. Чуть-чуть качало, бегал по стенам зайчик, и каждый
раз, на него глядя, чувствовала пассажирка, как легко и
приятно кружится голова, хотелось беспредметно смеяться.
После обеда, состоявшего из многих блюд, когда зайчик
на стене стал оранжево-желтым, капитан приказал бою при-
нести из каюты ликер. За ликером и кофе, поданным в ма-
леньких чашках, впервые вспомнили пассажиры о неожидан-
ной причине, замедлившей их путешествие. Вспоминая о
черных людях, ради которых пароходу пришлось задер-
жаться, румяный брат пассажирки вынул из кармана золо-
тое перо и, набросав телеграмму о невольной задержке, пе-
редал ее телеграфисту, молодому американцу, почтительно
присутствовавшему за обедом.
Ночью пассажиры, утомленные путешествием, согнув-
шись, дремали под пледами, и опять над морем тихо плыл
месяц. Синим, мертвенным светом вспыхивала открытая
дверь рубки, где работал молочно-белый телеграфист, те-
перь странно похожий на чародея. Под утро они спусти-
лись в каюту, еще сохранившую духоту дня. Их разбудили
только в полдень, когда справа был виден гористый берег,
дымчато-призрачный, с белою полосою прибоя. Маленькие
яхты с парусами, похожими на крыло чайки, казалось, стоя-
ли недвижно. Было видно, как быстро темнело на горизонте
небо и море делалось густым и темным. На ближайшей
к пароходу яхте, яростно качавшейся на волнах, быстро
спускали парус. Пассажиры — уже одетые — стояли на мо-
стике, в бинокль наблюдали, как идет на пароход ветер, как
быстро густеет море. Ветер надвигался из океана, и весь
пароход чуть-чуть звенел.
Это продолжалось час: в лица пассажиров летела пена,
дышать было трудно, пели ванты, хлестко бились о мачты
233
фалы сигнальных флагов. Наклонив голову, обеими руками
держась за шляпу, девушка смеялась ветру, дувшему из
океана, открывшегося за берегами пролива.
Было видно, как под пароходом кипит и кружит вода
двух сталкивающихся течений, как далеко и грозно ходят
в океане волны. От правого берега, выступавшего в море,
навстречу пароходу шел катер. Повернувшись быстро, ка-
тер подвалил к борту, и стало видно, что в нем стоят две
женщины и мужчина. Женщины, смеясь, махали платками,
им отвечала пассажирка, держась за стойку и свесясь в
море. Матросы, спустившие трап, опять увидели, как она
ловко и быстро сбежала вниз. Она три раза махнула пла-
точком стоявшему на мостике капитану и улыбнулась.
А через час пароход входил в океан, темный и синий,
и — как это бывает — о пассажирах, о случае с черными
людьми больше никто не вспоминал.
Матросы
I
Грузясь хлопковым семенем, неделю стояли в Александ-
рии. Ноябрь был тепел и тих, дни проходили сквозные и
легкие, в белесом небе высоко и знойно стояло солнце. Это
высокое солнце, пятном расплывавшееся в африканском
небе, знойным светом пронизывало порт, море и город. В его
ослепительном свете мертво белели стены, мертвыми и же-
стяными казались метельчатые верхушки пальм, мертвым
показывался переполненный людьми и движением город.
Солнце было жестокое — оно не пекло, как у нас в июле,
не пригревало ласково, по-майски — оно стояло высоко и
чуждо, заливая город и море сквозным, палящим, прони-
кающим всюду мертвенно-белым светом, и, как бы подчер-
кивая эту его жестокость и мертвенность, от пальм, от лю-
дей и строений пепельно ложились на камень и воду про-
зрачные, чуть розоватые тени. Город был большой, плоский,
каменный, странно мешавший в себе современное с перво-
бытным, давно отжитое с самоновейшим. От порта, где не-
престанно грохотали на пароходах лебедки и синел-розовел
густой лес пароходных флагов, мачт, труб, вант, где крас-
нели крыши портовых пакгаузов, в город бегал маленький
открытый трамвай. Трамвай, трубя, пробегал узкими базар-
ными улицами, наполненными снующей пестрой многоязыч-
ной толпой, и мимо бесчисленных лавчонок поднимался в
центр города, на обширную площадь, где под полосатыми
парусиновыми навесами, расставив колени и поблескивая
перстнями на пухлых пальцах, дремали в кофейнях сытые,
гладко выбритые дельцы в панамах и малиновых фесках.
Европейцы в остроносых ботинках и просвечивающих цвет-
ных носках; европеянки в белых платьях (ослепительными
пятнами выделявшиеся из толпы); сухие коричневые фел-
лахи в голубых выгоревших, надетых на голое тело капотах;
феллашки в черных широких платьях, костлявыми темными
пальцами придерживавшие на лицах покрывала; итальянцы,
англичане, французы, греки, голландцы, арабы, негры, аме-
риканцы, немцы; купцы, рабочие, чистильщики сапог.
235
туристы, разносчики, моряки, погонщики мулов, конт-
рабандисты, рассыльные, продавцы лимонада и папи-
рос живым кипучим потоком наполняли город — ходили,
ехали, бежали, терялись, кричали, беседовали, размахивали
руками, сидели в кофейнях, в конторах, в тавернах, с намы-
ленными подбородками восседали в уличных цирюльнях.
И над всем этим, заливая ослепляющим светом, высоко и
неподвижно сияло жестокое, знойное, как бы расплавивше-
еся в небе солнце. Иногда, разрезая и расталкивая густую
толпу, непрестанно звоня и крича, прижав к обнаженной
груди кулаки, мелькая голенями, серединой улицы пробе-
гали лоснившиеся потом черноголовые скороходы, а за ними
в открытых машинах следовала богатая арабская свадьба:
каштановолицый жених с накрахмаленной грудью и белым
цветком в петлице и невеста в фате и наколке, букетом бе-
лых роз прикрывавшая лицо. Толпа оглядывалась, густела,
затихала на минуту и забывала тотчас же, как только исче-
зало видение, и опять плыл, переливался, шумел по улицам
города живой широкий человеческий поток.
За городом, куда тянуло бежать, в конце широких бе-
лых и пустынных улиц, застроенных роскошными особ-
няками со спущенными зелеными жалюзи, обсаженных
жестколистыми, не дававшими тени растениями, пустынно
и чуждо лежали поля, засеянные хлопком и маисом, видне-
лись глиняные хижины феллахов-крестьян, а в окружав-
ших их грязных, вонючих лужах — остатках древнейшего
канала — отражалось белесое, мутное, безоблачное небо;
высокие, тонкие, в серых кольцах, чуть сгибавшиеся паль-
мы поднимали свои сухие, легкие метелки с гроздьями за-
пекшихся, прикрытых рогожами .плодов. И, как это бывает
в городах и землях, давно отживших свое великое про-
шлое и подчинившихся новому, пришлому, здесь с осо-
бенной отчетливостью противостояли бедность и богатство,
нищета и благополучие, сила и слабость. Там, где конча-
лись за городом затененные садами и жалюзи тихие виллы
и особняки, на берегах заплывшего сизым илом канала,
в немногих верстах от огромного порта, в котором вся-
кий день останавливались и разгружались океанские бли-
стающие чистотой и порядком пароходы,— под старыми
пальмами скрипели древние коромысла, в первобытных топ-
чанах ходили быки, и одетые в черное женщины с глазами,
изъеденными трахомой, с кувшинами на плечах проходили
на круглые каменные колодцы. И по тому, что с великой
236
скупостью была использована и обработана каждая пяд&
земли, было видно, как несказанно дорога людям эта испе-
пеленная солнцем, перетроганная миллионами человеческих
рук коричневая сухая земля.
В городе было людно, богато и шумно. Гудели, раздви-
гая толпу, машины, степенно прохаживались полицейские,
в зеркальных магазинах горело золото и сверкал хрусталь,
в порту ежедневно грузились и разгружались океанские
пароходы, выкидывая толпы людей, и на пристанях было
тесно от сложенных в штабеля ящиков, бочек, тюков, же-
стянок, не вмещавшихся в портовые склады. Ночами над
городом в осыпанном звездами черно-черно-синем небе
полыхало зарево огней, и над темнеющей пустыней моря за-
жигался и беззвучно сгасал луч маяка. Город был как осве-
щенный корабль в безбрежном море, и как перехлестнувшая
через борт соленая морская волна напоминает пассажи-
рам корабля об окружающем их бушующем море, окружав-
шая большой город иная, страшная жизнь напоминала о себе
ползавшими под ногами толпы, изъеденными трахомой и
волчанкой ужасными нищими, вопившими такими страшны-
ми голосами, что мороз пробегал по спине, девушкой-араб-
кой с неприкрытой грудью, растерянно прижимавшейся к
расскаленной стене, полуголыми наглыми людьми, появляв-
шимися тотчас же, стоило остаться на улице одному,— теми
людьми, что остановили у самых ворот порта запоздавшего
в городе матроса Придворова и, оглушив кастетом, пригро-
зив ножами, ограбили его догола. А еще больше напомина-
ла о себе эта страшная, окружавшая город жизнь скрытым
недобрым огнем, загоравшимся в глазах людей и как бы
утверждавшим, что нет и нет благополучия в разлагавшем-
ся, изживавшем себя этом мире...
В порту стояли неделю. Днем матросы работали в трю-
мах, где пыль стояла таким густым туманом, что в трех
шагах не было видно человека. Хлопковое семя грузили
феллахи; скрываясь в клубах пыли, они широкими лопа-
тами разгребали серые пыльные вороха и с корзинами на
плечах взбегали на пароход по сходням, перекликались, сме-
ялись, ссорились, закусывали на ходу бобами, которые ва-
рились тут же, на пристани, в высоких глиняных кувшинах.
Палубу наполняли полуголые люди — они толклись в кори-
дорах, в проходах, жадно заглядывали в камбуз, где во-
зился с кастрюлями китаец-кок и соблазнительно пахло
едою.
237
У входа в кубрик, подобрав под себя ноги, сидел старый,
иссохший, как черная кость, араб-факир. Маленькая сереб-
ряно-седая голова его была небрежно обмотана полосатой
чалмой. Тонкими старческими пальцами он брал длинные
булавки, лежавшие в подоле балахона, одну за другой глу-
боко втыкал в свои запавшие щеки, в высунутый язык, в
иссохшие мускулы рук и в заросшую седыми колечками
волос открытую грудь. Глаза его, с вывороченными ниж-
ними веками, с коричневыми белками, пустынно, жалостно
и тупо оглядывали толпившихся над ним кочегаров. С тор-
чавшими в теле булавками, он медленно поворачивал на
тонкой шее обезображенную, с проткнутым языком и
щеками, старческую голову, протягивал ладонью вверх длин-
ную дрожавшую руку. Кочегары клали в его ладонь нике-
левые монетки и брезгливо отходили. Тотчас к ним под-
бегал молодой полуголый татуированный человек с курча-
вой круглой головою и, улыбаясь толстыми губами, таин-
ственно вынимал из продырявленной коробки сонного хаме-
леона, лениво расправлявшего свои ручки-лапы. Он сажал
серое маленькое чудовище на голую руку, и на глазах оно
начинало темнеть, принимая коричнево-каштановый цвет
руки. Молодого араба сменял юркий слезливый человечек—
продавец картинок и игральных карт. До позднего вечера,
наступавшего по-африкански быстро и незаметно, в куб-
рике и на палубе толклись худые, обожженные солнцем
оборванцы — продавцы гашиша, египетских папирос, шпан-
ских мушек, перьев страуса, поддельных скарабеев и всяче-
ской дребедени.
Работы на пароходе заканчивались поздно, когда над
городом высоко вставало электрйческое зарево огней и го-
род казался большим, таинственным, манящим. Матросы
умывались, ужинали, одевались, чтобы идти в город, манив-
ший их огнями, шумом, ожиданием встреч.
Смеясь и разговаривая, они проходили порт, ворота, пу-
стынные складские улицы, в которых гулко раздавались
шаги и голоса. В городе матросы и кочегары заходили в
таверну, где над непокрытыми столами колыхался табач-
ный дым, гудели многоязычные хмельные голоса. Матросы
занимали стол, спрашивали греческую водку «дузику»,
пили, весело чувствуя, как бросается в голову кровь, как
приближаются, добреют, колышутся в сизом тумане лица
соседей. К ним, разбирая стулья, подсаживались кочегары-
французы в синих куртках, в спущенных на глаза кепках,—•

дружелюбно и вежливо улыбались и, узнав русских, пили
за Россию, стуча о стол донышками стаканов, пожимая
матросам руки. Из таверны матросы вываливались воз-
бужденные и хмельные и, как водится, всей гурьбой шли
на тартуш.
С большой, освещенной, переполненной толпою улицы
они сворачивали в знакомый по прежним посещениям уз-
кий, как щель, проулок, поднимались по выбитым камен-
ным ступеням, попадали в тесный крикливый арабский го-
родок.
Здесь не было ничего похожего на тот залитый светом,
с катившимися автомобилями, с витринами и подъездами
богатый город, из которого матросы только что вышли.
В перепутанных и узких улицах арабского городка было
что-то от недосягаемо далеких времен — от времен морских
пиратов и невольничьих рынков, когда по этой же земле,
прогретой солнцем, в таких же шумных перепутанных ули-
цах и проулках ходили, кричали, ссорились увешанные ору-
жием, черные от загара, исполосованные татуировкой, за-
жившими шрамами морские разбойники и понуро, опустив
головы, сидели, дожидаясь своей судьбы, толпы смуглых
невольников и невольниц. И то, что была над землей ночь,
что ярко горели вверху звезды (такие же крупные звезды
горели когда-то и над древним невольничьим рынком),
что плакала о чем-то несказанно древнем неведомо откуда
исходившая тягучая музыка и гукал барабан, укрепляло
и усиливало это чувство далекого страшного прошлого.
Об этом чувстве давно отжитого матросы не думали, не
замечали невыразимой тоскливости музыки. Держась друг
дружки, они весело проходили тесными, тускло освещен-
ными электричеством улицами, мимо маленьких домиков,
у порогов которых сидели черные, коричневые, белые жен-
щины, что-то кричавшие хриплыми голосами. Женщины
сидели, задрав ноги в чулках, перекликались, курили, же-
вали серу, перебегали с места на место, смеясь и заглядывая
в лица матросов. У порогов их клетушек дымился в жа-
ровнях ладан, и пахучий приторный дым синими слоями
плавал над полуосвещенными улицами тартуша. На пере-
крестках улиц, на низеньких камышовых табуретках вос-
седали обвешанные побрякушками, похожие на ведьм ста-
рухи (такие же ведьмы-старухи, должно быть, восседали
здесь много веком тому назад, карауля невольниц) и ястре-
239
биными глазами следили за женщинами, с порогов своих
хижин заманивавшими гостей.
Матросы, не останавливаясь, стараясь не глядеть в лица
женщин, проходили из улицы в улицу. Рукастая, с длинной
спиной, сухоногая негритянка, звеня браслетами на тонких
ногах, подбежала сзади и со звериной цепкостью сорвала
с отставшего молодого кочегара фуражку. Визжа и крив-
ляясь, она скрылась в дверях своего домика. Кочегар, улы-
баясь и бранясь, неловко пошел за нею. Тотчас за ними
захлопнулась оклеенная цветною бумагой дверь. Матросы
остановились, закурили, терпеливо ожидая товарища. А че-
через пять минут он вышел, неловко держа в руках измятую
фуражку, конфузливо оправляя сбившиеся волосы, не глядя
в глаза матросам. Негритянка с длинной папироской в чер-
ных пальцах равнодушно провожала его на пороге хижины,
а с ее черного, матового, изуродованного татуировкой лица
нечеловечески печально глядели большие, влажные, темные
глаза.
На углу полутемной улицы матросы завернули в ко-
фейню, где было сизо от дыма и на развернутом пестром
ковре, побрякивая блестяшками, танцевала высокая жен-
щина. Одетый в белый, свисавший складками балахон, ста-
рик слепец сидел на утоптанной земле, широко раскинув
черные, высохшие, как кость, ноги, играл на длинной дере-
вянной дудке, уперев раструб ее между черных ног в землю
(звуки музыки, точно исходившей из земли, матросы слы-
шали раньше, но не могли догадаться об их происхождении,
так они были глухи и ни на что не похожи), а на белом,
мертвом, с заросшими глазами лице старика, как два огром-
ных пузыря, растягивались и надувались щеки. Он набирал
в них воздух, и звук был непрерывный, трепещущий, жалоб-
ный невыразимо. С ним сидел на земле худой, с голой
грудью и сережками в оттянутых ушах араб и, склонив
голову, палкой бил в высокий, издававший глухое уханье
барабан. Под их музыку кружилась и останавливалась на
ковре женщина, и, на нее глядя, вокруг сидели зрители в
капотах и пиджаках, сосали из мундштуков холодный дым
наргиле, и когда она остановилась, несколько серебряных
монет упало к ее ногам на ковер.
Ночью матросы и кочегары ходили в отдаленный квар-
тал. Там было «по-европейски» чисто (в этот квартал хо-
дили капитаны, помощники и механики с кораблей), в «за-
ведениях» блестели у стен позолоченные трюмо, и женщины,
240
изображая дам, чинно сидели на бархатных диванах. В од-
ном из домов матросам привели русскую — высокую русо-
волосую женщину, и она, ничуть не обрадовавшись земля-
кам, вяло и неохотно расспрашивала об Одессе, рассказы-
вала об Аргентине, куда собиралась ехать, и матросам было
с ней скучно.
По дороге в порт, под утро, у ворот таможни матросов
остановил рослый таможенный. Он грубо и привычно обыс-
кал матросов, отобрал у кочегара Мити початую бутылку
и осведомился зло:
— Инглиш?
— Ноу.
— Италией?
— Ноу.
— Френч?
— Ноу, ноу,— весело отозвался Митя, подмигивая и
смеясь.— Ай эм рошиен! Русский! Москов!
Таможенный вдруг оскалился, подобрел и, отдавая
Мите бутылку, заговорил дружелюбно и быстро:
— Москов, Москов!
— То-то,— ответил Митя, пряча бутылку и добро-
душно похлопывая таможенного по плечу.— Свои, бра-
тишка, свои!..
II
В море вышли на седьмой день. Как всегда после долгой
стоянки, весь тот день убирались, чистились, окатывали и
скребли палубу, принайтовывали и укладывали снасти,
спускали и крепили стрелы Все утро матросы, босые, без
шапок, с голиками и щетками ходили за боцманом, таскав-
шим за собой длинный, с брызгавшими фонтанчиками соле-
ной воды шланг, терли и скребли палубу, смеялись и ока-
тывали водою друг дружку. Боцман, высокий, крутогрудый
и краснолицый, в резиновом фартуке и высоких сапогах,
пальцем прижимая отверстие шланга, перебрасывал по па-
лубе упругую, тонкую, переливавшуюся радугой струю. Где-
то, в самой глубине парохода, точно живое сердце, билась
1 Принайтовывать — привязывать, крепить (при выходе
в море на кораблях крепятся все предметы и снасти, могущие сдви-
нуться во время качки); стрела — наклонно подвешенное к мачте
бревно, служащее опорой при подъеме грузов лебедкой.
241
и клохтала донка Матросы убирались весь день, а к вече-
ру на пароходе установилась привычная, налаженная и ров-
ная жизнь, которой живут большие грузовые пароходы,
неделями остающиеся в море. На палубе было просторно и
ослепительно чисто, сиреневая катилась по бескрайнему
морю зыбь, глубокое и голубое простиралось море, над мо-
рем и пароходом нежарко стояло ноябрьское солнце.
Вечером матросы сидели в кубрике за длинным столом,
обедали, шумно вспоминали недавние береговые встречи.
Маленький, с желтым лицом, с мешками под оплывшими
глазами, матрос Хитрово, обсасывая кость, «травил» о влю-
бившейся в него богатой красавице, якобы поившей его до-
рогими винами и укладывавшей спать под атласное одеяло,
об одесских, далекой памяти, барышнях-«чудачках», «швар-
товавшихся» к нему, когда он был молод, гулял по бульва-
рам, о том, как учил его хохол-шкипер готовить флотский
борщ.
— Дело давнишнее,— рассказывал Хитрово, морщась,
сплевывая и стараясь над костью.— Утек я в Одессу от
отца-матери еще сопливым мальчишкой. Дело известное:
полдни бегаю по пароходам, пытаю вакансий; полдни окур-
ки на бульварах собираю... Подвернулся тем временем мне
бывалый человечек. «Пойдем, говорит, есть важный шки-
пер, шукает себе на парусник кока...» Пошли мы до того
шкипера к морю. Вижу, сидит себе на мешках босый дядь-
ко, ноготь на большом пальце — как копыто, и сам, как
бугай, черный,— на стульчаке перед ним кварта... Гляжу
на тот его ноготь, слушаю, как у меня пытает. «Чего, гово-
рит, хлопче, можешь?..» — «Могу все!» — «Ой, ой, не бре-
ши, хлопче... Флотский борщ сварить можешь?» — «Мо-
жу!» — «Ну, вира! Приноси скорей вещи, да смотри, сучий
сын, недаром тебе буду платить в месяц три карбованца!..»
Смотался я в город, принес свою робу, сунул под койку.
И опять говорит мне тот шкипер: «Как звать-то тебе, хлоп-
че?»— «Михайла».— «Доброе имя! А ну, Михайло, свари
мне к обеду флотский борщ...» А я того флотского борща
не видывал вовек... Навалил я в котел капусты, накрошил
луку, соли насыпал, налил воды — варю, а сам себе ду-
маю: «Нехай, может, чего и выйдет!..» Сварил я борщ, сели
за стол обедать. Шкипер откушал, усы протер. «Гарный,
говорит, у тебя, хлопец, борщ! А ну, ходи сюды, Михайло!»
1 Паровой насос.
242
Подошел я к нему, стою... «А ну, достань из-за борта ведро
соленой воды!» Достал я воды, а он то ведро взял и в
борщ!.. «Эге, думаю, дело теперь неладно», скорей на ван-
ты — раз, раз! — сижу на клотике, как воробей. А он на
меня снизу ревет, в руках пеньковый конец: «Слезай на
палубу, чертов сын! Буду учить тебе, как флотский борщ
варят». А моей бабушке сто тринадцать лет, она меня рань-
ше учила, как в таких положениях быть...
Рассказывая, Хитрово морщил свое обезьянье личико,
чмокал над костью и потешно поднимал брови. Матросы
ели, слушали и, посмеиваясь, поддразнивали Хитрово.
— Сколько за бортом? — насмешливо спрашивал с кон-
ца чей-нибудь голос.
— Сорок! — ничуть не смущаясь насмешкой, смешно
морща свое желтое личико, отзывался Хитрово.
— Мало, еще трави!.. 1
До Гибралтара шли спокойно. Дни были тихие, легкие,
днем высоко стояло солнце, а ночью над морем рассыпались
звезды, серебряным корабликом плыл месяц. Просыпаясь
и засыпая, матросы слышали, как бурлит под кормой винт,
как гулко хлещется о борта зыбь, работали, отстаивали вах-
ту, сменялись, отдыхали, ели и пили, спорили, играли по
вечерам в карты. По утрам в кубрик приходил боцман, под-
нимал матросов, присаживался бочком на скамейку, шутил,
и матросы поднимались неспешно, натягивали робу, мы-
лись, завтракали и выходили на работу. И было весело,
приятно отстаивать вахту, поглядывая на компас, переки-
дывать из руки в руку точеные рожки штурвала, чувство-
вать, как покорно слушается руки большой пароход...
Уголь брали на Мальте. Опять до полудня было на па-
роходе суетно и неловко, черной копотью ложилась на палу-
бу угольная пыль, угрюмо и тяжко, словно огромные утюги,
дремали на рейде английские броненосцы, сновали, бороздя
лазурную воду, быстроходные катера. Городок на берегу
лежал белый, залитый солнцем, обдутый морскими ветрами,
а с палубы было видно, как по белой набережной проходят
1 При отдаче якоря с грохотом выходит за борт якорный канат,
и время от времени капитан окликает на баке боцмана, следящего за
канатом: «Сколько за бортом?» Боцман кратко передает, сколько са-
женей вышло каната. «Трави еще!»—приказывает капитан. Все это
вошло в матросский жаргон: «травить» — врать, брехать. «Сколько
за бортом?—смеются над завравшимся Хитрово.— Трави еще!»
243
женщины в надуваемых ветром шелковых покрывалах, бе-
гают дети.
Вечером опять уходили, и опять пустынно и бескрайно
лежало впереди море, пламенно закатывалось солнце, сколь-
зили над зыбью летучие рыбы. За Гибралтаром океан ды-
шал тяжко и холодно. Ночью из мрака шли на пароход
волны, не ослабевая дул и свистел ветер, хлестал косой
холодный дождь. Волны ухали в левый борт, и от их ударов
гудел, содрогался пароход, черно и мутно висела над океа-
ном ночь. Случалось, что со всей силой обрушивалась на
пароход зыбь и, кипя, не вмещаясь в стоках, журча, покры-
вая полубу пеной, каталась от борта к борту. Люди перебе-
гали, хватаясь за ванты, чтобы не упасть на мокрой взле-
тавшей и падавшей палубе. Однажды огромная волна обру-
шилась на заднюю палубу, заставила тяжко задрожать па-
роход, кипящим рокочущим потоком наполнила коридор,
ворвалась в кубрик. Матросы увидели зеленовато-мутную,
вливавшуюся в дверь волну. Минуту всем казалось, что па-
роход идет ко дну,— потом вода спокойно разлилась по
палубе кубрика, на ней, колыхаясь, плавали окурки, мат-
росские сапоги.
В Бискайе капитан приказал вахтенным лазить на мач-
ту, чтобы высматривать огни маяков. Это было самое не-
приятное: в кромешном мраке размахиваться над бушую-
щим, невидным внизу океаном, бороться с отрывавшим от
мачты ветром...
Лоцмана брали в Дувре. Две ночи и день с непостижи-
мым упорством он безотдышно ходил по мостику, цепко
ступая короткими, обутыми в толстые ботинки ногами. На
затылке его, за ушами, пятнами багровела кожа. Иногда он
останавливался над компасом, смотрел на колебавшуюся
под мокрым стеклом картушку 1 и, не выпуская изо рта
трубки, моргая красными веками, приказывал рулевому,
смешно выговаривая русские слова:
— Пьять градусов лево!
Несколько раз в день на мостик поднимался с подносом
китаец-бой в белой короткой куртке, с трепавшейся под
локтем салфеткой. Короткими, поросшими рыжей шерстью
1 В морском компасе вместо стрелки подвешивается бумажный
круг, разделенный на градусы, с прикрепленными к нему намагничен-
ными стерженьками,— это и есть картушка. Моряки слово компас
выговаривают с ударением на а: компас.
244
мокрыми пальцами лоцман брал с подноса стаканчик, вы*
нимал изо рта трубку и выпивал залпом.
В Северном море две ночи дул злейший норд. Над ки-
певшим изжелта-седым морем, задевая верхушки мачт, си*
зыми клочьями низко проносились штормовые облака. Па-
роход шел, едва продвигаясь против ветра, и штурвальные
шалели, стараясь держать на курсе. Ночами слышнее уха-
ли о борта волны, высоко мотались над пароходом на мач-
тах огни, и выходивший из-под колпака компаса свет холод-
но освещал покрытое солеными брызгами лицо рулевого...
На место пришли на рассвете. Тонкой синевеющей по-
лосою лежал берег. Над городом, над устьем реки непо-
движно висела сизая мгла; в просветах облаков сквозило
холодное чужое небо. Пользуясь приливом, два маленьких
буксира втащили пароход в док. Мимо проплывали покры-
тые асфальтом берега, белели штабеля досок, краснели кры-
ши бесчисленных складов. Равнодушно поглядывая на про-
ходивший пароход, на берегу стояли люди. С парохода были
видны их гладкие, отливавшие здоровой синевой лица. Ра-
ботавший во второй вахте матрос Бабела, глядя на них, вы-
ругался солоно и сердито.
Вечером матросы брились, чистились, вынимали из че-
моданов слежавшиеся костюмы, непривычными руками по-
вязывали галстуки. Город за воротами дока опять встречал
их ошеломительным шумом, ослепительным блеском мага-
зинных витрин. Возбужденные городским шумом, они шли
освещенными улицами, мешаясь с толпою. Женщины шли
навстречу, четко отстукивая каблучками. Толпа наполняла
улицы, и, отдавшись течению, матросы проходили мимо
освещенных витрин, забредали в портовые кабачки, где
люди сидели, поставив на полки недопитые стаканы. Мат-
росы пили пиво и виски, разговаривали и смеялись. Город
казался таинственным и огромным,— над городскими кры-
шами, над мачтами кораблей плыл звон колоколов, пере-
кликались гудки пароходов.
III
Пароход был большой, океанский, после мировой войны
застрявший где-то в Америке, надолго оторвавшийся от
России. Из Америки шли с грузом через Панаму, океан,
Гавайские острова, Японию и дальше — на Индию, Суэц —
в Европу. Как всегда в плавании, жизнь на пароходе текла
245
своим положенным порядком. О России, о том, что совер-
шалось в ней тогда, знали мало, но непостижимо близка
была Россия каждому матросу. Всякий день открывалась
перед глазами величественная бескрайность океанов, и было
трудно представить, что где-то на родине по-прежнему то-
пят бабы печи, глубокие высятся сугробы, новая строится
жизнь.
И бывало на пароходе не раз — задумается кто-нибудь,
глядя на море, неожиданно скажет:
— А у нас теперь зима, снег, вешки по дорогам торчат,
волки бродят. Бывало, насажаем девок полные сани. Три
гармошки у нас на деревне...
Всех в кубрике было пятнадцать. И, как бывает всегда,
каждый занимал свое место, о каждом знали точно: знали,
что у красавца Македонского хранится карточка его неве-
сты, дожидающейся его в Одессе, что любит погулять стар-
ший матрос Гриша Сусликов. А больше всего говорили о
женщинах. Говорили о женщинах грубо и солоно, но, слу-
чалось, находила минута — вдруг вспомнит кто-нибудь свою
сестренку-невесту, и станет в кубрике тихо... И почти у
каждого лежал припасенный в Россию подарок.
А больше всех мог бы рассказать любимец кубрика,
легкая душа, «царь-человек» — Сусликов.
Это был сухощавый, долгоносый и длиннорукий жили-
стый хлопец с сильными рабочими руками. Койка его, край-
няя слева, была опрятно застелена. На крашеной обшивке
над койкой висел портрет женщины в платочке и маленькой
девочки — жены и ребенка, оставленных им в России. Из
России Сусликов уехал давно (он был сибиряк, томчанин).
Много лет жизни в чужой стране изменили его внешность:
он подсох, гладко брился, носил воротнички, по-русски го-
ворил с легким акцентом, к которому привыкают много го-
ворящие по-английски. На пароход он поступил в Гонолулу,
надеясь пробраться в Россию, куда после четырнадцати лет
жизни в чужих краях его потянуло неудержимо, точно так,
как в эти годы неодолимо звала Россия простых русских
людей, живших вне своей родины.
По основному ремеслу Сусликов был столяр, и столяр
отличный. В свободное время матросы любили ходить на
бак, где работал у верстака Сусликов, смотрели, как ходко
кипит под его руками работа, как вьются под волосатыми
пальцами кудрявые стружки, смотрели на его жилистые
руки, на его потное, строгое на работе лицо.
246
— Горяч ты, Сусликов, на работу!..
Как все настоящие мастера, Сусликов был горд, знал
себе цену. В кубрике Сусликова почитали за его талант, за
легкий товарищеский характер. Со всеми он был уживчив,
общителен, прост, и в свободное время было приятно пойти
с ним на берег выпить...
Весь рейс от Константинополя до Александрии был
шальной. В Константинополе пили, гуляли, не жалеючи
пускали на ветер трудовые кровные денежки. И то ли, что
далека, недостижима была в те годы Россия, что каждый
в глубине души мучился разлукой, что иной раз легок про-
стой человек поставить на ребро последний грош,— многие
из Константинополя выходили с пустыми карманами.
До Александрии в кубрике по вечерам резались в кар-
ты. В кубрик приходил боцман, приводил своего земляка,
усатого мрачного чухонца. В карты играли те, у кого ше-
велились деньжонки. Боцман играл зло, молчаливо, сухо
постукивая по столу. Земляк его сидел сумрачно, не играя.
Под привычное покачивание парохода нередко играли
до утра, и до самого утра в кубрике было сизо от та-
бачного дыма; дерзко врывался в дверь морской пахучий
ветер.
Сусликов, свесив босые ноги, обычно сидел на своей
койке, смотрел на игравших. Однажды, не выдержав, он
соскочил с койки, побежал к приятелю-машинисту занимать
денег. На час ему повезло: перед ним лежали измятые
бумажки, грудкой высилось серебро. Потом, как это
часто бывает в игре, безудержно таяли и текли из его рук
деньги.
В Александрии, после проигрыша, Сусликов первые дни
не сходил на берег, был мрачен и трезв, сурово отказывал
приглашавшим его на берег матросам, был молчалив, ра-
ботал зло, потом не выдержал, сорвался. На берег Сусли-
ков пошел, прихватив для компании Хитрово. Они пили
в каком-то переполненном портовом кабачке. Сусликов хме-
лел туго, угощал Хитрово, слушая его нескончаемую весе-
лую болтовню. Потом они бродили по улицам, переполнен-
ным шумной разноцветной толпою.
В городе их повстречали свои. Тот вечер на пароход
вернулись поздно. Было слышно, как пустынно и гулко
звучат шаги, как раздаются в опустевших припортовых
улицах матросские голоса.
247
IV
Самый приметный на пароходе человек был бывший
борец, гроза припортовых кабаков и притонов — кочегар
Митя. Хорошо помнили Митю на одесских спусках, в ка-
рантине. А еще крепче запомнили Митю стамбульские гре-
ки — пиндосы, менялы и торгаши, которых он не раз мял
и трепал в тесных галатских проулках, где всякое утро
полиция подбирала неудачливых участников ночных по-
боищ и драк.
Росту Митя был огромного. На широких и толстых пле-
чах его, раздиравших синюю кочегарскую куртку, конусом
поднималась толстая шея. Ходил он упрямо, по-борцовски
раскинувши локти, и, на него глядя — на бычью шею, на мо-
гучую грудь,— встречный спешил посторониться. Как мно-
гие сильные физически и уверенные в себе люди, на язык
он был неожиданно насмешлив и зол; горько приходилось
тому, кто попадал на его зубок.
Хитрово он донимал лоцманским званием, его слабос-
тью к воспоминаниям о минувших золотых денечках. Это
бывало так: сидит, случалось, Хитрово на юте, курит, «тра-
вит» матросам о своих похождениях и сердечных победах,
и вдруг над трапом с палубы показывается Митина бритая
голова. Хитрово замолкает, жмется в тень шлюпки, всяче-
ски стараясь, чтобы не увидел его Митя. А Митя непре-
менно его замечает, подходит, садится рядом, обнимая Хит-
рово своей тяжелой лапищей, и, огромный, в расстегнутой
куртке, с черными от угля ноздрями, говорит ласково и
притворно:
— Капитан, друг-товарищ, одолжи папироску.
— Да ты же не куришь! — морщаясь, отодвигаясь,
плаксиво говорит Хитрово.
— Папиросочку,— подмигивая и налегая на Хитрово,
продолжает приставать Митя.
— Отстань, черт!
А бывало и так: докурив папироску, добрел, замолкал
Митя, смотрел на вечернее, дышавшее тихой зыбью море,
мирно и неподдельно предлагал примолкнувшему Хитрово:)
— А ну, Хитрой, давай петь!
Помолчавши, они делали строгие лица и, братски обняв-
шись, ладно и чисто запевали таявшую над вечерним мо-
рем морскую страдательную:
248
Казай мини батько:
В море не ходи;
Сиди, сыну, дома,
Хозяйство гляди...
— Хозяйство гляди-и!..— тенорком выводил Хитрово,
и с его голоса ладно подхватывал Митя.
В кубрике добродушно смеялись над Хитрово, с пер-
вых же дней добровольно взявшим на себя роль пароход-
ного шута. Знали о нем, что в кои-то веки он учился в мо-
реходке, имел диплом лоцмана, некогда командовал кате-
ром, спился и долгое время скитался по одесским ночлеж-
кам и спускам, где ютилась и перебивалась портовая голь
и шать.
Как полагается моряку, в жизни своей Хитрово виды-
вал всяческие виды. На море он убежал еще от отца-матери
вместе с таким же, как он, приятелем-мальчишкой. Вместе
они спрятались в трюме большого океанского парохода. Вы-
ползли они на свет только в море, и матросы их накормили,
приютили в кубрике на койке. Весь рейс они присматрива-
лись к новой жизни, прислушивались к незнакомой речи
окружавших их людей, куривших вонючие трубки, жевав-
ших табак. В чужой стране, куда пришел пароход, они со-
шли на берег. В первые дни они чуть не погибли от голода,
потом нашли земляка-кока, и он указал им ночлежку, где
жили безработные моряки. Здесь, в ночлежке, их залучил
жулик-шипмайстер, поставлявший на корабли дешевые ру-
ки, напоил спиртом, и они очнулись на паруснике, прямым
рейсом идущем в Австралию. Хозаин-шкипер показал им
бумагу, в которой под хмельную руку они расписались в
получении жалованья за весь рейс вперед. Шкипер так вы-
разительно помотал над головами бедных хлопцев концом
просмоленного линя, что им осталось покориться. Шесть
месяцев мотались они по океанам, ели гнилую солонину,
пили затхлую воду, и только на обратном пути, в Копенга-
гене, удалось сбежать на берег, где их выручил и отправил
на родину русский консул.
В кубрике Хитрово рассказывал смешные истории из
морской и одесской жизни, о своей небывалой любовнице-
американке, имевшей три миллиона капитала; о том, как,
спустивши у Дофиновки шлюпку и пристав к берегу, одес-
ские горе-мореходы спрашивали у мужика, купавшего ло-
шадей: «А скажите нам, дядько, это якого царя земля?»;
как задумал один шкипер-хохол жениться на образованной
249
благородной девице и одесская сваха нашла ему невесту,—
будто, гуляя по судну, обмолвилась та «благородная» не-
веста так: «А туточки у вас что такое?» — «Что ты ска-
зала? — грозно спросил ее шкипер.— Туточки? Боцман,
гони ее в шею!..» — закатываясь мелким смешком, закан-
чивал свой рассказ Хитрово.
— Спой, Хитрово, «Чайника»! — в шутку просили ино-
гда матросы.
И, готовый на смешное, Хитрово делал баранье лицо,
набирал воздуху, начинал карантинную нелепую песенку,
которую певала в прошлые времена одесская веселая голь.
В порту простояли всю зиму.
За долгую зиму примелькался чужой город, присмот-
релись люди, осточертели скучные чужие порядки.
Матросы бродили по кабачкам — «румам», гуляли по
улицам, где вечерами двигалась шумная толпа, встречались
и знакомились с женщинами. Случалось, кто-нибудь забре-
дал в кино, где было темно и уютно, под музыку целова-
лись влюбленные пары.
За зиму матросам запомнился город: широкие освещен-
ные улицы, торжественно плывущий над крышами звон
колоколов, дождливое небо и гремевший крышами ветер,
дымившие в небо трубы фабрик, приходившие и уходив-
шие пароходы, вечерние лавочки, где жарилась рыба и у
дверей стояли очереди бедных людей. Четко запомнился
нищий старик, стоявший на городской площади и предла-
гавший спички: «Спички! Спички! Купите, добрые джентль-
мены, спички!..»
Запомнилась забастовка рабочих-докеров, ее первые
дни: пикеты забастовщиков, с утра сходившихся у ворот
дока, митинги в скверах, каменная молчаливость толпы,
колонны безработных, сопровождаемые рослыми полицей-
скими в черных мундирах и касках с лакированными ремеш-
ками на подбородках.
Однажды в матросский кубрик зашел худой, как жердь,
моряк-безработный. Застенчиво улыбаясь, скаля длинные
зубы, он поздоровался, стал смотреть на обедавших за
длинным столом матросов. В его глазах, в том, как конфуз-
ливо и неловко прятал он свои большие, покрытые веснуш-
ками руки, было выражение потерянности и несчастья. Мат-
290
росы усадили его за стол, а дневальный Миша поставил
перед ним бачок с едою. Все так же улыбаясь, он принялся
жадно хлебать борщ. Оживившись после еды, он рассказал,
что безработных моряков в стране очень много, что ему,
ирландцу, особенно трудно получить работу.
На другой день он привел с собою своего товарища,
такого же голодного парня. Их опять посадили за стол,
и после обеда они взялись помогать дневальному Мише
выметать кубрик, убирать стол. Весь месяц они ходили
кормиться, и на пароходе к ним привыкли, как к своим.
Чем дольше стоял у чужого туманного берега пароход —
живее вспоминались матросам родная Россия, семьи и рус-
ские женщины, все чаще бывало, что заглядится на огонь
хлопец, неожиданно молвит:
— Теперь у нас самое время свадьбы играть... Сваты,
бывало, с колокольчиками ездят, женишкам невест выби-
рают... Мужики сидят с бородами... На девишниках девки
вокруг стола песни поют... А у меня на деревне сестренка
осталась...
— Невеста?
— Невеста, красавица... Такая плясунья, хороводница,
бывало, всех девок-баб переворошит, ребят наизнанку по-
вернет. А деревня у нас бедовая, бабы-девки: ядреные, ре-
бятишки бойкие...
Лежат хлопцы по койкам, а у каждого перед глазами:
знакомая улица, женщины, поскрипывая морозцем, идут за
водою, табунятся у водопоя застоявшиеся лошаденки, ва-
лят гурьбою девки, а попереди всех, а покраше всех — бе-
лозубая девка-певунья, щеки — как ягоды. И так близко
да живо,— не выдержит иной хлопец, повернется на бок
и крякнет:
— Хорошо бы, братишки, в Россию...
В феврале всей команде сбавили жалованье, и еще тоск-
ливее. безнадежнее показалось вынужденное береговое си-
дение. Опять по вечерам резались в карты. И, как после
Константинополя, в кубрик приходил боцман, скалил зубы,
садился, и на столе появлялись карты. Все злее, азартнее
шумели в кочегарском кубрике японцы. До бесчувствия
накуривались опиумом бои-китайцы, сонный и желтый хо-
дил кок Чжан.
Зимою на пароходе появилась женщина. Ее привез на
пароход сам капитан — хоть запрещалось по закону появ-
ляться женщинам в доках, но за взятку все можно сделать...
251
Она приехала в автомобиле, и матросы видели, как бойко
взбежала по трапу, а за нею степенно и важно прошел
старик капитан. На пароходе видели ее ежедневно. Днем
она сидела в рубке за книжкой, поглядывала на проходив-
ших матросов. От боев, разносивших по пароходу вести,
знали матросы, что «капитанша» держит под каблучком
молодящегося капитана, что уступил, подчинился девчонке
старик капитан. И всю зиму следили за ней матросы, вся-*
кий ладил пробежать мимо рубки, чтобы ее увидеть. Од-
нажды она сама зашла в кубрик. Сусликов — носастый,
длинный — гладил на столе белье. Матросы торопливо вско-
чили со взбитых коек, встретили ее приветливо и знакомо.
Смеясь, придерживая накинутое пальто, она подошла к Су-
сликову, взяла утюг и стала гладить. Матросы смотрели на
ее руки, на завязанные тяжелым узлом волосы, на улыбав-
шееся лицо.
В марте прокатился слух о подготовлявшейся белогвар-
дейцами продаже парохода. Через стюарда-китайца знали
в кубрике, что в кают-компании шел разговор о продаже:
будто покупают пароход англичане и всей команде нужно
ждать расчета. Второй месяц матросы и кочегары не полу-
чали жалованья, тревожнее ходили слухи, все тошнее, не-
выносимее казалась стоянка.
И чем ближе подступала весна — живее, тоскливее вспо-
миналась Россия. Чаще и чаще такие слышались разговоры.
— Эх, ребятки, до чего осточертело тут сидеть,— гово-
рил кто-нибудь, бросая в сердцах недокуренную папирос-
ку.— Скинул бы сапоги — ив Россию, пешком... Тут у них
весна не весна, смотреть тошно... А что-то у нас делается?..
Народ новую жизнь строит...
Весна пришла с моря. Шла она с ветрами, с бегучими
облаками, с редким солнцем, скупо светившим на чужую
землю. Матросы ходили в парк смотреть, как наливаются
на деревьях почки. И весна брала силу: все тоскливее по-
глядывали на море матросы, все живее, неотступнее пред-
ставлялась Россия.
И, должно быть, потому, что всех крепко проняла вес-
на, каждому по-ребячьи хотелось выкинуть веселую штуку.
Однажды, работая на спардеке, матросы изловили капи-
танского кота Джека, и Хитрово, падкий на веселые выдум-
ки, суриком выкрасил ему хвост.
История с Джеком имела последствия. Бог ведает, ка-
кими путями капитану стало известно о главном виновнике
252
ребячьей проделки (в кубрике давно косились на толстяка
Бабелу), и утром, поднимая матросов, боцман сказал ле-
ниво одевавшемуся Хитрово:
— Можешь спать, дружок. Приказано на работу тебя
не тревожить. Сегодня получишь расчет...
В тот день Хитрово вернулся с берега пьяный, бараба-
нил о стол кулаком, грозил капитану вырвать горло с пе-
ченками. Вечером стрясся другой скандал: встретивши на
берегу боцмана, матрос Медоволкин налетел на него бы-
ком и, свалив на землю, жестоко избил. Выручили боц-
мана проходившие посторонние моряки. С того разу дня
не проходило без шума. Порезались ножами кочегары-
японцы, избитого до полусмерти доставили с берега Митю,
черный и грозный ходил, зубами скрипел Медоволкин.
В те дни разрешилась судьба парохода. У капитана по-
явились новые люди, и один — бритый, с длинным лицом
и тонкими пальцами, лежавшими на борту дорогого паль-
то,— собрав на палубе матросов, объяснил строго, что па-
роходное общество вынуждено продать корабль, что коман-
да может пока оставаться, за исключением тех, кто позволил
себе нарушать дисциплину. Матросы и кочегары стояли
угрюмо, кто-то попробовал заикнуться о невыплаченном
жалованье, о том, что матросы не желают спускать русский
флаг. Тогда бритый высокий человек, еще более побледнев
и повысив голос, сказал кратко и вразумительно, что тут-де
не Россия и бунтовщики будут переданы полиции.
Все эти дни пил, шумел, неведомо где пропадал Хит-
рово. В последний раз его видели на берегу окруженным
ребятишками-школьниками. Стоя в толпе, он размахивал
руками, путаясь в словах, рассказывал о своих приключе-
ниях.
Высылали матросов с полицией, как заговорщиков и
бунтовщиков. В день отъезда вовсю играла весна, в бирю-
зовом небе горели верхушки мачт. С утра на пароходе ра-
ботали новые люди. Они приготовили и укрепили подвеску,
и один, черный и длинный, спустившись за борт, покачи-
ваясь на подвеске, закрасил русское название парохода. Сде-
лавши это, он закурил трубку и, переменив краску, начал
выписывать на борту новое, нерусское имя.
Голубые дни
Весь май море было тихое, голубые проходили над морем
дни. И может, потому, что дни были теплы и тихи, что
у человека весною свежа о земле память, бывало на паро-
ходе не раз — поднимет от работы какой-нибудь из мат-
росов свою светловолосую голову, уставится в голубое и,
вспоминая далекую родину, вдруг молвит:
— Веселое, братцы, наше село! Земля у нас сахарная,
мужики сытые, бабы круглые. Скотинки худой у нас не
найдешь. У нас бык в стаде ходил — рога по аршину. Бы-
вало, мимо идем, он землю роет. Кони у нас — лёт, спина
как палуба, шея дугой. Улица в селе светлая, колокольня —
шестьдесят сажен, строили выше, да обвалилась. Птица,
грачи, поле обсядут — как черный снег. У нас петух жил —
гребень в ладонь. Речка у нас, Гордота,— ры-бы! Бывало,
пойдем верши трясть — суму накладешь, рубаху ски-
нешь — накладешь. Да поболе того — назад в речку... От
ягоды, бывало, в глазах рябит. Девчата наши по ягоду
ходят в лес... Ух и горячи наши бабы и девки песни грать...
Теперь мне все это — как давнишний молодой сон. Но
как памятна каждая подробность этого далекого сна! И я
вижу себя совсем юным и легким, с головокружительным
ощущением молодости в сердце, с ненасытной жаждой
странствовать...
Мы на вахте. Над пароходом и морем ночное лежит небо.
Если смотреть на звезды, кажется — чуть колышется небо,
и в нем, как неподвижная стрелка, стоит клотик мачты.
Из трубы в темно-синее небо черными клубами валит дым,
а над ним мигают, как живые глаза, ясные звезды. Тихо
так, что слышен шелест воды, бегущей за бортом. Я стою
на спардеке, под капитанским мостиком, у трапа. Слышно,
как над нашими головами ходит взад и вперед вахтенный
штурман. Иногда он тихо стучит по медному поручню.
— Есть! — говорю, подбегая, останавливаясь в темно-
те у трапа.
— На лаг! — приказывает штурман.
— Есть на лаг.
254
Топоча каблуками по пустынной палубе, поспешно бегу
на корму, где от уложенных в бухты снастей крепко пахнет
смолой и, сгущая синюю темноту ночи, тускло горит под
решеткой одинокая лампочка. Когда поднимаюсь на мостик,
слева — у невидимого берега — вспыхивает, медленно пога-
сает огонь маяка, на минуту вдруг начинает казаться, что
нет парохода, нет ночи и звезд, и что все это хороший, мо-
лодой, радостный сон.
Мой товарищ по вахте — старый матрос Лоновенко,
видавший на своем веку виды, такой широкий и круглый,
что даже в темноте огромными кажутся его обтянутые
белой рубахой грудь и живот. Пользуясь случаем, он ле-
жит, развалясь в забытом на спардеке удобном лонгшезе,
и, чтобы отогнать сон, рассказывает занятные истории из
своей жизни. При звездном свете чуть видны его лицо, сло-
женные на животе руки.
— Силы у меня, дружок,— говорит он, справляясь со
своим зычным голосом,— силы у меня очень даже много.
В Киеве была со мной история, в городском цирке. Были
мы там на борьбе. А борцы всё-то народ тощий, ляжками
дрыгают. Вот вызывают из публики желающих бороться.
Толкают меня товарищи под бок. «Выйди, говорят, Лоно-
венко, выйди!..» Ну, я взял и вышел. Лезу через скамейки
с галерки, а публика во все горло орет. Вылез, стою. А он
передо мною сучит голыми ляжками. «Согласны?»—«Со-
гласен, говорю, за тем и лез». Оглядел он меня с головы
до ног. «Разрешите, говорит, начинать?» — «Начинайте!»
А галерка, известно, мою держит руку. Очень меня это
ободрило. Стали мы в позу, по всему правилу, пожали друг
дружке руки, и как ухватил я его поперек — заплакали его
косточки!.. Подбегает ихний, в колокольчик звонит: «Не
по правилу! Не по правилу!..» — «Как не по правилу?»
А наверху галерка ревмя ревет, мою сторону держит...
Он долго рассказывает о своей силе: о том, как семерых
соленых греков один уложил в одесском «Медведе», как,
сидя на злом «декохте», таскал в порту кули и удивлял
грузчиков-персов, как в прежнее время бабы драли из-за
него друг дружке волосья. Многое в его рассказах отдает
выдумкой, но какое мне до того дело... Ночь идет тихая,
чуть колышется пароход, в синем ночном небе широким
потоком льется Млечный Путь, а в нем, раскинувши крылья,
летит звездный Лебедь. И мертвенно-белый загорается,
опять гаснет над морем молчаливый огонь маяка.
255
— Расскажи, как вы погибали на «Константине»,— рас-
сеянно говорю я.
Он долго молчит, точно дремлет. Мне видны его белая
рубаха, руки на животе, верх белой фуражки.
— О, це було дило! — отвечает он по-украински, под-
бирая толстые ноги.— Плавали мы тогда на анатолийской.
Поганое было время. Закрутил нас под Бургасом штормюга,
сбились с курса. А капитан у нас, Лазарев, что теперь на
«Николае»,— парень бравый...
Лица его мне не видно, но я очень живо представляю
маленькие его глазки, широкие скулы и большой прикрытый
усами рот. Я стою рядом, прислонясь к холодной стойке,
смотрю в море.
— Сели мы тою ночью на камень у самого берега.
Штормюга ревет, жгем фальшфейеры, воду качаем. Всех
пассажиров приставили к делу. А пароход на той каме-
нюке — как черт на кресту. Вот, думаем, развернет про-
боину, сломится пароход пополам. Вышло нам приказание:
завозить якорь. Стали мы спускать шлюпку — до половины
не спустили, разбило ту шлюпку на мелкие дребезги. Дру-
гую кой-как сбросили на воду. Посажались в нее люди,
стали завозить якорь. Может, сажен пятнадцать отошли
от парохода, перевернуло шлюпку, и пошел ко дну якорь.
Осталася на пароходе одна последняя шлюпка. Призывает
нас капитан: так и так, говорит, братцы, осталась у нас одна
шлюпка, надо будет завезти на берег конец, установить
связь... А нам очень хорошо слышно, как у берега бьет о
камни прибой... Спустили мы благополучно шлюпку, сели
в нее гребцы и третий капитанский помощник. Через час
слышим — с берега кричат в рупор, запалили огонь:
шлюпку разбило о камни, а люди все живы. Призывает
меня капитан Лазарев, вот этак перед собою поставил, смот-
рит в глаза. «Ну, говорит, Лоновенко, последняя на тебя
надежда; можешь ли добросить до берега лот?» — «Что ж,
говорю, попытаюсь, авось и доброшу...» — «Стой, говорит,
обожди, надо тебе подкрепиться для такого дела!..» Налил
он мне коньяку стакан полный. «На, говорит, выпей...»
Выхожу я на палубу: пароход на камне весь так и трясется,
мачта пляшет, порвало ванты. Под мачтой как раз и при-
ходилась пробоина. Пассажиры, что безголовые куры,
цапаются за руки. «Цыц, говорю, не мешайте!» Сейчас ски-
нул я с себя все до сподних, вылез на бушприт, кончиком
притянулся: ну, благослови, думаю, боже!—стал крутить
256
лот... Бросил — самую малость до берега не докинул. А
позади весь пароход на меня смотрит, капитан с людьми
стоит, дожидает: на меня вся надежда. Такая меня разо-
брала досада: разорвусь, думаю, а докину... Опять я смотал
лотлинь, начал над головою крутить, аж гудёт, слышу,—
кинул... Зарябило у меня в глазах. Слушаю, сквозь ветер
кричат и с берега потянули: есть! Не подкачал Лоновенко!..
А сказать, не соврать: до берега саженей сто было хо-
роших...
И опять, помолчав, почесывая под мышкой и скрипя
лонгшезом, не вмещающим его тяжелого тела, положив ногу
на ногу, продолжает:
— Тою минутою отдали мы на берег манильский конец,
приготовили блок, закрепили на мачту, а к блоку принайто-
вали сетку, что вирают из трюмов грузы. И — раз, раз! —
пассажиров в ту сетку сажать по три человека, сперва баб
и детей, потом мужиков. Глядеть было страшно, как их с
мачты да по концу на берег вниз... Так-то всех перепра-
вили, остался на пароходе один пассажир, грек соленый,
видать, из богатых купцов, в шляпе, с чемоданчиком
(видно, деньги были), зубами стучит, боится. Подмигнул
мне капитан, схватил я того соленого грека поперек хребта,
скрутил руки-ноги, бросил в сетку, и только доставили мы
его тем порядком на берег — сорвалась с палубы мачта,
упала в море. И так на малый от меня вершочек, даже со-
драло кожу с плеча... Остались мы на палубе одни. Собрал
нас капитан всех до кучи. «Ну, говорит, хлопцы, теперь я
вам не капитан больше, каждый теперь действуй по своей
воле. А спасение, говорит, осталось нам всем одно: кто
доплывет до берега, тому счастье. А перед тем следует нагя
всем перекусить и подкрепиться, потому не ели мы целые
сутки, а теперь зову вас всех в мою каюту...» Пошли мы
в его каюту, матросы и кочегары, поставил он нам на стол
все, что у него было. Выпили мы, закусили, начали друг
с дружкой прощаться. Говорит нам капитан просто: «Ну,
говорит, братцы, надевайте теперь пояса и все на бак —
недолго теперь продержится на камне пароход...» И только
мы на бак вышли, случилось по его слову: разломился паро-
ход на две части, и посыпались мы с бака в море, как груши
с подноса... Пал я в море, кой-как вынырнул из воды и чую:
держится за мою ногу человек, и так прочно, словно кле-
щами... Хотел я его пристукнуть, а потом про себя поду-
мал; авось до берега дотяну, будем живы. Сколько я тогда
9 и. Соколов-Микитов
257
с морем бился, теперь не упомню... Почуял я под рукой
камни, выкинуло нас на берег, поднялся я на четвереньки,
тот человек со мною — наш третий механик. И такой чую
по ветру нехороший дух... А это у него от страху...
Я давно знал о подвиге Лоновенки, силе которого были
обязаны своим спасением пассажиры и экипаж погибшего
на камнях «Константина». Сам он рассказывает мне об этом
впервые. И я пытаюсь рассмотреть в темноте его лицо, но
мне видны только белые его плечи и широкий живот.
— Большую получил награду?
— Получил черта лысого,— отвечает он, поднимаясь
и соленое прибавляя словечко.— Им, дьяволам, только свой
карман дорог, нашему брату — дулю под нос...
Белеясь спиною, он спускается вниз по трапу мерить в
трюмах воду. Чуть-чуть светает, тают звезды. Виднее на
позеленевшем небе проступает позади парохода застывший
хвост черного дыма. Я гляжу в море и забываю о Лоно-
венке, о его рассказах, о шагах надо мною. Я знаю, что
скоро станет над морем солнце, придет новый, счастливый,
голубой день. И мне весело и легко думать, что скоро мы
увидим землю, новый город и я пойду бродить по его
узким, переполненным людьми, залитым солнцем каменным
улицам. Я гляжу на звезды, на море, на розовеющую
полосу рассвета, говорю себе вслух то, что говорю теперь,
что буду говорить всегда: «Человеку великая дана ра-
дость— видеть, знать и любить мир!..»
Ножи
Их у меня три. Небольшой, со складной роговой ручкой
в виде урезанного полумесяца, простой кузнечной работы,
с железным ушком для цепочки. Другой — длинный в нож-
нах, змеино-изогнутой формы, со стальным лезвием и черен-
ком из окаменелого дерева. Третий — маленький, складной,
с перламутровой ручкой, самый простой.
1
Помню — синее небо, синее море, белый на берегу город
и высоко над городом лиловые горы. За городом — пальмы,
на их сером войлоке дремлют ленивые ящерицы. В канавы
и теплые лужи чебурахают с берега тяжелые черепахи.
На горячих дорогах под солнцем, выставив колени, лежат
верблюды. Солнце светит так, что если закрыть на минуту
глаза, сквозь закрытые плотно веки как бы видишь пламен-
ную завесу пожара.
Один поднимаюсь в горы каменной стежкой. Изумруд-
ная ящерица висит на кусте олеандра, и когда протягиваю
руку, она исчезает так быстро, что протираю глаза: была
ли? Стежка поднимается круто, я слышу, как стучит в вис-
ках кровь. Так иду час, другой, чувствуя под ногами, как
накалена земля. На выступе, покрытом сожженной травою,
останавливаюсь, смотрю вниз. Мне диден весь залив, широ-
кий, как блюдо... Синие горы обступили его, и похоже, что
город и залив лежат на дне голубой чаши.
Зачем я иду, куда?.. Снизу казалось, что легко дойти
до вершины,— теперь я вижу, что на это нужен не один
день. Но я все иду выше, ступаю упорно с камня на камень,
и моя тень скользит позади. Впереди надо мной горы.
Они поднимаются синевеющими зубцами, похожие на
груды далеких вечерних облаков. Синяя снизу и седая
сверху большая туча висит над ними, бросая на горы лило*
вую тень.
9*
259
Потом я останавливаюсь, сажусь на камень. Слышу, как
глухо стучит сердце, а дышать так тяжело, что нет силы
идти. Я смотрю вниз, на залив, кажущийся еще глубже,
вижу в нем продолговатую точку—наш пароход. Понять
невозможно, как, когда выросла и приблизилась синяя
туча. Над горами она кажется зловещей, я вижу над собой
ее седые, освещенные солнцем космы. Тихо так, что отчет-
ливо слышно, как ползают насекомые в обожженной траве.
Лиловая тень накрывает горы, и видно, как над другой
частью гор над городом по-прежнему светит солнце.
Душно... И я вспоминаю рассказы о грозах в горах над
этим заливом, похожим на дно голубой чаши. Тучи, спу-
стившиеся в чашу, не имеют выхода, дождь льет, пока не
выльется весь, молнии бьют, пока не израсходуется накоп-
ленное электричество.
Первый удар прогремел так, точно где-то близко упала
скала и обломки посыпались вниз. И еще душнее насуну-
лась и выросла туча. Я сидел на камнях, положив голову
на руки: голова, руки и ноги были точно налиты горячим
свинцом. Второй удар ухнул так близко и грозно, что я
долго не мог опомниться и поднять голову.
Все, что было потом, не похоже ни на что пережитое
мною. Я видел наши июльские грозы, когда небо рвется,
как кусок ситца в сильных руках... Видывал град, дочиста
выхлестывающий стекла и кладущий в лоск хлеба; бури,
поднимающие на воздух крыши.
Я лежал на земле, цепляясь за камни руками, захлебы-
ваясь в потоках холодной воды, которые проносились через
меня, грозя унести. Я видел эти клубившиеся потоки. Мол-
нии хлестали надо мной, они рождались и загорались тут,
близко, вокруг меня, и я видел, как по мокрым белым от
их света камням прыгают, легко отскакивая, голубые элек-
трические мячи. Если бы я мог тогда думать, мне казалось
бы, вероятно, что я умер и что не навра\и попы: есть ад,
и черти меня опускают в самую преисподнюю...
Не знаю, сколько времени продолжался этот ад. Когда
я очнулся, сквозь тучи сияло солнце, я казался себе вос-
кресшим.
Первое, что я увидел: надо мною, на мокром камне,
опустив руки, стоял полуголый молодой араб и с вели-
ким изумлением глядел на меня. По его плечам и груди
еще струилась вода, в курчавых волосах блестели круглые
прозрачные капли, а солнце, пробившее тучу, каким-то
260
необыкновенным багровым светом освещало его лицо,
курчавые волосы. Минуту я думал, что передо мною ви-
дение.
Глядя на меня, он улыбнулся и показал зубы, отразив-
шие тот же багровый призрачный свет. Я поднялся, чув-
ствуя, как заструилась с меня вода. Но куда подевалась
грозная туча? Остатки ее быстро таяли в небе, солнце за-
бирало силу, араб-пастух стоял надо мною и приветливо
улыбался (я только теперь увидел его стадо: мокрых овец,
спокойно пасшихся на горе, и удивился, как не заметил их
прежде).
— Аллалала...—что-то сказал он мне по-своему и при-
ложил тонкую руку к груди.
Глядя на меня с приветливым удивлением, он показал
рукою на свой шалаш, возвышавшийся под скалою в не-
скольких шагах от того места, где я пережил грозу, и по его
жесту понял я, что он меня приглашает в гости.
В шалаше было пусто и сухо. В углу лежали лохмотья
одежды, стоял высокий глиняный кувшин. Мы вползли
в шалаш и сели на землю. Он так же приветливо улыбался,
открывал свои белые зубы. Я близко видел татуировку на
его коричневой сухой коже, его худые и длинные руки
с костлявыми быстрыми пальцами, приплюснутый нос,
толстые губы. Сидел он на пятках, раскинув ост-
рые колени. Продолжая улыбаться, добыл он из-
под тряпья колоду карт и, показывая мне, сказал что-то
длинное.
«Я человек хороший, и ты человек хороший,— понял я.—
Я рад, что ты пришел ко мне в гости. Сиди и сушись.
А чтобы не было тебе скучно, давай играть в карты. Видал
ли ты когда-нибудь карты?»
Я ответил ему по-русски, что у нас точно такие же
карты и играют наши в дурака, в свои козыри, в короли.
Умеет ли он, например, в носики или в щелканцы?..
Он кивнул головой так, точно все понял.
Усевшись и расстелив на земле тряпку, он стал сдавать.
«Боже мой,— думал я, глядя на его быстрые руки, на
курчавую голову, на открывавшиеся зуби.— Как могло слу-
читься: я, родившийся под Калугой, выросший в русских
лесах, и этот курчавый проворный хлопец,— как могло
случиться, что вот мы сидим тут, в лиловых горах, над
синейшим морем, и, как лучшие друзья, мирно дуемся в
карты?..»
261
Под вечер вместе спускались мы к белевшему внизу го-
роду. Он шел, легко ступая босыми темными, плоскими
в ступнях ногами, и на курчавую его голову ложились лучи
солнца. Я вспомнил полуголых, нахальных порт-саидских
и яффских арабчат-подростков. Почему же так прост, так
первобытно-благороден, так человечески близок мне этот
легкий, коричневый до черноты хлопец?
— Аллалала!..— говорил он мне по-своему, блестя зу-
бами.
«Вот видишь,— понимал я,— хорошо, что ты не отка-
зался у меня погостить. Теперь мы большие друзья. Я не
знаю, кто ты и откуда, и никогда не слыхал о далекой твоей
родине, но разве это может нам помешать быть друзьями?»
Под городом от пальм лежали на земле вечерние розо-
ватые тени. Мулла, весь в белом, как в саване, с белой
башенки мечети вопил что-то древнее и тоскливое. В городе
было суетно и крикливо, изредка проходили завернутые
в черное женщины. У набережной колыхались на вздыхав-
шей воде белые шлюпки, было бело и чисто, широко откры-
вался синий залив.
Молодой араб проводил меня на самую пристань. Даже
в этом маленьком сирийском городке казался он необыч-
ным своею дикою первобытностью, убожеством своего на-
ряда, бронзовой своей наготою. Не зная, чем отблагодарить
его, я купил и подарил ему пачку сигарет. Он обрадовался
порывисто, по-детски и, задумавшись на малую секунду,
наклонив голову, сорвал со своей тонкой шеи висевший на
шнурке складной простой ножик с роговой ручкой. Это
все, что он имел и что мог подарить мне.
Когда я сидел в шлюпке, он стоял на пристани и сверху
махал мне рукою. С ним рядом стоял монах-миссионер
в черной рясе, в широкой шляпе с завернутыми в трубку
полями. Сложив на животе пухлые руки, склонив голову,
узкими глазками монах смотрел на сверкавшее море. И
каким отвратительным показался мне этот бритый толстый
монах!..
— Аллалала!..— крикнул мне с берега улыбавшийся
араб.
«Прощай. Счастливый путь!»—перевел я его слова.
Его подарок я рассмотрел, когда мы, колыхаясь на
зыби, плыли к пароходу, уже дававшему второй гудок: эго
был небольшой кузнечной работы ножик с роговым черен-
ком и железным колечком для шнурка.
262
II
Нож длинный, изогнутый, с черною ручкой. В его форме
что-то очень злое, древнее. Такие ножи, наверное, приобре-
тали обманутые любовники и наемные убийцы, он сам дол-
жен находить сердце врага. Им очень удобно разрезать
книги...
Яркие голубые дни. Синее море. Яркое и горячее солнце,
от которого больно глазам. Синие звездные ночи и ночные
вахты, когда на рассвете, как это бывает в детстве, неудер-
жимо клонит в сон. Восход и заход солнца, всякий день по-
особому прекрасный. Босфор, берега, туманы. Штормы и
бури. Города и встречи. Пестрое многолюдство Чарши и
ошеломительная Галата. Кубрик, матросы, матросские раз-
говоры— о далекой и милой России, о женщинах. О жен-
щинах больше всего...
Всякий раз, как приходим в Константинополь, я одева-
юсь и ухожу на берег. Я переплываю в легкой лодчонке
залив и иду знакомой дорогой. Когда-то, бродя по Чарши,
по запутанным, кривым — иногда переполненным шумной
толпою, иногда мертвопустынным — проулкам, устланным
горячим от солнца, истертым миллионами ног белым кам-
нем, попал я в спускавшуюся в мертвый, выгоревший город
длинную улицу, казавшуюся почти безлюдной. Я шел сере-
диною, жуя спелые финики, выплевывая косточки. На-
право и налево в открытых настежь лабазах, таких же, как
и у нас в России, копошились пыльные люди, лежали и ви-
сели порожние мешки, грудились ящики; люди с большими
носами, в пыльных фесках и фартуках длинными иглами
шили мешки... Но что это?.. Я стою посреди улицы и ста-
раюсь понять, что остановило меня, отчего так забилось
вдруг сердце... С фиником во рту, я оглядываюсь по сторо-
нам. Вот белая, облупленная, освещенная солнцем стена.
Вот зеленая, открытая широко дверь, на которой висит
вместо вывески новый грубый мешок. Вот в тени лабаза,
низко нагнувшись, сидит над работою женщина... Я смотрю
на нее и опять чувствую, как падает и бьется сердце. Но
боже мой, какие синие-синие глаза!.. С замершим сердцем
смотрю на нее: на ее рабочее, из мешочного холста, грубое
платье, на русые волосы, прикрытые чем-то пыльным,—
она сидит, низко склонясь над работой, в ее маленьких паль-
цах игла и пыльный мешок. И опять — на мгновенье —
поднимает она глаза... Чтобы опомниться, я иду дальше,
263
проглатываю финик и думаю: «Турчанка? Но разве бы-
вают так синеглазы турчанки?..» Медленно я дохожу до
угла красного неуклюжего здания, над которым старый
протянул узластые сучья-лапы, смотрю на паутину под
пыльным карнизом, на ласточкино гнездо, из которого вы-
летают белогрудые птички, и, поворотившись, иду назад.
За зеленою дверью вижу седенького старичка в малиновой
феске, с подрубленной седой бородой. Он стоит за ее спиной,
морщинистыми руками перебирает клубки шпагата.
«Отец?» — думаю, на него глядя. Я прохожу еще раз
и еще — и опять на мгновенье вижу ее глаза: она, она, ска-
зочная, прекрасная, заморская царевна!..
На другой день я долго ищу ту длинную безлюдную
улицу. Брожу бесчисленными переулками, десятки раз на-
тыкаюсь на тех же людей и на те же стены, много раз
кажется мне, что наконец нашел, но оказывается другое.
Наконец попадаю неожиданно с другой стороны, от крас-
ного здания с гнилым платаном и ласточкиным гнездом,—
узнаю знакомую зеленую дверь. Но как бьется мое сердце!..
Я подхожу взволнованный, не чуя ног, будто решается моя
судьба, дотрагиваюсь протянутой рукой до висящего на
двери мешка и спрашиваю ненатурально громко:
— Кач пара? 1
Она испуганно вздрагивает, оглядывается, что-то отве-
чает тихо.
— Кач пара? —повторяю я, срывая мешок, и, не считая,
отдаю деньги. С мешком в руках я бегу вверх, почти
счастливый...
То лето мы часто навещали Константинополь. И каж-
дый раз, когда утрясалась на пароходе сумятица, я соби-
рался на берег, бежал в Чарши, в знакомую длинную улицу.
Я издали присматривался к зеленой двери и, если замечал
феску и серебряную бороду, проходил мимо и терпеливо
стоял под платаном у красного здания, следя за вылетав-
шими ласточками, за пауком, лениво ожидавшим добычу.
Иногда я ловил муху и бросал ее в паутину. Я дожидался,
когда уходил седой турок. Теперь мы были знакомы: она
прямо смотрела на меня синими глазами, улыбалась, сама
свертывала и передавала мне покупку. К концу лета под кой-
кой у меня накопилось много новых мешков... На вахтах,
в море, глядя на звезды, вспоминал я слышанный когда-то
1 Сколько стоит?
264
рассказ, как один русский моряк полюбил турецкую жен-
щину, лицо которой ему пришлось увидеть случайно, полю-
бил так, что на ней сошлись все пути его. Чтобы жениться,
русскому моряку довелось пройти многие сказочные испы-
тания, принять мусульманство. «Но разве так страшно,—
думал я,— мусульманство?..»
Всякий раз навещал я белую улицу, и все теснее стано-
вился наш немой роман, о котором, кажется, не ведал ни-
кто. Впрочем, однажды, когда мы молчаливо простились
и я, с покупкой в руках, шел знакомой дорогой,— на моем
пути, среди улицы, стал высокий и черный, как смола,
молодой араб. Он держал на обтершемся ремне лоток с
ножами и смотрел на меня весело такими понимающи-
ми насмешливыми глазами, что я почувствовал, как
краснею.
Однажды — это было в конце лета, и над корзинами
с виноградом уже вились желтобрюхие осы — я подходил
к зеленой двери. По-видимому, все оставалось по-прежнему,
так же белела освещенная солнцем знакомая стена, так же
зеленела открытая широко дверь и над ней висел мешок,
а за дверью клонилась над работой маленькая, покрытая
пыльной повязкой голова. Я подошел быстро и спросил,
как спрашивал всегда:
— Кач пара?
Высокий носастый черноглазый турок предупредительно
поднялся мне навстречу. Я никогда не видал его прежде.
И по какому-то неуследимому признаку, потому, что не
подняла на этот раз своих синих глаз моя заморская ца-
ревна, со всею убежденностью понял я, что этот носастый
черноглазый турок — мой враг и соперник.
Минуту я стоял ошеломленный, мне показалось, что
стряслось большое несчастье, что у меня отняли такое, что
мне дороже всего. Потом я побежал так, как бегают сами
от себя очень несчастные и очень сердитые люди... На пу-
ти моем, нос к носу, опять стал черный араб. Он смеялся
глазами, скалил зубы и настойчиво говорил мне по
русски:
— Купи, рус, купи...
Не знаю почему, я остановился и, точно завороженный,
внимательно стал копаться в его товаре. Из маленьких и
больших ножей я выбрал этот нож с длинным, злым лез-
вием, которым так удобно доставать сердце врага и неудоб-
но разрезать хлеб...
265
Теперь этот нож у меня на столе. Я привык к нему, как
к самой необходимой вещи: я разрезаю им книги и бумагу.
Но иногда он напоминает мне прошлое: Босфор, Чарши и
этой смешной роман с синеокой турчанкой (я и теперь удив-
ляюсь, как сини были ее глаза,— уж не из степей ли Рос-
сии в незапамятные времена вывезена была полевая их
синева?). Где она, где длинноносый и черноглазый мой со-
перник? Да и было ли? Было ли все это: солнце, море,
люди — и голубые далекие дни?
III
Маленький, перочинный, фабричного производст-
ва, со штопором и сломанным лезвием. О нем очень
кратко...
Тот год ходили мы в Александрию. Однажды, когда
стояли у греческого Афона, у древнего ослепительного
Атоса,— я переоделся и пошел на спардек сказать старшему
помощнику капитана о намерении своем здесь остаться.
Он, грузный, краснолицый, по обыкновению пахнувший
коньяком, не удивившийся бы и светопреставлению, ответил
спокойно:
— Есть, оставайся, отмаливай грехи...
На берег я съехал с немногими паломниками и кудла-
тыми монахами в подрясниках и высоких шапках.
Шесть недель скитался я по Халкидонскому полуост-
рову, по Старому Афону — по монашьему царству, где во-
лосатые здоровые мужики, томимые греховными мыслями,
наяву видят бесов.
Одним из многих спутников моих по скитаниям был
московский иеродьякон, путешествовавший по «святым мес-
там». Это был огромный, в два обхвата, очень сырой чело-
век, страдавший одышкой. Путешествовал он на монастыр-
ском муле (было удивительно видеть, как его грузное тело
держат и несут тонкие муловы ноги), на привалах спал,
тяжело задыхаясь, и мне все время казалось — вот-вот
дьякон крякнет и отправится на тот свет... Но он жил,
ездил, ходил и даже не прочь был приложиться к бутылке
с ракичкой, которая всегда находилась при нем на случай
холодной росы и простуды.
Однажды — это было после длительного путешествия
по греческим, болгарским и русским монастырям, скитам,
келиям и каливам — плыли мы на моторной лодке из Фи-
266
ваиды в Старый Русик1. Лодка была монастырская, ста-
рая, с пыхтевшим мотором, над которым возились два
послушника-моториста. Плыли мы после хорошего обеда,
которым угостили нас монахи (за обедом был омар длиною
в полтора аршина и жареные осьминоги), и дьякон дремал,
тяжело всхрапывая, а я поглядывал на вздыхавшее тихое
море, на гористый, покрытый лесами берег, на работавших
над мотором монахов, на их рыжую и черную бороды. Мы
были на милю от берега и на полпути к монастырю, когда
стряслось с нами несчастье. Было все очень неожиданно и
необыкновенно и было похоже на чудо, коему и положено
совершаться на Святой горе. Глядя на монахов, я вдруг
увидел, что ужасом исказились их спокойные до того лица,
как вдруг, в пламени незаметно вспыхнувшего бензина, с их
лиц чудесно исчезли — точно их сдуло — густые длинные
бороды, как незамедлительно оба бросились в море, покинув
лодку. Только через минуту разглядел я, что над мотором
трепещут едва приметные на солнечном свете прозрачные
языки пламени: разгорался бензин. Я разбудил дьякона и
заставил его броситься в воду (потом я узнал, что этот че-
ловек никогда в жизни не плавал и даже не купался). Я
плохой пловец и с большим трудом добрался до берега.
К великому удивлению моему, когда я поднялся, на белой
мраморной гальке, брюхом кверху, уже лежал прежде меня
1 Описанный в этом рассказе полуостров Старый Афон находится
в Греции, недалеко от Салоник и древнего Олимпа. Гора Старый
Афон— по-гречески Атос — с давних пор населялась монахами, по-
строившими на месте развалин античных греческих городов свои ка-
менные мрачные монастыри. На Святую гору женщин совсем не до-
пускали, и, во избежание искушения, монахи не позволяли появляться
даже безбородым юношам, видом своим напоминавшим а женской
красоте. Предприимчивые пройдохи-моиахи жили и кормились пода-
яниями, по сбору которых по всей России рыскали монастырские
агенты-сборщики, хорошо знавшие адреса богомольных людей. Не
было угла в царской глухой России, куда не проникали бы афонские
сборщики-проныры, не рассылались печатные листовки, начинавшиеся
обычно словами: «Келия моя пришла в разрушение...» В казну афон-
ских монастырей стекались миллионы рублей; в больших городах афон-
ские монахи строили гостиницы-подворья, вербовали богомольцев.
Монахи, жившие на самом Афоне, делились на монахов монастырских,
«общежительных», сиромахов (бездомных) и калинитов (отшельни-
ков), проживавших в отдельных маленьких хижинах — «каливах». Ав-
тору этого рассказа, служившему матросом на пароходе, довелось пу-
тешествовать по Афону летом 1914 года, в канун первой мировой
войны.
267
добравшийся до берега дьякон. Непомерная толщина по-
могла ему держаться на воде. Если бы не поднимавшееся
и судорожно опускавшееся мокрое брюхо, можно было по-
думать, что дьякон был мертв. Он лежал навзничь, с за-
катившимися глазами, и с него струйками сбегала морская
вода. Я попробовал его разбудить, привести в чувство,
но сделать ничего не мог. Так мы лежали на берегу, пока
на море горела покинутая лодка. Пришел в себя дьякон не
скоро. Сперва он открыл и закрыл один глаз. Потом вздох-
нул глубже, брюхо его колыхнулось. Потом отхаркался.
Потом повернулся.
Через полчаса мы сидели на сухой гальке, наблюдая за
лодкой, и он, добыв из кармана бутылку и большой огурец,
припасенный на монашеском огороде, говорил, задыхаясь:
— Во имя отца и сына! Чудо, воистину чудесное избав-
ление!.. Век не плавал и воды страшился, яко адского пла-
мени... Преславен покров твой, заступница светлая... От-
крой-ка — я огурчик очищу...
Он достал маленький ножик с перламутровой ручкой
и, окончательно задохнувшись, передал мне, не в силах ни-
чего делать.
— Яко Христос по водам пешешествовал,— продолжал
он, отдуваясь.— Сие воистину в книгу великих чудес за-
пишу... Молебен заступнице святогорской...
Слушая его, я очистил огурец, и мы выпили.
После мы не встречались: я ушел пеший, а он остался
ждать лодку. В пути я нащупал ножичек, который по рас-
сеянности положил в карман, и он у меня остался. Бог ве-
дает, как сохранился в моих немногих вещах до нынешних
дней этот маленький ножик. Теперь он у меня на столе,
и, на него глядя, вспоминаю я иной раз о далеких днях —
об Афоне, о многих удивительных встречах и вещах и
о чудесном «хождении» дьякона над пучиной морской.
Чарши
Нет, никогда-то, никогда не быть мне дельным хозяи-
ном, никого я не собираюсь учить, и ночевка у охотничьего
костра в весеннюю глухариную ночь мне милее домашней
теплой постели. Я счастлив тем, что простые люди, меня
любят и я люблю людей, что не был я никогда на земле
одинок.
Вот почему на этот раз хочется мне рассказать о самом
простом: об одном жарком лете, о пароходе, о голубых
днях и о большом базаре, где я бродил, молодой и счаст-
ливый.
Это было в то лето, когда мы ходили из Зунгулдака
с каменным углем, из Евпатории—с ячменем. Раз в две
недели мы заходили в Стамбул, раз в месяц — в Смирну.
В Стамбул мы приходили утром, когда разводились мосты
Золотого Рога и город тонул в сизом тумане.
Было славно стоять у штурвала на вахте... Солнце, еще
не видное на воде, уж золотит на берегу верхушки самых
высоких кипарисов. Вода на Босфоре темна и густа. Клочья
разорванного тумана, едва касаясь ее, бегут нам навстречу.
Тихо подувает в лицо утренний свежий бриз. Тихо текут
еще не пробудившиеся туманные берега. Чуждо в утреннем
зеленоватом свете горят непотушенные огни бакенов. И пах-
нет от берегов так, как пахнет на одном Босфоре: внутрен-
ностью древнего храма, свежестью цветущих садов.
По мостику ходит взад-вперед капитан; он по-домаш-
нему: в старом расстегнутом кителе, в ночных мягких туф-
лях. Иногда он останавливается, прислоняясь к широкому
поручню, и, не оборачиваясь, говорит:
— Лево помалу!
— Есть лево помалу! —отвечаю я и кладу влево.
— Одерживай! — говорит капитан.
— Есть одерживай!—отвечаю я, напряженно глядя
вперед.
И бегут, бегут по бушприту белые домики, купающие
в темной воде ступени своих порогов. Мне весело, молодо —
269
потому что кругом утро и так хорошо чувствовать поклад-
ную покорность моей руке большого парохода: ибо моря-
ком может стать всякий, но не всякий моряк — хороший
рулевой.
— Так держать! — заключительно, отходя, говорит
капитан.
— Есть так держать! — весело отзываюсь я, примечая
на синем берегу высокий, как свеча, кипарис, и веду на него
прямо.
Проходим и пересекаем Босфор, его бегучие темные
воды, над которыми, подчеркивая пучинную глубину, все
еще скользят клочья сизого ночного тумана. Мне знаком
каждый поворот, каждый извив его широкого, отливающего
стальной синевой русла, и, как всегда, ощущение радости,
свободы и здоровья охватывает меня широко и полно. Про-
ходим усыпанные постройками, заросшие кипарисами и
темными платанами берега—слева, над самой водою, блед-
но белеет древняя башня Лаванда, и мы поворачиваем
в Золотой Рог. Над скутарийским палевым берегом раска-
ленным краем поднимается солнце — восходя, оно перели-
вается, играет золотыми лучами. Чайка, взмывшая над
кормой, становится вдруг вся золотою.
Медленно проходим разведенные, потемневшие от ноч-
ного тумана мосты. Большие темные пароходы кажутся
мертвыми. Проходим порт Валиде, сизую набережную Га-
латы. Там, где вправо заворачивает Золотой Рог, в редком
тумане, в сереющей массе кораблей я узнаю легкий, с отки-
нутыми назад тонкими мачтами, профиль «Ольги».
Город едва просыпается. Он весь еще в голубоватой
дымке, тающей под лучами. Звонко, по-утреннему, и так
неожиданно, что вздрогнешь, звучит команда:
— Отдать якорь!..
На минуту, точно для того чтобы потом подчеркнуть
безмолвную торжественность утра, оглушает грохот и лязг
падающего в неподвижную воду якорного каната. В послед-
ний раз хрустально тренькает звонок машинного телеграфа.
Приятно, сменившись, пробежать по скользкой, еще не
обсохшей от ночи палубе в пахнущий жильем и едою куб-
рик, где стоит на столе чайник, а маленький бойкий матрос
Жук, цедя кипяток, уж подсмеивается над угрюмым Котом,
неловко через голову натягивающим на толстое тело за-
брызганную краской рубаху:
— Ух, котюга... Толста стала, много сметаны ешь..
270
Утро проходит неприметно, и когда завтрак окончен, над
заливом и городом высокое стоит солнце, без числа сколь-
зят по зыблющейся воде легкие остроносые лодки, доно-
сятся с берега крики разносчиков, продающих рыбу и зе-
лень, по-бабьему тонкий слышится свисток паровоза.
Палубу наполняют шумливые, обожженные солнцем
грузчики. Они привычно снимают с трюмов громыхающие
шины, волокут и складывают на палубе доски, и уж крепко
стоит над пароходом тот свойственный каждому порту за-
пах, по которому опытный моряк с завязанными глазами
отличит Одессу от Константинополя, Владивосток от
Джедды, Ливерпуль от Марселя...
Солнце светит полно и ярко, и по борту парохода, по
смоленым краям барок зыблются и бегают быстрые блики.
Город живет полной жизнью, и его шум доносится, как
шум морского прибоя.
Славно спуститься по веревочному трапу в узкую лег-
кую лодчонку черного лодочника-сандалджи, уютно сидя-
щего на низкой скамейке. Славно ступить на берег, выби-
тый миллионами ног, и погрузиться в кипучую, пеструю,
милую сердцу людскую сумятицу.
На базаре светло и шумно. Красные, как кровь, поми-
доры, стручковый перец, лиловые баклажаны, розовая мор-
ковь, густая пахучая зелень петрушки, полосатые зеленые
арбузы, бледные капустные кочаны, укроп, сельдерей, лук —
все это высокими грудами разложено на земле, окроплено
водой из фонтанов, пахнет свежестью и весною. Толстые
черноглазые греки с по локоть засученными рукавами, со
щеками, лоснящимися от солнца и сытости, стоя за горами
овощей, перебрасываются быстрыми словами. А дальше,
под парусиновыми козырьками,— мясные ряды: темно-си-
ние, с радужным блеском, с узелками белого жира бараньи
туши, мертвые бычьи головы с высунутыми языками, крас-
ное воловье мясо и нежно-розовая молодая говядина. Ниже
к морю — длинный узкий рыбный ряд, в самом конце кото-
рого виден клочок воды, отражающий небо и черные носы
рыбачьих лодок. Тут всего сильнее пахнет морем: на мок-
рых, засыпанных рыбьей чешуей прилавках навалена толсто-
спинная кефаль, серебряная, со стальной синевою скумбрия,
шишковатая камбала и огромная морская рыба с костяным
носом, похожим на меч. Ближе к морю, где у берега жмутся
просмоленные лодки, осыпанные подсохшею рыбьею чешуей,
греки-рыбаки, сидя на низких камышовых табуретках
271
под навесом миниатюрных кофеен, пьют кофе, играют
в кости. Можно присоединиться к ним, спросить «мастики»1
и кофе, который тут же неторопливо сварит на угольях
хозяин-грек, позавтракать свежей рыбой, испеченной на
угольях, слушать и глядеть...
Весело бродить по базару вместе с пароходным артель-
щиком Баламутом, веселым и говорливым, жевать теплые
от солнца абрикосы, кидать в пыль скользкие косточки,
слушать, как смешно и весело торгуется на всех языках Ба-
ламут, класть в мешок кочаны, зеленые огурцы и румяные
помидоры — и потом, с мешком на плечах, пробираться
к лодке на пристань, где сквозь зелено-синюю воду видно,
как по бархатистому дну скользят солнечные зайчики-блики.
А еще славнее, расставшись с товарищами, остаться
в городе одному, стать на углу круто загибающейся в гору,
залитой солнцем узенькой улицы, пошире вздохнуть, улыб-
нуться себе самому, почувствовать, как сладко и здорово
ноют повыше локтей от недавней работы руки,— и пойти
наугад, не спрашивая, куда заведут дорога и случай. Так
бродить весь день из улицы в улицу, счастливо чувствуя
себя заблудившимся...
Так идти мимо небольших каменных домиков, на поро-
гах которых, вытянувшись в рост, греются на солнце лени-
вые коты. Улица выстлана камнем, горячим настолько, что
нога чувствует жар сквозь подошву. Там, где улица упира-
ется в стену, выложенную камнем, бьет из стены фонтан,
проложена узкая, вытертая подошвами ног каменная лест-
ница. Надо подняться, и тотчас поверх черепитчатых, рас-
сыпанных беспорядочно крыш откроются блестящее, изогну-
тое ятаганом лезвие Золотого Рога, серые скаты Галаты и
Пера, древние кладбища, заросшие синими кипарисами, а
на этом берегу — ближе — черная крыша Валиде и Чар-
ши — Великий Базар, своими бесчисленными темно-охря-
ными куполками похожий на огромное осиное гнездо. На-
смотревшись, идти дальше, под прохладную зеленоватую
тень деревьев и деревянных турецких домов с зарешечен-
ными окнами, таких тихих, что весь город вдруг начинает
казаться вымершим или спящим. Идти дальше и выше,
мимо большого вишневого здания, где стоит на часах черно-
лицый солдат и верхом на белой арабской лошади гарцует
смуглый турецкий офицер. В небе купается, вспыхивая на
1 Анисовая водка.
272
солнце, стайка бело-коричневых голубей, а на земле пере-
ливаются, перебегают серо-зеленые тени листвы и золото
зайчиков...
Дальше — мертвый каменный город. Он спускается вниз,
к иссиня-светлому морю, перевитому белыми струйками
течений. Разрушенные землетрясениями, обглоданные тыся-
челетием стены отжившего города белы и открыты, залиты
солнцем.
Там, где мертвая улица выходит на твердую белую,
обдутую ветром проезжую дорогу, прямо на горячей земле
сидит человек.
Он босой. Его сухие, сизые, обросшие волосом ноги по-
крыты зажившими шрамами. Острые поднятые колени он
держит широко врозь, подобрав под себя пятки. Большие
узловатые руки свисают между ними. Он долго и вни-
мательно глядит на меня, и его запекшиеся губы чуть шеве-
лятся. Кто он: нищий, крестьянин, приходивший по делам
в большой город, погонщик мулов или бездомный бродяга?
Какое мне до этого дело! Я чувствую лишь одно, что этот
обглоданный солнцем и нуждою человек, черный как деготь,
говорящий на непонятном мне языке,— мой родной брат.
— Селям! — говорю я, подходя ближе.
— Селям! — отвечает он, прикладывая большую чер-
ную руку к блестящему лбу, и прибавляет по-русски: —
Здравствуй.
— Здравствуй,— говорю и сажусь рядом на прогре-
тые солнцем камни, выпавшие из стен мертвого города,
обхватываю руками колени — но нет, не научиться мне
сидеть с таким живописным удобством на собственных
пятках...
Мы сидим молча, припоминая слова, и смотрим под
солнце. Серо-зеленая, точно шитая бисером, ящерица, выбе-
жав из-под камня, вдруг замирает у его ног, таких же чер-
ных и сизых, как сама земля. Мне видно, как часто-часто
дышит ее светло-синеватое скользкое горло.
Мне хорошо, как бывало хорошо только в дальнем
детстве, когда заберешься тишком в высокую, зыбко ходя-
щую рожь. Высоко в небе пел и купался жаворонок, и по
высоким коленчатым нежно-зеленым былинкам цепко пол-
зали божьи коровки. От земли пахло сыростью и чем-то
волнующим, близким и теплым, хотелось прижаться к род-
ной теплой земле.
273
— Война—нет карошо!—говорит турок, покачивая
черной высокой головой.— Рус—кардаш, турок — кардаш.
Инглиш — нет карошо.
Сидим долго. Солнце, стоящее над нами, прозрачно
печет. Тени коротки и лиловы. В глазах от яркого света
рябит, и если зажмуриться — видится, как в малиновом
поле серебряные быстро катятся шарики.
И как бывает со мной всегда, когда я нахожу в простом
человеке то, что мне всего дороже,— большое, легкое напол-
няет меня чувство, и, не желая себя сдерживать, я беру его
большую, теплую от солнца руку, пожимаю крепко.
Когда ухожу в город, он долго провожает меня гла-
зами, оставаясь по-прежнему неподвижным, точно темный
и древний камень среди камней. Оставшись один, проходя
дорогой, по которой вдруг, поднимая сор и пыль, волчком
проносится быстрый вихрь, я мысленно говорю себе самые
простые слова:
«Хорошо жить. Хорошо быть на земле своим и счаст-
ливым...»
И опять я иду в город, так чем-то похожий на огромное
древнее кладбище. С ребячьим любопытством заглядываю
в узкие зарешеченные окна усыпальниц, где громко воркуют
голуби, а в зеленоватой прохладной пахучей полутьме глаз
улавливает очертания каменной гробницы, мраморный
столб с чалмою. Солнце, проникнув в гущу листвы, дымя-
щимися стрелами пронизывает полутьму.
Оторвавшись, иду дальше длинной широкой улицей, по
которой, звеня и громыхая, крутя пыль, пробегает трам-
вайчик. Захожу в маленькую .кофейню. Молодой красивый
турок, в феске и белом халате, в туфлях, надетых поверх
зеленых чулок, приветливо улыбается. Необыкновенно вкус-
ным кажется кофе, поданный в крошечной чашечке.
Чувствуя сладкую усталость, опять выхожу на волю
под горячее солнце.
На просторном дворе белой, залитой солнцем мечети
пустынно. Устилающий землю камень сер и горяч. Камен-
ные водоемы фонтанов горячи и сухи.
Уставшие глаза отдыхают в прохладной полутьме ме-
чети, выложенной синей холодной майоликой. Улетающие
вверх колонны кажутся легкими. Свет проходит сверху,
озаряя середину мечети, в тени оставляя высокие сте-
ны. Белый голубь с громким хлопаньем проносится над го-
ловою...
274
Вхожу в высокую приоткрытую дверь, неся в руках
обувь и осторожно ступая босыми ногами на скользкие чис-
тые циновки, и тотчас глубокая прохладная тишина отре-
зает меня от мира.
В мечети пустынно. Упади капля — ее стук тотчас под-
хватит, отразит насторожившаяся тишина. Тихо прохожу,
держась синей тени. Под большой колонною, лицом к
стене, неподвижно спит человек. Колени его подобраны
к животу, в них зажата рука. Другая рука — под головой.
Трогательно, по-детски лежат его плоские, с сухими высту-
пающими мослаками, ступни. Темное тело просвечивает в
дырах изношенной куртки. Мне виден его затылок, часть
тонкой шеи.
— Свой! — улыбаюсь я, проходя.
И, отойдя, так же как он, я опускаюсь на пахнущую
завядшими цветами циновку, кладу в головах пыльные
ботинки. Как приятно, чувствуя холодок пола, протянуть
ноги, заснуть, все время слушая, как высоко наверху зве-
нят крылья голубей.
Будит меня журчание, подобное журчанию отдаленного
ручья. Поднимаюсь, чувствуя в теле легкий озноб. При-
выкшие к полутьме глаза теперь отчетливо видят глубокую
голубоватую внутренность древней мечети. Поднимаюсь и
обхожу ее еще раз: у одной из колонн, в столбе золотого
дыма неподвижно лежит дервиш-монах. Большая, тяжелая
книга лежит на коленях.
Улица ослепляет светом, оглушает криком осла, несу-
щего высокие корзины, с верхом полные арбузами. Тень,
скользящая передо мною, указывает мне путь.
Иду не торопясь, задерживая каждый шаг. Спускаюсь
тихими улицами, кладбищенски прикрытыми неподвижной
зеленью платанов и шелковиц. Сбегаю по обсохшему руслу
ручья вниз, в запутаннейший лабиринт тесных улиц, состав-
ляющих предместье Чарши — Великого Базара.
Я узнаю его по запаху аниса и ладана, по бесчисленным
тесным лавчонкам, набитым ремесленным людом. Точиль-
щики по кости и янтарю, кузнецы, катальщики меди, баш-
мачники, гладильщики фесок, столяры, ножовщики, тре-
пальщики пуха, взлетающего под тетивой лука белейшей
пеной... Тесные закутки, гроздья разноцветных туфель,
кожа, пахучая стружка, чад горнов, ослиный помет на
вытертых камнях улиц. Позади большой сиво-черной
мечети, под большим серым платаном, сидят писцы бумаг
275
и прошений. Долго стою над одним. У него длинная борода,
седые брови, большие очки на горбатом носу. Он обмаки-
вает перо в пузырек, висящий у него на груди, и быстро
пишет, справа налево, и знаки бегут по бумаге, как черные
муравьи. Ремесленный городок сменяют тихие, безлюдные
ряды складов и каменных амбаров. Там, где кончаются
склады, на небольшой площади над каменным водоемом
бьет фонтан, в глухой стене темнеют ворота.
Это один из многих входов Чарши.
Как в подземелье, вхожу под его нависшие своды, и тот-
час меня принимает прохладная пахучая полутьма. Сколько
ни бывай здесь — запомнить невозможно всех бесчислен-
ных коридоров, арок и узких проходов, скудно освещенных
сквозь верхние окна. И опять я долго брожу по его тесным
пахучим переходам. Старые турки с серебряной щетиной
на впалых щеках неподвижно сидят в своих похожих на
опрокинутые сундуки лавочках и не спеша посасывают из
шарообразных мундштуков холодный дым наргиле. Но
пустынно, одиноко звучат шаги под сводами коридоров,
где, как на колокольне, подувает пахнущий нежилым сквоз-
няк. Когда-то я любил бывать в большой и широкой зале,
подпертой колоннами, освещенной тускло. На каменном
полу, на прилавках, на широких полках грудами лежало
новое и старинное оружие. Можно было целый день копа-
ться в пистолетах, обделанных в золото и перламутр,
дамасских кинжалах и саблях, изогнутых лунообразно, в
тяжелых принадлежностях древних доспехов... Хозяин-
турок в свежевыглаженной феске неподвижно сидел за кон-
торкой. Его пальцы перебирали костяшки перламутровых
четок. И так величествен был его жест, которым он отве-
чал иностранцу, задумавшему торговаться. Теперь здесь
запустение, пыль: гулко отдаются шаги, толстый паук спу-
скается с купола, мутно поблескивает запылившаяся сталь
забытых на стене доспехов... И только сквозной небольшой
ряд, торгующий ароматами, по-прежнему полон и голово-
кружительно пахуч. Тут можно достать все, начиная с ось-
мушки сухой корицы и кончая смирнским ладаном и ли-
ванским розовым маслом... Сердце начинает вдруг крепко
биться. Здесь от приземистых серых ворот идет вниз узкая
улица, на которой мне давно памятен каждый камень. То-
ропясь и волнуясь, прохожу этой улицей, где у открытых
пыльных лавок сидят продавцы мешков, седел и вьючных
корзинок.
276
Быстро прохожу узкой улицей, одна сторона которой
в розоватой тени, другая ярко освещена солнцем. Там, где
улица поворачивает вниз, за открытой, выкрашенной в зе-
леную краску дверью мешочной лавки мне видна склонен-
ная женская голова. Старый турок, с седою бородою, с
длинной шеей, пересчитывает круглые мотки шпагата. Она
сидит за работой, низко склонившись; на ее коленях кусок
грубого мешочного холста. Прохожу быстро, едва успев
заметить белые руки и прядь светлых волос, выбившуюся
над виском. Привычно прохожу до угла красного здания
с гнездами ласточек, прилепившимися у карниза. Слепой
старый турок, держа в беззубом рту кривой нож, быстро
плетет неподалеку от меня из зеленого камыша корзину.
И каждая черточка его темного немого лица, движения губ
и сухих жилистых рук навсегда остаются в моей памяти.
Я стою долго и опять иду вверх, туда, где темнеет откры-
тая дверь.
Старого турка нет. Пользуясь случаем, я подхожу близ-
ко и останавливаюсь.
— Кач пара? — говорю быстро, дотрагиваясь до меш-
ка, висящего над открытой половинкой дверей.
На малую минуту вижу синие большие глаза, белое,
вспыхнувшее румянцем прекрасное лицо, слышу голос.
— Кач пара? — повторяю, чувствуя, как густо и сильно
бросается в лицо кровь.
И — счастливый, улыбаясь чему-то, с мешком в руках —
через минуту убегаю вверх по горячим от солнца камням.
В тот день обедаю в крошечной харчевне, где на высо-
ком вертеле, вращаясь, жарится шашлык. Пью густое, терп-
кое вино. Когда выхожу, золотыми свечами горят минареты
ближайшей мечети, и над Золотым Рогом небо — в огне.
Сны
Что это? Свистят в небе крылья, или это лопнула над
моей головой дубовая почка? И откуда этот крепкий вет-
ровой над землею дух? Смеется, играет на позеленевшем
небе весеннее солнце. Бегут, звенят по береговым глинистым
скатам ручьи... Я сижу на берегу под большим деревом,
смотрю на реку, кругами уплывающую в синее. На дубу
надо мною поет дрозд. Большая серая птица падает и под-
нимается над рекою. Высоко над землею, свистя крыльями,
пролетают дикие утки, а за рекою в деревне ревет на дво-
рах бык. И вдруг с такою силою охватывает меня неудер-
жимое желание странствовать, что я крепко сжимаю руки,
щурюсь и смеюсь, глядя, как подо мною уплывает река...
— Куда?
Нужно ли знать? Спрашивают разве друг у дружки
птицы? Конечно, к морю, куда бегут все реки, текут все
ручьи.
К морю!
И я вижу себя у вагонного окна. Что-то очень веселое
выбивают колеса. Я неотрывно смотрю на черные, точно
смазанные маслом, поднятые плугами поля. Легкой паутин-
кой взлетает и опускается над полями стая грачей. Ласко-
вая старушка — моя вагонная спутница — заглядывает в
окно через мое плечо, крестится на дальнюю белую цер-
ковь.
Как славно выбежать из вагона на остановке, полной
грудью вдохнуть легкий тополевый воздух, перемахнуть
через круглую лужицу, в которой, как в оброненном зер-
кале, отражается пухлый край белого облака, сорвать под
насыпью первый желтый цветок и вскочить в вагон на
ходу! Опять сидеть у окна и ожидать неотрывно, когда за
полями широкое заблестит море, у большой станции оста-
новится поезд и ласково скажет старушка:
— Помоги-ка мне, милый...
Белый просторный город, синее море, и над городом и
морем по голубому глубокому небу тихо плывет горячее
солнце. Я с утра в порту, где один к одному стоят паро-
278
ходы, пропахшие краской, дымом, морскими ветрами. Гро-
хот лебедок, свист и шипение пара, скрип деревянной эста-
кады, по которой медленно движется поезд, стук отбиваю-
щих ржавчину молотков, трепетание флагов, вавилонское
смешение наречий и языков — и над всем этим соленое и
кроткое дыхание морского ветра. В конце эстакады, у мола,
уходящего далеко в море, разгружается большой желто-
трубый, только что прибывший из дальнего плавания гру-
зовой пароход. Костлявые длинноносые персы, с выкра-
шенными в огненный цвет ладонями и ногтями рук, ходко
бегают взад-вперед по перекинутым с берега сходням, а на
каменном берегу растет высокая гора ящиков и мешков, под
ногами хрустит шелуха рассыпанных китайских орешков.
Я стою долго, смотрю на пароход, недавно переплывший
океан, на лысого кочегара в синей куртке с засученными
рукавами, стоящего над трапом с трубкою во рту и спокойно
поплевывающего в воду.
Оглядываюсь, вижу невысокого человека в морской,
с белым кантом, фуражке, в черных штанах клешем. Он
дружески подмигивает мне припухшим глазом, говорит
с хрипотцой:
— Смотришь, дружок?
Мы знакомимся, бродим по порту, а через час я уже
знаю всю его биографию — бывшего ученика мореходки,
ныне сидящего на злом декохте и обивающего пароход-
ные сходни. Он простодушно привирает, хвастает, но мне
не много до того дела... Вечером мы сидим в «Гроте», где
под бутафорскими скалами плавает сизый дым; раздувая
короткие юбки, шустро бегают кельнерши, а над столика-
ми, залитыми пивом, гудят хмельные голоса. Мы пьем пиво,
слушаем знаменитого в те времена, прославленного Куп-
риным скрипача Сашку, перебравшегося из некогда слав-
ного «Гамбринуса» в модный кабачок «Грот». Потом, по-
шатываясь, новый приятель ведет меня куда-то на спуск,
на антресоли, к своей хозяйке с золотым зубом, сдающей
углы морским и сухопутным людям; на долгое время устра-
иваюсь в большой, полутемной, пропахшей деревянным
маслом и сыростью комнате, похожей на чердак.
Помню низенькие, в лазоревых цветочках, ситцевые
ширмы, прикрывающие огромную, как гора, со множеством
больших и малых подушек, постель самой хозяйки — дамы
плечистой, твердой в характере, ее золотушного, похожего
на общипанного петуха мужа, с утра до вечера расклады-
279
вавшего на маленьком, покрытом вязаной скатертью сто^
лике пасьянсы, розовую лампаду перед иконой над кро-
ватью и шесть узких кроватей у стен. Нас, жильцов, в ком-
нате пятеро: три безработных моряка и двое береговых.
В моей памяти четко стоит высокий худой человек с сеткою
красных и лиловых жилок на лице, с обвислыми, как у
птицы, дряблыми щечками. Каждое утро он аккуратно
брился перед зеркалом, приглаживал гребешком редкие,
пересыпанные перхотью волосы, вынимал из-под тоненько-
го тюфяка брюки, сохранявшие модную складку, хрипло
откашливаясь, долго возился с запонками и отложным гут-
таперчевым воротничком, крылышком обмахивал высокий
лоснившийся цилиндр и уходил точно в десять. Куда он
уходил, чем занимался, откуда доставал те полтора целко-
вых, что еженедельно с каждого из нас брала хозяйка за
угол и кровать,— мы не знали, не спрашивали, да и не по-
лагалось расспрашивать о таком. Только раз видел я его
в городе сидящим за мраморным столиком большого кафе,
где он, оттопырив мизинец с длинным отточенным ногтем,
держа на отлет голову, читал газету. Из пяти жильцов
была одна женщина. Ее чистенькая, с белоснежными по-
душками, пахнувшая духами девичья кровать стояла у зад-
ней стены, на лучшем месте. Владелица нарядной кровати
была молодая белозубая веселая девушка, взатяжку курив-
шая длинные папиросы, умевшая очень смешно морщить
свой маленький носик, не раз выручавшая нас от лихой
тоски своим беззаботным, открытым характером. Помню,
с каким неуклюжим смирением ходили мы на цыпочках,
когда по утрам, свернувшись под одеялом в калачик, она
спала на своей кровати. И так же, как худой господин в ци-
линдре, она уходила почти каждое утро и возвращалась
поздно, когда мы засыпали на своих жестких койках, то-
ропко раздеваясь под одеялом. И, притаившись, мы долго
прислушивались к шелесту, вздохам и ее дыханию. Случа-
лось, она угощала нас папиросами, наливкой и колбасой.
Мы слушали, как она рассыписто и молодо смеется, смот-
рели на сборившиеся на ее носу морщинки, смеялись сами
и, кажется, были немножко в нее влюблены. И так же,
как о господине в цилиндре, никто из нас не знал толком,
чем живет, кто, откуда веселая наша товарка...
Как памятен мне день поступления на «Ольгу»! Вот я
медленно поднимаюсь по скрипучему высокому трапу, сту-
паю на чистую палубу. Тяжелый краснолицый человек
280
сидит за дверью открытой каюты. Мне виден его затылок,
въевшийся в красную шею воротник белого кителя, редкие,
коротко обстриженные волосы и толстые, прижатые к го-
лове уши. Он взглядывает на меня мельком, не меняя позы,
продолжает набивать над столом папиросы. Я смотрю на
его локти, на большие руки, берущие из коробки папирос-
ные гильзы, на внутренность каюты: фотографии над по-
крытой коричневым одеялом койкой, японский веер, стек-
лянный аквариум с зелеными водорослями и маленькими
рыбками.
— Паспорт есть? — коротко спрашивает он, укладывая
в портсигар папиросы. И, тяжело повернувшись на складной
табуретке, дыша коньяком, смотрит в упор своими опух-
шими глазками.— Можешь приносить вещи...
С каким неподкупным весельем проводим мы последний
тот вечер!..
А через день пароход уходит в море. Как всегда перед
отходом, на палубе шумно и толкотно. Играет на берегу
оркестр. Чиновники в белых кителях и фуражках с белым
верхом важно стоят в толпе. Плотно теснятся на краю се-
рой каменной пристани женщины со смеющимися и запла-
канными лицами, машут платками. Ревет третий гудок, от
которого вздрагивает, глубоко дрожит железное нутро па-
рохода, а женщины, морщась и смеясь, закрывают уши..<
Когда отрываюсь от работы, пристань уже далеко, уплы-
вают крыши пакгаузов, белые кителя, блеск труб оркестра,
тоненькая полоска толпы, над которой все еще трепещет
белая пена платков.
А ночью я на вахте. Над морем, над пароходом глубо-
кое, запорошенное звездами, темно-синее небо. Я стою один
на баке, смотрю на небо, на море, на кипящую, горою встаю-
щую под носом парохода воду, в которой все время заго-
раются, гаснут голубые холодные искры, а при свете их
мне видны веретенообразные гибкие спины дельфинов, иг-
рающих у самого пароходного носа. Сменяюсь, когда на
востоке чуть зеленеет заря, а над самым морем ярко сияет
одинокая звезда. Засыпая, думаю о завтрашнем дне, а бу-
дят меня, когда над морем уже встает-подымается большое,
горячее солнце...
Было или не было?
Босфор и Константинополь, Смирна и Бейрут, Мерси-
на и Триполи, Родос и Александретта, Пирей и Яффа! Мы
возим старых, седых евреев, молчаливых турок, ленивых
281
персов, говорливых греков, красивых болгар, огненно-'
глазых итальянцев, каменно-спокойных англичан, стройных
и легких арабов, калужских и ярославских, говорящих на
а и на о стариков и старушек, круглолицых баб-паломниц,
едущих через моря в Иерусалим — к «пупу земному».
И помнятся дни, когда на обратном пути из Яффы равно-
душный ко всему на свете юнга Ковальчук парусной иг-
лою зашивал в старый брезент не выдержавших далекого
путешествия, обобранных иерусалимскими монахами ста-
рух богомолок, как, привязав к длинному свертку колос-
ники, мы сбрасывали их в море, такое синее-синее — синей
синьки, как знакомились с молодыми богомолками матросы
и как по-крестьянски домашне, соскучившись по работе,
они стирали наше белье. Помню вечерние матросские раз-
говоры, голопузых порт-саидских ребят-арабчонков, фокус-
ников-феллахов в голубых капотах, александрийский тар-
туш, где у порогов белых клетушек сидели длиннорукие
черные женщины с браслетами на щиколотках ног, а в ба-
зарных балаганах шустрые черномазые люди электриче-
скими иглами синей и красной краской накалывали на мат-
росских руках буквы и якоря; десятипудовых кайфских
морских черепах, пожар на пароходе, клубы черного дыма,
широкую спину боцмана, волокущего в трюм мокрый шланг,
летающие над палубой вместе с дымом перья из распоротых
перин и подушек. Помню поразившую меня своею красо-
тою, как бы летящую над синим морем, мраморную гору
Афон...
Как сон, помню кирпично-красный, покрытый садами
берег, узкую, груженную ярко-желтыми лимонами барку,
нахлест прибоя и далекое светло-синее небо... Я один ухо-
жу за город по каменной стежке, справа и слева огорожен-
ной каменным валом. За мною, ломаясь на камнях, катится
прозрачная лиловая тень. Под ногами по каменному же-
лобу бежит нагретая солнцем вода. В руках у меня жестя-
ное ведерко и круглая сетка (отпуская на берег, старший
помощник капитана Николай Николаевич наказывал нало-
вить для аквариума рыбок). Я иду легко, жмурясь под
солнцем, чуть позвякивая порожним ведерком. Там, где,
скрытая зарослями, бежит по желтому дну веселая речка,
сажусь на горячую землю, разуваюсь. Тяжелые черепахи
грузно шлепают в воду. Рыжие бездомные собаки мирно
греются на песке у самого берега.
282
Прохожу мимо, осторожно ступаю в прозрачную воду.
Два обожженных солнцем пастушка-араба долго присмат-
риваются ко мне с берега и, осмелившись, также ступают
в реку, высоко поднимая ноги, идут по воде. Они с удив-
лением глядят на мою сетку, на ведро. Бронзовые их груди
обнажены. Они подходят близко, заглядывают в ведерко,
говорят что-то птичьими голосами, доверчиво смотрят
большими темными глазами.
Мы выходим на горячий ’берег. Я присаживаюсь на ка-
мень, обуваюсь. Похожая на дракона ящерица черными
глазами-бусинками смотрит на нас со ствола пальмы.
— Оне метелик! — говорю я, вынимая маленькую ни-
келевую монету, прося изловить ящерицу.
С быстротою молодых ястребов бросаются они к паль-
ме и через минуту приносят живое чудовище, разевающее
в их черных руках свою пасть.
— Родин, родин! — по-арабски называют они ящерицу,
сажая в ведро.
Я даю им монетку, и, смеясь, вприпрыжку они бегут
ловить для меня ящериц. Через полчаса ведерко мое полно:
в нем бьются, скрежещут, царапаются серые, черные, зеле-
ные маленькие чудовища. В моих карманах нет больше ни
единого метелика. Последних двух ящериц они приносят
мне в подарок, и, попрощавшись, я иду дальше, к верхнему
городу.
Я прохожу садами, маслиновыми рощами, каменными
акведуками, по которым, журча, текут прогретые солнцем
ручьи, перепрыгиваю с камня на камень.
В городе — сером и плоском — останавливаюсь на мосту
над рекою, и тотчас меня окружает пестрая густая толпа.
Меня разглядывают, смеются, робко трогают пальцами.
И опять я слышу:
— Инглиш? Италией? Френч?
— Нет, нет,— отвечаю я.— Москбв! Русский.
— Москов! Москов! — передается, перекатывается, ле-
тит по базару.— Москов! Москов!
Чья-то любопытная рука неосторожно открывает крыш-
ку моего ведерка. Серые, черные, зеленые чудовища бро-
саются под ноги отхлынувшей толпы.
— Родин! Родин! — слышу знакомое, запомнившееся
мне слово.
Вечером возвращаюсь. На пароход меня перевозят два
черноголовых араба. С нахлынувшей волною они сталки-
283
вают шлюпку, и нас высоко подхватывает и опускает зыбь.
Садится над морем круглое солнце, туманно уходит в зо-
лотую даль берег. Качаясь на зыби, мы плывем к стоящему
на якоре пароходу. Далеко запрокидывая курчавые голо-
вы, арабы враз поднимают длинные весла, и на их темных
лицах, на курчавящихся волосах, на мокрых веслах розо-
вато отражается солнце. На пароходе привычно людно и
толкотно, короткошеий могучий боцман, перегнувшись че-
рез белый поручень, сердито >ричит вниз, в барки. Я быст-
ро поднимаюсь по штормтрапу, и меня окружает знакомая,
шумная, волнующая жизнь. И пусть ворчит начальство, что
я не наловил для него рыбок, и бранится только что про-
снувшийся подвахтенный Жук, которому в сапог заскочила
одна из разбежавшихся по кубрику ящериц... Вечером па-
роход уходит, а ночью я опять на вахте — горят над морем
и пароходом звезды, тускло желтеют на мачтах огни. Я
стою на баке, в самом носу, свесясь в море, и мне до ося-
заемости начинает казаться, что нет парохода, нет кубрика,
нет желтых огней, что я один лечу, а внизу подо мной море,
и надо мной — звезды.
Сад Черномора
Белый шумный город. Синее сверкающее море. Над
городом — лиловые горы. Над морем, городом и горами —
солнце.
Солнце затопляет город, море и горы; оно непохоже на
июльское наше солнце, висящее знойным шаром,— оно
невидимое, вездесущее. Солнечным светом и теплотою про-
низаны камни, тяжкая листва кустарников и деревьев, че-
ловеческие лица. Земля тверда и красна.
Как всегда, один поднимаюсь широкой каменной улицей
в город. Направо и налево — лавки-клетушки, увешанные
многоцветным товаром. Многоголовая, многоликая, шум-
ная, окружает и несет меня толпа. Она течет, перекатыва-
ется, шумит, затихает, омывает улицы, площади. Песочно-
бурый верблюд, поколыхивая облезлыми горбами, кораблем
плывет над толпою. Обожженный солнцем сириец с откры-
тою грудью ведет его, ступая босыми ногами по горячему
камню. Ошеломляющий крик ослов сливается с возгласами
водоносов и продавцов льда, с лязгом тарелочек и звоном
заводных колокольчиков, со стуком ножей в харчевнях...
Невыразимо мила мне эта густая толпа, где никому ни
до кого нет дела и где человек, как никогда, вместе со
всеми...
Я иду не спеша, незаметно вбирая в себя каждую под-
робность пути. Останавливаюсь на площадях и перекрест-
ках улиц, переполненных людьми, верблюдами, ревущими
ослами и мулами, нагруженными корзинами с виноградом;
над журчащими фонтанами, у которых, раздвинув колени,
сидят обожженные солнцем люди, подставляя пригоршни
под хрустальные струйки воды. На площадях — скользя-
щая тень шелковиц, пальм, платанов; под навесами в ко-
фейнях, заставленных мраморными столиками, сидят не-
движные люди в малиновых фесках; темноглазый стройный
слуга-араб, ступая мягкими туфлями, разносит голубые уз-
когорлые кувшины наргиле, украшенные кистями и медны-
285
ми бляшками. Тут же гладильня фесок с длинноносым хо*
зяином-греком и медными цилиндрами-болванами, расстав-
ленными на полках; прямо под солнцем курчавоголовый
цирюльник в распахнутом балахоне с размаху накладывает
мыльную пену на подбородок кофейно-черного великана,
покорно задравшего голову с приплюснутым носом, с се-
ребряной сережкою в черном обгрызенном ухе. И удиви-
тельным чудовищем, раздвигая, распарывая толпу, дви-
жется улицей, покачиваясь, гудя, открытый автомобиль
с шофером в высокой феске.
Я иду дальше и выше, как всегда увлеченный, очарован-
ный, забыв о дороге и времени. Куда иду, как? Я не спра-
шиваю у встречающихся мне длинноруких, длинношеих,
одетых в коричневые балахоны людей. Наугад я иду узкими
извивными улицами, останавливаюсь у лавчонок-клетушек,
где, сидя на голой земле, засыпанной стружками, цепко
придерживая большим пальцем ноги резец, старик араб
точит из пальмового дерева трубочные мундштуки, темно-
глазые женщины тетивой лука взбивают пух, взлетающий
над их руками легчайшей пеной, одноглазый человек свер-
лит янтарь, и на маленький столик сыплются мелкие, как
пыль, опилки... Незаметно выхожу за город, прохожу гор-
батый каменный мост, под которым бьется, шумит на мок-
рых камнях мутный поток. Прохожу мимо белых, увитых
цветущей геранью, укрытых маслянистою зеленью плоско-
крыших домов,— из открытых зарешеченных темнеющих
дверей и окон веет таинственной жизнью; женщины, заку-
танные с головы до ног в черное, встречаясь со мной, спе-
шат спустить на лица черной фередже... Иду, ступая по
твердой, звенящей, раскаленной солнцем земле. Здесь, в не-
многих десятках верст,— земля библейских преданий. И мне
смутно вспоминается далекая родина — Россия, луга, покос,
сверкающие в лугах косы, туман над рекою, стрижи, свист
иволги в зеленой березовой роще... Солнце светит так, что
больно глазам. Все недвижимо: камни и небо, синева моря
и синева гор, жесткая, тяжелая листва садов и придорож-
ных деревьев. Стон цикад странно сливается с этой засты-
лой, знойной, полуденной тишиной. Чем дальше иду, глу-
ше, тяжелее шумит в ушах кровь, чувствую, как бьется за
ухом жилка, а самый воздух кажется густым и тяжелым.
С тяжко бьющимся сердцем прохожу среди каменных плит
и колючих кустарников по накаленной солнцем дороге. Лег-
286
кое журчание слышится близко. Я останавливаюсь, прислу-
шиваюсь и гляжу: справа, в каменном акведуке, заросшем
колючками, сочится ручей. Жадно бросаюсь к воде, об-
дирая лицо и руки, обливаю пригоршнями голову, мочу
платок, шапку, вода струйками сбегает за воротник
под рубаху...
Возвращаюсь иными путями. Синее, в светлых сверкаю-
щих жилках, открывается море. Город лежит, как полное
блюдо. На крутых спусках камни катятся от моих ног. Я пе-
репрыгиваю с камня на камень, иду заросшей кустарника-
ми стежкой, незаметно погружаюсь в море садов. Пальмы
легкими метелками стоят над садами, над каменными огра-
дами, над плоскокрышими домиками. Стволы их снизу за-
росли войлоком, иные наклонились над большими зеркаль-
ными лужами, точно глядят на себя не наглядятся; разно-
цветные ящерицы дремлют на их стволах, черепахи шумно
падают в воду, зарываются в ил... За поворотом у каменно-
го моста, похожего на выгнутый горб верблюда, под огром-
ным тутовым деревом раскинулся пастушеский балаган.
У балагана, подобрав под себя ноги, сидят на земле арабы-
погонщики в коричневых бурнусах, в небрежно намотанных
чалмах над загорелыми лицами. Два верблюда лежат на
дороге, поднявши печальные головы. Сизый сторож-сириец
сидит над жаровней, держа в руке вертел. Лицо его морщи-
нисто, руки длинны и костлявы, на меня он глядит снизу
вверх дегтярно-темными смеющимися глазами.
Он что-то говорит мне, перекладывая из руки в руку
вертел, прикладывая ко лбу ладонь.
— Меса бель хойр,— приветствую его по-арабски,— мир
твоему дому.
И я сижу на маленькой плетеной табуретке, вынесенной
хозяином из балагана, ем пастушескую лепешку, пропитан-
ную бараньим салом. Хозяин глядит на меня дружески,
смеется, выказывая белейшие зубы, и на высоком его пот-
ном лбу складываются морщины. Арабы-погонщики сидят
молчаливо, поблескивая белками глаз.
А вечером (пароход уходит только поутру) опять сижу
в большом шумном кафе на городской площади. Провор-
ный слуга-кафеджи быстро варит на угольях кофе в ма-
леньком медном кофейнике. В кафе шумно и тесно, люди
в фесках, в легких костюмах лениво сосут шарообразные
287
мундштуки наргиле. Я внимательно слежу, как поднимают-
ся над игральными досками пухлые пальцы, держащие
кости, как уминает табак и кладет в наргиле пышащий
огнем уголь мальчик-слуга. С площади под парусиновый
навес кафе проходит полуголый цыган, волоча на цепи руч-
ного медведя. Он останавливается на пороге, прикладывает
ко лбу руку, просит освободить для представления место.
Железное кольцо продето в переносье медведя, дико гля-
дят звериные глазки. И так же, как, бывало, в старину в
России, начинается представление: побрякивая цепью, не-
уклюже переваливаясь, ученый медведь показывает фоку-
сы: как малые ребятишки в горох ходят, как парятся бабы.
Люди в малиновых фесках сидят равнодушно. От ближнего
столика поднимается черный турок с усами, улыбаясь, оста-
навливается надо мной. «Что надо турку?» — думаю я, улы-
баясь ответно.
— Отдыхаешь, дружок? — говорит чуть с украинским
выговором черный «турка».— С «Ольги»?
А через минуту мы сидим вместе друзьями, и, ухмыля-
ясь в усы, рассказывает мне богатырь-«турка», что родом
он с зеленой Черниговщины, что в городе их всего-навсего
двое русских, что оба — матросы с броненосца «Потем-
кин», что уже третий год служат они здесь в шоферах, что
хорошо бы по случаю встречи погулять с земляком ночку...
И на весь вечер и на всю ночь остаюсь я с потемкин-
цами-земляками. Как из дальнего далека помнится поездка
за город. Как из сна — ночь, ясный месяц, сады, сказочная
дорога; высокий допотопный экипаж, извозчик, восседаю-
щий на высоченных козлах' и отчаянно трубящий в авто-
мобильный рожок, прикрепленный к сиденью. Сказочными
показываются сады, стройные свечи кипарисов, бледно бе-
леющая дорога, лес каких-то змееподобных деревьев с го-
лыми сплетенными стволами, блеск месяца на недвижимых
метелках пальм...
Мы едем далеко, долго. У спутников в руках русская
гармонь. Необычайными кажутся здесь знакомые звуки
гармоники, русской песни. Лес пальм кажется нескончае-
мым. Вся долина полна ароматом цветов; широкие листья
бананов, перегнувшиеся стволы пальм низко склоняются
над дорогой...
Ниже и ниже спускаемся в глубину благоухающей до-
лины. Перед каменной узкой лестницей, круто поднимаю-
щейся от дороги в густую заросль садов, экипаж останав-
288
ливается. Ступая по обтершимся ступенькам, поднимаемся
вверх, в сад. Длиннобородый старик выходит на стук из
калитки и, приложив к чалме руку, пропадает волшебно.
Сказочным представляется дворик-сад, в котором устраи-
ваемся на отдых; опахалами кажутся широкие листья ба-
нанов, низко свисающие над нами; какие-то неведомые де-
ревья стоят в глубине сада. Скатерть-самобранка появля-
ется перед нами. Я сижу очарованный, смотрю на спутни-
ков, на длинную бороду старика, и мне чудится — вот стро-
нется, как на театре, декорация, и увидим сказочный сад
Черномора, серебряные фонтаны... Седобородый старик по-
чтительно стоит над нами, спутники наливают мне дузику,
пряно пахнущую анисом. Приятель угощает папиросой; я
затягиваюсь сладковатым, приторным дымом, далеко бро-
саю недокуренную папиросу.
Возвращаемся на рассвете. Над всею долиной, голубо-
ватый, призрачный, разливается свет. Чуть розовеют, обо-
значаются вершины гор. Мы опять едем белой дорогой,
садами, но уже нет ночного прежнего очарования. В теле —
наполняющая легкость, голова кружится... В город въезжа-
ем на восходе солнца; оно поднимается из-за моря огром-
ным пламенеющим шаром, и на минуту торжественно все
примолкает. Лица спутников кажутся бронзовыми, крыши
города — в огне. Мы останавливаемся на городской пло-
щади, крепко пожимаем руки, прощаемся, и я один спус-
каюсь к морю. Улицы города еще пустынны. На базаре, на
площади сонно шевелятся, собираясь встречать день, про-
снувшиеся люди. Тонконогий, розоватый в свете утреннего
солнца ослик, нагруженный корзинами с пахучей мокрой
зеленью, перебирая по камню копытцами, поднимается на-
встречу. Солнце горит, переливается, сияет. На плече у
меня пальмовая ветка: я срезал ее, чтобы привезти в Рос-
сию на память о голубых днях...
На пароход являюсь к гудку. На пристани шумно, уже
кипит портовая жизнь, ветер треплет флаги. На пароходе
знакомая суета, грохочут лебедки, жмутся проснувшиеся
пассажиры. Город кажется далеким, чужим, чуждым. Ревет,
потрясая воздух, гудок; сбегают по трапу чиновники в фес-
ках и белых кителях; на берегу араб-матрос отдает тяжело
шлепающие в воду концы! И, чуть накренясь, отходит от
пристани пароход — плывет пристань, люди, желтые и бе-
лые стены домов, крыши, город, мачты и корпуса парохо-
дов. А через час опять море, ветер, легкое дрожание па-
10 И. Соколов-Микитов
289
лубы, солнце — и легкий, синий, бесконечный простор. Я на
корме убираю флаг, смотрю на уплывающий дымчатый бе-
рег. Держась руками за поручень, рядом стоит девушка
в легком платье. У нее тонкое, тронутое загаром лицо, чи-
стый лоб; ветер треплет прядь волос над ее ухом. Она взгля-
дывает на меня, улыбается, бежит, придерживая рукою
шляпу. И недавнее: берег, люди, бессонная ночь, город, и
сказочный сад Черномора, и мои новые друзья, с которыми
проводил ночь,— все это мне кажется веселым, легким сном.
Любовь Соколова
Дни были голубые и ясные. Днем над морем поду-
вал легкий ветер, а по ночам было тихо и в небе зажига-
лись звезды. От берегов пахло кипарисом и нагретой
землею.
На пароходе было мирно, тихо, уживчиво, как где-
нибудь на хуторке на Черниговщине. И все было привычно
и заведено раз навсегда: в Константинополе ходили на
тартуш к хитрому Лейзеру, напивались в меру, гуляли, по-
купали фуражки с лаковыми козырьками и подарки в Рос-
сию. А в море были трезвы и строги, и только кочегар
Кулаковский, огромный и неуклюжий, ко всему на свете
относившийся как к трын-траве, ежедневно перед завтра-
ком и обедом выпивал по чашке разведенного спитым чаем
спирта, но так это и шло Кулаковскому. И каждый о каж-
дом знал точно: знали, что голубоглазого Баламута второе
лето поджидает в России невеста и что давно лежит в его
чемодане завернутая в папиросную бумажку пара обру-
чальных колец; знали, что крепкий, счастливый в любви
Жук спит и видит во сне зеленую черниговскую деревеньку
и своих чернобровых голосистых девчат. Почти все были
хохлы, с Украины, все прежде служили в военном флоте,
за исключением длинноногого Назаренки, которого кли-
кали на пароходе цаплей, за что он не раз, с ножом в руках
и выкатывая страшно белки, гонялся за насмешниками по
спардеку. И только боцман был из кацапов, смоленец, с ог-
ромными, пудовыми кулаками. В матросском кубрике жила
женщина — горничная Алеша: так прозвали ее матросы за
мальчишеский вид, за пристрастие к развеселой одесской
песенке. Она говорила басом, курила и носила волосы об-
стриженными по-мужски в скобку. Спала Алеша на верхней
койке, над Жуком, и всякое утро, когда боцман приходил
поднимать на работу матросов, у них происходили шутли-
вые разговоры... На пароходе у нее был полюбовник —
кочегар Володя, пьяница, сорвиголова. После каждого рей-
са бил он ее на берегу смертным боем, отнимал деньги,
10*	291
и всякий раз после этого она приходила на пароход в сле-
зах, клятьем проклинала Володю, божилась его забыть, зло
грызла подушку. Однажды Володю нашли на берегу с но-
жом под лопаткою, раздетого догола. К удивлению всего
кубрика, целый месяц Алеша проливала горькие слезы и
после первого же рейса поставила над затерявшейся в гре-
ческом кладбище могилой Володи мраморный белый крес-
тик — на все свое месячное жалованье.
Иногда пароход приходил в портовый город, веселый
и белый, прикрытый садами. Когда-то в этом городе было
богато и шумно, горячее грело солнце. От прежнего оста-
вались только солнце да зеленая тень бульваров, но были
непривычно бедны и пустынны белые улицы. Как и прежде,
когда останавливался пароход, приходили таможенники в
фуражках с зелеными кантами, глядели на матросов при-
щуренными глазами. Они обнюхивали пароход, выстуки-
вали костяшками пальцев обшивку, были строги и молча-
ливы, а через час сидели с матросами в кубрике за длин-
ным столом. Спирт стоял прямо в жестяном бидоне, пили
его почти голый, приправляя для вкуса чаем, закусывая
разрезанными помидорами.
А вечером матросы и кочегары уходили в город, при-
нарядившиеся, в ярко начищенных ботинках, помолодевшие
от бритья и новых костюмов. И, как это ведется, многие
возвращались на пароход с женщинами, неумело ступав-
шими по железной палубе, конфузливо улыбавшимися, мяв-
шими в руках платочки. И лишь один Кулаковский, огром-
ный и косоглазый, почему-то не любивший женщин, под-
перев черными кулачищами голову, шумно запевал ходкую
в тот год «Улицу»:
Улица, улица,
Улица веселая...
И, остановившись, набрав воздуху и тряся стриженой
круглой головой, перемахивал на фальцет:
Ах и ты, время-времечко,
Времечко еловое...
В одну из таких стоянок кочегар Соколов, русоволо-
сый и сероглазый, привел из города женщину. Что на па-
роход пришла женщина, никому не было в редкость —
женщины ходили ко всем,— но та, которую привел Соко-
292
лов, показалась особенною. У нее было белое лицо, белые
руки и зеленоватые прозрачные глаза. Она вошла просто,
ничуть не стесняясь, приветливо улыбнулась, присела на
скамью и, подняв локти, поправила волосы. И по какому-
то неуловимому признаку почувствовали матросы, что
баба — бой, что за таких-то и сохнут хлопцы. И все дни,
пока стоял пароход в порту, она приходила, со всеми была
ласкова и проста, для каждого у нее находилось словечко.
«Этакое Соколову счастье!» — говорить в глаза не говори-
ли, а уж думали непременно.
В порту пароход стоял неделю: выгружали уголь. И всю
неделю море было тихое, иззелена-голубое; высокое про-
стиралось над морем небо. И оттого, что было море про-
сторно и тихо, что пахло от берегов кипарисом и цветущей
акацией, люди были веселы, приветливы и просты.
Накануне отхода Соколов стоял в каюте перед капи-
таном, коренастым бритым человеком, видавшим на своем
веку всяческие виды. Капитан набивал над столом трубку,
и под расстегнутой ночной рубашкой была видна голая
грудь.
— Что скажешь? — строго спрашивал капитан, искоса
поглядывая на кочегара.
— Александр Федорович,— говорил Соколов, застен-
чиво смотря на капитанские руки, разминавшие на столе
табак,— разрешите взять на пароход женщину, на один
рейс.
Капитан взглянул еще раз, чуть-чуть — уголками губ —
улыбнулся:
— Бабу берешь? Добру не быть.
— Разрешите, Александр Федорович.
— Если команда разрешает — бери.
Тот день они семейно устраивались на баке. Она сама
раскинула положок, разостлала широкое одеяло. Утром на
другой день уходили в море. Дул с моря ветер, кликали и
кружились за кормою чайки. Белая нарядная шлюпка про-
шла под самой кормою, и кто-то в голубом помахал из нее
платочком.
Женщина впервые плыла в море. Она стояла на баке,
опершись на поручни, глядела в голубой простор, и на
свету нежно розовели ее маленькие уши. По баку взад-
вперед пробегали матросы, торопливо укладывали мокрые
пеньковые концы, расстилали над палубой тент, а она смот-
рела на них ласковыми, ободряющими глазами, и каждо-
293
му это было приятно. Все утро Соколов был на вахте, ра-
ботал в кочегарке. В полдень он вышел, черный от угля,
облитый потом, с блестевшими на лице глазами. И она
встретила его улыбкой, раскрасневшаяся, возбужденная пу-
тешествием и морем. И опять, на них глядя, думали про
себя матросы: «Этакое Соколову счастье!»
Вечером на другой день пароход подходил к Босфору.
Его долго держали в карантине, в Каваках. На закате Бос-
фор полыхал золотом, неподвижные лежали берега, и мед-
ленно по золотому плыли меж берегов черные фелюги с
косыми смолеными парусами, а над самою водою неуго-
монно пролетали стайки маленьких морских птиц — драго-
манов. Утром весь экипаж съезжал на берег мыться в ка-
рантинной бане, где черный, с усиками, доктор-француз
иглою колол руки матросам и длиннорукие бойкие люди
в серых обмотках, дочерна обожженные солнцем, вынимали
из дезинфектора смятое, связанное в узелки матросское
платье.
В полдень опять тихо шли по Босфору, и мимо текли
берега: правый — зеленый и гористый, весь в маленьких
домиках, ступени которых иногда купались в море; левый —
желтый и дикий, сурово закрывавший сухие азиатские про-
странства. Две башни, одна над другою, открывали поворот
к городу. И пароход шел, следуя извивам пролива; по-
домашнему ходил по мостику капитан, спокойно стоял над
штурвалом черный высокий рулевой. Сутки пароход стоял
на рейде, у белой башни Лаванда, о которую разбивались
бегучие струи, а рядом мертво дремал греческий грузовой
пароход, рябой от ржавчину и краски; шибко пробегал,
пыхая дымом, портовый катер. Впереди открывалось Мра-
морное море, туманно-голубое, с белыми жилками пены,
и, как под вуалью, зыбились Принцевы острова. Город ле-
жал на желтых скатах, в зыби горячего воздуха, пронизан-
ный солнечным светом. Вечером половодьем разливалась
заря, и четче, яснее чеканился на золоте неба абрис древ-
него города.
Поутру спустили шлюпку. В нее сели матросы — греб-
цы и артельщик. С ними спустились Соколов и женщина.
Она неловко сошла по штормтрапу, неловко, по-женски,
уселась в шлюпке. Гребли долго, перерезая течение, и все
время она сидела с широко открытыми поголубевшими гла-
зами, в которых отражалось море и синева чистого неба.
Там, где остановилась шлюпка, у каменной пристани, густо
294
кучились лодки. Сквозило, переливалось золотом солнеч-
ных зайчиков зеленоватое морское дно.
Весь день они бродили по городу. Он водил ее по шум-
ным, переполненным толпою улицам, пахнущим анисом и
ладаном. В полдень они ходили по полутемному и прохлад-
ному Чарши, где на истертых каменных плитах, на разост-
ланных коврах молчаливо сидели старые турки-купцы и под
сводами галерей подувал легкий пахучий сквозняк. Под
вечер обедали в греческой харчевне, ели шашлык, пили
вино, темное и густое. И оттого, что нестерпимое над го-
родом светило солнце, что остро пахло вином и анисом,
у женщины хмельно кружилась голова, хотелось болтать
и смеяться.
Вернулись они на пароход под вечер, усталые, на лег-
кой лодчонке, в которой сидел молодой горбоносый гребец
с черной, повязанной белым платком головою — он при-
ложил ко лбу темную руку, улыбнулся, враз показав все
свои зубы. И женщина взбежала на пароход веселая, не-
много хмельная, вся теплая от солнца, возбужденная впе-
чатлениями дня.
А утром на другой день стало известно, что пароход
пойдет в Смирну и Бейрут и дальше по большим средизем-
номорским портам — что в Россию вернутся не скоро.
И матросы, встречая на палубе женщину, шутливо ей го-
ворили:
— Покатаетесь теперь с нами по морю, привыкнете
к морской службе.
Весь июнь были в море. Подолгу стояли в Смирне, в
большой круглой бухте, похожей на глубокую голубую
чашу. И весь июнь легкий подувал над морем ветер, море
было синее, город был в солнце; высоко над городом, на
вершине холма, виднелась древняя турецкая крепость.
Опять они бродили по базару, еще более пестрому, уходили
за город, где по кирпично-красным дорогам тихо прохо-
дили верблюды, а на старых кладбищах высились недвиж-
ные кипарисы. Вечерами над улицами, над столиками улич-
ных кофеен, в ярком свете электрических ламп, отбрасы-
вая тени, беззвучно метались летучие мыши.
Так проходили дни. Пароход жил своею обычною жиз-
нью. Женщине была непривычна и тяжела эта морская
походная жизнь, так непохожая на береговую. Она улыба-
лась по-прежнему, глядела приветливо на матросов, но уж
по одному тому, что ходил Соколов невеселый, заметили
295
кочегары, что не все у них ладно. Недаром женоненавист-
ник Кулаковский, лежа на взбитой койке, заломив за го-
лову руки, говаривал чаще:
— Верьте моему слову: пропадет скоро хлопец...
В конце месяца опять шли в Зунгулдак. Перед тем дул
норд-ост, море было сизое, без конца-края катилась по
морю мертвая зыбь. Как всегда в большую качку, моряки
были возбуждены, ели за обедом вдвое. Женщина, вдруг
подурневшая, бледная, с синими провалами под глазами,
неподвижно лежала на юте, где от больших черных клеток
пахло птичником, недобро молчала и смотрела на ходив-
шего за ней Соколова потемневшим, недружелюбным
взглядом.
В Зунгулдак пришли в полдень. С моря был виден бе-
рег, иссиза-желтый, обдутый ветрами. Невысокие горы
были покрыты лесом, с моря похожим на лохмотья старой
овчины. Внизу желтел город, рассыпались охряные домики,
краснела поднимавшаяся в горы дорога. И казался городок
неживым и безлюдным, скучным безмерно.
Всю неделю простояли на рейде, не подходя к берегу.
И всю неделю зыбь шла с востока, по открытому морю.
Казалось, что море было живое — так тяжело оно подни-
малось вверх и вниз, словно грудь человека. И небо было
над ним как изнанка птичьего сизого крыла. Ближе к бе-
регу на тяжелой воде качались железные барки и три па-
рохода, каждый по-своему, вдоль и поперек зыби. Было
тоскливо на них смотреть.
Женщина лежала внизу, на дне пустого трюма, где кач-
ка казалась легче. Всю неделю за ней бережно ухаживал
Соколов, скучный и похудевший. Над ним подтрунивали
кочегары, а он молчал терпеливо, теребил над лбом воло-
сы, слушал, что бубнит по кубрику Кулаковский:
— Пропадет скоро хлопец!
Всю неделю пароход мотало на зыби. Поднималась и
падала палуба, чертили по небу мачты, ходить по палубе
было трудно. Ночами было душно, казалось, что падает,
взлетает над палубой небо, было тошно глядеть на звезды,
на отражения рейдовых огней в воде. Матросы спали, упер-
шись в высокие бортики коек. Плавно колыхалась над сто-
лом лампа.
На восьмые сутки вошли в закрытую бухту. После мно-
гих дней голодовки женщина поднялась к обеду. Нетвердо
296
ступила она на берег, на желтые камни мола. Болезненно
жмурясь, чувствуя, что ходит и колышется под ногами зем-
ля, сжимая виски, она с трудом пошла за Соколовым в
город, где на поднимавшейся от моря улице сидели про-
давцы овощей и раннего винограда, по которому кишмя
ползали осы. И, не обращая ни на что внимания, с наслаж-
дением опустилась под первое дерево, прямо на сухую теп-
лую землю.
На пароход она возвратилась только вечером, когда
зажигали огни. Запах парохода, краски и угля показался
ей отвратительным. Борясь с тошнотой, закрывая лицо
платком, она быстро прошла на ют и молчаливо одна про-
сидела до ночи, с тоской смотря, как колышутся над водою
красные и зеленые огни бакенов...
А потом произошло все очень просто.
В Константинополе, куда пришли через день, женщина
сошла на берег и не вернулась. Соколов, вдруг посерев-
ший, весь день бегал по пароходу, ездил в город. А через
день узнали, что она на «Бештау», что там у нее приятель
боцман и она у него в каюте и что они на днях уходят
в Россию. На пароход она пришла на третий день, за ве-
щами. Пришла просто, как приходила раньше, и только
холоднее были ее глаза, чаще и нервнее она поправляла
прическу. С Соколовым она была молчалива и сдержанна,
непоколебимо тверда.
В тот же вечер, сидя за столом, подперев угластую го-
лову, жмуря маленькие карие глазки и шепелявя, Кулаков-
ский говорил Соколову:
— Так-то, браток,— не тужи. Выпьем по маленькой...
А Соколов сидел на койке, измятый, светлые его во-
лосы мокро прилипли ко лбу. В серых глазах была тоска.
Тогда же черный веселый лодочник, с глазами, похо-
жими на чернослив, перевез их через залив к берегу. По
воде плавали куски размякшего хлеба, множество мелкой
рыбешки разбегалось под лодкой. Они сошли в том месте,
где каменная набережная круто обрывалась в воду. Рядом
грузился почтовый французский пароход, было видно, как
быстро поднимаются на воздух и, медленно поворотившись,
с грохотом опускаются в трюм тяжелые ящики. Все это
матросам было знакомое, как крестьянам знакомо свое поле,
и кочегары прошли мимо, взглянув на пароход только мель-
ком. Они прошли набережную, где в больших открытых
кофейнях, раздвинув колени, сидели толстые люди в лет-
297
них костюмах, с тросточками в пухлых руках, с круглыми
обтянутыми животами. Кочегары прошли быстро, свернули
в одну из боковых узких улиц, и тотчас их накрыл город,
как вода накрывает брошенный на дно реки камень.
На углу узкой, вонючей, переполненной суетливою тол-
пою улочки они зашли в знакомое заведение — небольшую
комнату с мраморной стойкой и двумя парами столиков.
Над входом в заведение красовалась вывеска, изображав-
шая моряка, танцующего с девушкой, оконные стекла были
расписаны скрещенными разноцветными флагами всевоз-
можных государств и стран. В углу за маленьким столи-
ком сидели музыканты — флейтист и скрипач. У флей-
тиста была большая бритая голова, из ушей торчала вата.
Моряков встретил сам хозяин заведения Лейзер, белоли-
цый рыхлый человек с воспаленными водянистыми глаза-
ми. Он приятельски подал кочегарам руку.
Через час кочегары сидели за столиком, допивали вод-
ку, отдающую тмином, и Соколов хмелел. К ним подсела
женщина с черными, как уголь, бровями, слушала равно-
душно и, положив на стул ноги, жевала серу, выдувая ло-
павшиеся на губах пузыри. Соколов сидел у стола, подпе-
рев кулаком голову, волосы его мокро свисали на лоб. Он
был хмелен, бледен, мрачно глядел в одну точку.
Скрипнув зубами, он обхватил хрустнувший в ладони
стакан, швырнул осколки на пол.
— Пропадай моя душа! — процедил он сквозь сжатые
зубы, смотря на стекавшую с руки кровь.
Лейзер, следивший за ними от своей конторки, привык-
ший обращаться с гостями, насквозь знавший этих боль-
ших детей, положил перо в книгу, подошел к ним и заго-
ворил фамильярно-строго, подделываясь под матросский
язык:
— А ну, хлопцы, выметайтесь. У меня благородное за-
ведение!
— Брысь, чертова кукла! — сказал Кулаковский, гроз-
но отстраняя его рукой.
Весь этот вечер кочегары бродили по узким галатским
улицам, где их останавливали женщины, ломано крича вслед.
Кулаковский шел упрямо, как бык, локтями раздвигая про-
хожих.
На пароход они притащились только поутру, растре-
панные и хмельные. Два дня Соколов продолжал гулять,
298
а на третий уходили вновь в море. Мимо плыли голубые
берега, сновали над темной водою быстрые птицы. С утра
Соколов работал внизу, в кочегарке. В раскрытых топках
яростно выло пламя, горячий воздух обвевал шею, голые
руки. В обед уже были в открытом море, и когда кочегары
сменились с вахты, над морем по-прежнему подувал свежий
ветер, навстречу пароходу вольно катились соленые, высо-
кие, с белою пеною волны.
Тан аки но счастье
Это был маленький, сухой, с черными, жестко проби-
вавшимися на круглой стриженой голове редкими волоса-
ми, крепко сбитый желтолицый человек. Он умел хорошо
улыбаться — тогда около его темно-лиловых глаз сбори-
лись сухие морщинки — и смешно говорил, цепко размахи-
вая руками, мешая русские, английские и японские слова.
Звали его кратко: Танака.
На пароход он поступил в японском порту Кобе, где
по пути из Гаваев неделю стоял пароход и матросы ходили
на берег знакомиться с маленькими смуглыми женщинами,
дарившими им на память свои фотографические портреты.
Он быстро и сметливо вошел в круг судовой жизни; на
работе был ловок, сдержан и молчалив; в обиходе — внима-
телен и чистоплотен; в еде — спартански воздержан.
В кубрике, среди русских, он был одинок. Койку он
занимал верхнюю, над непутевым и беспорядочным Хит-
рово, и, как у девушки, было опрятно его светло-розовое
одеяло. Всякий вечер, после работы, он ловко бегал по па-
лубе на своих деревянных скамеечках-туфлях, долго и ста-
рательно мылся в нестерпимо горячей ванне и в кубрик
возвращался свежо пахнущий баней, с перекинутым через
плечо полотенцем. Он подолгу в одном белье сиживал на
койке, подобрав под себя ноги,, тихонько покачиваясь, и под
белой вязаной рубашкой крепко желтели его руки, корот-
кая шея. Случалось, улучив минуту, к нему подкатывал
матрос Хитрово и говорил, шутовски тасуя английские и
украинские слова:
— Гив ми уан шиллинг грошей, а я тоби в четверг отги-
берую...
Танака, улыбаясь, искал под подушкой портмоне, вы-
нимал и клал в руку Хитрово белую монетку.
— Тенк ю! 1 — отвечал Хитрово, принимая монету и
выкидывая смешной фортель.— Есть хлопцу на полрю-
машки!..
1 Благодарю вас (англ.).
300
Бывало, с ним пробовали заговаривать по-японски, ло-
мая язык. И всякий раз он морщился, как от зубной боли,
отмахивался руками, требовательно говорил:
— Спик, спик2 русски! Японски не умей. Спик рус-
ски...
Тропики проходили в октябре. Днем жарко палило
солнце; зелено-палевый, недвижно лежал океан. Иногда
океан просыпался: стеною проливался над пароходом дождь,
свирепо бушевал и ревел, перекидывая через трубу соле-
ные брызги, тайфун. В Коломбо матросы сходили на берег,
пили с ледяной водой виски, катались на рикшах. В Джед-
де в помощь кочегарам, изнемогавшим от зноя, приняли на
пароход туземцев. В Александрии матросы и кочегары сло-
нялись по тартушу, где длиннорукие, черные, пахнувшие
касторкою женщины с порогов маленьких домиков цепко
срывали с проходивших мужчин фуражки и зазывали
матросов на всех языках мира.
В карты начали играть еще в океане. В кубрик по вече-
рам захаживал боцман, высокий, крепкий эстонец, приса-
живался бочком на скамейку, и на столе появлялась колода
карт. Как водится, играли в очко, и тогда до позднего часу
в кубрике плавал и колыхался над столом и стрижеными
матросскими головами синий табачный дым. Звенели на
столе деньги. Те, кто не хотел играть и у кого не было де-
нег, лежали на койках, спали или в одних рубахах выходили
на палубу, где чуть подувал теплый ветер, а по темно-сине-
му небу густо и холодно рассыпались звезды. Слышно
было, как плещется за бортом вода, как хрипит в черной
трубе пар. Белеясь рубахами, матросы подходили к борту,
глядели вниз, где в темной густой воде всё загорались,
кипели и волоклись за пароходом редкие светло-зеленые
огоньки.
Случалось, постояв на палубе, Танака подсаживался к
игравшим и, подобрав босые ноги, долго и внимательно
смотрел на стол большими, темными, близорукими глазами.
— Сыграем, Танака? — в шутку приглашал его банко-
мет, выкидывавший на стол карты.
— Деньга мала! — отвечал он, почесывая голые локти,
широко скалясь.
- Ну, мало,— дразнили матросы.— А ты из-под по-
душки достань!
2 Говори, говори (англ.).
301
«— Мала, мала, мала! — восклицал Танака, смеясь и по-
казывая большие желтые зубы.— Понимай? Жена хоро-
шо. Дома. Большой дома! Танака ходи, ходи! Ол райт!
Его слушали, посмеиваясь, занимаясь своим. Вечно
злой, нездорово грузный и всегда голодный Бабела, играв-
ший по маленькой и ко всему относившийся с насмешкой
и завистью, щурясь заплывшими глазами, замечал зло:
— Мошна толстая!
— Мошна! Мошна! — скалясь и сборя морщинки, пов-
торял Танака понравившееся слово.
Изредка он захаживал в кочегарский кубрик, где поме-
щались его земляки, черные узластые люди, своим поведе-
нием мало походившие на трезвого и добродушного Танаку.
Они буйно пили, носили в карманах складные ножи, и при
ссорах ужасно было на них смотреть. Танака сбрасывал
с ног деревяшки, подбирал на скамью пятки, и они долго
беседовали гортанными громкими голосами. Однажды в ко-
чегарском кубрике произошла ссора. Драку затеяли Тана-
кины земляки,— они жестоко, через привинченный к па-
лубе стол, резались ножами, и одному, самому из них
пожилому, похожему на большую седую обезьяну, выпу-
стили кишки. На берегу он лежал забинтованный, темный
под желтизною кожи, непрестанно шевелил черными, запек-
шимися губами.
Весь долгий рейс Танака был строг и подвижнически
воздержан. В Коломбо, в Александрии, в Константинопо-
ле он не истратил ни одного пенса, в пути был скромен и
молчалив. К концу рейса все в кубрике знали, что у него
в Японии осталась семья: жена и маленький сын, что он
много лет плавал на каботажных японских пароходах, где
платили по пятнадцати иен в месяц и кормили затхлым
рисом, что мечта его жизни — скопить немного деньжонок
и приобрести рыбачье судно — кавасаки. У берегов его
родины много ловится рыбы, и такие легкие и веселые гля-
дятся в воду хижины из бамбука и бумаги. И разве много
надобно простому человеку, чтобы спокойно и счастливо
любить семью...
Неведомо почему, недолюбливали в кубрике Танаку.
Быть может, скрытою причиною тому была память прошлой
войны, быть может, более близкие времена: часть матро-
сов была из Владивостока, где помнили интервенцию,
зверства японских офицеров. И потому, что его недолюб-
ливали, что во мне нет недоверия к простому рабочему
302
человеку, что когда-то, засыпая, я сам клал под подушку
одетые в желтую кожу «Записки флота капитана Голов-
нина»,— этот маленький, желтый, сколоченный крепко че-
ловек возбуждал мое любопытство. И, угадывая мое рас-
положение, он был со мною более, чем с другими, доверчив.
На работе, когда требовалось быть вдвоем, на пару, как
говорили матросы, он подходил ко мне, манил пальцем. Мы
болтались за бортом на подвеске, где, свесив забрызган-
ные суриком ноги, держа в руке кисть, он мурлыкал под
нос свои гортанные песни. Однажды после работы, чистый,
пахнущий баней и мылом, он подсел на мою койку и, улы-
баясь, подал прозрачный вощеный конверт. В конверте был
портрет маленькой, одетой в кимоно женщины с раскину-
тыми, как ласточкины крылья, черными узкими бровями,
с высокой твердой прической. В тот вечер на палубе, пу-
таясь в словах, он долго рассказывал мне о своем заветном.
Он жмурил и открывал глаза, жестикулировал и что-то
считал на пальцах. И так выразительно блестели его глаза,
так были дружественно-доверчивы прикосновения его рук,
что я понял без слов. Я понял, что он хотел поведать мне
про маленький бамбуковый домик, про зеленое море, играв-
шее при месяце береговой галькою, про высокие горы, по-
хожие на огромные колпаки из серой бумаги. Маленькая
женщина ожидает его... За десять лет тяжелой службы
он скопил кое-какие деньжонки, надо прослужить еще
два года: русские платят щедрее. Тогда он купит кава-
саки с красивыми белыми парусами, станет ловить рыбу
и не будет больше есть затхлый рис, ссориться с боц-
манами...
— О! — восклицал он, кончиками пальцев касаясь мое-
го плеча.— Много, много хорош! Танака — сам капитан,
Танака — сам боцман, Танака гуляй, гуляй...
Север почувствовали в Бискае. Дул и гулял ветер, ока-
тывая вахтенных, летела через пароход водяная пыль, из
мрака шла и шла на пароход зыбь. В Ламанш вошли ночью;
синим, мертвенным светом освещая мачту и мокрую палу-
бу, горел в руке вахтенного огонь фальшфейера, вызывав-
ший с берега лоцмана. Ныряя по зыби, уютно светясь в
иллюминаторах малиновыми занавесками, из мрака подва-
лил к пароходу лоцманский катер, и по штормтрапу на па-
лубу поднялся человек в белом свитере под теплой пухо-
вой курткой, подал капитану мокрую руку, привычно взо-
шел на мостик. Две ночи человек в белом свитере не сходил
303
с мостика, неутомимо шагая взад и вперед, на ветер роняя
из трубки искры. На место пришли под утро. Сизело впе-
реди устье, синяя мга висела над берегом. В док вошли
в полдень, вместе с приливом, и, как свой со своими, стал
и замер среди других — чернотрубых, желтотрубых и крас-
нотрубых — еще пахнувший морскими ветрами пароход.
И в первый же день, отражаясь в мокром асфальте, к па-
роходу на велосипеде подкатил высокий сухощавый человек
в капитанской фуражке, снял с багажника связку проволоч-
ных крысоловок, поскрипывая протезом, похрамывая, с ви-
дом лорда поднялся на пароход; пробежали по самому краю
набережной, мелькая голыми красными коленками и ни
малейшего внимания не обратив на пароход, спортсмены-
подростки; пришли и с места взялись за работу груз-
чики в коротеньких пиджачках и насунутых кепи. И все
это — приведший пароход человек в белом свитере, синяя
над городом мга, лордоподобный хромой крысолов и ру-
мяные спортсмены-подростки, куцые пиджачки досиня про-
копченных угольной пылью рабочих, синевеющий над до-
ками лес мачт и труб — была столь знакомая всякому мо-
ряку Англия.
В тот же вечер матросы и кочегары собирались в город.
Они долго и старательно брились и чистились, неумелыми
руками вставляли перед зеркальцем запонки, подвязывали
галстуки, щетками чистили вынутые из чемоданов слежав-
шиеся костюмы. И город их принял и накрыл неприметно,
как принимал ежедневно новых, приходивших из моря,
стосковавшихся по земле людей...
В городе было светло и людно. Бегал, гремя на поворо-
тах, ярко освещенный двухэтажный трамвай; лиловым све-
том горели круглые фонари; приветливо светились матовые
окна «смокинг-румов», где вокруг высокой стойки толпи-
лись бритые люди с трубками в уголках твердых губ и с
шарфами на синеватых от угля шеях. Как всегда перед
берегом, матросы волновались смутным ожиданием счаст-
ливых встреч (перед берегом больше, чем всегда, в куб-
рике говорилось о женщинах, и недаром так старательно
завязывались галстуки и до зеркального блеска начища-
лись ботинки). И в первый вечер ошеломительно веселым
показывался город, ослепляли городские огни, нарядными
и молодыми казались проходившие женщины. Зайдя на
полчаса в кабачок, где коренастый и рыжий хозяин в жи-
летке, с выпущенными, подхваченными выше локтей бе-
304
лыми рукавами, наполнял высокие пивные стаканы, мат-
росы выходили на улицу слегка хмельные и вместе с тол-
пою долго двигались освещенными улицами, заглядывая
в смеющиеся, мокрые от тумана, казавшиеся молодыми
лица встречавшихся женщин. И многие возвращались на
пароход только утром, когда, просыпаясь, гудел и синевел
город...
В доке пароход простоял зиму. В декабре в городе на-
чались забастовки: по улицам проходили черные от уголь-
ной пыли люди, спокойно курили короткие трубки, носили
лозунги и плакаты. В доках стало мертво и тихо; непо-
движно-холодные, дремали пароходы. Чаще и чаще на го-
родской площади собирались люди. И все чаще и чаще
взлетало и падало над толпою новое горячее слово: «Рбшия,
Рошия! — Россия!..» Перед самым рождеством матросы
бродили по большому базару, где желтыми ворохами выси-
лись апельсины; подолгу слушали ярмарочных зазывал,
предлагавших шарлатанские снадобья, приглядывались и
привыкали, как течет городская жизнь.
В январе матросам и кочегарам убавили жалованье,
в феврале капитан рассчитал часть команды. И чем дольше
и безнадежнее тянулась стоянка — тоскливее и однообраз-
нее становилась пароходная жизнь. И потому, что не было
на пароходе настоящего дела, что ночами сновали по кой-
кам оголодалые крысы, матросы уже горевали о море,—
стало на пароходе худо. Началось с того, что матрос Медо-
волкин в кровь избил на берегу боцмана; пьяный, вконец
опустившийся Хитрово забрел в каюту старшего помощни-
ка, спокойно пившего кофе, и ни с того ни с сего зло об-
ругал его... И все чаще, азартнее резались матросы по ве-
черам в карты.
Казалось, один Танака не поддавался общему настрое-
нию. По-прежнему всякий день — пока держали на паро-
ходе пар — он старательно и подолгу мылся в бане, а по
вечерам спокойно восседал на своей койке, глядел на скло-
ненные над столом матросские туманные головы. Иногда,
по воскресеньям, он надевал узкое с рыжетцой пальто,
серую шляпу, уходил на берег. Там он заходил в бар и до
позднего часа один сидел за стаканом пива, смотрел и сме-
ялся глазами, и никто ни единого раза не встречал его с
женщиной. Доводилось, отправляясь в город и проходя
мимо Танаки, стоявшего на вахте у трапа, матросы останав-
ливались, и кто-нибудь шутя говорил:
305
— Идем, Танака, к девочкам!
— Девочкам, девочкам!—повторял Танака, широко
скалясь и показывая зубы.
— Маруська, Маргарит,— понимаешь?
— Ходи, ходи! — отшучивался Танака, толкая к тра-
пу матросов.— Моя любит дома. Моя понимай! Хорошо...
Тем удивительнее была происшедшая с Танакою пере-
мена. Однажды после обеда он сам сел за картежный стол
и попросил карту. На него поглядели с удивлением; щу-
рясь от дыма папироски, банкомет исполнил его просьбу.
Танака долго и неумело подбирал со стола карты, шевелил
губами, что-то считал. Каждую прикупаемую карту он ста-
рательно загораживал своими твердыми, негнувшимися
пальцами и откидывался на скамейке.
— Моя, моя! —восклицал он, выкидывая на стол очко.
И то ли прорвалась в нем крепко сдерживаемая страсть,
то ли проняло береговое сидение или велико было желание
поскорее иметь кавасаки под белыми парусами,— с того
памятного вечера Танака первый садился за стол.
Как бывает часто, поначалу Танаке сильно везло, он
вскакивал на месте, хлопал по столу рукою, собирал и скла-
дывал в бумажник деньги. «О! — восклицал он, выигры-
вая и оглядывая окружавшие его матросские лица.— Тана-
ка гуляй, гуляй!.. О л райт!» Потом, как водится, счастье
перевалило к другому. Этот другой был желторотый хло-
пец Гливинский. И случилось так, что на глазах всего куб-
рика потекли через стол заветные Танакины денежки в
карман желторотого паренька.
За две недели Танака проиграл все свои сбережения. Он
вскидывался от карт, взмахивал руками, и глаза его тем-
нели. Потом он садился опять, судорожно хватал карты
и яростно спорил с Гливинским. Глядя на Танаку, мат-
росы посмеивались хитро:
— А ну, Танака, жги, жги!.. Отыгрывайся, Танака...
Ночью мне было слышно, как он всхлипывал и стонал,
точно от нестерпимой боли. «О, о, о!» — выговаривал он,
скрипя зубами и вдруг садясь. Виновник Танакиного не-
счастья Гливинский спал крепко, неслышно дыша, отки-
нувши руку, и во сне был похож на девчонку...
Успокоился Танака сразу, точно окаменел. И мы
опять — в полдень — колыхались с ним на подвеске; дул
с моря ветер, блестели на берегу лужи, перекликались на
соседних пароходах голоса, я тайком поглядывал на его
306
молчащее, обтянутое желтой кожей, точно каменное лицо.
Над ним, перенесясь через поручень, стоял Бабела и го-
ворил, смеясь мелким смешком:
— Ну как, Танака, заплакали твои денежки?..
И Танака молча скалил в ответ зубы, темнел в лице.
Вскоре рассчитался и уехал Гливинский. Прощаясь, он
ходил в новом синем костюме, курил папиросы. И чтобы
его не видеть, Танака весь день сидел у земляков-кочега-
ров, о чем-то громко говорил и спорил. Наутро, с прили-
вом, из дока уходил желтотрубый большой пароход, и было
видно, как с него в последний раз махнул шляпой Гливин-
ский, далеко увозивший Танакино счастье.
Яшка
Помню: синее-синее море, над морем синее — чуть зеле-
нее — небо, в синем стоят — чуть чертят — тонкие мачты
«Ольги», и теплый полуденный ветер сбивает с трубы се-
дые плотные кудри дыма. И живо помнятся мне тогдашние
береговые стоянки: яркое над морем и знойными берегами
солнце; великое множество человеческих голосов, тел, лиц,
рук, глаз; синеющая прохлада стамбульских мечетей и ки-
парисовая тихость Босфора; ослепительный Атос, знойная
Александретта, Мерсина, Триполи, Смирна, Пирей, Бей-
рут, Яффа; шумные вечерние переулки Александрии и Га-
латы.
Помню ночные долгие вахты: полное играющих звезд
небо, ослепительно прекрасный над древним греческим мо-
рем восход солнца, первое легкое дуновение предутреннего
бриза. Ошеломительный многоязычный и многоцветный
человеческий поток, женские лица; помню себя самого мо-
лодым, легким, жадно вглядывающимся в светлый, простор-
ный мир.
А еще помнится мне из этого дальнего года мой ма-
ленький волосатый друг, шимпанзе Яшка.
Купил я его в Порт-Саиде у кривого араба-подростка.
В те времена матросы занимались невинною контрабандой:
в Смирне и Бейруте покупали всякие пустячные украшения
и безделушки, в Александрии и Порт’Саиде — страусовые
перья и табак. В Порт-Саиде покупали матросы еще много
всякой живой твари, и в кубрике было тесно от клеток с ма-
ленькими, жившими парами попугаями-неразлучниками, о
которых рассказывали, что ежели погибал один — от тоски
умирал и другой, от клеток с обезьянами и коробок с мед-
лительными хамелеонами, вытягивавшими свои лапки...
Животных приносили на пароход арабы. Они наполняли
палубу, толпились и кричали, размахивая руками, и можно
было подумать, что на пароходе случилось несчастье...
Весь день, пока разгружался и стоял в порту пароход, в ка-
нале, в зеленовато-мутной морской воде, точно лягушата,
задирая на пароход курчавые головы, плавали голые корич-
308
невые арабчата, а сверху, с парохода, свесясь за поручни,
глазевшие на них пассажиры изредка бросали в воду монету,
и арабчата, как по команде, мелькнув желтизною пяток,
ныряли, и через минуту одна за другою поплавками всплы-
вали их круглые мокрые головы, и один из них показывал
пойманную монету.
Яшку принес на пароход высокий араб с вытекшим
глазом. Он долго таскал его по всему пароходу, держа на
голом плече, прижимая к нему свою курчавую голову.
Яшка сидел спокойно, по-человечьи держась за хозяина
руками, печально поглядывая на рассматривавших его лю-
дей. И то ли, что опоздал араб к разгару торговли или не
умел соперничать со своими крикливыми земляками,— до
позднего вечера он бродил по пароходу, и вышло так, что
перед самым отходом Яшку купил у него я. Это был круп-
ный самец шимпанзе, обросший густой шерстью, с сереб-
ряной — в виде полумесяца — серьгой в левом ухе, с посе-
девшею грудью, с черными ладонями маленьких рук, ко-
торыми он осторожно и цепко брал даже самые хрупкие
предметы, со старушечьим лицом, на котором умно и пе-
чально глядели вертевшиеся в глазных впадинах недобрые
темные глазки. Араб торговался долго, показывал на обе-
зьяну, колотя себя в грудь, закатывая единственный глаз
и жалобно скаля зубы. И мне показалось, что он жалеет
продавать своего зверька. Показывая на серьгу в ухе, улы-
баясь, я спросил, как умел:
— Кардаш?.. Яхши?..
— О-о! — ответил он, раскачиваясь и прикладывая
к голой груди свою темную руку.— О-о!.. Яхши, яхши!..
Хорош!..
Получив деньги, он передал мне конец тонкой цепочки,
обвившей волосатую шею Яшки, раскинул острые колени,
пружинисто опустился на своих тонких, сухих ногах и, по-
садив на палубу Яшку, чтобы показать его уменье, скоман-
довал громко:
— Селям!
Яшка обеими руками оперся о палубу, перекинул свой
голый бородавчатый зад, смешно и жалко зашевелил бро-
вями и, вытянувшись строго, приложил к голове козырьком
руку, как это делают турецкие и египетские солдаты, от-
давая честь.
Яшкой его окликали на пароходе матросы. И в первый
же день оказалось, что у Яшки самый неуживчивый харак-
309
тер, что других самцов-обезьян он не терпит, при всяком
случае ладит дать хорошего тумака, и его пришлось дер-
жать особо, на привязи. Местечко ему отвели под полуба-
ком, в углу, на стружках. Он сидел покорно-печальный,
брал от подходивших к нему матросов гостинцы, посматри-
вал исподлобья, ловил и, рассмотревши в пальцах, не спеша
казнил на зубах блох. Матросам он полюбился за скорую
смекалку, за свой дерзкий характер, за уменье выделывать
всякие смешные штуки. К нему подходили, садились на кор-
точки и говорили:
— Ай да Яшка! Молодчина I Не поддаешься!
И он смотрел снизу вверх, будто все понимая, жуя по-
старушечьи губами.
— Яшка, селям!
Встряхнувши серьгою, подтолкнувшись, он быстро и от-
четливо отдавал по-военному честь.
То лето — последнее перед мировой войной — я долго
и счастливо скитался по широкой, теплой, обогретой солнцем
и людьми земле. На пароходе я заведовал почтой. У меня
было много свободы, я наскоро принимал и сдавал приез-
жавшим с берега чиновникам запечатанные кожаные баулы,
запирал почтовую кладовую и один уходил на берег —
случалось, на целые дни. Так я бродил по горам над зарос-
шею синими кипарисами Смирной, откуда море казалось
синей, до краев налитой чашей; прятался от грозы в горах
душной Александретты; блуждал в пальмовых долинах
Бейрута, где земля на дорогах была горяча как жар. И все
это время жил на пароходе, привыкал к людям и к морю
наш маленький Яшка, по-прежнему баловали его матросы,
и случалось нередко, в слезовую минуту забредет к нему
в угол подгулявший, расчувствовавшийся хлопец, сядет
рядком и почнет изливать свое горе-тоску. Яшка смотрел
человечески-понимающими глазами и говорил будто:
— А ну, дружок, не тужи, нам тужить — на белом свете
не жить!..
И от полноты чувств крепче обнимал мохнатую его шею
расчувствовавшийся хлопец, плакал и смеялся:
— Ты, Яшка, черт! Умница ты, Яшка...
В июне — это был самый жаркий месяц — мы подхо-
дили к Афону. Меня ошеломили, покорили красота мрамор-
ной горы, как бы летевшей над синим морем, белой от
основания до горевшей на солнце вершины, и маленькие
домики, прилепившиеся над нею на головокружительной
310
высоте. И случилось — тогда я был молод,— сказавши два
слова капитану, оставивши на пароходе Яшку, я съехал
на берег.
Два месяца бродил я по мраморным стежкам, нагретым
солнцем, поднимался на мраморную вершину, где некогда
высилась статуя Аполлона, бога солнца, сияние которого
видели из самой Трои, по ступенькам, выбитым в скалах
над синею бездною моря, спускался в почти недоступные
жилища отшельников-каливитов, навсегда покинувших мир,
отстаивал в полутемных храмах ночные бесконечные бде-
ния, пил с бездомными сиромахами монастырскую водку
ракичку, купался в море, где на глубине многих сажен
было видно зеленое, призрачное, усеянное морскими ежами
дно, ловил с монахами огромных омаров и доставал с мор-
ского дна осьминогов, из которых монахи делали кушанье.
Однажды, садясь за трапезу и прочитавши молитвы, чер-
нобородый иеромонах сказал нам тихим и дрожавшим
голосом:
— В России началась война. Германия объявила войну...
Через три дня мы, спешившие в Россию, ожидали на
монастырской пристани «Ольгу», возвращавшуюся из алек-
сандрийского рейса. Ночь была тихая, тихое было море,
тихо сыпались над морем звезды. Я отошел в сторону, на
еще горячую от дневного зноя мраморную скалу, лег, глядя
на звезды. И опять мне показалось —"нет скалы, нет моря,
я в мире один. Колючий краб пробежал по моей руке. Я
поглядел в море: там зажглась и двигалась желтая звез-
дочка — это шла «Ольга».
И как обрадовался я палубе, свету, знакомым лицам,
звеневшим голосам женщин, стоявших у борта... Яшка опять
смотрел на меня своими понимающими глазками. А над
людьми летало, трепетало новое слово:
— Война!..
Мы в Одессе, благополучно миновав Константинополь
(Турция еще не объявляла войны), стоим у знакомого мес-
та. Но как неузнаваемо тревожен стал этот город, как бес-
покоен порт, широкие, обсаженные высокими деревьями
улицы!
Вечером я ходил в город, где развевались флаги, над
толпою гимназисты качали одетых с иголочки офицеров.
Каким зловещим предчувствием наполнилось сердце! Вер-
нулся я на пароход рано. На палубе, у входа в кубрик,
валялся мертвецки пьяный Грищенко, никогда раньше не
311
пивший, и по его молодому омертвелому лицу ползали
мухи. В кубрике было тоскливо, тяжко храпел задремавший
над неубранным столом богатырь Лоновенко.
В те суматошные дни мы забыли о маленьком Яшке. Он
сидел на своем месте, грустно смотрел темными глазами.
Однажды, во время перетяжки, он сорвался с привязи.
Матросы кликали его, а он сидел на мачте под клотиком,
свернувшись черным комочком.
Ночью он пропал.
В последний раз я видел его в день отъезда. Он лежал
на берегу, на подсохшей, закиданной жеваными окурками
земле,— умирал. Говорили, что его придавило ящиком. Он
судорожно, коротко вздыхал узкой грудью, смотрел поверх
собиравшейся над ним толпы, и мелко-мелко дрожали его
маленькие темные ручки. Матросы стояли над ним, жалели,
кто-то сказал:
— Эх, Яшка, Яшка, не воевавши пропал!
Мираж
Мы идем не задерживаясь — от Гибралтара на восток.
Еще в Бискае нас провожал туман, иззелена-темная, хо-
дила по океану зыбь. Ночами фосфоресцировали гребни
волн, а за кормой корабля призрачно загорались, таяли
бледные искры. Днем туман поднимался, открывались дым-
чатые, скалистые берега. На карте я читал названия древ-
них портовых городов. Утром с испанского берега хлопот-
ливой стайкой налетели на палубу воробьи. Точно малень-
кие суетливые жандармы, они торопливо обыскали всю па-
лубу корабля и скрылись. С берега тянуло смолистым
и терпким. В чернильных, седых от барашков волнах оке-
ана, выпуская фонтаны воды, резвился, играл кашалот.
Ночью вдруг появилось множество бабочек-однодневок:
утром палуба, весь спардек, капитанский мостик, как сне-
гом, были покрыты их легкими трупами. Много кораблей
шло из тропиков, с юга. Эти корабли шли, поржавевшие
от лучей экваториального солнца, от разъедающих волн
океана. Встречаясь на большой дороге, корабли сигналили
кормовыми флагами, приветствуя друг друга. Полным осо-
бенной значительности показывался этот немой дружеский
разговор встречавшихся кораблей.
Гибралтар проходили в полночь. Я стоял на палубе,
вглядываясь в береговые огни, в ночное звездное небо.
Голубоватый луч вращавшегося маяка пронзительно и без-
звучно рассекал мрак. Было что-то беспокойное, нарушав-
шее величие ночи, в этом тревожно скользившем и погасав-
шем луче. Внизу кипели, невидимо сталкивались воды мор-
ских течений. Ожерельем алмазов переливались далекие
огни. Неисчислимы, великолепны были над кораблем звез-
ды. Всю ночь я простоял на палубе, заглядываясь в без-
донную глубину неба, в таинственное мерцание огней.
Сильное, давно знакомое чувство наполняло душу. Я стоял,
прислонясь к холодному, влажному железу поручней. Теп-
лый ровный ветер дул с юга. Черный силуэт трубы, длин-
ный, проступавший по звездному небу хвост дыма, мерт-
венный свет тускло блестевших на мачтах огней — все это
казалось призрачным, сказочным, далеким. Иногда, насмот-
ревшись в звездную глубину неба, я поднимался по трапу,
313
заглядывал в капитанскую рубку. После величия африкан-
ской ночи странными казались домашний свет лампы, запах
краски, ослепительная белизна разложенной на столе карты,
сухие маленькие руки старика капитана, низко склонивше-
гося над освещенным столом. И странным, домашним, не
идущим к торжественному величию ночи показался сам
капитан, когда, оторвавшись от карты, объявил просто, как
объявляют о самых обыденных вещах:
— Идем хорошо. Ровно через тридцать два часа должны
быть в Алжире...
Вновь поднимаюсь на верхний мостик, где в синеватой
темноте ночи привычно шагает вахтенный штурман, а за
стеклом рубки, слабо освещенный лампочкой компаса, не-
подвижно стоит рулевой. В темноте смутно белеет лицо
штурмана, верх его летней фуражки. Мы стоим, беседуем,
глядим в море; потом я один схожу на пустынную палубу,
поднимаюсь на бак и долго стою, свесясь над бортом и
наблюдая, как пенится, призрачным светом искрится рас-
секаемая форштевнем вода. Двурогий серп месяца всплы-
вает над морем, в серебряном его свете одна за другой мерк-
нут над мачтами звезды. Месяц поднимается выше; свер-
кающей кольчугой протягивается к нему длинная дорога.
Неведомо откуда появившийся парусник, тихо покачиваясь,
пересекает эту живую серебряную дорогу, и отчетливо,
каждою снастью, чеканятся на серебряном фоне его мачты
и черные паруса. Точно таинственный призрак, как ночное
видение, без единого признака жизни проплывает мертвое
судно, и опять блестит, бесчисленными чешуйками сияет
раскинутая к месяцу дорога...
Я брожу по палубе до утра. Медленно разгорается на
востоке небо; край пылающего солнца показывается над
горизонтом. Солнце светит ярко; ослепительно синее, все
в белых барашках, бескрайне расстилается море. В лазур-
ном просторе белыми точками видны паруса, острыми
крыльями машут, взмывая и падая над палубой, чайки.
Алжир проходим на другой день. С мостика виден аф-
риканский берег: широкие, плоские, похожие на складки
бархата горы. В бинокль можно хорошо рассмотреть город:
плоскокрышие белые домики, ярусами спускающиеся
к морю, серые метелочки пальм. Алжирский залив туманен,
широк. Ослепительно отражаясь в окнах домов, вспыхивает
и пламенно горит солнце. Похожие на ласточек мелкие
чайки скользят над водою. На ярко-синей зыби одиноко
314
колышется рыбацкое судно. Близко вижу полуголых алжир-
цев рыбаков, их смуглые, повязанные цветными платками
головы, обнаженные мускулистые руки, перебирающие мок-
рую снасть. Какою древнею жизнью веет от этой картины!..
И весь день, с тоскою, похожей на острую боль, я отдаюсь
далеким воспоминаниям. Иногда, оторвав взор от моря,
любуюсь на матросов. Высокий широкогрудый боцман дер-
жит в руках шланг. По издавна заведенному обычаю, воз-
вращаясь на родину, моряки наводят праздничный порядок.
Мне приятен этот трогательный, знакомый обычай. И осо-
бенно приятно, что пароход—старый, большой, что многое
множество видывал он на своем веку. Ог друзей-моряков
знаю о том, как по пути в Европу останавливался пароход
в далеком азиатском порту, а на другой день матросы обна-
ружили в трюмах малайцев-рабочих, доверчиво собрав-
шихся в манившую их далекую, но близкую простым серд-
цам Россию...
Второй день идем у берегов Африки, минуем Тунис.
По-прежнему нестерпимо печет солнце; туманные, голые,
плывут вдали берега. Вечером проходим одинокий островок
Зембру. С моря островок этот очень похож на спину поло-
сатой зебры, склонившейся над водою. Здесь впервые видим
мираж — знойное африканское видение, пугавшее некогда
суеверных моряков. Мираж открылся в зыблившейся, приз-
рачной дымке, висевшей над морем. До самого горизонта
море казалось зеркальным. Над линией горизонта отчетливо
виделся повисший в воздухе парус. Это видение оставалось
недвижным, а за ним, над зеркальной гладью моря, выри-
совывался, плыл, зыбился берег. Мы видели горы, русла
высохших рек, рассыпанный у подножия горы неведомый
город... Видение висело в воздухе долго, но все дальше ухо-
дил, незримо таял в знойной дымке волшебный зыблю-
щийся мираж...
Вечером сижу в каюте капитана, где уютно горит над
столом лампа. Старый, опытный капитан, покуривая тру-
бочку, говорит задумчиво и неторопливо:
— Как трудно теперь представить, что в этих самых
местах, которые сейчас проходим, некогда разбойничали
самые дерзкие пираты, происходили настоящие морские
сражения, велась охота на «купцов» и купеческое золото,
на невольников-негров, торговлей которыми поддержива-
лось тогда мореходство. Морским разбоем промышляла
Англия, цепкие когти которой начинали охватывать весь
315
земной шар. На берегах строились новые крепости, богатые
города. Здесь процветали и рушились могучие торговые
государства, память о которых хранится теперь лишь в му-
зеях...
В капитанской каюте уютно и тихо. Чуть покачивается,
мерной дрожью дрожит, вибрирует пароход. Мирно горит
под зеленым колпаком лампа. Старый, видалый моряк-
капитан сидит, завалясь в угол широкого кожаного кресла.
Сухие, с узлами старческих жил руки лежат на подлокот-
никах.
— В этих же самых местах в годы минувшей войны
разбойничали подводные лодки, топили и расстреливали
безоружные корабли, — продолжает говорить капитан.—
Я не верю показному благополучию капиталистического
мира, гордящегося цивилизацией и культурой. Неизбеж-
ность новой войны мы чувствуем всегда и везде. Скоро
мы будем проходить проливы. Там вы увидите незалечен-
ные рубцы. Мы, старые моряки,— видалый и наблюдатель-
ный народ. Капиталистические страны, объятые жаждой
наживы, нам напоминают огромный сумашедший дом. На
ломаный грош не следует верить их показному благополу-
чию...
Серые глаза старого капитана строги и серьезны. Мы
сидим и разговариваем долго. Потом я один выхожу на
воздух. Опять любуюсь на море, на сверкающие над ко-
раблем звезды. С каждым часом короче до родины путь.
Захожу иногда в каюту, записываю в тетрадь несколько
кратких слов.
«На рассвете прошли Сицилию. Яркое поднимается
солнце. Теплый, пахучий дует бриз. Все утро играли у носа
корабля летучие рыбы. Точно перламутровые стрелы, они
проносились над зыбью, исчезали в искрящейся белой
пене...
Все ближе и ближе восток — Эгея, знакомый лазурный
Архипелаг. Всякий полдень вахтенный штурман на пол-
часа переводит часы. Все пустыннее, все темнее море. Суро-
вее, каменистее берега...»
«Под вечер подходим к Пелопоннесу.
Берег здесь видится, четко. Лиловые, грозовые висят
над островом облака. Трудно разобрать, где начинаются
облака, где кончаются синие, темные горы...»
316
«Солнце закатывается, как огромный, раскаленный до-
бела шар. Горизонт близок и четок. Видно, как вытягива-
ется над ним, точно проливается в преисподнюю, солнце.
На месте провалившегося солнца вспыхнул и горит зелено-
ватый огонек. И ни зари, ни окрашенных в золото обычных
вечерних облаков. Точно и в самом деле провалилось
солнце».
«Сегодня — в Архипелаге.
Близко проходим мыс Мотопан. На горах недвижно
лежат облака, очень похожие на спящих белых баранов.
Внизу рассыпаны городки, села.
Видно, как суха, как каменна здесь выжженная солнцем
земля!..»
«Ночью — Циклады, проходим Эгейское море. Видны
Метелен, Тандос. Слева, в двух часах хода,— туманный
Олимп, Халкида.
Сколько давнишних воспоминаний!..»
В Дарданеллы входим под вечер. Желтые, пустынные
раскрываются берега. На берегах ни единого признака
жизни. Высокий каменный обелиск-памятник маячит у вхо-
да. Пустынно и мертво море. Зловеще страшен свет захо-
дящего, прикрытого низкими тучами солнца.
Этот янтарный зловещий свет освещает голые, пустын-
ные берега и плоские, покрытые пятнами кустарников горы.
В мертвенном свете заходящего солнца, в жуткой пустын-
ности берегов видится призрак давно отгремевшей войны.
На голом покатом берегу отчетливо видны четырехуголь-
ники виноградников или садов. Я беру бинокль и смотрю...
Страшными кажутся эти «виноградники»! Тысячи,
десятки тысяч крестов, подобно кустам винограда, стро-
гими рядами стоят на военных кладбищах, издали так по-
хожих на обработанные сады...
Медленно входим в пустынную бухту смерти. Мне вспо-
минаются давние времена, когда движением и жизнью ки-
пели эти запустевшие берега. Нынче берега пусты и без-
людны, и точно для того, чтобы подчеркнуть их безлюдную
пустынность, сереет над берегом печальная кладбищенская
капелла. Могильные кресты стройными рядами покрывают
кладбища и разбросаны в одиночку. Красный, со звездой
и полумесяцем, вьется над сигнальною мачтой флаг. Два
полицейских пароходика застыли под ним неподвижно. И
317
мы идем в пустынных, заросших колючками берегах. Без-
людным, мертвым кажется сам городок, где некогда оста-
навливались все пароходы. Теперь пролив пуст. Мы долго
ожидаем турецких портовых властей. Вот подкатывает
полицейский катер, светясь в сумраке отличительным руби-
новым огоньком. Человек в европейской шляпе, в шелковой
модной рубашке поднимается по трапу. И, отбыв формаль-
ности, проводив полицейский катер, медленно движемся
дальше между мертвыми берегами, над которыми быстро
спускается южная темная ночь...
Чтобы не проспать рассвет, всю ночь лежу не разде-
ваясь. На рассвете будит меня капитан. Он всю ночь на
ногах, воротник его старенького пальто поднят, топорщатся
мокрые седые усы. Молочный, густой стоит туман. Туманом
покрыто Мраморное море, чуть заметны берега Принцевых
островов. Дрожат и слезятся над мачтами последние ред-
кие звезды. Разорванными клочьями туман ползет над
водою.
И совсем призрачным, сказочным, как бы из «Тысячи
и одной ночи», обрисовывается на берегу давно знакомый
мне город. Я вглядываюсь жадно, стараясь узнать знакомые
черты. Медленно проходим древнюю, омываемую течением
Босфора башню Лаванда. Справа горят еще не погашенные
огни азиатского берега Скутари. Быстро несутся над чер-
ной водой струйки тумана...
Здесь так же пустынно, мертво. В утреннем опаловом
рассвете одиноко мигают над водой зеленые и красные
огни. Пеленою тумана накрыт Стамбул; отчетливо рисуется
на порозовевшем небе возвышенная часть города — Пера,
галатская набережная, порт, Кйпевший некогда движением
и кораблями, а теперь пустой и мертвый. Неспешно зани-
мается над азиатским берегом заря. Минуем опустевшие
босфорские дворцы, старинный султанский сераль — все
знакомые, много раз виденные места! Теперь Босфор пусты-
нен, по-прежнему широк. Слепо смотрят на воду мерт-
выми окнами облупившиеся покинутые дачи, богатые особ-
няки. Проходим Чебукли, Дере, заросшие кипарисами и
платанами красивые берега пролива.
Как зыблющийся мираж, мне видится город, туманный
Босфор, море, где когда-то — еще в юности — встречал я
голубые дни первых морских скитаний.
На мраморном берегу
Солнце — отраженное в море и в мраморе, ослепитель-
ное, беспощадное солнце.
Я иду узкой мраморной стежкой, проложенной по акве-
дуку. Под моими ногами, прикрытый мраморным плитня-
ком, бьется в каменном русле нагретый ручей.
Впереди, легкий, как хорь, ходко бежит по горячему
камню монашек. Я вижу его выгоревшую на лопатках спину,
полы синего подрясника, надетого на голое тело. Он просто-
волос, его рыжеватые волосы заплетены на затылке в кры-
синый хвостик, мерно вздрагивающий от ходьбы.
По мраморному белому плитняку шныряют ярко-зеленые,
изумрудом шитые ящерицы. Внизу и вверху, справа и слева
стоит неумолчный, все пронизающий, сливающийся с жес-
токой яркостью солнца звон бесчисленных цикад.
Маслиновые рощи сухи и бестенны; заросли цветущих
олеандров тяжелы и неподвижны; мертвенно застыли тем-
ные кедры. А в балках, густо заросших лавром, каштаном,
буком и орешником, у бьющих из камня чистейших и сту-
денейших ключей, дышит легким дыханием земля. В глу-
бине, где между замшавелыми глыбами пробивается сту-
деный ручей, разросся дикий виноград, хмель и колючий
терновик и по скользким мокрым голышам бегают бочком
быстрые маленькие крабы.
Внизу — синее море и две белые точки в нем, вверху —
мраморная гора. Ее белая вершина, подобная огромной заж-
женной свече, стоит над морем и берегами.
Там, где застыло похожее на заблудившегося барашка
облако, чуть видная белеет церковь, служба в которой со-
вершается единожды в год. Когда-то, ослепительный и
прекрасный, там высился мраморный бог солнца Аполлон,
и солнечное сверкание его при восходе и заходе могли на-
блюдать из самой блистательной Трои. Толпы людей, оде-
тых в легкие, отдуваемые ветром одежды, сходясь от сол-
нечных берегов лазурного моря, поднимались на вершину,
чтобы поклониться мраморному богу и выведать судьбу
319
у оракула. А у подножия горы цвели пять прекрасных язы-
ческих городов: Дион, Олифоксос, Фисос, Клеоны и Ак-
рофон.
Предание рассказывает, что великий завоеватель Алек-
сандр, увидя гору, соблазнился мыслию высечь из нее одну
огромную статую, которая была бы видна от всех берегов
моря. Нашелся, говорят, ваятель-безумец, взявший на себя
нечеловеческую, невыполнимую задачу.
В Одессе, на пристани, я видел страшных, обросших
до глаз, почти звероподобных людей — знаменитых в те
времена афонских «имябожцев», приверженцев афонского
бунтаря Антония Булатовича — человека с удивительной
судьбой и удивительной волей, проделавшего свой жизнен-
ный путь от блестящей карьеры кавалерградского офицера
до скромного монастырского послушания, сменившего гвар-
дейский мундир на холщовый подрясник афонского монаха-
затворника, славу героя великосветских романов и драм на
славу ересиарха, вождя религиозных фанатиков, на долгое
время превративших Афон в поле брани.
Я видел в Одессе этих обросших, медведеподобных лю-
дей, одетых в синие подрясники и высокие шапки, по рас-
поряжению святейшего синода высылаемых в отдаленные
монастыри России. Доставившие их моряки рассказывали,
смеясь, как Булатович, с примкнувшей к нему афонской
голытьбой, объявил войну высшей монашеской власти, си-
лою взял под свою власть два афонских монастыря, отобрав
имущество и установив новые братские порядки, в Адамо-
вом подобии изгнав старцев-цгуменов за монастырские во-
рота, как политием из пожарных труб усмиряли распалив-
шихся страстьми иноков прибывшие на военном крейсере
русские моряки...
Видел я монахов афонцев в Константинополе, где были
у них подворья в Галате, обочь с головокружительными
проулками тартуша... Наблюдал их на пароходе — замкну-
то-молчаливых, с опущенными г\азами, иногда буйно-весе-
лых, хмельных, досаждавших пасажирам и команде своею
настырностью и хмельным любопытством...
Помню белую свою комнатку в «царском фондарикё»
(гостинице Пантелеймонова монастыря). Окно выходит на
залитый солнцем дворик, на мраморную белую стену, укры-
320
тую густым темно-зеленым кустом цветущего олеандра.
Под окном, на выжженном солнцем лугу, белеют каменные
ступеньки возвышения, с которого едущие в горы взбира"
ются на спины заседланных тонконогих мулов...
Комнатка белая, пахучая, почти без мебели. На малень-
ком белом столе — графин с вином и тарелка с маслинами
и нарезанным ситным. Утром, в полдень, вечером стучится
ко мне монах-фондаричный.
Входит он, огромный, широкогрудый, с голубыми, пол-
ными жизнью глазами, с копною русых волос. Русая густая
борода широким щитом лежит на его груди.
— Как, отец, спалось? — говорит он ласково, береж-
но, с осторожностью богатырски сильного человека ставя
на стол полный графин и глядя на меня сияющими
глазами.
«Илья Муромец! — думаю, на него любуясь.— Какими
судьбами, какими ветрами занесло его в это мертвое три-
девятое царство?..»
Обедаю я иной раз в общей трапезной, где за длинными
столами сидят братия и гости и на расписанное во всю
стену изображение Страшного суда, на стрелохвостых чер-
тей и огнедышащего змия, сквозь цветные оконные стекла
падают синие, багряные и оранжевые пятна, иной раз —
в столовой, при фондарикё. Тогда перед каждым высокой
горкой стоят большие и маленькие тарелки, и счету нет
подносимым растительным и рыбным огненно наперченным
закускам и блюдам... Мы сидим молча, почтительно слу-
шая старшего за столом, белолицего монаха — ученого биб-
лиотекаря, рассказывающего газетные новости о событиях
на родине и в Европе. С обеда возвращаюсь длинными тем-
ными коридорами, по которым гуляет пахучий сквозняк, и,
заплутавшись, долго отыскиваю свою дверь. Белобородый,
весь трясущийся, с прозрачным желтым лицом и какими-то
уж очень ясными детскими глазами старец останавливает
меня и спрашивает тихо:
— Как, отец, ваше святое имечко?..
И, узнавши, долго поучает меня правилам сохранения
здоровья: что пуще всего здесь нужно беречься сквозня-
ков и вечернего холода, несущего лихорадку, не умываться
и не пить воды, протекающей с гор по мраморным акведу-
кам, ибо мрамор и солнце насыщают воду ядами, от коих
можно потерять навсегда зрение. Шепелявя и старчески
И. Соколов-Мккитов
321
задыхаясь, он с детской улыбкой рассказывает, как вредит
мрамор монахам, выстаивающим долгие службы, что на всем
Афоне нет человека без тяжкого ревматизма. Когда наконец
нахожу дверь и вхожу в свою комнату, ошеломительный,
неуемный треск цикад под окном в кусте олеандра оглушает
меня. Я надеваю шляпу и выхожу на волю, прохожу вымо-
щенный мрамором двор, мимо церкви, из открытого при-
твора несет холодком, ладаном и запахом горящего воска,
прохожу врата, где низко-низко, касаясь рукою земли, кла-
няется мне привратник-послушник, и спускаюсь к морю.
Но, боже мой, сколько синевы, сколько света, сколько бли-
стающего на солнце ослепительного белого мрамора!.. Мра-
мор валяется под ногами, из него сложены стены зданий,
мраморная лестница широкими покатыми ступенями спус-
кается к морю, к белой мраморной пристани; белая, мра-
морная от основания до самой вершины, гора стоит-летит
высоко над морем, и на вершине ее, где некогда высилась
величайшая статуя Аполлона, бога солнца, служившая мо-
рякам путеводной вехой, и теперь чуть белеет храм Воздви-
женья,— застыло белое, похожее на клок ваты, продолгова-
тое облако...
Однажды, во время всенощного бдения перед большим
праздником, когда нас будили, чтобы выстаивать службу
в темной, тускло освещаемой огнями восковых свечей, с едва
обозначавшимися по стенам тенями монахов, казавшейся
пустынной церкви,— во время большого каждения чья-то
рука тихо коснулась в темноте моего плеча. Я оглянулся
и в полумраке узнал бороду и широкие плечи фондарично-
го. Он улыбался мне и кивал пальцем, приглашая идти.
Я встал со своего места и пошел за ним. Мы шли длинными
темными коридорами, спускаясь и поднимаясь. В своей
маленькой комнате, заставленной шкафами и полками,
он запалил свечу и посадил меня к столу. Я смотрел на
его спину, на его плечи, на большие, накрывавшие на стол
руки.
— Чай, от непривычки устал? — говорил он, улыбаясь,
открывая крепчайшие зубы и ставя на стол графин с вином
и бутылку с ракичкой.
Он сел, налил вина. Я смотрел на его лицо, на плечи и
не понимал: сплю или не сплю? Сном казалась мне та дол-
гая ночь, унисонное пение монахов, тусклые огни свеч, тес-
ная комната и этот могучий, с сияющими глазами, сидящий
со мною человек.
322
— Да ты пей, пей, кушай,— говори х он, не наливая
себе,— вам, мирским, не грешно. Кушай, благословись...
Я стал есть и пить. Он сидел против меня, смотрел на
меня, улыбался, тень от рубинового стаканчика зажженной
лампадки ложилась на его бороду.
«Илья Муромец!» — опять подумалось мне.
— Так-то, отец,— говорил он, разглаживая бороду и
смеясь.— Видишь наше убогое монашье житье. Живем ми-
лостью заступницы... Искушение...— добавил он обычное
афонское словечко.
И всю ночь до солнца, пока за стеною шло бдение и под-
земно гудели голоса, рассказывал он мне певучим высоким
голосом, разглаживая бороду и как бы купаясь в избытке
здоровья и силы, о родине — Рязанской губернии, об Оке,
о черноземе, о том, как служил в солдатах, в лейб-гвардии
Преображенском полку, как за рост и красоту выбирали его
во дворец нести караулы в дни царских балов, как стоял
он с ружьем и красною грудью и с высоты своих богатыр-
ских плеч разглядывал княжон и всяких знатных дам и
министров. И с особенным удовольствием рассказывал он
о царских ужинах, о богатстве и пышности убранства, о
том, как по окончании ужина, когда в зале оставались
только лакеи в красных чулках, он и товарищ его, стояв-
ший с ним в паре, подмигнув глазом друг дружке, урвавши
минуту, хватали со стола и прятали иод мундиры царские
лакомства. Как по окончании службы, не откладывая и не
возвращаясь в деревню, отправился он сюда, на Афон,
в монахи...
Удивительным сном казалось мне и первое путешествие
по Горе. Солнце, неоглядное и синее море, стук сердца,
пылающий жар камня, оглушительный, вездесущий, сли-
вающийся с солнечным светом стон цикад, тяжкая духота
ночей. Листья олеандров по краям дороги тяжелы и не-
движны, точно восковые. Недвижны сизые кедры, синие
кипарисы, развесистые платаны и зеленые смоковницы,
шелковицы, орех, пальмы, каштан, лавр; на диких лесных
грушах, сливах и яблонях густо висят плоды — тронь ру-
кою, и сверху валится на голову тяжелый дождь... Неуем-
ная, гнетущая, напряженная сила сокрыта в этой всеобщей
мреющей недвижимости; сила эта плодородия вытянула
из потрескавшейся от солнца земли толстые, ползущие по
11*
323
скалам и стенам узластые виноградные лозы, ею же налиты
тяжелые гроздья просвечивающих ягод.
Мы не спеша бродим от монастыря к монастырю, из
скита в скит, из келии в келию: от русских к грекам, от
греков к болгарам, от болгар к сербам. Иногда мы ночуем
в монастырях, на широких и твердых, покрытых коврами
нарах, иногда — по-апостольски, на воле, под густыми дере-
вьями, на теплых от дневного зноя камнях, и тогда над
нами тучею виснут москиты. В монастырях нас заедают
злейшие блохи.
Спутник мой, монах Боголеп,— жилистый, сухой, сиро-
мах — нищий, бродяга, с цыганской растрепанной бородою,
с маленькими медвежьими глазками, глядящими так, точно
им нестерпимо больно от излишнего света. С ним сошлись
мы в пути у источника; дико, недружелюбно взглянул он
на меня, на мирскую мою одежду, на пробковый шлем, но—
воистину на мир и соединение человекам сотворен дар сей:
бутылка греческой водки ракички, хранившаяся в моей
котомке, сделала нас скорыми и верными друзьями.
Сидя на камне, поблескивая дикими глазками и поче-
сывая когтем в бороде, жуя, посвящал он меня в чудеса
и сокрытые тайны святой Афонской горы. От него я уз-
нал о скрывающихся в горах отшельниках, сокрушающих
плоть постом и молитвою, об афонских старцах столетних,
коих и до последнего часа не оставляет искушающий
блудный бес, о многих видениях и чудесах, посещающих
Гору-
Цель нашего похода — вершина мраморной горы и та
малодоступная ее сторона, где в хижинах, прикрепленных
к отвесной скале, обитают над морем отшельники-каливиты.
Мы не торопясь бредем пробитыми в мраморе стежками,
останавливаемся на отдых у бьющих из скал студенейших
и чистейших ключей, собираем под опавшими листьями
осыпавшиеся с деревьев плоды, заходим в столицу старого
Афона Карею — городок маленький, единственный в мире,
где, от построения его, не ступала нога женщины... Мерт-
выми кажутся охряные улицы этого городка; поводя сон-
ными черными глазами, ошалело бродят по его площади
стражники-македонцы с целым арсеналом оружия за широ-
кими поясами... Иногда такой вооруженный человек встре-
чается нам в пути: он идет, лениво ступая своими закорю-
ченными башмаками, потряхивая юбочкой, небрежно неся
324
на плече тяжелый карабин. На нас он глядит ошалело пус-
тыми своими глазами; замолкает и робко жмется ко мне мой
спутник. Шепотом рассказывает, как, две недели назад, один
из этих вооруженных от пят до зубов людей, проходя мимо,
остановился над работавшим монашком, неведомо для чего
снял ружье и, прицелившись, положил монашка на месте,
всадив пулю в самое сердце, а после спокойно пошел даль-
ше... Выслушав страшный рассказ, я оборачиваюсь и гляжу
вслед страшному человеку, вспоминаю блуждающий взгляд
его черных глаз»
Пути кораблей
Из Роттердама вышли на седьмой день утром. Всю
неделю я скитался по удивительной стране, казавшейся
игрушечно-маленькой после неохватных просторов родных
полей и лесов. Я метался из края в край этой страны в элек-
трических, сверкающих лаком и зеркальными стеклами по-
ездах, гулял по аристократическому пляжу Гааги, сиживал
в скромных рыбачьих пивнушках со степенными, молчали-
выми, обутыми в деревянные башмаки рыбаками. Всю не-
делю я вставал с солнцем, ездил, ходил, слушал, смотрел...
Плоский, пасмурный, весь из темного камня, так похожий
на невскую нашу столицу Амстердам, шумный, обширный
порт Роттердам, благообразный Цаандам *, заплывшие зе-
леною ряскою каналы, поток велосипедистов на улицах и
дорогах, базары и толкучки, бедные кварталы чернорабо-
чих-малайцев и голландских чинезов, разносчики цветов
и уличные продавцы селедок, загородные пастбища и бо-
лота, бесчисленные каналы и канавы, ветряные мельницы и
у подножия их засаженные тюльпанами поля; куда ни по-
веди глазом —стада черно-пегих сытых коров, красные
черепитчатые крыши домов, падающие над каналами белые
чайки и хохлатые чибисы на прибрежных кочках, шумные
набережные, разводные мосты, плотины, старинные сокро-
вищницы-музеи, хранящие произведения великого мастер-
ства, рыбацкие чистенькие домики со скворцами на черепит-
чатых крышах — и опять городской несмолкаемый шум,
автомобили, банки, конторы, густой лес флагов, мачт, труб,
блеск зеркальных витрин и медные глотки отходящих в
океан пароходов,— безостановочная, непрерывная, неумол-
каемая суета сует!..
Накануне отхода я возвращался на пароход ночью. Над
городом, над Маасом, над загородным шоссе стоял густой,
непроницаемый молочно-белый туман. Автомобиль катился
1 Так называют голландцы небольшой городок в предместьях
Амстердама, где некогда русский царь Петр обучался корабельному
мастерству и где до сих пор сохраняется домик Петра, наполовину
вросший в землю.
326
в нем черепашьим ходом. В молочно-призрачном месиве
тумана вырастали, жутко увеличиваясь, огни встречных
фар. Мы подвигались медленно, останавливаясь у каждого
поворота. У суперфосфатного завода, где, вздымаясь смут-
ною массой, стоял пароход, расплачиваясь, я увидел уста-
лое, бледное, мокрое от тумана лицо шофера.
Утром на палубе растекались лужи пресной воды; над
рекою и берегами ползли клочья растаявшего тумана. От
пристани отошли поздно, когда совсем поднялся туман,
одна за другой побежали вниз по реке красивые белопарус-
ные яхты... Мы шли в море, к устью Мааса; справа и слева
лежали плоские берега. Неряшливый черный уголыцик зас-
тупил нам дорогу. Два крепыша лоцмана, положив на пору-
чень волосатые короткие руки, сердито бранились между
собою...
С чувством увеличивающейся радости я смотрю в при-
ближающееся море, где пролегает широкий древний путь
кораблей.
Мы выходим в море, прощаемся с лоцманами, дружески
пожимающими нам руки. Море светло и спокойно; бескрай-
ним чудится горизонт: недвижные стоят дымки пароходов.
Ночью проходим Ламанш — в беззвучной черноте ночи
видны огни Дувра; слева, едва различимый, открывается
луч французского маяка. Справа и слева мерцают, плывут
огоньки кораблей...
Долго стою на пустынной палубе, вслушиваясь в без-
молвие ночи, вглядываясь в мерцание далеких огней. Потом
спускаюсь в каюту, где уютно горит над столом лампа,
лежит на столе тетрадь. Я записываю два-три слова и опять
спешу наверх.
Засыпаю только под утро, а когда просыпаюсь, уже
светло, дрожит, чуть покачивается пароход. И я выбегаю
на палубу, гляжу в открывшийся океан. На пароходе по-
походному чисто и прибрано. Привычно расхаживает помос-
тику вахтенный штурман; что-то высчитывает в рубке над
картой, пошевеливая усами, старик капитан. И мне живо
вспоминается давнее — далекие голубые дни первых морс-
ких скитаний, когда полною романтических приключений
казалась мне жизнь.
Капитан поднимает от карты, засыпанной крошками
резинки, сухую седеющую голову, с удовольствием сооб-
щает, что проходим французские острова Каскетки, описан-
ные Гюго, что теперь мы уже в океане. Я смотрю на раз-
327
ложенную карту, на тонкую, прочерченную карандашом
линию, обозначающую новый курс.
Весь этот день необыкновенно спокоен, прозрачно-белес.
Белые, розоватые на восходе солнца, скользят над кормою
чайки, и с палубы видно, как поворачивают длинноклювые
головы, высматривая добычу, как взмывают и падают,
садятся на воду, высоко поднимая над спиной крылья...
Быстроходный пассажирский пароход обгоняет нас, остав-
ляя за собой длинный хвост дыма. Откуда и куда он идет?
В Индию, в далекий Китай, в Австралию?.. Радует и вол-
нует, что здесь, в океане, я уже не впервый раз, и опять
вспоминается давнее, молодое: первый рейс на «Меркурии»,
лица и имена молодых друзей, давнишние чувства и впе-
чатления... Но каким кажется все это далеким, как по-но-
вому воспринимается жизнь!
Огромный старый корабль уже много видов видывал на
своем веку. Он старчески вибрирует каждой своей стойкой,
каждым листом бортового железа. Мне приятна старость
бывалого парохода. С удовольствием разгуливаю я по про-
сторной железной палубе, отдыхаю в хромом, ветхом лонг-
шезе. Мала и скромна моя каютка, неудобен и мал откид-
ной письменный столик, узка и жестка высокая койка, но и
эти маленькие неудобства особенно здесь приятны: я сча-
стлив тем, что вижу вновь океан, что так хорошо вспоми-
нается прошлое. И с особенным удовольствием сажусь за
раскрытую тетрадь.
Вторник.
Начинает медленно, медленно «валять» настоящая оке-
анская зыбь. Один брожу по пустой палубе, смотрю в на-
ступающую ночь, на фосфоресцирующую пену, накатываю-
щую под высоким форштевнем. На корабле тишина, без-
людье. Плотный соленый ветер дует упруго, увлажняя лицо
и руки, соленым воздухом наполняет легкие. Небо над
океаном почти беззвездно. Тускло и призрачно светят
топовые огни. Черный дым над трубой смешивается с чер-
нотой ночи. Страшен, молчалив океан.
Долго стою на носу парохода и, перевесясь, гляжу
вниз, в черную со вспыхивающими бледными искрами
воду, чувствую, как живой дрожью вибрирует на ходу па-
роход. Иногда прохожу палубой, поднимаюсь на мостик
в рубку, где лежит на столе карта, пахнет кожей и краской.
После освещенной рубки еще черней и беззвездней кажется
328
ночь... С вечера рядом идет неизвестный пароход, то отста-
вая от нас, то опять нагоняя; в беззвучной, бескрайней
черноте океана едва видны его огни. Там, как и у нас, за-
сунув руки в карманы, наверное, ходит по мостику вахтен-
ный штурман; перекладывая из руки в руку влажные
рожки штурвала, стоит над компасом рулевой, и на его
лицо снизу ложится бледный свет.
Спускаюсь в кают-компанию, где накурено, дымно,
горит над столом белый матовый шар, ложечками звенят
в стаканах сидящие за столом люди, ведут обычные раз-
говоры... И опять выхожу на палубу, на морской ветер,
в черную океанскую ночь.
Среда.
Бискайский залив, грозный Бискай, имя которого зна-
комо каждому моряку,— великое и страшное кладбище
кораблей!
Утром проснулся от оглушительного, сотрясающего
весь пароход гудка. Над океаном туман, непроницаемо
белый, солено-влажый. В молоке сплошного тумана смутно
обозначаются очертания мачт, снастей. Старик капитан,
в теплом пальто, в надвинутой на глаза шапке, стоит на-
верху. Время от времени сухой маленькой рукою он тянет
привязанную к проволоке деревяшку, и, захлебываясь па-
ром, сотрясая влажный воздух, над нашими головами ревет
широкое медное горло сирены... Медленно нарождается над
океаном день. Медленно поднимается, тает над черными
волнами, сивыми космами разбегается туман. Океан с утра
темный, с зловещею сединою. Точно из чащи с дымящейся
кровью, кровавое, дымно-багровое поднимается над ним
солнце.
От берегов Голландии с нами на пароходе путешествует
маленькая птичка. Жалобно чирикая, она перепархивает
над палубой, садится на снасти. Странным кажется это ее
чириканье в грозовом беззвучии океана. Иногда она весело
взвивается на маленьких крыльях, пропадает за бортом и,
как бы напуганная мрачностью океана, опять появляется,
прячась в колесах лебедок. За нею охотится, припадая
к палубе, извивая кончик хвоста, толстый пароходный кот
Иван. Она перепархивает, садится на новое место. И вся
команда парохода внимательно следит за этой охотой.
Ночь стоял на мостике со штурманом вахту. Океан та-
кой же черный и грозный, звезды видны лишь в зените,
329
над верхушками мачт. И все так же рядом идет, то нагоняя,
то отставая, исчезая в океанской зыби, вчерашний наш
спутник — небольшой наливной пароходик.
Встречный большой пароход семафорил нам долго. Мы
прошли молча, ему не ответив. Капитан объяснил, что
так же под Сингапуром встречный англичанин вызывал
долго, а узнав, что говорят русские, отвечал грубой дер-
зостью.
Четверг.
С каждым часом теплеет, проясняется небо, синевеет
седой океан. Проходим берега Португалии — теплый бере-
говой ветер доносит терпкие запахи земли. Пахнет чем-то
маслянистым, знойным, приторно цветущим, напоминаю-
щим Грецию, Крым, Кавказ.
Сегодня моряки рассказали о страшном тайфуне, в ко-
торый два года назад под Сабангом попал пароход. Было
воистину ужасно. На мосгике показали деревянную крыш-
ку от ящика для биноклей, за которую во время тайфуна
ухватился руками сбитый страшным толчком с ног, поте-
рявший равновесие капитан.
Здесь — тишина, лазурность. Кончается день, как
всегда в море,— неповторимо. Дальние облака похожи на
озаренные солнцем снежные вершины гор. Опасаясь ту-
мана, отходим от берегов дальше. И все ближе Африка,
Гибралтар, легендарные Столпы Геркулесовы, сказочная
Атлантида...
И все так же продолжает путешествовать с нами, пере-
пархивая по палубе, жалобно чирикая, милый наш гость —
маленькая птичка.
Пятница.
В открытом иллюминаторе виден испанский берег —-
сухой, пустынный, подмытый океаном. Солнце, по-южному
призрачное, все наполняющее, освещает скалы, извилины,
пески, кажущиеся мертвыми и безлюдными. На крутом,
выступающем в океан мысу возвышается старинная камен-
ная крепость. Черно-желтый флаг вьется над крепостью,
а в бинокль виден мост, ворота, пустынная каменная, вью-
щаяся вдоль берега дорога. Вдали — лиловые дымчатые
горы. Там — древние испанские города, названия которых
давно знакомы нам по романсам.
330
Океан спокойный, почти безжизненный. Редко проле-
тают маленькие острокрылые, как ласточки, чайки, взмы-
вают и падают над водою, отражающею лазурную глубину
неба.
Теплеет с каждый часом, в воздухе разлито «береговое
вино». Два-три грузовых парохода, дымя, сходятся к во-
ротам Гибралтара.
Два часа ночи. Гибралтар!
Вышел на палубу ослепленный чернотою ночи. Подни-
маясь на мостик, заметил, как крупны, редки здесь звезды.
Взволновало обилие огней, береговых и корабельных, плес-
кание воды за бортом... Медленно и спокойно, волоча блед-
но-призрачный луч, рассекая мрак, вспыхивает и гаснет
огонь маяка. Это европейский берег. Справа, из мрака,
тройными быстрыми вспышками отвечает ему африканский
маяк... Небо чуть светлеет на востоке (всходит луна, и по-
этому видны только крупные звезды), чуть обозначаются
берега, правый и левый. Огненной тонкой полоской, оже-
рельем огней светится на европейской стороне город. Долго
смотрю на эту переливающуюся огнями полоску, на странно
беззвучный луч маяка, слушаю, как плещется за бортом
зыбь...
В капитанской рубке уютно, тепло. Старик капитан
маленькими, почти женскими руками вычерчивает на карте
новый курс. Потом мы вместе выходим на мостик, где дует
в лицо свежий и ровный ветер — вечный здешний сквоз-
няк. В небе черкнула, пролетела, рассыпая за собой таю-
щий хвост, звезда. Капитан останавливается над компасом,
тихо называет рулевому новый курс.
— Есть!..— четко и бодро отвечает из темноты голос
рулевого.
Всю ночь не сплю, скитаюсь по палубе, провожаю взгля-
дом остающиеся позади огни. Нет больше упругого сквоз-
няка, вечно дующего в проливе. Пахучий, влажный, теп-
лый догоняет нас ветер... Средиземное море встречает рас-
светом. Холодные, колючие, одна за другой гаснут звезды.
...Весь день солнце, голубизна, упругий ветер, морской
простор. Утром был виден европейский берег — туманные
лиловые горы, мелово белеющий над морем городок, весь
в тонкой палевой дымке. И опять море, солнце, ветер.
Вечером ветер свежее, но тепло, душно. Подходим
к африканскому берегу.
331
Воскресенье.
Африка!
Видны туманные берега: плоские низкие холмы, очень
похожие на складки материи, брошенной небрежной ру-
кой, призрачные далекие горы, и над всем этим сизая лег-
кая дымка... В бинокль видны песчаные косы, обожженные
солнцем бугры, маленький, рассыпавшийся на берегу горо-
док — квадратные плоские крыши, белая башня на вер-
шине горы, минареты, сквозные метелочки пальм.
Над синею зыбью, над белыми барашками волн низко
летают маленькие чайки. Я сижу под тентом, любуюсь на
море, на играющих чаек, на дальний, призрачный островок,
на то, как в туманной глубине обширного сверкающего за-
лива медленно открывается туманно-ступенчатый, весь
в зыблющейся дымке Алжир...
Белые берега

У Новой Земли
Путь корабля
Чем дальше мы подвигаемся к северу — синее и синее
в море вода. Теперь вода имеет глубокий зеленовато-синий
цвет. Точно такой цвет воды я видел когда-то у знойных
берегов Африки, в Атлантическом океане. По словам гид-
рологов, это теплая ветвь Гольфстрима — Нордкапское
течение, омывающее лапландский берег. Здесь, несмотря
на приближение к северу, температура воды повышается
с каждым часом.
Мы едем к южному берегу Новой Земли, где должны
взять двух промышленников для зимовки на Земле Фран-
ца-Иосифа. Путь этот (мы давно уже отклонились от обыч-
ного пути кораблей, идущих из Архангельска в Европу,
и море перед нами пустынно) хорошо известен нашему бы-
валому капитану, исходившему вдоль и поперек суровое
Баренцево море, первыми исследователями которого были
вольные новгородцы, ходившие в море на крепких смоле-
ных ладьях, ставившие меты-кресты на каменных берегах
Новой Земли, тогда еще неведомой европейцам.
В губе Белушьей мы остановились в полумиле от
берега. Сквозь сетку дождя видны плоские, точно подре-
занные сверху горы. Белые пласты снега вкраплены в них,
как серебряные сверкающие латы. Налево — скалистый
остров, заселенный птичьим базаром. Его отвесные берега,
как белой известкой, залиты птичьим пометом. Над тем-
ной водой то и дело проносятся стайки нырков и скры-
ваются за откосом туманного берега, на вершине которого
маячит поселковое кладбище — редкие покосившиеся кре-
сты. Дикие гуси низко пролетают над аспидно-черными
волнами.
С несколькими спутниками я съехал на берег. Мы оста-
вили шлюпку на берегу у амбара, крыша которого была
сплошь обложена тушками убитых птиц, предназначен-
ными для корма собакам, а на стенах, мездрою наружу,
были распялены блестевшие жиром шкуры тюленей. На
берегу, подле строившегося сарая, работали плотники. Они
335
сидели'в рубахах верхом на бревнах и, поблескивая топо-
рами, рубили углы. От них знакомо и приятно пахло смо-
лою и дымком махорки.
Несколько больших, казенного типа, скучноватых домов
высилось на голом взгорке. Поселок был похож на желез-
нодорожную станцию. По нерастаявшему грязному сугробу
мы поднялись на взгорок. Здесь все напоминало весну,
наш поздний апрель. По пригорку зеленела коротенькая
тоавка, бродил бородатый белый козел.
Мы выбрались на берег, вооруженные с ног до головы,
с винтовками, в тяжелых кожаных шубах. А все здесь обо-
значало обычную и давно обжитую жизнь. В окошке дере-
вянного дома, мимо которого мы проходили, белела кру-
жевная занавеска, за нею житейски блестели шишечки дву-
спальной кровати. Лицо любопытствующей женщины в бе-
лой косынке показалось в окне на минуту и скрылось. Дру-
гая женщина, накинув на голову теплый платок, с ведер-
ком в руках перебежала с крыльца на крыльцо.
На улице нас кольцом окружили собаки. Они виляли
хвостами и, по-видимому, ни малейшего желания не имели
признавать в нас чужих. (Вообще ездовые собаки, воспи-
тывающиеся в обстановке, где нет необходимости охранять
дом и хозяйское имущество, в отличие от наших собак не
годятся в караульщики. Чужого они встречают как своего
и каждого человека готовы почитать своим хозяином.)
Следуя за спутниками, я пришел к домам промышлен-
ников. На вытоптанном собаками и людьми берегу по
колено в воде бродили два маленьких ненчонка. В своих
меховых костюмах с растопыренными глухими рукавами
они удивительно были похожи на пингвинов. Их мать, похо-
жая на двенадцатилетнюю девочку, одетая в мех, с ребен-
ком на руках сидела под амбаром на камне.
Возле нее лежала собака, копошились слепые повизги-
вавшие и сосавшие щенята. Ребенок тянулся с рук матери
к щенятам, махал ручонками и смеялся.
Нам она улыбнулась, поправила черные, блестевшие
на открытой голове, стриженные в скобку волосы. На ее
смуглом личике чернели раскосые глазки. Ее муж, такой же
маленький и простоволосый, с коричневой, высовывавшейся
из малицы головой, выказывая плотные зубы, радостно
улыбался и беседовал по-ненецки с промышленником Жу-
равлевым, идущим с нами на Землю Франца-Иосифа, много
лет зимовавшим на Новой Земле. От приятелей по весен-
336
нему воздуху немного попахивало сорокаградусной. Из
дома они вышли, чтобы поупражняться в стрельбе из вин-
товки, которой хвастал Журавлев. Они по очереди стре-
ляли в брошенную на воду чурку, и падавшие пули вспе-
нивали воду. Охотнику-ненцу стрельба доставляла боль-
шое удовольствие (к своему «орудию производства» — ору-
жию — и умению с ним обращаться промышленники отно-
сятся с таким же уважением, как крестьянин к плугу). Он
был серьезен, хлопал по плечу Журавлева, метко попадав-
шего в колыхающуюся на волнах чурку, заменявшую го-
лову тюленя, и одобрительно говорил:
— Холосо, холосо!..
Чтобы осмотреть внутренность жилища, я зашел в избу,
где жил с семьей пригласивший нас промышленник-ненец.
Это была просторная, довольно чистая изба, разделенная
на две части. У порога стояло ведро, наполненное птичьими
яйцами, лежали окровавленные тушки птиц. У стены на
полу сидела маленькая женщина, а в углу под нарами, зава-
лившись навзничь и откинув голову, мертвецки спал моло-
дой охотник. Во второй, чистой комнате, куда направились
гости, домашне блестел самовар, а на бревенчатых, еще не
потемневших стенах висели разноцветные плакаты. Пол
в обеих комнатах, стены и подоконники были до блеска
пропитаны звериным салом.
Я спустился к берегу и пошел вдоль узкой, покрытой
галькой косы к видневшемуся вдали кладбищу.
На берегу, испытывая новые винтовки, стреляли в ми-
шень промышленники-зверобои. Они присаживались на
колени и патрон за патроном выпускали в валявшуюся на
берегу бочку.
Я полюбовался на стрелков и пошел на остров, где вид-
нелся сложенный из камней старый гурий \ высились клад-
бищенские кресты. Остров был открыт с моря. Сорванные
ветром белые клочья пены, подпрыгивая как мячики, кати-
лись над покрытой камнями землею. На кладбище я впер-
вые увидел полярные цветы — желтые маки и круглые по-
душечки лил0|Вых камнеломок.
Холмы над могилами были сложены из камней. Здесь
глубоких могил не роют, а гроб обкладывают сверху тяже-
1 Гуриями поморы называют сложенные на особо приметных
и возвышенных берегах груды камней, служащие опознавательными
знаками для мореплавателей.
337
лыми камнями. Из одной могилы торчал угол деревянного
ящика, грубо сколоченного гвоздями, по-видимому детский
гробик. Высокие деревянные кресты были источены ветром
и морозной пылью, которую в зимние ночи несет над сне-
гами новоземельский бешеный сток. Две пегие пуночки,
тряся хвостами, юрко бегали между могил. Обойдя остров,
набрав на память цветов, нежно пахнущих весною, я воро-
тился к поселку, где наши, закончив дела, уже усажива-
лись в шлюпки.
Мы остановились в губе Белушьей, чтобы взять про-
мышленников для зимовки на Земле Франца-Иосифа.
Один из них, с удивительным спокойствием согласившийся
ехать на далекую землю, уже грузил в шлюпку свои по-
житки и собак. Другой (это был тот самый ненец, который
стрелял с Журавлевым в чурашку), сгоряча сам назвав-
шийся в поездку, стоял возле шлюпки.
С ним рядом стояла жена его, нянчившая на руках
грудного ребенка. Маленькой рукой она вытирала быстро
катившиеся по ее коричневому личику слезы. Два похожих
на пингвина ненчонка жались к ногам ее.
— Твои дети? — спросил я конфузливо улыбавшегося
ненца.
— Мои, мои,— ответил он быстро.
— Что же ты не едешь?
— Зена не пускаит. Зена хоцет ехать...
— Нельзя с бабой ехать.
— Поцему нельзя с бабой?
— Начальник не велит.
— А ты нацальник?
— Нет, я не начальник. Начальник другой.
— Нельзя, нельзя бабой,— уныла соглашался ненец,—•
беда будет, стрелять друг друга будут...
— Проспишься, друг, радоваться будешь,— успокаи-
вал его, отталкивая шлюпку и вскакивая на весла, весе-
лый матрос.— Это ты сгоряча захотел. Женку бросать
нельзя.
Шлюпка, царапая килем, отходила от берега. На корме
без шапки (ветер отдувал его светлые волосы) сидел
Сергей Журавлев с новоземельскими подарками в руках.
Я в последний раз посмотрел на неприветливый берег,
на остававшихся на нем людей. По лицу маленькой жен-
щины текли радостные слезы.
338
Новоземельские гости
Пятый день в море. Вчера стояли в Белушьей губе.
Бурые новоземельские горы-берега — в снеговых, белых
латах. Над ними — северное небо, плоские облака.
Такого неба и облаков я не видывал нигде. С сурово-
стью каменных берегов созвучны лица промышленников, их
белейшие, как снег в горах, зубы, их серые, как береговой
камень-валун, глаза.
Первую новость с новоземельского берега принес Сер-
гей Журавлев: на Маточкином Шаре на днях родила жен-
щина двойню. Сергей смеялся — лицо обветренное, как
камень.
— Живы?
— Живехоньки! —отвечает Сергей, смеясь.
В кают-компанию он приходит слегка хмельной, высо-
кий, с теплым шарфом на шее. Зубы белые, крепкие. Здесь
о нем, о его храбрости ходят легенды. В нем странная
смесь решимости с бахвальством, выносливости с неврасте-
нией. Вчера он вошел хмельной, сияющий.
— Будет туман, Сергей?
— Нет, тумана не будет,— с непоколебимой уверенно-
стью объявил Сергей.
А сегодня и дождь и туман — долго стоим недвижимо.
Вечером последний раз мы остановились у Кармакуль-
ского становища. Здесь, по предварительному сговору, нас
ожидал второй новоземельский промышленник, идущий
с нами на Землю Франца-Иосифа.
Туман, ветер и дождь были такие, что на палубу не
хотелось показывать носа.
Шлюпка, отойдя от трапа, скрылась в серой пелене
дождя и тумана. Сквозь сетку дождя смутно виднелся
берег.
По'здней ночью приехали с берега гости. В темноте они
поднялись по трапу. С гостями были две женщины и ребе-
нок. Одна из них, скинув мокрую шубку, оказалась в лет-
нем, без рукавов, легоньком платье. Она уже вторую зиму
безвыездно жила на Новой Земле, и приход первого ко-
рабля был для нее событием. Собравшись в гости на ледо-
кол, она оделась, как женщины в городе одеваются перед
театром. На ее миловидное, покрытое каплями воды лицо
и на зазябшие голые руки нельзя было смотреть без улыб-
ки. Мы посадили гостей за ярко освещенный стол в кают-
339
компании «Седова», поста-вили угощение — пирожное и
конфеты.
— Скучно было зимовать? —спросил кто-то.
— Сначала было скучно, теперь привыкла,— бойко от-
ветила гостья.— Теперь уезжать отсюда не хочется...
— Ну, это вряд ли.
— Ей-богу, не хочется.
Женщина очень скоро освоилась и отогрелась. Она пила
чай и рассказывала о скудных радостях новоэемельской
жизни. Ее спутница, жена отправлявшегося с нами про-
мышленника Кузнецова, держа на руках ребенка, молча-
ливо сидела в углу и, ослепленная ярким светом, испод-
лобья смотрела на окружавших ее людей.
Сам Кузнецов, вместе с Журавлевым, устраивал на па-
лубе собак. Они пришли мокрые, возбужденные, пахнущие
ворванью и псиной. Весь багаж Кузнецова состоял из од-
ноствольного дробового ружья, мешочка с патронами, ме-
ховой малицы и нескольких собак, приехавших к ним
в шлюпке. Со своими собаками промышленник не хотел
расставаться. В кают-компании, наполненной людьми, ярко
освещенной электричеством, он казался суровым и молча-
ливым.
Присев к столу рядом с женой, он взял на руки малень-
кого сына, родившегося и росшего на Новой Земле.
Новоземельский гражданин настойчиво тянулся к кон-
фетам, которые высыпал перед ним на стол хлопотавший
и успевавший заботиться обо всех буфетчик Иван Ва-
сильич. Маленькому новоэемельцу понравились конфеты
с белым медведем, нарисованным на обертке.
— Видать, что промышленник растет.
— Как звать-то?
— Владимир.
— Ну, Владимир, дожидайся — отец через год вер-
нется, гостинцев привезет...
Меня удивили необычайная простота и легкость, с ко-
торыми промышленник собрался в далекое и длительное
путешествие. Казалось, что человек отправляется на неделю
навестить соседнее становище. Ни малейшего следа беспо-
койства, волнения не было заметно на лице его.
— На это у нас смотрят просто,— объяснил мне капи-
тан,— здесь люди привыкли не считаться с большими рас-
стояниями, а лишнюю зимовку считают ни во что. Бывает,
что зимою люди приходят пешком из становища в стано-
340
вище. Верст двести через бурю и снег темной ночью отма-
хает запросто человек только для того, чтобы запастись
табаком или поделиться последними новостями. И никто не
смотрит на такой поход как на подвиг...
Мы простились с последними обитателями Новой Зем-
ли, и, подняв якорь, «Седов» взял курс — теперь уже к да-
лекой Земле Франца-Иосифа.
В открытом море
Покачивало еще вблизи берегов, а чем дальше уходили
мы в море, ветер и зыбь прибывали. Многие не показыва-
лись из кают. Туго пришлось доктору, каюта которого на-
ходилась в кормовой части. Борясь с морской болезнью,
доктор добровольно наложил на себя самый строжайший
пост и, вместе с матрасом и подушкой, переселился под
трубу на верхнюю палубу — под ветер и дождь. В кожаной
шубе, бледный, как с погоста мертвец, он представлял со-
бою весьма печальное зрелище.
Уже волны нет-нет перекатывали через палубу, до-
ставляя удовольствие кинооператору, спешившему вовремя
заготовить кадры «страшного шторма». Тяжелее всего до-
ставалось несчастным лошадям, стоявшим на палубе без
всякой защиты от непогоды. Широко расставив скользив-
шие по железной палубе копыта, переваливаясь и дрожа,
засекаемые брызгами, они стояли понуро, не дотрагиваясь
до сена.
Собаки приспособились скоро. С удивительной лов-
костью они удирали и прятались от накатывавших на па-
лубу волн, разливавшихся шумным и пенистым потоком.
Некоторые из них, не обращая внимания на катившиеся
потоки ледяной воды, успешно занялись охотой за окоро-
ками, вывешенными для проветривания на вантах. С мос-
тика можно было наблюдать, как с ловкостью цирковых
акробатов они с разбегу подпрыгивают на трюме и, уце-
пившись зубами за мясо, остаются висеть с дрыгающими
на воздухе ногами.
Невесело пришлось нам, обитателям твиндека, где были
расположены наши каюты. То и дело мы были вынуждены
принимать проливавшиеся с потолка холодные души. Не
помогали ни подвешенные к потолку ведра, ни другие экс-
тренные меры. Вода гуляла по палубе, заливала столы,
вещи, глубокими лужами скоплялась на постланных одея-
341
лах. К довершению несчастий и неудобств, вызванных кач-
кой, в переднем трюме опрокинулась и разлилась пудовая
бутыль с формалином, и зловонная жидкость, наполняя
удушливым запахом каюты, расплывалась по всему твин-
деку.
Чем дальше мы уходили в море, злее свирепствовала на
корабле морская болезнь. Тяжелые неприятности качки
спокойно выдерживали моряки, не желавшие даже почтить
погоду за большой шторм, да некоторые из участников
экспедиции, чувствовавшие себя прекрасно. Счастливцы
с двойным аппетитом садились за опустевший стол, вокруг
которого с прежней заботливостью хлопо>тал неутомимый
Иван Васильич, кажется, и не замечавший никакой качки.
Вскоре наиболее крепившиеся из подверженных болезни
принуждены были сдать... Вот, не справившись с трескою,
любовно предложенной рукою Ивана Васильича, а зали-
ваясь медленной бледностью под здоровым загаром, под-
нялся и побежал к выходу Ушаков, и обедающим было
слышно, как, к удовольствию дежуривших собак, он при-
остановился на самом пороге. Вот, неожиданно отказавшись
от супа и положив ложку, поглаживая великолепную бо-
роду, вышел из кают-компании и прислонился к поручням
сам начальник экспедиции — впрочем, лишь для того, что-
бы получше полюбоваться видом бушующего моря...
Первые льды
Редкие айсберги, имевшие цвет кристаллов медного ку-
пороса, начали встречаться уже на широте мыса Желания.
От близости кромки, ширины ледяного пояса, загора-
живавшего подступы к Земле Франца-Иосифа, зависел
успех нашего похода.
Множество разнообразных, не вполне изученных при-
чин влияет на характер и распространение полярных льдов.
Рядом длительных наблюдений установлено, что режим
льдов, наполняющих безбрежные полярные пространства,
подвержен периодическим и закономерным колебаниям.
Бывают периоды многолетнего похолодания, когда льды
как бы спускаются к югу. В такие годы плавание по север-
ным морям становится особенно трудным и опасным (так,
исключительно тяжелыми в ледовом отношении были годы,
предшествовавшие первой мировой войне: в этот период
342
погибло несколько полярных экспедиций, затертых льдами
уже в незначительных широтах).
Мало-мальски опытный глаз по одному цвету безоши-
бочно определяет географическое происхождение льдов.
Так, ледяные плавучие горы, отклонившиеся от мощных
глетчеров Новой Земли, имеют только им принадлежащий
ярко-синий, почти купоросный цвет. Плавучие льды Земли
Франца-Иосифа бесцветны. Большинство айсбергов, встре-
чающихся у берегов Земли Франца-Иосифа, имеют так
называемую столообразную форму и в самом деле похожи
на большой стол, покрытый белой праздничной скатертью.
Плавучие новоземельские горы нам встречались самых
неожиданных и поразительных форм. Почти невозможно
описать неожиданную яркость и красочность полярного ле-
дового моря, которое прежде представлялось мне засты-
лым и неподвижным.
Приближение кромки нам показали падавшая темпера-
тура воды на поверхности моря и особенный, пахнувший
весною, мартовскими полями, дувший в лицо ветер. На бли-
зость больших ледяных полей указывало и особое, висев-
шее над льдами, белесое и как бы застывшее, ледовое небо.
Отдельные, точно обсосанные льдинки попадались все
чаще. Опять в изобилии появились птицы: перелетавшие
над водою полярные кайры и белые, колыхавшиеся на ветру
чайки.
При появлении первых признаков льдов качка утихла,
а на палубе, как ни в чем не бывало, объявились все наши
быстро оправившиеся страдальцы. Трудно выразить пер-
вое впечатление от открывшейся перед нами, сверкавшей
на солнце, показавшейся бескрайной ледяной пустыни. Ко-
рабль шел, легко одолевая встречавшиеся пока еще слабые
ледяные поля, изредка обходя попадавшиеся айсберги и то-
росы в белых снеговых шапках, оставляя на разбитых
льдинах следы бортовой краски — точно следы свежей
крови.
Забыв о еде (к великому огорчению буфетчика Ивана
Васильича, звонившего изо всех сил), участники экспеди-
ции, совсем оправившиеся от недавних страданий, стояли на
палубе, не спуская глаз с сиявших белизною и светом, ши-
роко простиравшихся на север ледяных полей. Капитан,
стоя на верхнем мостике, осматривал горизонт в большой,
укрепленный на треноге бинокль и с особенной бодростью
командовал рулевому. Впечатление белизны, необычайности
343
усиливал яркий свет солнца, не закатывавшегося за го-
ризонт.
Чем дальше мы уходили во льды — чаще попадались
на льдинах, на белом рассыпавшемся снегу расплывшиеся
следы медведей. Звери бродили близко.
Нам хотелось поскорее увидеть первых медведей, и доб-
рый десяток биноклей неотрывно ощупывал сверкавшие
белизною покрытые ропаками и торосами просторные ледя-
ные поля. Медведи объявились, когда их перестали ждать.
Многие из нас находились в кают-компании за ужином,
когда кто-то принес с капитанского мостика весть:
— Медведи! Медведи!
Ужинавшие, оставив непочатые тарелки, поспешно выбе-
жали на мостик. Оттуда было видно, как, милях в полутора
от ледокола, хозяйски неспешно, не обращая внимания на
корабль, гуськом пробирались три медведя, казавшиеся
грязновато-желтыми на иссиня-белом, сверкающем фоне
снегов.
Медведи
Згих первых зверей встретили мы на пути к Земле
Франца-Иосифа, во льдах, недалеко от кромки. Я стоял на
верхнем мостике с капитаном, смотревшим на окружавшие
нас освещенные полуночным ярким солнцем льды.
Мне, новичку, все было необыкновенно в сверкающем
ледяном море: и ослепительный снег и голубые, лежавшие
на снегу тени. Капитан ходил по мостику из угла в угол
и приказывал вниз рулевому.
Слышалось то и дело:
— Лево на борт!
•— Право!
— Так держать!
И снизу отвечал глухой голос вертевшего штурвал
рулевого:
— Есть. Право. Так держать...
«Седов» осторожно пробирался в окружавших его
льдах, нащупывая путь. Иногда он бил в лед с разгона, лед
под форштевнем ломался и трескался, и тогда по желез-
ным, тяжело содрогавшимся бортам скрежетали огромные,
кувыркавшиеся в воде льдины. На многих льдинах, на по-
крывавшем их мокром снегу отчетливо видны были мед-
вежьи следы, похожие на следы человека в лаптях. Мед-
344
вежьих следов было множество, свежих и расплывшихся,
старых, и я не сходил с мостика, ожидая увидеть зверей.
Первый заметил медведей сам капитан. Он все время
осматривал льды, и его опытный глаз еще далеко приметил
подвигавшихся посреди ледяного застывшего мира зверей.
— Смотрите, идут медведи!—сказал он, показывая
рукою в меховой варежке на восток.
Я стал глядеть в ту сторону, куда показывал капитан.
Там все было белое и голубое, от яркого света болели
глаза, и я не мог разглядеть ничего, кроме бесконечного
нагромоьждения ропаков и белого сверкающего снега.
— Смотрите левее большого тороса. Вот они идут гусь-
ком, вот медведица скрылась. Вот они все взобрались на
льдину...
Я напрягал зрение — и по-прежнему ничего, кроме
льдов и белого снега, не видел.
— Посмотрите в бинокль,— сказал капитан.
В большой, прикрепленный к треноге бинокль, служив-
ший капитану на промысле для разглядывания залежек
зверя, я со всей отчетливостью, как на картинке, увидел
подвигавшееся во льдах семейство медведей. Они шли
друг за дружкой гуськом — впереди медведица и сзади два
медвежонка. Очень хорошо было видно, как бредут они
неторопливо, то пропадая за стоявшими торчком ропаками,
то опять появляясь. Иногда медведица останавливалась и,
покачивая головой на длинной шее, нюхала воздух. Тогда
на общей сверкающей белизне угольно-черной точкой от-
четливо выделялся ее нос. Обнюхивая воздух, она взбира-
лась на груды льдин и сама была похожа на неподвижную
грязноватую льдину. Медвежата покорно следовали за ней.
Звери шествовали своей дорогой, ни малейшего внимания
не обращая на подвигавшийся во льдах ледокол, который
они, видимо, принимали за большой айсберг. Случалось,
медвежата равнялись с медведицей, тогда казалось, что по
льду движется одно желтовато-грязное бесформенное
пятно.
Пока подходили медведи, на «Седове» охотники готови-
лись к встрече. Еще задолго в кают-компании висело рас-
писание, кому и когда стрелять, и первая очередь стрелков
(всех охотничьих групп было десять, по пяти стрелков
в каждой) высыпала на переднюю палубу, застегивая
куртки и заряжая на ходу винтовки.
345
Больше всех суетился, таская за собой огромный съе-
мочный аппарат на тяжелой треноге, наш коротенький ки-
нооператор, которому было предоставлено особенное пра-
во до начала охоты снимать каждого объявившегося
зверя, что впоследствии не раз служило поводом жарких
ссор.
Чтобы отрезать проходившим зверям дорогу, «Седов»
изменил курс. Удивительно было наблюдать эту никогда не
виданную мною охоту. Большой железный корабль, ломая
толстый лед, догонял неторопливо идущих, не ведающих
опасностей зверей. Теперь все медвежье семейство было
в нескольких десятках шагов от борта. Медведи продол-
жали идти гуськом, не прибавляя шагу и не изменяя на-
правления своего пути. С ледокола мы видели, как ступают
они, смешно загребая лапами, ступнями внутрь, как тря-
сется на их ляжках густая белая шерсть. Шагах в два-
дцати от пароходного носа медведица не торопясь пере-
лезла через стоявшую на ребре льдину, за нею мячиком
перекатились ее медвежата.
Медведи почувствовали опасность, когда под самым
носом медведицы с грохотом раскололся лед и на снег по-
током хлынула морская вода. Медведица остановилась,
с негаданной ловкостью откинулась и встала на дыбы.
Стукнул первый выстрел.
С мостика я видел, как сунулся зверь на краю лужи,
кровавя снег. Красное пятно росло у него за ухом. Один
медвежонок подбежал, тупо ткнулся в материнское брюхо,
она подняла окровавленную узкую голову, и медвежонок
кинулся прочь. Казалось, умирая, она успела ему шепнуть:
«Спасайся, спасайся отсюда поскорее!..» Все это продолжа-
лось мгновение. Медведица лежала на краю прозрачной
лужи, а медвежата с поразительной быстротой и ловкостью
удирали прочь от «Седова».
С бака продолжали стрелять, пули близко падали
в снег, и мы видели, кад двумя клубками катились невре-
димые медвежата, как задний провалился в глубокую по-
лынью и, взобравшись на лед, по-собачьи встряхнулся \
1 В описываемое время в полярных районах еще было много бе-
лых медведей, и охота на них тогда разрешалась. Ввиду уменьшения
этих редкостных зверей охота на белых медведей теперь запрещена
законом. Убивать медведей разрешается только при крайней необхо-
димости, когда путешественники нуждаются в свежем мясе и корме
для собак.
346
На лед спустились матросы с длинной веревкой, засту-
чала на палубе, прогреваясь, лебедка, а все еще было
видно, как удирают, оглядываясь, ныряя за ропаками, оси-
ротевшие медвежата. Иногда они останавливались, подни-
мались на задние лапы и смотрели на пароход, точно под-
жидая оставшуюся мать, потом, опустившись на лапы,
клубками катились дальше.
Убитую медведицу, накинув на шею петлю, подняли
лебедкой на ледокол. Она лежала на железной палубе,
вытянув шею, раскинув толстые лапы. Черные собачьи
глазки ее были открыты. Из пробитой разрывной пулей
шеи сочилась яркогкрасная кровь, а в открытой мертвой
пасти были видны страшные зубы. Странно было касаться
ее вздрагивающего под ногою, еще теплого тела. Собаки
жадно лизали текущую по палубе кровь.
Кочегар в синей робе, с выпачканным угольной пылью
лицом, на котором, как у негра, блестели глаза, сел над
нею на корточки, потрогал выступивший под белой шер-
стью мягкий сосок, сказал:
— Кормила. Гляди, ребята, молоко идет...
— Потому и худущая,— сказал другой.— Медвежата ее
вытянули. Вона какие здоровенные...
— А большущая, черт...
— Гляди, копъюри! Этакая, брат, приголубит...
— Пудов на двадцать... А все Хлебникову везет,
в прошлом году он тоже первый убил...
— Поздравить надо...
Над убитой медведицей долго шли разговоры. Мне
было жалко лежавшего на палубе убитого зверя, недавно
спокойно шествовавшего по льдам. Я поднялся на мостик,
где, ступая валенками, из угла в угол ходил капитан. Он
показал вслед катившимся по льду медвежатам и, поправ-
ляя на голове меховую шапку, сказал:
— Их можно было живыми взять. У нас на поморье
есть промышленники, большие спецы по этому делу. Бы-
вало, возьмут руками медвежонка за шиворот — ни единый
не вырвался из их рук.
Наверное, если бы мы подождали, медвежата, разыски-
вая мать, вернулись бы. Ждать было некогда, и чтобы не
терять времени, ледокол полным ходом пошел догонять
видневшихся на льду медвежат. Нам было нужно мясо для
прокорма собак, и капитан не хотел упускать первую до-
бычу. Догнать медвежат, быстро катившихся через торо-
347
сы,— дело нелегкое. Они поминутно оглядывались на дого-
нявший их ледокол, быстро перелезали через льдины, пере-
гораживавшие им дорогу. Уйти было некуда: впереди си-
нела открытая вода, сзади настигал корабль, ждали люди
с винтовками. Пуля попала в плечо заднему медвежонку.
Он захромал, стал спотыкаться и скоро лег. «Седов», раз-
ламывая лед, быстро подошел к лежавшему на снегу ма-
ленькому желтому комочку, и опять по освещенному солн-
цем снегу забегали люди с веревкой. Оставшийся в живых
медвежонок под градом осыпавших его пуль благополучно
убегал вдоль кромки льда. Мы не стали его преследовать.
Еще долго можно было видеть, как он ныряет и показы-
вается среди белых и лиловых, бросавших длинные тени
торосов.
— Пропадет без матери,— с жалостью сказал капитан,
берясь за ручку телеграфа и отдавая приказание в машину.
В бухте Тихой
У белой земли
На седьмой день пути мы увидели сверкавшую в лучах
солнца, покрытую снегом и льдом вершину одного из ост-
ровов архипелага Земли Франца-Иосифа. Тот самый путь,
на который экспедиции лейтенанта Седова некогда понадо-
билось более года, мы проделали в неделю. Такому успеху
помогли исключительно благоприятное для плавания со-
стояние льдов Баренцева моря и замечательная способ-
ность мощного ледокола справляться со льдами, непрохо-
димыми для простых кораблей.
Сверкающее, покрытое снегом и ропаками ледяное поле
отделяло ледокол от белого острова, казавшегося призра-
ком в прозрачной чистоте полярного воздуха. В самом деле,
открывшиеся горы показались сказочными. Было похоже,
точно серебряное широкое облако спустилось на лед и здесь
застыло. Яркое светило солнце. Ослепительно блистали
вокруг льды. На мостике капитан старался определить,
к какому именно пункту архипелага вышел корабль. Ока-
залось, что открывшийся берег был южной оконечностью
острова Хукер. Путь к бухте Тихой лежал левее.
Мы взяли курс к западу. Снежная и ледяная, с ред-
кими пятнами разводий, казавшаяся непроходимой, лежала
перед нами пустыня. В проливе льды были крепче и стес-
неннее. Все медленнее, одолевая каждую пядь, пробивался
ледокол к бухте Тихой, где нас ожидали оставленные ровно
год назад зимовщики, по радио уже знавшие о приближе-
нии смены.
Участники экспедиции не сходили с палубы. Хотелось
покрепче запомнить каждую подробность ледяного пути.
Не многим людям выпало любоваться на эти сверкающие
серебряные горы и берега...
Поразительной казалась призрачная белизна ледяных
гор. Это не было похоже ни на что виденное прежде. На
высоком светло-голубом небе висели, как легкий дым, дале*
кие облака. Полярное солнце отражалось во льдах и снегу.
И снега, и горы, и розоватые льды казались спустивши-
мися на землю застывшими облаками. В черневших во льду
349
полыньях плавали одиночные птицы. Когда ледокол, кроша
и раскалывая лед, наваливался близко, они торопливо
и беспомощно пытались взлететь и внезапно исчезали под
запенившейся темной водою. В глубине открывавшегося
пролива, покуда хватал глаз, зубцами и башнями, бесчис-
ленными колокольнями поднимался ледяной сверкающий
город. Чаще встречались высокие айсберги, похожие на
неприступные белые замки. Над сказочным ледяным горо-
дом, окруженное мерцающим кругом, неподвижно выси-
лось солнце. Все было необычайно; смешались представле-
ния времени, пространства и места—казалось, видишь
это во сне. И только то, что на палубе по-прежнему про-
должалась обыденная жизнь: коровы под дощатым наве-
сом спокойно жевали жвачку; толпились, навострив уши,
у камбузной двери собаки; сзывая к обеду, звонил наш пои-
лец-кормилец Иван Васильич,— возвращало нас в обыч-
ность. Странным и чуждым в окружении застывшей ледя-
ной пустыни казался этот крошечный островок человече-
ской жизни.
Я на минуту представил бескрайность окружавшей нас
белой пустыни и маленький, населенный людьми кораблик,
крошечной точкой затерявшийся в ней, и мне стало страш-
но. Упорно пробирался этот кораблик на север, а перед
ним, точно легкая декорация, раздвигались призрачные
стены и города.
«Подходим к Тихой,— записывал я в дневник.— Вокруг
льды, пустыня. Я смотрю на эту окружающую нас ледяную
пустыню, и чем больше смотрю, отчетливее видится, что
именно такой — мертвой и белой — была Земля в свой
ледниковый период и такою же/ наверное, будет, когда
застынет, умрет наша планета».
Бухта Тнхая
«— Смотрите по правому борту прямо,— сказал мне
один из спутников, уже побывавший на Земле Франца-
Иосифа и хорошо знавший эти места.— Это остров Скотт-
Кельти. Он закрывает вход в бухту Тихую. Видите на-
право белый берег? Это мыс Медвежий. Дальше скала
Рубини — главное украшение бухты Тихой. Против Ру-
бини, на северном берегу бухты, находится наша станция.
Сейчас ее закрывает остров Скотт-Кельти..,
350
Некоторые названия мне были уже знакомы по книгам,
которые я взял с собою в путешествие. Заглазно представ-
лялось совсем другое. Я всматривался в открывавшиеся,
покрытые льдом берега той самой бухты Тихой, в которой
некогда разрешилась трагическая судьба первой русской
экспедиции к Северному полюсу, и никак не мог предста-
вить ужасов полярной полугодовой ночи, сокрушающих
бурь и голодной, уничтожающей человека цинги. Все сияло
белизной, светом. День был на редкость прозрачный и сол-
нечный. Невозмутимая стояла над льдами и берегом ти-
шина. Это было так величественно и прекрасно, что я не-
вольно подумал: какое бы здесь могло быть прекрасное
место для отдыха, для излечения больных нервов!
— Однако здесь не худо,— точно угадывая мои мысли,
сказал мой сосед, вместе со мною любовавшийся на ска-
зочный ледяной край.— Не худо бы здесь пожить...
Самые дальние берега, лед и плавучие ледяные горы
здесь были видны со всей отчетливостью, как в хороший
бинокль, и как бы поднимались на воздух. Даже самые
близорукие видели дальше, точно здесь само собою исправ-
лялось зрение и глаза видели зорче.
С большими усилиями приближался корабль к бухте
Тихой. Остров Скотт-Кельти, оставшийся слева, был виден
со всей отчетливостью. На крутых обрывах его берегов,
как узор на белом полотне, краснели на фоне освещенных
солнцем снегов обломки и выступы скал.
Еще по пути к Земле Франца-Иосифа капитан получил
от зимовщиков радио, предупреждавшее о трудной прохо-
димости канала Мелениуса, соединяющего бухту Тихую
с Британским каналом. Этот южный путь был для нас наи-
более коротким. Чтобы попытать счастье, капитан пошел
этим кратчайшим путем, но очень скоро вынужден был
уступить тяжелым, нагроможденным в узком проливе
льдам. Пришлось вернуться и идти в обход острова Кельти,
у северных берегов которого вход в бухту был свободен.
Это вынужденное удлинение пути на несколько часов
отсрочивало прибытие «Седова» на место.
Мы шли в обход острова, название которого мне было
памятно еще по книге моего друга художника Пинегина,
некогда охотившегося в этих местах на медведей, и мне от-
четливо припомнились подробности давнишнего несчаст-
ного похода. Именно здесь, в этом месте, механик «Фоки»
Зандер поднялся на мостик из машинного отделения и, вы-
351
тирая катившийся с лица пот, доложил начальнику экспе-
диции лейтенанту Седову, что в топку брошен последний
кусок угля. Седов задумался, помолчал и, как бы решив-
шись, отдал приказание идти в открывавшуюся за остро-
вом небольшую круглую бухту, чтобы стать здесь на вто-
рую зимовку. Маленькая бухточка, хорошо защищенная от
северных и восточных ветров, приветливо встретила путе-
шественников. Седов назвал ее Тихой. Здесь деревянному
суденышку «Фоке» было суждено провести зиму, вторую
после выхода в полярное плавание. Отсюда, после тяжелой
зимовки, замученный цингою, не дождавшись выздоровле-
ния и не слушая предостережений своих друзей, по первому
рассвету весною 1914 года, в сопровождении двух матро-
сов, Линника и Пустошного, Седов отправился в поход
к полюсу на собаках. Это путешествие оказалось для него
роковым. Измученные до последней крайности, больные
и обмороженные, матросы вернулись в бухту Тихую к сто-
явшему во льдах «Фоке», рассказали молчаливо слушавшим
их людям о гибели начальника, который почти до самой
смерти, лежа на нартах, впадая по временам в забытье, не
выпускал компаса из рук и упорно заставлял матросов идти
на север. Матросы похоронили скончавшегося Седова на
берегу неизвестного острова и с большим трудом сложили
над могилой каменный холмик. Они вернулись на корабль
после долгих блужданий в ледяной пустыне. Смерть Се-
дова решила судьбу экспедиции. Нужно было возвра-
щаться. С величайшим напряжением сил, топясь тюленьим
и моржовым салом, разбирая на топливо палубы и перего-
родки, летом 1914 года «Фока» тронулся в обратный путь.
Только поздней осенью, ничего не зная о начавшейся ми-
ровой войне, увидели путешественники пустынный мурман-
ский берег. Возвращение экспедиции было не менее пе-
чально: над Россией, над всем миром полыхало зарево
войны. Царские чиновники и архангельские купцы, снаб-
дившие в свое время экспедицию гнилыми продуктами,
по-свойски встретили возвратившихся героев «Фока» и все
имущество экспедиции, вплоть до медвежьих шкур и уце-
левших музыкальных инструментов, пошли за долги с мо-
лотка.
Имя лейтенанта Седова — замечательного русского че-
ловека и исследователя — воскресло, когда Земля Франца-
Иосифа была присоединена к владениям СССР, а место
зимовки «Фоки» — бухта Тихая — было выбрано для ос-
352
нования первой научной и постоянной станции. Здание
станции построено точно в том же месте, где в 1913—
1914 годах зимовала русская экспедиция лейтенанта Се-
дова и похоронен механик «Фоки» Зандер, которому не
пришлось вернуться на родину. Имя скромной бухты, где
некогда провели зиму русские путешественники, известно
теперь многим миллионам людей нашей страны, пристально
следившим за достижениями советских полярников.
Зимовщики
Много раз обманывались мы, стараясь разглядеть на
приближавшемся берегу признаки человеческой жизни.
Прозрачность воздуха, непривычно скрадывавшая расстоя-
ния, обманывала глаз. Наконец самый зоркий из нас уви-
дел терявшуюся на фоне каменного берега тоненькую стре-
лочку радиомачты.
Поразительно было видеть на этих белых, застывших
берегах живых, двигавшихся людей. Домик станции, по-
ставленный под высоким береговым обрывом, казался не
более спичечного коробка. В большой бинокль мы разгля-
дели одетых в черное людей, теснившихся на наблюдатель-
ской вышке. Темные фигурки людей и собак двигались
внизу, у самого берега.
Расцвеченный по-праздничному пестрыми флагами, на-
дувавшимися по ходу, ледокол входил в бухту. Все участ-
ники экспедиции не отрываясь смотрели на приближав-
шийся покрытый камнями берег. Любители ружейной паль-
бы, набив патронами карманы, выстроились на крыше ра-
диорубки и приготовились приветствовать зимовщиков.
Три залпа звонким грохотом рассыпались над недвижимою
гладью бухты. Грузно и пустынно, захлебываясь паром,
заревел пароходный гудок.
Было видно, как у крыльца засуетились, выстраиваясь,
люди. Звук ответного залпа показался слабым. По бере-
говому припаю клубочками катились собаки, привечавшие
радостным лаем долгожданных гостей.
С искренним восхищением разглядывали мы бухту
Тихую, походившую на зеркальное озеро, окруженное осле-
пительными льдами. Впереди сиял ледник Юрия, челом
своим незримо сливавшийся с небом, справа, опрокинув-
шись в зеркальной глади, высилась базальтовая скала
Рубини. Целая флотилия льдин, белых и зеленых айсбер-
12 и. Соколов-Микитов
353
гов^. точно лебяжье стадо, наполняла бухту. Множество
птиц, отражаясь в воде, плавали и пролетали над поверх*
ностью бухты.
Ледокол не успел отдать якоря, как от берега тороп-
ливо отвалила маленькая шлюпка. В ней сидели два чело-
века. У сидевшего на корме была большая русая борода.
Никто из участников экспедиции не мог признать борода-
того гостя:
— Эка за зиму обросли...
— Бородища-то, борода...
— Как борона...
— Да ведь это сам начальник так оброс...
Бородатого признали, когда, выпрыгнув из лодочки,
качавшейся под бортом, он легко стал подниматься по
спущенному штормтрапу. Гость с берега оказался началь-
ником станции. Густая борода решетом лежала на его гру-
ди. Он бодро поднялся по трапу и перескочил через пору-
чень. Его окружили, здороваясь и целуясь:
— Не похудел!
— Поправился.
— Видать, сытое было житье...
По цветущему виду гостя можно было предположить,
что зимовка не пошла ему в большой вред. Он сиял здо-
ровьем и свежестью и с удивительной легкостью взбежал
на мостик. Гости были одеты почти по-летнему. Нас уди-
вили их легкие потертые курточки, голые шеи. Гостя засы-
пали вопросами:
~ Как зимовали?
— Сколько убили медведей?
— Заждались смены?
Окруженный толпою румяный улыбавшийся зимовщик
наскоро успел доложить, что зимовка прошла благопо-
лучно, работа шла бесперебойно, медведей перебили более
двух десятков (одного мишку довелось убить на крыльце
бани, куда он забрел неведомо для какой надобности).
Люди почти не скучали. Все были здоровы, за исключе-
нием самого начальника зимовки, всю зиму страдавшего
язвой желудка и вынужденного держаться строгой диеты.
Меня еще более удивил цветущий вид гостя, выдержав-
шего столь длительный пост.
— Ну,— сказал он, улыбаясь, когда улеглась горячка
первой встречи,— теперь позвольте вас всех просить на
обед. У нас и стол накрыт, давно ждем дорогих гостей...
354
Корабль уже стоял на якоре недалеко от берегового
припая, заполнявшего самый кут бухты. По крайним льди-
нам, перепрыгивая через трещины, туго закрутив пуши-
стые хвосты, бежали береговые собаки. По веселому виду
собак, по их закрученным хвостам и звонкому лаю, кото-
рым перекликались они с нашими корабельными собаками,
столпившимися у борта, было похоже, что и собакам жи-
лось здесь недурно. Стараясь пробраться на ледокол, они
заглядывали в воду и визжали от нетерпения.
Пока мы беседовали с гостем, матросы успели спустить
шлюпку, и в нее набился народ. Желающих ехать на берег
было так много, что для них не хватало места. В шлюпках
сидели и стояли. Как водится, впереди всех, с треногою
в руках, уже хлопотал и суетился кинооператор, успевав-
ший первым всюду и всегда.
Рассказ о собаках
Так и не довелось побывать мне первый день на берегу
на званом обеде, который торжественно приготовили для
нас зимовщики бухты Тихой. Все желающие не могли
уместиться в двух больших шлюпках, и мы, оставшиеся,
уговорились с партией отъезжающих, что с берега за нами
пришлют шлюпку. А недаром опыт полярных путешествий
учит не доверять погоде, и пока ходили шлюпки, все неска-
занно переменилось: с юга потянул ветер, по еще недавно
зеркальной глади пошла крутая темная зыбь; мы видели
с борта, как у самого берега взявшиеся за весла гребцы
были вынуждены повернуть обратно. Нам, оставшимся на
ледоколе, не удалось принять участие в торжестве, и время
мы провели, любуясь замечательной красотой солнечной
ночи. Наступившая тишина показалась необычайно глубо-
кой. Впечатление этой глубокой тишины было особенно
сильно на опустевшем корабле, недвижно стоявшем посреди
наполнявшейся редкими льдами бухты.
Ночь я провел на палубе, не смыкая глаз, изредка за-
ходя в кают-компанию, где с утра толкались и пили чай
бодрствовавшие люди. О том, как проходил на берегу обед,
мы узнали под утро. Там были цветы на столе, вино и тор-
жественные речи. Утром бухта наполнилась плавучим
льдом, и кое-кто из обедавших вернулся на ледокол пеш-
ком, выписывая на снегу легкие вензеля, что, впрочем не
помешало вовремя начать работу.
12*
255
Никто из нас, проработав или пропутешествовав целые
сутки, не чувствовал усталости. Та самая работа, на кото-
рую в обычных условиях требовалось много усилий, дава-
лась с особенной легкостью и быстротой. Такое замеча-
тельное действие полярного воздуха на организм человека
может объясняться обилием живительных ультрафиолето-
вых лучей в свете полярного вечного дня. «Точно помоло-
дели»,— говорили мы, бывало, друг дружке, не узнавая
себя. Даже наш почтенный профессор, Борис Лаврентьич,
самый из нас пожилой, держался таким молодцом и героем,
что юноше было бы в зависть.
Работа по разгрузке началась с утра. Матросы спустили
на воду большие просмоленные лодки, стоявшие на палубе
и на люках трюмов. Первыми сошли на берег собаки, вы-
державшие трудное путешествие из Сибири. Обрадовав-
шись снегу, они с лаем и визгом стали кататься на льдине,
стараясь освободиться от грязи, набравшейся в длинную
шерсть. Со своими собратьями, встретившими их на берегу,
приплывшие на ледоколе собаки знакомились по правилам
собачьего церемониала. Они подходили друг к дружке
с туго закрученными хвостами и, осторожно обнюхавшись,
начинали драть лапами снег. Мы с большим интересом наб-
людали за этой церемонией собачьего знакомства. Эта мир-
ная встреча, впрочем, не обозначала, что в дальнейшем
обойдется без злой потасовки. По неписаным собачьим за-
конам рано или поздно один из вожаков непременно дол-
жен уступить власть сильнейшему. То, что на первый раз
собаки разошлись мирно, было несомненным признаком
близкой и решительной схватки.
— Весною у нас произошла потрясающая драма,— ска-
зал наблюдавший происходившее на льду собачье знаком-
ство опытный зимовщик,— собаки разорвали лучшего на-
шего пса Грейфа. Это было отвратительное преступление...
Зимовщик подробно рассказал о трагической гибели
Грейфа. Это был замечательный пес из породы немецких
овчарок. В экспедицию его взяли на пробу, чтобы испы-
тать в охоте на медведей. Среди ездовых собак, живших на
улице в снегу, Грейф держался особняком и, несмотря на
общую собачью ненависть (Грейф обитал в комнатах
с людьми и пользовался некоторыми привилегиями), ни-
кому не давал спуска, заставлял относиться к себе с ува-
жением. Все собаки боялись его крепких зубов. В охоте
на медведей Грейф оказался надежной собакой. Он бес-
356
страшно в одиночку бросался на медведя. Зимой его тя-
жело поранил большой медведь, забредший близко к по-
стройкам. Врач-зимовщик сделал ему операцию, зашив
рану, и к весне Грейф стал поправляться. Весной его вы-
пустили на волю. Однажды, убежав вместе с другими соба-
ками на лед, он не вернулся. По виду возвратившихся
собак люди догадались, что случилось недоброе. Собаки
вернулись, облизываясь, и тотчас зарылись в снег. Отпра-
вившиеся на розыски зимовщики по следам нашли место
недавнего побоища. На окровавленном и затоптанном снегу
все было хорошо видно. По-видимому, собаки предательски
напали на ослабевшего от болезни Грейфа и, почувствовав
его слабость, расправились с ним по-свойски. Так траги-
чески погиб понадеявшийся на свои силы великолепный
и смелый Грейф.
Скала Рубини
Нашей первой экскурсией на берег Земли Франца-
Иосифа руководил Григорий Петрович, наш экспедицион-
ный орнитолог, отлично знавший места обитания птиц. Он
занимался исследованием птичьих базаров, и первый наш
путь лежал к скале Рубини, где в великом множестве жили
и гнездились всевозможные птицы.
Захватив на всякий случай ружья (третьим с нами от-
правился экспедиционный доктор, с пылом юноши искав-
ший необычайных приключений), мы с удобством разме-
стились в большой шлюпке, предоставленной в наше распо-
ряжение новым начальником станции, руководившим на
берегу разгрузкой.
— Настреляйте сотенки три кайр для наших собак,—
сказал он, напутствуя нас.— Здесь это очень просто...
Нам показалось невозможным стрелять не боящихся
человека птиц, позволявших брать себя руками. Такая
стрельба не дело настоящих охотников: мы решительно
отказались выполнить просьбу, тем более что не было на-
стоятельной нужды в корме для собак, всю дорогу питав-
шихся мясом убитых медведей.
— Еще в прошлом году население птичьих базаров
здесь было значительно гуще,— сказал Григорий Петрович,
когда мы уселись на весла.— На северном берегу бухты
над самой станцией был большой базар люриков. Теперь
там живут одиночные птицы. Соседство человека дает себя
357
.врать. Быть может, в ближайшем будущем для сохранения
базаров скалу Рубини придется объявить заповедником,
неприкосновенным для охоты...
Не заезжая на станцию, где уже кипела работа и слы-
шались громкие голоса, странно звучавшие в прозрачной
тишине полярного дня, мы направились прямо к Рубини,
высоким пирогом поднимавшейся над зеркальной поверх-
ностью бухты. Непривычная прозрачность воздуха обма-
нывала зрение, а высокая, отражавшаяся как в зеркале,
освещенная солнцем каменная скала показывалась обман-
чиво близкой. Понадобилось более часа, чтобы переплыть,
казалось, совсем небольшое расстояние, отделявшее нас от
красно-бурых базальтовых обрывов Рубини. Чем ближе
мы подгребали, гуще носились над нами пролетавшие во
всех направлениях птицы. Белогрудые кайры садились
близко на воду и, повернувшись, быстро ныряли. В иззе-
лена-прозрачной воде было видно, как быстро плавают они,
вытянув шеи и загребая крыльями, под килем шлюпки.
Маленькие чистики, свистя крыльями, протянув морковно-
красные лапки, неутомимо носились над нашими головами.
Серый глупыш-буревестник, отражаясь в воде, грузно кру-
жил подле шлюпки.
Чем ближе подплывали мы к выраставшей над водой
скале, слышнее доносился шум птичьего базара. Казалось,
близко шумит большая, многоголосая ярмарка. В сливав-
шемся шуме и гомоне множества птичьих голосов отчет-
ливо слышались отдельные вскрики. Было похоже, что это
ссорятся и кричат на ярмарочных возах сердитые бабы.
Бесчисленное множество птиц населяло отвесную часть
скалы, стеною возвышавшуюся над водой. Птицы кри-
чали, ссорились, непрерывно слетали и возвращались, и над
скалою слышался неумолкаемый шум. Вся скала от верху
и до низу была покрыта выветрившимся многолетним пти-
чьим пометом. Тяжелый запах грязного птичника чувство-
вался все сильнее. В абсолютной чистоте полярного воз-
духа этот запах казался особенно отвратительным.
Окруженные плававшими и пролетавшими птицами,
не обращавшими на нас внимания, мы подгребли под самый
базар.
Недоступная человеку отвесная скала представляла за-
мечательное зрелище. От самого верха птицы тесно лепи-
лись на каждом карнизе, на всяком выступе камня. Невоз-
можно понять, как ухитрялись они держаться. Случалось,
358
иные срывались, падали в воздух и опять с криком сади-
лись, расталкивая недовольных соседей. Группы лепив-
шихся по карнизам и выступам птиц представляли собою
самые затейливые фигуры.
Птицы лепились в разнообразных позах и положениях.
В бинокль можно было разглядеть, как самые крайние,
раскинув крылья и вытянув шеи, балансируют на краешке
камня. Тысячи птиц вились над скалою, и казалось, что
мы стоим у подножия гигантского улья, из которого в жар-
кий полдень выходит рой.
На воде под скалой хлопьями плавал пух. Известковый
дождь непрерывно сыпался сверху у подножия каменной
гигантской скалы, глубоко уходившей в прозрачную зеле-
новатую воду.
Птицы, сверху донизу занимавшие отвесные скалы Ру-
бини, ни малейшего внимания не обращали на проплы-
вавшую внизу шлюпку. Положив весла и отдавшись тече-
нию, мы занялись наблюдениями. Над общим гнездовьем,
на краю зеленевшего мохом обрыва, я заметил сидевших
попарно больших белых птиц. Эти птицы сидели отдельно
и, казалось, с высоты наблюдали за общим порядком. Не-
сколько этих больших птиц, махая крыльями, летали над
базаром, и там, куда они приближались, пронзительнее
слышался птичий гомон и крик.
— Этих больших чаек называют бургомистрами,—
сказал Григорий Петрович.— Они злейшие враги и разо-
рители птичьих базаров. Птицы их ненавидят. Они отни-
мают добычу у птенцов, воруют яйца. Промышленники
Новой Земли считают бургомистров своими заклятыми
врагами, и ни один промышленник, завидев пролетающего
или сидящего бургомистра, не пожалеет патрона, чтобы
прикончить разбойника. Бургомистры так умны и про-
ворны, что умудряются воровать рыбу из мережей, постав-
ленных рыбаками. При этом не было случая, чтобы бурго-
мистр запутался в рыболовных снастях, что нередко бывает
с другими чайками, охотящимися за рыбой...
Над нами, на краю покрытого мохом карниза, сидела
пара этих птиц с большими светло-лимонными клювами.
Мне хотелось достать для набивки экземпляр полярного
разбойника. Я поднял ружье.
— Стреляйте так, чтобы поменьше задеть сидящих на
базаре птиц,— заметил Григорий Петрович, жалевший пти-
чье население базара.
359
Я целился со всею осторожностью, но вместе с убитым
бургомистром, долго валившимся по выступам скалы и ло-
мавшим перья, на воду упало несколько убитых и раненых
птиц. После выстрела, много раз отразившегося в прозрач-
ной тишине бухты, со скалы сорвались десятки тысяч птиц.
Небо потемнело над нашими головами. Реденький извест-
ковый дождик, сыпавшийся на шлюпку, превратился
в сплошной ливень. Срываясь с базара, птицы испражня-
лись, и под лодкой молочно замутилась вода. Несколько
подранков плавало подле шлюпки. Мы взяли плававшего
у скалы невредимого и отчаянно свистевшего кайренка-
птенца, подняли убитого бургомистра, оказавшегося вели-
чиной с гуся, и бросили на дно шлюпки. Тотчас оставшийся
в живых супруг-бургомистр с яростным криком бросился
на нас сверху. Он видел лежавшую на дне шлюпки убитую
птицу и с угрожающим воплем падал над нашими голо-
вами так смело и грозно, что мы невольно наклоняли
головы, приготовляясь к защите.
Полярная весна
Быстрое течение, огибавшее Рубини, гнало шлюпку
вдоль каменного основания скалы, уходившего глубоко
в воду. Поднимавшаяся над морем и заслонившая собою
небо, высившаяся над нами скала вблизи казалась как бы
сложенной из каменных брусьев. Правильными рядами,
одна к одной, лежали тяжелые колонны базальта, некогда
землетрясениями вывернутые из недр земли. Было трудно
представить, что в этих ледяных, застывших краях некогда
бушевала огненная сила, а в пламени извержений созда-
вались и рушились горы...
Бурые колонны базальта, бездонная глубина неба, при-
зрачные окружавшие нас ледяные горы, сверкающие вокруг
льды создавали впечатление сказочной страны. Шлюпка
медленно плыла у подножия возносившейся в небо скалы.
Птицы продолжали кричать и во всех направлениях летать
над нами. Самый многочисленный и шумный базар кайр,
занимавший западную часть Рубини, сменился базаром
моевок-чаек. Эти белые и легкие птицы гнездились высоко
над морем у самой вершины скалы, в глубине темной рассе-
лины, по каменным уступам которой, блестя и дробясь
на солнце, тоненькой струйкой свергался водопад. Снизу
казалось, что над вершиной скалы хлопьями кружится
360
снег. Чайки вились высоко над скалой, освещенные ярким
солнцем.
Каменные обрывы Рубини были строго поделены ме-
жду видами гнездившихся птиц. Больше всего здесь было
кайр. Эти черноспинные крикливые птицы занимали весь
западный выступ Рубини. На южной стороне жили моевки
и белогрудые люрики, густыми стайками носившиеся над
водой. Последними на полуденном склоне гнездились чер-
ные чистики.
Маленькие эти птички во множестве плавали у кромки
оставшегося в куту еще не растаявшего льда. Завидев
приближающуюся шлюпку, они во всех сторон стали соби-
раться, точно для того, чтобы получше разглядеть неведо-
мый предмет. Чтобы их не пугать, мы перестали грести,
положили на воду весла. Тогда они приблизились к самой
шлюпке, и нам были видны их черные, точно лакирован-
ные головки и разглядывавшие нас бусинки-глаза. Долго
наблюдали мы, как они вертятся под самыми бортами
шлюпки, стараясь заглянуть внутрь, потом я протянул
руку, и, как по команде, они мгновенно пропали под водой.
Мы долго ждали, пока одна за другой, шагах в двухстах,
поплавочками стали выскакивать на поверхность их черные
фигурки. Мы положили весла, и опять, одолеваемые любо-
пытством, черные птички одна за другой стали собираться
вокруг притягивающей их шлюпки. Так мы повторяли не-
сколько раз: кто-нибудь поднимал руку—и окружавшие
шлюпку птицы ныряли, а вынырнув, опять приближались.
Насмотревшись на маленьких чистиков, настойчиво про-
вожавших шлюпку, мы подгребли к краю ледяного припая,
примыкавшего к свободной от ледяного покрова земле.
Нужно было исследовать вытекающий из ледника ручей,
на котором могли быть гуси, изредка гнездящиеся на ост-
ровах Земли Франца-Иосифа. Лед, на который мы вышли,
был изъеден июльским солнцем. В широких промоинах
по-весеннему быстро бежала ледяная вода. В прохладном
и чистом воздухе чуялось движение весны, пахло талым
снегом и весенним ветром. Раннюю весну напоминали яркий
свет и журчание воды, сочившейся в размытом и разрых-
ленном льду.
Вытащив на лед тяжелую шлюпку, мы отправились
к берегу по припаю, во всех направлениях перерезанному
трещинами и глубокими полыньями. Наш вожатый с при-
вычной легкостью перепрыгивал через широкие трещины,
361
преграждавшие нам дорогу. Хождение по разбитому льду
требует особенной сноровки и ловкости. Мне в первый раз
пришлось путешествовать по льду, и, признаюсь, нелегко
одолевал я встречавшиеся препятствия, сулившие на каж-
дом шагу ледяную ванну.
На берегу, усеянном мелкими и острыми камнями, за-
росшими зеленым глубоким мохом, еще приметнее чувство-
валась полярная весна. Под тонкой ледяной коркой звонко
пели ручьи. По отлогому склону, обращенному на полдень,
ярко зеленел мох, похожий на великолепный бархат. Нога
тонула и вязла. Наверху, между камнями, покрывавшими
потрескавшуюся землю, пучками росли цветы — яркие по-
лярные маки, своей нежностью напоминавшие наши под-
снежники.
По каменистому скату мы поднялись на вершину при-
горка, соединявшего Рубини с покрытой снегом горой Чур-
ляниса. Отсюда открывался вид на бухту, наполнявшуюся
льдами, на станцию и окруженного льдами «Седова», ка-
завшегося не больше подсолнечного зерна. Два наших спут-
ника-седовца встретились нам у ручья за пригорком. Они
пешком обошли бухту и,> завязая по колено в грязи, зани-
мались вылавливанием планктона в мутном, сбегавшем из
ледников потоке. К нашей компании присоединился навью-
ченный добычей ботаник. Он то и дело присаживался на
колени и маленькой лопаточкой ковырял землю.
п— Как ваши лишаи?
— Лишайники,— поправил он, вытирая катившийся по
лицу пот.— Лишаями называется нечто другое, менее
приятное.
— Ну, как ваши лишайники?
— Прекрасно,— отвечал он, показывая на полные
папки.— Здесь я нашел несколько видов, еще неизвестных
на Земле Франца-Иосифа. Посмотрите, какие богатые
экземпляры!..
От сборов ботаника, доверху наполнявших тяжелые
папки, пахло землей и весной. Соблазненный успехами его
сборов, я сорвал на память о скале Рубини пучок росших
у моих ног цветов. Это были полярные маки. Каждый цве-
ток был похож на настоящий, знакомый мне мак, и от них
пахло весной. В корнях вырванного цветка копошилось,
поблескивая крылышками, какое-то насекомое.
— Самое замечательное.— сказал я,— что эти по ви-
ду нежнейшие цветы могут уживаться рядом с вечным
562
снегом и льдом, в стране, где теплого лета совсем не
бывает..,
, — Все растения, живущие в холодных странах, умеют
накапливать и беречь теплоту солнца,— ответил ботаник.—
Если измерить температуру под корнями растения, ока-
жется, что там как в натопленной оранжерее. Поэтому насе-
комое забралось в корни растения. Не будь этих растений,
сберегающих солнечное тепло, здесь, наверное, не могли бы
существовать насекомые, не переносящие холода... Взгля-
ните на это растеньице,— продолжал он, вынимая из папки
зеленую травинку, покрытую крошечными листиками.— Не
узнаете? Это — ива. Сколько понадобилось тысячелетий,
чтобы обыкновенная ива, растущая на наших широтах, при-
няла такой вид! Однако все качества и признаки обыкно-
венной ивы это крошечное растение великолепно сохра-
нило: оно так же цветет и размножается, так же сбрасы-
вает на зиму свои листья...
Я положил на ладонь зеленую былинку, которую бота-
ник назвал полярной ивой. Это было крошечное деревцо,
длиною в спичку. По форме листочков в нем можно было
узнать нашу иву, уменьшенную почти до микроскопических
размеров.
Возвращение
Признаков гусиного гнездовья мы не нашли ни на бере-
гах мутного потока, бежавшего из поднимавшегося над
нами высокого ледника, ни в двух пресноватых озерках,
блестевших в глубине каменистой долины. На обратном
пути к оставленной на льду шлюпке нам пришлось преодо-
левать новые, негаданные трудности. Наши следы, по кото-
рым мы надеялись найти кратчайшую дорогу к покинутой
шлюпке, расплылись по снегу так , что их почти нельзя
было заметить. Много новых трещин, наполненных водой,
образовалось в разрушавшемся от солнечных лучей льду.
Надо было опять перепрыгивать со льдины на льдину
и переходить вброд глубокие лужи, скопившиеся на льду,
кристально-прозрачной пресной воды.
Пробираясь по льдинам и перепрыгивая через трещины,
мы не сразу обратили внимание на ожидавшую нас нечаян-
ную неприятность. За время нашего путешествия тяжелая
шлюпка, которую мы вытащили на льдину, соскользнула
363
в воду и отошла от края. Первый заметил стрясшуюся беду
шагавший впереди Григорий Петрович.
— Черт возьми! — воскликнул он, останавливаясь
и показывая на море, где, шагах в десяти от края, окру-
женная стайкой любопытствующих чистиков, покачивалась
наша шлюпка с шубой доктора, отправившегося на берег
налегке.
Негаданное приключение озадачило нас. Было трудно
понять, как сама собою могла сползти на воду тяжелая
шлюпка, которую мы с таким трудом выволакивали на
припай. Быть может, нагретая солнцем, под нею расколо-
лась или растаяла льдина. Такие шутки льды нередко вы-
шучивают над неосторожными путешественниками.
Потеря шлюпки, предоставленной в наше распоряжение
начальником станции, порядочно нас огорчала. Особенно
досадовал Григорий Петрович, самый опытный из нас
путешественник. Из создавшегося положения нам оставался
единственный выход — возвращаться на своих на двоих
в обход бухты Тихой. Это была довольно значительная
прогулка. Однако мешкать было некогда: мы рисковали со-
всем потерять шлюпку, которую течение могло угнать во
льды, и, не обращая внимания на трещины, преграждавшие
нам путь, во всю прыть пешком пустились в обратную
дорогу. Пот градом катился по нашим лицам, рубахи при-
липали к спине. Это было наше первое серьезное путеше-
ствие по льду. Мы бежали напрямки через лед в обход
бухты Тихой. Помню, на пути я успел застрелить слоново-
костную чайку, сидевшую на вершине покрытого снегом
тороса. Эта замечательная чайка белизною своего оперения
совершенно сливалась с ослепительной белизной снега. Две
капельки крови, точно рубины, повисли на ее серебристо-
белой груди.
Мы прибежали на станцию под вечер и, никому не при-
знаваясь в стрясшейся над нами беде, поспешили перепра-
виться на ледокол, чтобы немедленно взяться за поиски
шлюпки. С мостика корабля я с трудом наглядел в бинокль
у гряды подвижных льдов чуть красневшую, терявшуюся
на волнах точку.
Полярная весна
Полуночная тишина
Все перепуталось, напролет мы бодрствуем ночи, спим
не более часа и, просыпаясь, спрашиваем друг у друга,
который теперь час. А получивши ответ, осведомляемся
неизменно:
— Дня или ночи?
К этому трудно привыкнуть. И ночь и день яркое све-
тит над нами солнце.
В самом деле, точно видишь это во сне...
Вот я открываю глаза, и мне видится: призрачные бе-
лые горы, слепящие льды, призрачный свет полуночного
солнца... Я сижу высоко на выступе береговой скалы, по-
крытой птичьим известковым пометом. Подо мной зеленым
ковром расстилается мох, ниже — розовый свет и вмерз-
шие в лед недвижимые камни.
Вода, опять лед, зеленые льдины и черные полыньи,
лиловые, уходящие в прозрачную даль торосы, белые ледя-
ные поля и над ними сверкающие на солнце снежные
округлые горы.
Нет возможности уследить, где завершается и где начи-
нается прозрачное глубокое небо. Все воздушно, все при-
зрачно, все непохоже на виденное раньше.
Яркие полярные маки качаются у моих ног. Они растут
пучками, упрямо пробиваясь мохнатыми своими стебель-
ками меж обломков камней. Надо мной наверху шумит
большой птичий базар. Выступ, на котором сижу, был из-
любленным местом птиц, белогрудых маленьких люриков,
и они сотнями со свистом проносятся над моей головою,
садятся на камни. По выступам и карнизам расселись эти
черноголовые, белогрудые птички.
Я сижу неподвижно. Ружье лежит на коленях. Здесь
оно почти не нужно. Пропало чувство борьбы, погони за
хитрым, убегающим зверем, зажигающее охотника стра-
стью. Я сижу на скале и точно растворяюсь в окружающем
меня похожем на сновидение мире. Птицы проносятся над
моей головой, близко садятся.
Мне видны их накрахмаленные белые грудки, их круг-
365
лые лакированные головки, черные, разглядывающие меня
глазки,
Я сижу, смотрю, слушаю. Холодный воздух прозрачен,
чист. И поразительной, чудесной показывается эта необы-
чайная прозрачность полярного воздуха. Вижу отчетливо,
по дальней гряде освещенных низким солнцем льдов, жел-
товатое, движется пятно. Оно то появляется среди торо-
сов, то исчезает. Я поднимаю бинокль, смотрю...
Это идет по своим делам хозяин, здешних краев — белый
медведь. Мне хорошо видно, как он не торопясь взбирается
на снежные глыбы и, вытянув шею, обнюхивает воздух.. До
него не менее двух километров, а мне отчетливо видно каж-
дое его движение, каждый его неуклюжий шаг.
Странный шум доносится с моря. Я долго слушаю и не
могу понять. Быть может, это шумят и грохочут, сталки-
ваясь и разрушаясь, льды? Льды идут сами собою, длинной
вереницей, движутся куда-то, крутят на одном, месте. Вот
проплывает большой, белый, город: собор, колокольни, ска-
зочные башни, ледяного кремля. Он плывет быстро, обгоняя
мелкие плывущие льдины,, точно неведомая гонит его сила.
Стоит закрыть глаза — ясно слышу, будто шумит вда-
леке большая пригородная дорога. Слышу стук бесчислен-
ных колес, рев автомобильных гудков доносится четко. Впс<
чатление большого, шумного движения так сильно, что
мгновение кажется — все перекинулось и не сошел ли я
невзначай с ума?	, =
Похожая на сказочный город ледяная гора останови-
лась и, медленно раскачавшись, с грохотом перевернулась
и поплыла дальше, став похожей на корабль с распущен-
ными парусами.
И опять слышу: гремит-шумит большая дорога, а все
так странно,, что начинает казаться — вот все изменится»
кончится сон, и проснешься...
Стайка птиц, обдав меня ветром, садится в полуар-
шипе. Мне хочется протянуть руку, потрогать их гладкие,
чистые спинки. Они сидят кучкой, тесно прижавшись друг
к другу.
Громкий и. очень близкий, поражает меня звук.
Отчетливо вспоминаются деревня, летний деревенский
вечер, туман над рекой, за околицей вразнобой стучат мо-
лотки — мужики отбивают с вечера косы.
Я осторожно оглядываюсь, вытягиваю ноги, стараюсь
уследить происхождение звука. Подле меня горбатая, снизу
366
подтаявшая глыба розоватого льда. Солнце растапливает
лед, и с прозрачной, увешанной ледяными сосульками ниж-
ней поверхности глыбы светлыми каплями сочится вода.
Стук падающих капель слышится как разнобой молотков,
отбивающих за деревенской околицей косы.
Привлекая внимание пролетающих птиц, долго сижу на
холодной скале, облитой птичьим пометом. Птицы проно-
сятся надо мной тучами, разрезая крыльями воздух, па-
дают с таким шумом, что невольно закрываешь глаза'..
И все не умолкает таинственный, издалека Донося-
щийся шум.
Изредка далекий слышится грохот, точно выстрелили
из пушки или прогремел гром, и долгое катится дэхо. Это
упала, отколовшись от глетчера, миллионнопудовая глыба.
Грохот, не умолкая, катится долго.
Окруженный флотилией льдин, фантастический проплы-
вает корабль. Призрачное светит солнце.
Осторожно, нащупывая каждый камень, придерживая
руками ружье, сползаю вниз со скалы. Медленно спус-
каюсь по ледяному припаю с открытой, светлой, как зер-
кало, воде, ступаю на большой, вмерзший в береговой лед
камень. Три гаги — пегий самец и серые самки—подни-
маются из-под ног и, отразившись в зеркале вод, тянут
над самой поверхностью моря. Проваливаясь в снегу,
оставляя за собой следы, похожие на следы зверя, я иду
берегом к приметному месту, где, привязанная к глыбе
льда, лежит на снегу шлюпка, а над берегом синий тянет
дымок, здесь странно пахнущий человеком.
Остров Мертвого Тюленя
Мне особенно запомнилась поездка на остров Мертвого
Тюленя, давно привлекавший наших охотников. Я не знаю,
кто дал название этому маленькому островку, едва виднев-
шемуся над льдинами. По рассказам бывалых спутников,
там в огромном количестве гнездились таги, стайки кото-
рых мы ежедневно наблюдали над поверхностью бухты.
Григорий Петрович решил обследовать гнездовье гаг, и мы
отправились в путешествие на предоставленном в наше
распоряжение моторном боте.
Этот моторный бот, видавший на своем веку многие
виды, причинил нам множество огорчений. Наши мотористы
часами, бывало, возились над иезапускавшимся мотором,
367
упряма поплевывавшим кольцами вонючего дыма. Однако
на сей раз мотор завелся благополучно, и, завернув к стан-
ции, чтобы пополнить запас нефти, мы взяли курс к тем-
невшему за грядою подвижных льдов плоскому островку.
Мы выбрались близко к полуночи, но яркое светило
солнце, и все было зеркально. Было чудесно скользить по
гладкой, казавшейся стеклянно-густою, отражавшей небо
и белые льды воде. Одинокие птицы черными точками пла-
вали по зеркальной поверхности бухты. Доктор, сидевший
на носу бота, занялся стрельбой в лет по пролетавшим над
лодкой птицам. Он отчаянно мазал, и напуганные выстре-
лами птицы со свистом проносились мимо.
— Соли, соли на хвост!..
— Доктор, цельтесь хорошенько!..
— Опять мимо!..
До островка было около шести миль, и мы отправились,
в расчете вернуться под утро. Мотор работал отлично.
«Грумант» (так назывался наш старый, пропитанный
нефтью и ворванью бот) оставлял за собою две широко
разбегавшиеся, отливавшие стеклом складки.
Вокруг все было розоватое с позолотой. Розовые от-
светы лежали на дальних льдах. Похожий на праздничный
стол, золотом сверкал остров Скотт-Кельти. На одной из
льдин, освещенных солнцем, мы увидели двух червячками
лежавших у самого края тюленей. Не подпустив близко,
они свалились в воду и мгновенно исчезли.
Островок Мертвого Телюня со всех сторон был окру-
жен плавучими льдами, сквозь которые нам пришлось
с большим трудом пробираться. С риском застрять и быть
раздавленными проскакивали мы в узких каналах, тотчас
замыкавшихся за кормою. Понадобилось более часа, чтобы
добраться до берега, окованного высоким, осевшим на мели
припаем.
Причалив к льдине и закрепив конец, мы поднялись на
гряду лежавших на берегу камней. Тотчас над нами с кри-
ком и угрожающим треском взвились населявшие возвы-
шенную часть островка белые крачки.
Островок был небольшой, плоский. Три гаги нежданно
поднялись, из-под ног и, низко протянув над землей, сели
у берега в полынью. Доктор выстрелил поспешно, и одна
гага, забившись на воде крыльями, перевернулась вверх
брюхом. В охотничьем азарте доктор бросился в воду и,
провалившись по пояс, с торжеством достал убитую птицу.
368
Доктор напрасно принимал ледяную ванну. Птиц на
островке оказалось очень много, и если бы мы стали стре-
лять всех, легко было добыть несколько десятков. Птицы
то и дело слетали из-под наших ног. На покрытой мохом
и мелкими камнями земле было трудно разглядеть даже
на близком расстоянии отлично замаскированные гнезда
и самих затаившихся птиц. Я хотел сфотографировать сидя-
щую на гнезде гагу и, осторожно подвигаясь, внимательно
разглядывал каждый камень. Несколько птиц, не допустив
близко, сорвались с гнезд и, сделавши над берегом круг,
плавно опустились на воду. Наконец мне удалось увидеть
притаившуюся на гн^де гагу. Она хоронилась за скрывав-
шим ее круглым камнем, и только при самом вниматель-
ном разглядывании можно было ее заметить. Боясь испу-
гать, я со всей осторожностью подвинулся ближе. Гага про-
должала сидеть в двух шагах от меня неподвижно. Каза-
лось, она была неживая. Только по открытым черным глаз-
кам, внимательно следившим за моими движениями, можно
было понять, что каждое мгновение она готова вспорхнуть.
Я успел сделать снимок (впрочем, оказавшийся неудачным,
так как оперение гаги совершенно сливалось с окружавшим
ее каменным фоном) и, подвинувшись ближе, протянул
руку. С необычайной быстротой гага вскочила с гнезда и,
не взлетая, пешком направилась к морю. Она ковыляла,
как домашняя утка, спешно переваливаясь и припадая. Так,
притворившись больной, она отводила меня от гнезда.
Я быстро пошел за нею, и она, не позволив себя поймать,
оказавшись со-вершенно здоровой, быстро взлетела.
Разбредясь по всему островку, мы нашли несколько
десятков гагачьих гнезд, наполненных драгоценным серо-
вато-синим пухом. Чтобы не губить насиженных и еще теп-
лых яиц, мы старательно прикрыли их пухом, как это
делают сами отлетающие на корм птицы. Кроме свежих,
с насиженными яйцами гнезд, на острове уцелело много
покинутых и перезимовавших. В этих старых гнездах пух
был не столь чист и легок. Не трогая жилых гнезд, мы
взяли с собою несколько горстей гагачьего пуха, смешан-
ного с сухим мелким мохом.
Гаги населяли отлогую, южную часть островка. В во-
сточной, более крутой и каменистой, гнездились белоснеж-
ные крачки. Эти острокрылые, напоминающие ласточек
красноклювые птички с удивительной храбростью защи-
щали своих птенцов. Пара крачек, к гнезду которых я ёлу-
369
чдйно приблизился, адапала «а меня с отчаянной реши-
мостью. С угрожающим треском они останавливались
и воздухе над моей головою и, трепеща крыльями, вне-
запно падали камнем. В дно моей кожаной шапки сыпались
удары их крыльев. Крачки нападали с таким упорством
и с мел остью, что, на потеху смотревших на меня со стороны
спутников, я был вынужден всерьез отбиваться от них обе-
ими руками.
Гнезда крачек трудно рассмотреть в однообразных
грудах камней, покрывающих остров. Эти маленькие кра-
сивые чайки кладут яйца прямо на голую землю. Родители
сами выдавали близость птенцов. Чем ближе подходил
человек к гнезду, отчаяннее метались и трещали над ним
встревоженные родители. Так, при помощи беспокоившихся
родителей, нам удалось найти только что вылупившегося,
беспомощного птенца. Птенец был очень чувствителен
к холоду и, растянувшись на плоском камне, покинуто дро-
жал. Пока мы смотрели, он закатил глаза и совсем приго-
товился умирать. Мы положили его на землю. Тотчас
к нему спустилась мать, все время падавшая в воздухе над
нами. Было трудно понять, как ухитряются заботливые
родители выхаживать на голой ледяной земле своих столь
чувствительных к холоду, нежных птенцов.
Понадобилось не более двух часов, чтобы обойти и ос-
мотреть весь маленький островок, имевший в окружности
около километра. Сплошные плавучие льды окружили ост-
ров со стороны бухты. Льды длинной грядою быстро шли
из пролива. Казалось, не было возможности пробиться
к «Седову», едва видневшемуся за льдами. К счастью, мо-
тор завелся исправно, и, расталкивая баграми мелкие
льдины, медленно пробираясь во льдах, мы стали пробивать
себе дорогу. Нужно было сделать большой круг, чтобы
наконец выбраться на вольную воду.
Мы опять скользили по гладкой, розоватой, стеклянно-
тяжелой поверхности бухты. Солнечная ночь быЛа пре-
красна. Никому не хотелось скоро возвращаться на ле-
докол.
— Поедемте к Скотт-Кельти смотреть нарвалов,—
предложил кто-то из участников нашей прогулки.
. — Нефти хватит?
— Хватит до вечера.
— Право на борт!
Мы повернули направо, к острову Кельти, ярко бли-
370
ставшему на солнце. Там, в проливе Мелениуса, наши охот-
ники на днях видели целое стадо нарвалов. Эти допотоп-
ные чудовища, снабженные длинными штопорообразными
бивнями-носами, считаются редкостью даже в малодоступ-
ных человеку ледовых морях. Их рев, похожий на завыва-
ние автомобильных гудков, я долго слушал, сидя на камен-
ных откосах Кельти, и никак не мог догадаться о причине
поразившего меня своею неожиданностью звука. Нам не
удалось увидеть редкостных чудовищ. Поверхность про-
лива была недвижима. Ни единый всплеск не нарушил ее
удивительной зеркальности. Мы долго скользили по отра-
жавшей солнце* и высокое небо* и тонкие облака, горы,
льды, и редких пролетающих птиц, казавшейся стеклянной
глади. Вернулись мы под утро,, когда на берегу уже кипела
работа.. Ледокол,, окруженный флотилией айсбергов, при-
плывших ночью в бухту,, стоял на своем месте. В окруже-
нии гор и льдов он оказался совсем крошечной букашкой.
Долина Молчания
— Не хотите ли проехать с нами в долину Молча-
ния? — сказал мне один из участников геологической экс-
курсии* отправлявшейся на обследование берегов острова
Хукера.
Шлюпка покачивалась у трапа. Я наспех оделся, захва-
тил ружье и, быстро сбежав по трапу, последним вскочил
в шлюпку, где уже разместились все мои спутники.
Наш путь на сей раз лежал к северу от бухты Тихой,
вокруг покрытого камнями мыса Седова и выступившего
ледяного откоса,, носившего странное имя Маланьи. Мы
с удовольствием налегли на весла, и шлюпка быстро пошла
по- гладкой зелено-прозрачной* точно застылой воде.
Этим путем когда-то направлялся Георгий Седов в свое
последнее путешествие к полюсу. Ничто не напоминало
ужасных подробностей давней трагедии. Солнце светило
ярко. Вокруг простиралась слепящая зеркальная гладь.
Редкие* зеленоватые и белые, проплывали льдины. Птицы,
отражаясь в воде, пролетали над нашими головами.
— Это получше, чем на курорте,— заметил кто-то из
самых восторженных спутников, любовавшийся на откры-
вавшиеся просторы.
— Поживи здесь годок, узнаешь,— сказал, посмеи-
ваясь, зимовщик.
571
Воздух был поразительно чист. За дальней грядой под-
вижных золотившихся льдов, как опустившиеся облако,
виднелись призрачные очертания островов.
Мы шли у берега, сверкавшего белизной многолетнего,
слежавшегося снега. На отлогих скатах спускавшегося
в море ледника грязными пятнами темнели морены —
груды каменных пород, разрушенных напором безостано-
вочно двигавшегося берегового льда. Над морем ледник
обрушивался высокой отвесной стеной, из-под которой
с грозным шумом выкатывалась пресная вода, мутной поло-
сой далеко вливавшаяся в глубокую, чистую синеву моря.
Мы прошли подле огромного айсберга, похожего на чу-
довищную голову в серебряном сверкающем шлеме. Все
можно было отчетливо рассмотреть на яркой синеве моря:
зеленую косматую бороду, уходившую глубоко в воду,
и широкий сплюснутый нос, и прищуренный синий глаз,
светившийся под нависшей седой бровью. Вблизи айсберг
звенел миллионами колокольчиков. Звук был тонкий, сере-
бряный, сливавшийся в странную музыку. Это звенела,
скатываясь с подтаявшей глыбы, струйками падая в море,
вода. Мы близко подошли к переливавшей нежно-зеле-
ными и лиловыми красками ледяной стене. Тысячи струек
свергались в воду, у основания ледяной горы вода пузы-
рилась и кипела, как в проливной дождь.
Мы не рискнули подходить вплотную к светившейся
зеленым светом ледяной горе, быть может, готовой обру-
шиться от малейшего прикосновения, и, сделав несколько
снимков, отправились дальше...
Долина Молчания, до которой мы наконец благопо-
лучно добрались, представляла собою глубокое извилистое
ущелье, на дне которого с весенним звоном, сверкая на
солнце, катился ручей. Летом здесь мало что оправдывало
мрачное название ущелья. На берегу, где мы оставили
шлюпку, еще сильнее чуялась и гуляла полярная весна.
Ноги по щиколотку вязли в размокшей, размытой ручьями,
перемешанной с острым щебнем земле. На полуденном
скате, полого поднимавшемся к основанию базальтовых
скал, ярким ковром пестрели желтые и лиловые цветы.
По моховым кочкам весело перелетали пегие пуночки.
Я с особенной радостью смотрел на этих торопливых пти-
чек. напоминавших жаворонков, нашу весну.
По каменистому руслу мы направились к вершине
ущелья. Красно-бурые каменные стены (над ними особенно
372
глубоким показалось прозрачное светло-голубое небо), воз-
вышавшиеся над нами обломки базальтовых скал, серый
ископаемый пепел, в котором обрушивалась нога, молоч-
ные кристаллы гипса — все это указывало на вулканиче-
ское происхождение острова и ущелья.
Каждый звук — крик, выстрел, пение ручья, кативше-
гося с камня на камень,— десятки раз отражался в окру-
жавших нас каменных стенах и скалах. Белогрудые люрики
гнездились у самой вершины обрыва. На каменных скалах,
как серебро с чернью, затейливыми узорами белел нерас-
таявший снег.
У истока ручья, сбегавшего из полукруглой котловины,
наполненной пепельным мягким туфом, мы открыли зале-
жи окаменелого леса. Дерево — черные, обуглившиеся
куски—отлично сохранило свое строение: на нем отчет-
ливо были видны сучки, окаменевшая шелушившаяся кора
и годовые слои.
— Нет никакой возможности точно объяснить происхо-
ждение этого дерева,— сказали нам геологи, бродившие
с длинными молотками и сумками за плечами.— Быть мо-
жет, многие тысячи лет назад его занесло сюда морскими
течениями и выбросило на берег, бывший более низким.
Быть может, еще в более отдаленные времена здесь рос
вековой лес и эти каменные куски — остатки того доисто-
рического леса...
Добравшись до вершины ущелья, мы устроили неболь-
шой привал. Хорошо было лежать на прохладных камнях,
смотреть вниз, в глубину извивавшегося, чуть синевшего
легкой дымкой ущелья, сознавать, что здесь мы первые
люди, слушать наполнявшую этот фантастический мир про-
зрачную тишину...
На обратном пути, спускаясь к морю, у большой, врос-
шей в землю плахи плавника (когда, в кои века занесло
сюда это огромное дерево, пролежавшее, быть может, мно-
гие сотни лет?) я нашел жестяную порожнюю банку. Когда
и кто из путешественников здесь устраивал привал?
Нагруженные добычей, имевшей весьма солидный вес,
возбужденные хорошей прогулкой, мы бодро отправились
в обратный путь. Пока мы бродили в долине Молчания,
подошедшие из пролива льды загородили дорогу. Шлюпка
оказалась в ледяном мешке. Рискуя попасть под обвал, мы
попробовали пройти под самой стеной слезившегося лед-
ника, но льды нажимали теснее, и нам пришлось вытаски^
373
вать на лед тяжелую шлюпку. Пришлось еще раз вспрм-*
нить описания тягостен полярных путешествий, когда, взяв-
шись за борт шлюпки, проваливаясь в подтаявшем снегу,
рискуя выкупаться в открывшихся трещинах, мы потащили
ее через лед по ропакам и торосам. Тащить, к нашему
счастью, было недалеко, но мы уже чувствовали себя
героями Арктики.
Вытирая катившийся по лицу пот, садясь в шлюпку за
весла, кто-то сказал:
— Теперь будем знать, что такое Арктика...
— Ну, еще мало знаем...
— Довольно и этого...
Розовый отсвет лежал на снегах. Темнее — с жилками
прозолоти — стало море. Высокие, цвета расплавленного
золота, висели облака. Большим огненным шаром плыло
солнце.
На обратном пути мы увидели тот же айсберг. Он
успел перевернуться, и над поверхностью возвышалась его
подводная часть, иссосанная морской водой. Теперь айс-
берг был очень похож на огромный башмак. Сбегая струй-
ками с ледяных выступов, серебристыми колокольчиками
по-прежнему звенела прозрачная ледяная вода.
На берегу
Четвертый день ледокол стоит в бухте Тихой. Все это
время к берегу отходят нагруженные всяческим добром
лодки и возвращаются порожнем. Почти круглые сутки на
палубе грохочут лебедки, извлекая из трюмов последние
грузы. В работе принимает участие весь экипаж. Особенно
хлопочет старший помощник капитана. Этот необычайно
деятельный человек успевает всюду, и там, где слышится
его голос, работа кипит.
День и ночь гулко стучат на берегу топоры, слышатся
человеческие голоса, чуждо гаснущие в тихости бухтдо.
Видно, как на берегу растет новый дом.
Среди керосиновых бочек греются на солнышке обррс-
шие длинной шерстью собаки. Коровы бродят понуро. Им
нелегко досталось морское путешествие, а зеленеющий ме-
жду камнями тощий полярный мох вряд ли пришелся по
вкусу.
В маленькой лодочке-пашке мы съехали на берег, чтобы
хорошенько осмотреть зимовку. Жилой дом стоит почти на
374
самом берегу бухты. По виду это обыкновенный деревян-
ный дом с бревенчатыми стенами и светлыми окнами, из
которых открывается чудесный вид на скалу Рубини. Вну-
три несколько комнат, разделенных дощатыми перегород-
ками, кухня, столовая, кладовая. Каждому полагается осо-
бая комната. Дом был достаточно теплым. «Немного мерз-
ли,— рассказывали зимовщики,— пока не завалило снегом,
потом стало тепло, как в бане, градусов до двадцати наго-
няли, можно было не покрываясь спать...»
Сменившиеся замовщики поспешили перебраться на ко-
рабль, и опустевший дом имел вид квартиры, из которой
только что выехали жильцы, а новые не вселились. В .опу-
стелых комнатах остались следы жизни зимовщиков. На
дощатых стенах висели винтовки. На столе лежал альбом
с фотографиями, изображавшими скудные события зимней
жизни. Над одной из кроватей были написаны шутливые
стихи. Висели картинки, изображающие крымские виды
с луной и кипарисами. К таким южным видам у многих зи-
мовщиков наблюдалась наивная склонность.
Я надеялся найти на берегу следы экспедиции лейте-
нанта Седова, зимовавшей возле места нынешней станции.
Я спустился с крыльца и пошел вдоль берега бухты. Во-
круг отчетливо видны дела человеческих рук. Стекавший
с пригорка ручей был отведен в сторону, по железному
лотку бежала прозрачная ключевая вода и фонтаном па-
дала почти у самого крыльца дома. Собаки, ласкаясь и ви-
ляя хвостами, окружили меня, Я поднялся по большим
круглым камням, сплошь покрывавшим потрескавшуюся,
мертвую землю, на взгорок. Здесь высился деревянный
крест, обозначавший астрономический пункт экспедиции
Седова. Другой, низенький крестик стоял над могилою
Зандера, механика «Фоки», скончавшегося от цинги в зи-
мовку 1913—1914 года. Это все, что осталось от седовской
экспедиции, зимовавшей в бухте Тихой. Крест и могиль-
ный холмик, сложенный из камней руками участников се-
довской полярной экспедиции, хорошо сохранились. На
обоих крестах были вырезаны надписи, обозначавшие даты
и имена. Жиденькие полярные маки желтели подле камен-
ного холмика одинокой Зандеровой могилы.
С высокой площадки открывался прекрасный вид на
бухту, наполнявшуюся редкими льдами. Внизу, у строив-
шегося домика радиостанции, мурашами копошились люди.
На белой земле
Мыс Флоры
Уходившая до самого горизонта свободная от льдов
вода окружала мыс Флоры, прикрытый навалившимся за
нсчь туманом. Сквозь туман смутно виднелись очертания
высокой темной скалы и покрытый камнями плоский берег.
Прежде в этих местах водилось много моржей, и, по
рассказам прежних путешественников, посетивших мыс
Флоры, моржи не раз грозили отплывавшим от корабля
шлюпкам с людьми. На сей раз, подходя к берегу, мы не
заметили ни одного моржа. Лишь птицы во всех направле-
ниях пролетали над водой и стаями колыхались на волнах,
подпуская так близко, что до них можно было дотянуться
с шлюпки веслом.
Мы пристали к ледяному припаю и, оттащив шлюпки
подальше, выбрались на покрытый камнями, заросший по-
лярными маками берег. Пустынное и печальное зрелище
представлял собой мыс Флоры. На небольшом клочке от-
крытой земли, окруженной туманившимся холодным мо-
рем, под высоко возносившейся базальтовой скалой, насе-
ленной птичьим базаром, грудами и в одиночку лежали
большие, покрытые лишайником камни. Широкий и пус-
тынный вид открывался на море с одинокими, стоявшими
на мели льдинами, усеянными кричащими и дерущимися
чайками. Полуразрушенный домик (тот самый, в котором
некогда Альбанов готовился провести зиму), сооруженный
из бамбуковых палок и оленьего моха, истерзанный любо-
пытствующими медведями, одиноко торчал посреди раз-
бросанного на земле никуда не годного хлама. Домик, ви-
димо, часто посещали песцы, оставившие в нем много дурно
пахнущего помета. Сбитый из досок высокий крест был
прикреплен над развалившейся дверью. На перекладине
креста, так же как в бухте Тихой, рукою художника Пине-
гина, посетившего мыс Флоры весною 1914 года, было
вырезано:
ЭКСПЕДИЦИЯ ЛЕЙТЕНАНТА СЕДОВА
1913—1914 гг.
376
Вокруг разрушенной бамбуковой хижины и возле не-
большого пресноводного, отражавшего пустынное небо
озерца валялось множество полуистлевших принадлежно-
стей экспедиционного снаряжения. Ружейные окислив-
шиеся патроны, стеариновые свечи, гнилые собачьи ошей-
ники, лямки, ремни от лыж, пузатые бутыли от виски и ме-
дикаментов, проржавевшая, дырявая посуда — все это было
разбросано повсюду. От домика, разобранного на топливо
возвращавшейся экспедицией Седова, остался прорублен-
ный топорами пол и покрытый слежавшимся льдом фунда-
мент. Тут же в грязной, заваленной хламом луже валялась
хорошо сохранившаяся, украшенная литыми изображе-
ниями чугунная печь.
Участники экскурсии во все стороны разбрелись по
берегу в чаянии неожиданных находок. Некоторые из уче-
ных отправились исследовать птичьи гнездовья и собирать
растения, которыми богат мыс Флоры. Иные с горячим
прилежанием взялись за установку железного флага на
место такого же прошлогоднего, исковерканного зимними
вьюгами и медвежьими лапами. Повсюду виднелись черные
фигурки людей, бродивших среди камней по ярко-зеленому
бархатному моху и внимательно смотревших под ноги.
Мне захотелось остаться одному. Я выбрал укромное
место: огромный, лежавший на самом берегу камень. От-
сюда отлично было все видно. Я уселся на камень, как
в кресло, и стал наблюдать. Аспидно-темное, чуть зыбив-
шееся, с белевшими островками льдин, простиралось передо
мной море. Странный непрекращавшийся шум, похожий на
звучание струн, слышался сверху. Там, высоко надо мной,
срываясь со скалы, шумели крыльями бесчисленные птицы.
Две птицы, падая и кувыркаясь, гонялись в воздухе над
моей головой. Поморник, воздушный пират, нападал на
спасавшуюся от него моевку-чайку. Черный разбойник на-
стойчиво и молчаливо падал сверху на чайку, и чайка жа-
лобно кричала. В повадке поморника, в траурной окраске
его оперения, в том, как распускал он над чайкой свой
копьеобразный хвост, было что-то зловещее, мрачное.
Я долго наблюдал борьбу птиц, продолжавшуюся, пока
наконец чайка, выбившись из сил, с жалобным воплем не
уронила заглоченную добычу и, бросившись камнем, по-
морник с изумительной ловкостью на лету поймал падав-
шую в море рыбу.
377
Домик «Эйры»
Расставшись с мысом Флоры, «Седов» взял курс на
север, к острову Белль, находившемуся в нескольких милях
от мыса Флоры. На этом небольшом острове экспедицией
полярного путешественника Ли Смита еще в 1881 году был
сооружен дом, служивший для хранения провианта. В книге
художника Пинегина \ посетившего остров Белль весною
1914 года, помещена фотография этого отлично сохранив-
шегося домика.
Гавань «Эйры» оказалась забитой непроходимым
льдом, и все старания капитана подойти ближе к острову,
окончились неудачей.
Уткнувшись в лед носом, ледокол остановился в полу-
тора милях от берега, видневшегося узкой и темной по^-
доской.
Место, где остановился ледокол, было очень богато
белыми медведями, то и дело появлявшимися на гладкой,
покрытой снегом и. редкими ропаками ледяной равнине.
Не успели матросы занести ледовый якорь, как кто-то,
стремглав ворвавшись в кают-компанию, завопил:
— Медведи идут!
Этого слова было достаточно, чтобы очередные охот-
ники, роняя ножи и вилки (к великой досаде Ивана Ва-
сильича, не одобрявшего всяческого беспорядка), кинулись
за винтовками. Два больших медведя медленно шли вдоль
ледяной стены острова. Их хорошо было видно простым
глазом. Они следовали друг за дружкой, не останавли-
ваясь и не обращая внимания на корабль. Казалось, они
шли своей давно наторенной и привычной дорогой. Хорошо
было видно, как они неторопливо шагают, плавно раскачи-
ваясь на своих толстых коротких лапах. Охотники, выстро-
ившиеся на баке, напрасно ждали приближения медведей.
Звери прошли и, не меняя направления, скрылись за ту-
манившейся грядой торосов. Эти медведи оказались пер-
выми нашими гостями. Мы не успели доесть наш простыв-
ший ужин, как за дверью послышался неистовый топот,
вновь возвещавший о появлении медведей. На сей раз по
льдам шествовала медведица с парой больших медвежат.
Она останавливалась, старательно нюхала воздух и, ви-
дима, была в нерешительности, следует ли приближаться
1 «В ледяных просторах».
9П
к привлекшему ее внимание кораблю. Она подвигалась
в том же направлении, как и первая пара медведей, и в са-
мом, деле можно было подумать, что там пролегает 'боль-
шая медвежья дорога.
Захватив винтовки, мы отправились по льду к темнев-
шей полосе острова, накрытого дымкой тумана. Лед был
ровный, без высоких, мешающих продвижению ропаков
И торосов. На мокром снегу, рассыпавшемся под ногами
стеклянной крупой, было много свежих и давнишних, рас-
плывшихся, с отпечатавшимися когтями и пальцами мед-
вежьих следов. Некоторые следы были так велики, что
в них помещались две человеческие ступни, поставленные
одна за другою. Обилие медвежьих следов показывало,
что медведи избрали остров Белль для своих частых про-
гулок.
Берег острова Белль оказался плоским и унылым. Гус-
той, оседавший на камнях холодный туман не позволял
далеко видеть. Ступая по хрустевшему, дравшему сапоги
щебню, мы разбрелись в тумане по всему берегу, на ко-
тором не было приметно никаких признаков жизни.
Домик «Эйры», на который мы удачно набрели в ту-
мане, был точно таким же, каким видел его мой друг Пи-
негин. Снаружи он был так чист и свеж, что казался по-
ставленным совсем недавно. Иное впечатление производила
внутренность домика. Целый сугроб обледенелого снега, на
котором каждый из нас неизбежно оскользался и падал,
возвышался посреди дощатого мокрого пола. Здесь, кроме
любознательных медведей, кое-где поцарапавших наруж-
ные стены дома, успели похозяйничать неизвестные люди.
Дверь и окно были выбиты. От письма Ли Смита, хра-
нившегося в жестяной коробке и оставленного Пинегиным
в неприкосновенности, остались торчавшие в стене ржавые
гвозди, которыми была приколочена коробка. Стены хи-
жины были густо покрыты карандашными надписями.
Среди надписей я нашел подписи Пинегина и сопровож-
давшего его матроса. На средней стене одним из спутни-
ков Ли Смита была подробно описана история гибели
«Эйры».
Кроме нескольких валявшихся на полу порожних буты-
лок, поломанной керосинки и вырезанных из дерева само-
дельных шашек, в которые когда-то играли потерпевшие
крушение путешественники, мы ничего не нашли в опусте-
лом домике «Эйры». Снаружи, у обшитого досками крыль-
379
па домика, валялось несколько кусков каменного угля и,
ближе к берегу, лежала килем кверху разбитая, отлично
сохранившаяся шлюпка. (Отсутствие гнилостных бактерий
удивительно способствует сохранению дерева, остающегося
крепким и не тронутым гниением иногда многие десятки
и сотни лет.) Тут же, позеленелые от времени и глубоко
вросшие в землю, лежали кости огромного кита, неведомо
когда выброшенного на берег. Один из спутников наших,
приняв эти кости за остатки доисторического мамонта,
в припадке исследовательского азарта взвалил себе на
спину огромное, трехпудовое китовое ребро и, изнемогая
под ношей, обливаясь потом, усердно тащил свою драго-
ценную «находку» до самого корабля.
Очистив от снега внутренность домика, оставив в нем
три ящика с продовольствием, исправив и заперев дверь,
мы отправились в обратный путь. Уже у самого берега мы
услышали в тумане беспорядочную пальбу. Две пули,
чиркнув о камни, просвистели близко. Сквозь туман мы
разглядели неосторожных охотников, занятых азартной
пальбой из винтовок. Подойдя ближе, мы увидели, что охот-
ники стреляют в поморника, с жалобным криком носящегося
над их головами. Черная птица то замирала в воздухе,
трепеща крыльями, то камнем падала на землю. Убить из
винтовки летящую птицу — нелегкое дело, и выстрелы
щелкали безрезультатно. Этот одинокий поморник был
единственным живым существом, встреченным нами на
берегу пустынного острова Белль.
Медвежий большак
Навалившийся густой туман задержал нас до утра в га-
вани «Эйры». Ночью дежурившие охотники видели не-
сколько медведей, но ни один зверь не подошел близко.
Наконец крупная медведица, шествовавшая в сопровожде-
нии медвежонка, свернула с обычной дороги и стала при-
ближаться к «Седову». Не доходя шагов пятисот и как бы
размыслив, она спустилась в воду. Мы видели, как за нею
скользнул медвежонок, и они поплыли в открытое море.
По-видимому, медведи решили переплыть большое, в не-
сколько миль, разводье. Такое дальнее плавание для белых
медведей — обычное дело.
Чтобы не терять добычи, мы решили попытаться до-
гнать медведей на воде в шлюпке. В шлюпке нас было трое
380
стрелков и два гребца. Матросы крепко нажали на весла.
В море маленькими точками были видны головы медве-
дей, то показывавшиеся, то исчезавшие в волнах.
Шлюпка их настигала. Скоро мы хорошо могли видеть
плывших медведей, их вытянутые шеи и просвечивавшие
под зеленой водою белые спины. Подойдя шагов на сорок,
мы стали стрелять. Моя пуля пробила медведице шею.
Я видел, как ее голова погрузилась в воду и вокруг за-
алела, замутилась от крови вода. Медвежонка, не покидав-
шего убитую мать, уже в упор прикончил промышленник
Журавлев...
Мы прибуксировали медведей к борту ледокола. Они
тянулись за шлюпкой, как два белых меховых мешка. На
палубу их подняли лебедкой. Моя первая добыча оказа-
лась огромным, еще не вылинявшим зверем; на задних
ляжках убитой медведицы висела длинная, цвета кипяче-
ного молока, зимняя бахрома.
Этот день оказался для охотников особенно счастли-
вым. Часам к девяти, когда туман над морем и льдами стал
подниматься, объявился еще один медведь. Он шел прямо
на нос корабля. Очередные стрелки, положив винтовки на
железный фальшборт ледокола, приготовились к встрече.
Медведь подвигался неспешно, обнюхивая снег и обходя
блестевшие на снегу лужи. Шагах в двухстах кто-то не
вытерпел и пустил пулю. Было видно, как, разбрызгав
воду, пуля шлепнулась в лужу. Медведь остановился и,
вытянув шею, с любопытством стал нюхать место, в кото-
рое ударила пуля. Вторая пуля уколола медведя в перед-
нюю лапу, и он, вздрогнув, с недоумением стал разгляды-
вать и нюхать свою раненую ступню. Выстрелы защелкали
градом. Поняв опасность, зверь попытался бежать. Пули
засыпали его. При каждом удачном попадании он оседал,
вздрагивая всем своим телом. Большое розовое пятно рас-
плывалось на его плече. Мне неприятно было смотреть на
беспощадный расстрел зверя, и я поспешил спуститься
в каюту.
Интересно отметить, что в желудках добытых нами
у острова Белль трех медведей, по исследованию Григория
Петровича, ничего, кроме следов переваренного моха, не
оказалось. Желудки были пусты. Это обстоятельство пока-
зывает, что медведям нередко приходится поститься и не
всегда на обед у них бывает мясное.
381
Во льдах
Мы уже привыкли к несмолкаемому грохоту льдин
О железные, с обозначившимися шпангоутами-ребрами, до
блеска обтершиеся борта ледокола и спим крепко. Иногда
меня будят особенно сильные, похожие на залп многих ору-
дий, раздающиеся у самой головы удары, и на мгновение
кажется — рушится над головой небо и стремглав летишь
в преисподнюю. Невольно вскакиваешь с койки, проти-
раешь глаза. Сосед, укрывшись с головой малицей, мирно
спит на своей койке. В подвешенное над изголовьем ведро
сочится с потолка вода. Под столом и за обивкой каюты
корабельные крысы устраивают свой обычный карнавал.
Я быстро прихожу в себя, вижу в иллюминатор: за
мутным, покрытым потеками стеклом вплотную проплы-
вает, страшно скрежеща по стальному борту, зеленая,
закрывающая свет, светящаяся фосфорически ледяная
громада.
Спать больше не хочется, тянет из сырой, полутемной
каюты на воздух и свет. Наспех одевшись, прикрыв почер-
невшую от угольной пыли подушку, выхожу на палубу
и поднимаюсь на мостик, где неустанно, ступая мягкими
валенками, ходит из угла в угол наш бессменный водитель,
капитан Владимир Иваныч Воронин.	*
— Доброе утро.
— Доброе утро,— приветливо собирая морщинки у
носа, говорит капитан.— Каково спалось?..
По его лицу мы привыкли угадывать о наших успехах.
Сегодня лицо капитана сосредоточенно-сурово.
Густой, почти непроницаемб1Й туман покрывает море
и льды. Из седой сливающейся пелены то и дело выныри-
вают под носом идущего малым ходом ледокола и медленно
проплывают зеленые и белые льдины. Кажется, ледокол,
и льды, и ослепляющий нас туман — все это видение и при-
зрак. И странным показывается спокойный, уверенный го-
лос капитана, приказывающий рулевому:
— Легонько левей!
— Есть легонько левей...
Путь к Земле Вильчека оказался тяжелым. Густой ту-
ман и скопившиеся у восточных берегов архипелага тяже-
лые льды окончательно загородили «Седову» дорогу, и,
чтобы пробиться на чистую воду, капитан был вынужден
несколько раз изменять курс.
М2
Управление судном, плавающим во льдах, требует боль-
шого опыта и неослабного напряжения внимания. Нужна
многолетняя практика, чтобы разбираться в многообразных
свойствах полярного льда. Труд ледового капитана, плава-
ющего в, совершенно необследованных морских простран-
ствах, неизмеримо ответственнее и сложнее привычных
обязанностей капитанов кораблей, делающих обычные
рейсы. Плавание во льдах требует почти ежеминутных
приказаний. Нужно не только безостановочно долбить
окружающие ледокол льды. Такое долбление могло бы без-
надежно погубить самое крепкое судно. Нужен опытный
и зоркий глаз, чтобы в окружающих льдах безошибочно
находить наиболее проходимый путь. Только при крайней
надобности, когда нет иного выхода, ледокол приступает
к «форсированию» льдов. Чем грузнее судно и сильнее
машина, чем прочнее стальной корпус, тем легче справ-
ляется оно со льдами. Чтобы разбить преграждающее путь
ледяное поле, ледокол должен взять разгон. Закругленный
нос ледокола въезжает на лед, и под его тяжестью ло-
маются и крошатся льдины. Потеряв ход, ледокол отсту-
пает, чтобы опять ударить с разбега — теперь в соседнее
место. Так удар за ударом, как долото в дереве, ледокол
медленно пробивает себе во льдах достаточно широкую для
прохода дорогу.
Наконец сплошное ледяное поле, преграждавшее путь
к более разреженным льдам, пробито, и, содрогаясь от
ударов, оставляя на льдинах последнюю краску с бортов,
корабль ползет дальше. Капитан в бочке на мачте. Он в ов-
чинном тулупе, с тяжелым биноклем в руках, и сверху при-
вычно слышатся его приказания (иной раз приправляемые
соленым словечком):
— Лево руля!.. Одерживай!.. Так держать!..
Такое продолжается недолго. Опять подходят тяжелые
льды, поминутно звонит в машину с мостика телеграф; ва-
лится от сотрясения и ударов в кают-компании со стола
посуда.
В покинутом лагере
Пробиваясь во льдах к Земле Вильчека, мы посетили
небольшой островок Аагад, расположенный в юго-восточ-
ной части архипелага. Наши путешественники недолго
оставались на нем. Закончив сборы и наблюдения (флора
3«3
и фауна островка оказались очень бедны), они скоро верну-
лись на судно.
Потеряв всякую надежду пробраться к Земле Вильчека,
испробовав все пути, «Седов» направился к острову Аль-
джер, где в свое время зимовала американская экспеди-
ция, снаряженная на средства миллиардера Циглера. Этой
экспедицией руководил метеоролог Болдуин. Несмотря на
богатое оборудование, экспедиция Болдуина не только не
достигла своей цели, но и вообще была самой неудачной
из всех экспедиций, зимовавших когда-либо на Земле
Франца-Иосифа. Участники экспедиции — американцы и
норвежцы — перессорились между собой, и всей экспеди-
ции, оставившей на острове большие склады продовольст-
вия, пришлось спасаться бегством.
Пройдя открытой водой к берегам строва Альджер,
«Седов» остановился в полутора милях от берегового при-
пая, за которым виднелся низкий берег с сохранившимися
постройками лагеря Циглера. Над плоским берегом и пус-
тынным морем не было видно ни одной птицы. Даже про-
вожавшие нас чайки скрылись бесследно. Только на зер-
кально-спокойной воде, отражавшей высокое бесцветное
небо, плавал и нырял единственный морской заяц. Посылая
круги, он то высовывал из воды усатую голову, то скры-
вался, на мгновение показав над водой блестевшую тол-
стую спину. Чтобы привлечь его внимание, стоявшие
на палубе стали свистать изо всех сил, но заяц, занятый
своими упражнениями, не пожелал приблизиться к
кораблю.
На берег мы съехали в двух шлюпках. Шагая по вяз-
кому илу, нанесенному с горы ледниковым, быстро струив-
шимся потоком, мы поднялись к покинутому и разрушен-
ному лагерю. Вся просторная площадь была завалена
остатками экспедиционного снаряжения. Подле сохранив-
шейся постройки, имевшей форму двух небольших цирков,
соединенных сенями, на оттаявшей земле в беспорядке ва-
лялись части ветряного двигателя, свинцовые и деревян-
ные ящики и резные архангельские дуги.
Пробыв около трех часов на берегу острова Альджер,
мы благополучно вернулись на ожидавший нас ледокол.
Нужно было торопиться. В бухте Тихой, наверное, закан-
чивались последние работы. Впереди был долгий и самый
трудный путь.
384
В проливе
Очнувшись после короткого сна под грохот разбивае-
мых льдин, я вышел на палубу. Над льдами прозрачною
пеленой висел тонкий поднимавшийся туман, а за туманом
призрачно стояли снежные круглые горы. Долго взгляды-
вался я в эти парящие горы, и мне стало казаться — вот
сгинет видение и берег рассеется вместе с туманом. Топя
в черной воде раздробленные льдины, «Седов» пробирался
в пролив Аллен-Юнга. Просторное, ровное, серо-ледовое,
простиралось впереди поле. Направо и налево виднелись
лунки тюленей. Каждый тюлень имеет несколько таких
лунок, необходимых для дыхания. Спасаясь от медведя,
иногда с поразительной настойчивостью часами подкрады-
вающегося к добыче, тюлень мгновенно скрывается в воду
и появляется на поверхности не скоро — где-нибудь далеко,
в другой, заранее приготовленной лунке. У многих лунок
лежали неподвижные туши, тотчас исчезавшие в отвер-
стиях лунок.
Одинокий тюлень остался дремать на своем месте. Нам
были видны его лежавшее в снегу маслянисто блестевшее
продолговатое тело, круглая его головка, поднятая на ко-
роткой шее. Чтобы взять зазевавшегося зверя, на «Седове»
остановили машину. Мы быстро спустили штормтрап и, за-
хватив ружья, побежали по мокрому льду, покрытому
жидкой, хлюпающей под ногами снеговой кашей. Зверь
подпустил близко. Он лежал у самого края темневшей глу-
бокой водою лунки.
— Это, наверное, старый зверь,— решили промышлен-
ники, когда убитый тюлень был поднят на борт.— Молодой
не подпустил бы. Этот старый и глухой. Вот погляди —
зубов нету...
Сидя на корточках,
съемку шкуры. Собаки в ожидании подачки, следя за каж-
дым движением человека, звездою уселись вокруг лежав-
шего на палубе тюленя. Журавлев с удивительной ловко-
стью действовал острым охотничьим ножом, и под его ру-
ками с теплой туши сползала мокрая, окровавленная
шкура.
Охота на зазевавшегося тюленя отняла не много вре-
мени. Ранним утром мы опять остановились, упершись
в непроходимый лед, наполнявший с западной стороны про-
лив Аллен-Юнга. Похожие на фантастические башни
13 и. Соколов-Мпкитов	385
Журавлев тотчас принялся за
и стены, освещенные косыми лучами солнца, высокие торосы
уходили в глубокую даль. Место было подходящее для
медвежьих прогулок, и скоро дежурившие на мостике бодр-
ствовавшие люди заметили подвигавшегося по дальним
торосам первого зверя.
Медведь на сей раз шел особенно неторопливо. На-
верно, он позавтракал жирным тюленем и шел, чтобы про-
мяться. Мы видели, как он, лениво раскачиваясь, взби-
рается на торосы и любуется снежной сверкающей пано-
рамой. Стоявший во льдах корабль только на время при-
влек внимание прогуливавшегося медведя. Задрав высоко
голову, стоя на вершине тороса, он долго обнюхивал воз-
дух. Медведю, видимо, не хотелось сворачивать с привыч-
ной дороги, и, окончательно раздумав, он неспешно спус-
тился и повернул вправо. «Я сегодня сыт, и мне незачем
рисковать и приближаться к этой черной подозрительной
штуке!» — объяснял его равнодушный и сытый вид. Пока-
зав переваливавшийся, обросший желтой бахромою зад,
перебравшись через груду торосов, медведь выбрался на
ровную, залитую солнцем площадку и, завалившись на
спину, на глазах охотников стал кататься по голубоватому
снегу. Казалось, он принимает солнечные и снежные ванны.
Охотникам хорошо было видно, как шагах в восьмистах
от ледокола переваливается с боку на бок его тяжелая
туша, а над нею чернеют подошвы задранных кверху лап.
— Точно блинов нажрался,— смеясь и любуясь медве-
дем, дразнившим наших охотников, сказал проходивший
по палубе матрос.
Напрасные надежды охотников скоро вознаградились
появлением второго зверя, двигавшегося необыкновенно
быстро. Он шел за первым и, казалось, спешил догнать
своего ленивого друга. Заметив корабль, зачуяв доносив-
шийся из камбуза соблазнительный запах, медведь изме-
нил курс и напрямик направился к борту. Он шел не оста-
навливаясь, с высоко поднятым носом, как собака по дичи.
Решительное поведение голодного зверя, соблазненного
запахом кухни, не оставляло сомнений, что он подойдет
вплотную.
Собаки, дежурившие у железной камбузной двери, за-
метили двигавшегося по льду медведя и, сбившись у поруч-
ней, подняли отчаянный лай. Лай этот еще более растра-
вил аппетит проголодавшегося мишки. Он подошел к краю
лужи и, остановившись в пяти шагах от борта, стал обню-
386
хивать воду и осматриваться, точно соображая, откуда
удобнее взобраться на палубу корабля. Сверху отлично
были видны каждое его движение, каждая прядь его гус-
той сливочно-желтой шерсти. Покачиваясь на коротких ла-
пах, маленькими черными глазками он внимательно раз-
глядывал толпившихся на борту людей и свирепо лаявших,
ошалевших от ярости собак. Зверь был так близко, что до
него можно было достать концом спущенной с борта
веревки.
После того как медведь был застрелен, я спустился на
лед, чтобы подстрелить пару слоновокостых чаек. Эти
птицы обладают невероятной способностью на громадном
расстоянии учуивать добычу. Постигнуть невозможно ост-
роты зрения полярных птиц, на расстоянии нескольких
миль способных видеть выброшенный за борт кусок тю-
леньего сала или медвежьего мяса. Они появляются везде,
где промышляют медведи, и кормятся остатками мед-
вежьих трапез. По обилию белых чаек безошибочно можно
было определить присутствие медведей. Несколько птиц
с жалобными криками (крики этих чаек иногда до бешен-
ства доводили путешественников) носилось над снегом.
Две чайки сидели на острых окончаниях покрытых снегом
торосов, белизной своего оперения совершенно сливаясь
со сверкающей белизной снега.
Мне удалось подкрасться, и двумя выстрелами я сва-
лил обеих. Тотчас оставшиеся в живых птицы стали виться
над местом охоты.
Выполняя просьбу Григория Петровича, собиравшего
зоологический материал, я убил еще пару кружившихся
надо мною белых чаек, упавших в прозрачную лужу, и,
собрав добычу, вернулся на ледокол.
Прощание
Только второго августа, обойдя значительную часть
архипелага Земли Франца-Иосифа, сделав необходимые
наблюдения, «Седов» вернулся в бухту Тихую. Струганым
деревом весело белели на берегу среди камней свежие стены.
Валялись на земле пахнувшие смолой сосновые щепки.
Работы оставалось не много, и мы последний раз съе-
хали на берег, чтобы проститься с оставшимися на смену
зимовщиками. Прощание было не менее торжественным,
чем самая встреча. Вечером мы сидели за большим, празд-
13*
387
нично убранным столом. Новые хозяева угощали нас про-
щальным обедом.
Ночью кое-кто из прощавшихся вернулся на ледокол
в самом веселом настроении. Некоторые из подгулявших
спутников, вернувшись с проводов, почувствовали желание
немедленно принять морскую ванну. Один из наиболее упря-
мых любителей морских купаний, несмотря на уговоры, тут
же спустился на плавающий у самого трапа лед. Мы долго
следили, как он балансирует на мелких льдинах, тонувших
и вертевшихся под его ногами. Увлекшегося купальщика,
успевшего окунуться с головой, с помощью матросов на-
конец удалось водворить в каюту. Как и следовало ожи-
дать, добровольное купание в морской воде с температурой
ниже нуля не принесло любителю острых ощущений нп
малейшего вреда. Через час он уже сидел в кают-компании
как ни в чем не бывало».
На следующий день «Седов» окончательно покидал
бухту Тихую. На берегу белел новый домик; по камням
с лаем катились провожавшие нас собаки. Люди в ко-
жаных куртках — уже другие — с винтовками в руках
стояли на вышке. С искренним сожалением смотрели мы
на скалу Рубини, отражавшуюся в зеркальной глади. «Чу-
десные места, необычайные ощущения!» — думал почти
каждый из нас. Тяжелые кайры, с трудом отрываясь от
воды, рассыпались по зеркальной поверхности бухты. В по-
следний раз посмотрел я на остров, сверкавший на солнце.
Там, окруженный птицами, я сидел на камнях, смотрел
и слушал, как живет своей таинственной жизнью полярный
мир, обманчиво кажущийся застылым и мертвым. Островок
Мертвого Тюленя, окруженный'льдинами, темнел по ле-
вому борту. Стайка люриков, свистя крыльями, пронеслась
над водою близко, как бы прощаясь.
К земле северной
В Русской гавани
Мы опять у берегов Новой Земли — каменных и пус-
тынных. Рядом стоит ледокол «Сибиряков». Он привез из
Архангельска уголь, чтобы снабдить нас в далекое пла-
вание.
Посреди широкого полукруглого залива корабли ка-
жутся очень маленькими. Они стоят рядом.
По палубе «Сибирякова» пробегают люди. Бодро покри-
кивая, они таскают корзины, нагруженные углем.
Наполненная людьми шлюпка то и дело отходит от
берега и во-звращается к трапу.
Здесь берег холоден и пустынен. Занавешенные при-
зрачной дымкой, густо синевеют новоземельские каменные
горы. Голубым призрачным светом фосфоресцирует сплы-
вающий с гор глетчер. Кажется, что свет этот исходит из
толщи самого льда. Над горами, над светящимся глетче-
ром сказочно полыхает северное оранжевое небо...
На пустынном, обдутом злыми ветрами, изгрызенном
солеными волнами берегу мы нашли высокий покосив-
шийся крест. С трудом прочитал я вырезанную на кресте
надпись:
ПОСТАВЛЕН С. К. ПРОМЫШЛЕННИКОМ КОРШИКОМ ШУЕРЕЦКИМ
СТЕПАНОМ ГОРЯКОВЫМ С ТОВАРИЩИ
1842
АВГУСТА 8 ДНЯ
МЕСТО БАРЕНЦИ
ПО-СТАРОМУ У БОГАТОГО ОСТРОВА
Крест этот — памятник давних времен, когда русские
мореплаватели-поморы в поисках зверя и лова далеко
и бесстрашно хаживали в море на своих не боявшихся
бурь и невзгод деревянных, крепко сшитых ладьях-кораб-
лях. Подле креста видны следы давнишнего поморского
становища. В землю вбиты старые сваи. Берег за долгие
годы поднялся из моря, и теперь сваи стоят далеко на
суше.
Ничто не утверждало богатого имени острова, замыкав-
шего вход в Русскую гавань. Птичьи не слишком много-
численные базары шумели на его обрывистых берегах.
389
Белая полярная сова, сторожко восседавшая на груде кам-
ней, завидев охотников, взмахнула большими крыльями
и скрылась...
На берегах мертво и пустынно. Поднимаясь по скату,
по сухой, потрескавшейся и бесплодной, как бы окаменев-
шей земле, я увидел помет и свежие следы диких оленей.
Звери показались на противоположной стороне каменистой
долины. Они стояли, сторожко подняв головы, украшенные
ветвистыми рогами. Молодые шустрые оленята играли
внизу у ручья. Трудно было понять, чем питались эти
олени на голой каменистой земле, скудно родящей клочки
полярного моха и сухие, как пепел, лишайники.
Однако здесь живут не только олени. Под старой пла-
хой плавника на берегу моря я нашел полусгнивший труп
песца. В глубине высохшего потока, сбегавшего с гор, от-
четливо отпечатаны ровненькие, похожие на лисьи, следы
этих промысловых зверьков. Маленькие кулички-песча-
ники, подергивая хвостиками, насвистывая, шустро бегают
по заваленному гниющими водорослями, пахнущему йодом
береговому закрайку. Небольшими стайками проносятся
над бухтой серые гаги. Над каменистой плоской долиной,
отводя охотников от спрятанного в камнях гнезда, вьется
пара поморников — воздушных пиратов.
Я иду вдоль берега, прислушиваясь к шуму набегающих
волн. У самого края, покачиваясь на волнах, кормятся
одиночные кайры. Берег завален плавником — лесом, вы-
кинутым из моря волнами. Иду, внимательно вглядываясь
в каждый выброшенный морем предмет. Множество разно-
цветных камешков и удивительных ракушек пересыпается
под ногами. Вот между обсохшими бревнами валяется на
песке старый берестяной лапоть, переплывший море, зане-
сенный неведомо из каких мест; вот на краю большой плав-
ничины лежит детский деревянный кораблик, выброшен-
ный волною на берег; вот под грудою досок виднеется
длинное морское весло и торчит кусок мачты с заржавев-
шим блоком. Какому потерпевшему крушение судну при-
надлежат эти весло и кусок мачты?..
В плавнике, густо покрывавшем отлогий берег, я на-
шел хорошо сохранившийся переплетенный бронзовой про-
волокой пробковый буй. На крышке было написано по-
английски, чуо буй принадлежит американской экспедиции
Болдуина — Циглера. Мою находку я принес в охотни-
чьей сумке на корабль.
390
С большим трудом, при помощи пароходного механика,
была отвинчена окислившаяся бронзовая пробка. Из за-
паянной медной трубочки мы извлекли записку, напеча-
танную на машинке по-английски и по-норвежски, Следу-
ющего содержания:
80° 12' сев. шир. 56° 40' вост, долготы. Лагерь Циглера, Земля
Франца-Иосифа. Главная полевая квартира Болдуина, циглеровской
полярной экспедиции, 23 июня 1902 года. Ближайшему американско-
му консулу. Срочно требуется доставка угля. Яхта «Америкен» в от-
крытой воде в проливе Абердар с восьмого. Работа этого года успеш-
на — огромный склад доставлен на землю Рудольфа на санях в тече-
ние марта — апреля — мая. Собраны коллекции для Национального
музея, обеспечен отчет, зарисовки хижины Нансена, превосходные фо-
тографии и картины и т. д. Осталось 5 пони, 150 собак, нуждаюсь в
сене, рыбе, 30 санях. Должен вернуться в начале августа, не добив-
шись успеха, но непобежденный. Все здоровы. Двенадцатое донесение.
Буй № 164.
Третий день корабли стоят рядом, как бы обнявшись.
Непрерывно гремят лебедки, черные от угольной пыли
люди, с блестящими, как у негров, белками глаз и зубами,
с мешками на головах таскают наполненные углем кор-
зины. Черную угольную пыль подхватывает над палубами
и уносит ветер.
Вчера в моторной лодке мы ездили под глетчер. Это
было замечательное зрелище. Мы подошли к зеленовато-
голубой отвесной стене, готовой обрушиться каждую ми-
нуту. Мутный, пенящийся поток бурно вырывался из-под
ее размытого основания. Сотни чаек хлопьями падали над
кипевшей, с кружившимися мелкими льдинами мутной
водой. Одна за другой вставали над водой и опять пропа-
дали в бурлящем потоке круглые головы нерп.
Окруженные льдинами и синими ледяными горами, мы
долго стояли, любуясь на возносившуюся над нами нежно-
зеленую холодную стену.
Потом на берегу пресноводного озерка, протоком соеди-
ненного с морем, наши охотники обнаружили обмелевшего
морского зайца. Раненный выстрелами зверь уходил
в море, его нашли далеко выбросившимся на камни. Он
был так тяжел, что, взявшись всею дружной артелью, мы
не сразу могли вытащить его на берег. На песке лежала
усатая и окровавленная морда зверя. С большим трудом
мы взвалили добычу на опустившуюся под ее тяжестью
шлюпку.
391
Из кожи морского зайца промышленники делают ремни
для гарпунов. Этот ремень, толщиною в палец, может вы-
держать тяжесть пятидесятипудового зверя.
Когда морской заяц был поднят на палубу, Журавлев
с удивительной ловкостью стал снимать кожу, разделывая
ее по спирали. Получившийся узкий ремень длиною десятка
в два сажен он развесил для просушки на вантах.
На обратном пути нас накрыл туман. Мы плыли
в сплошной молочно-белой пелене, закрывшей берег и море.
В тумане мы заблудились. Бесплодно споря, то и дело
меняя направление, мы долго кружили посреди бухты. Од-
нажды силуэт ледокола показался в тумане близко и тотчас
закрылся. Как потом выяснилось, мы кружились возле са-
мого ледокола, и только гудки «Седова» помогли нам вы-
браться из тумана.
Вернувшись на ледокол, сидя в кают-кампании за горя-
чим чаем, мы еще долго вспоминали подробности нашего
путешествия.
— Ночевать бы вам в море,— подсмеиваясь над нашей
неопытностью, говорил капитан,— да уж Юрий Константи-
нович вас пожалел, каждую минуту бегал давать гудки...
Только на четвертый день непрерывной работы закон-
чилась перегрузка угля, и «Седов» уходил из Русской га-
вани в море.
День стоял ясный и тихий. По блестевшей поверхности
моря гуськом уплывали выброшенные за борт, отслужившие
свою службу угольные черные корзины. Мы торопились
писать письма, приготовляли посылки, чтобы отправить их
на Большую землю с «Сибиряковым».
Сегодня тринадцатое августа. Еще месяц назад мы были
в Архангельске. Как далек от нас теперь шумный челове-
ческий мир! И чем дальше уходим на восток, чаще прихо-
дит мысль: «А что, ежели не выберемся из льдов, зази-
муем?»
Мы держим путь к Северной Земле через льды Кар-
ского моря. Еще никто никогда не решался проходить этим
путем. Ни одно судно не могло одолеть тяжелых льдов,
наполняющих северную часть Карского моря. Главная
надежда — на исключительно благоприятное лето; до сих
пор неизменно способствовавшее нашим успехам.
Никто не ведает, где находится западный край архипе-
лага Северной Земли, всего единственный раз посещенный
392
людьми. Сколько миль отделяет нас от неведомого берега,
какие ожидают нас приключения? Руководители экспеди-
ции предполагают пересечь Карское море на высоте кромки
льдов в Баренцевом море. Здесь, по предположению уче-
ных, должна находиться суша, препятствующая продвиже-
нию льдов в северной части Карского моря.
Чем дальше мы продвигаемся на восток — безжизнен-
нее и пустыннее море. Чаек больше не видно. Капитан
В. И. Воронин почти не сходит с мостика. День и ночь он
шагает из угла в угол, вглядываясь в открытое, все еще
безледное море. Теперь в его руках находится наша жизнь,
а от его опытности и верности глаза зависит успех похода.
Он лучше нас знает, что полярное лето коротко. Через
месяц-другой здесь начнется зима. В дыхании холодного
ветра уже чуется грозное ее приближение...
Мертвый остров
Вечером тринадцатого августа, когда наша смена закан-
чивала ужин, в кают-компанию вошел капитан. Он был
в шубе с поднятым воротником — прямо с мостика. На его
лице таяли снежинки.
— Вот,— сказал он скупо, остановившись в дверях,—
впереди земля. Большой остров. Да...
Сообщив новость, капитан вышел... Оставив ужин, мы
поспешно выбежали на мостик.
Впереди, за потемневшей полосой воды, окруженный
поясом льдов, виднелся едва приметный берег. Неопытный
глаз с трудом отличал над льдами тоненькую, лежащую за
горизонтом полоску, которую можно было принять за
облако или далекий туман. На мостике начались споры:
— Земля или не земля?
— Несомненно, земля!..
Скоро все могли убедиться, что перед нами, несомненно,
берег земли — той самой, которую, на основании изучения
морских течений, с удивительной точностью зараннее пред-
сказал участник экспедиции В. Ю. Визе.
Через час, войдя в ледяную кромку, «Седов» остано-
вился милях в семи от берега. Самый нерадостный вид
имела эта таинственная земля, на которую еще не ступала
нога человека. Тяжелый пак (многолетний сплоченный лед)
загораживал подход к берегу, неровной грядою возвышав-
шемуся над льдами. От борта корабля до самого берега
393
поверхность льда была покрыта высокими торосами и ропа-
ками. На сверкающем белом снегу лежали синевеющие
тени.
Партия наиболее нетерпеливых путешественников, жа;к-
давших ступить на берег^ тотчас стала готовиться к походу.
На лед спустили засидевшихся, радостно визжавших, ка-
тавшихся по снегу собак. Собаки слишком засиделись, везли
нарты неровно, а высокие, загораживавшие путь торосы
мешали свободному передвижению. Намучившись с соба-
ками, путавшимися в постромках, путешественники решили
тащить груженые нарты на руках.
Предоставив отправившимся в поход путешественникам
ча*ть ^первого шага», мы отлично провели ночь вместе с
героем дня, профессором В. Ю. Визе, за бутылкой вина
празднуя открытие новой земли. Утром, когда поднялся
туман, в бинокль мы увидели разбитую на берегу палатку.
Это означало, что путешественники благополучно достигли
берега, устроились на привал. Не теряя времени, пользуясь
хорошей видимостью, под предводительством В. Ю. Визе
мы вчетвером кратчайшим путем направились к берегу.
Путь действительно оказался очень трудным. Почти на
каждом шагу приходилось одолевать высокие торосы, обхо-
дить глубокие, расплывшиеся на снегу лужи. Мы карабка-
лись через торчавшие на ребре льдины, перепрыгивали че-
рез широкие трещины, по пояс завязали в глубоких снеж-
ных сугробах. Так, обливаясь потом, ползли мы более двух
часов, а видневшийся впереди берег, казалось, нисколько
не приближается. Все так же далеко чернела палатка. «Черт
возьми,— думали мы,— каково тащить по такой пропасти
тяжелые груженые нарты!..»
На половине дороги мы сделали небольшой привал.
Один из спутников растянулся над замерзшей лужей и,
пробив кулаком тонкий лед, стал жадно пить. Я последо-
вал его примеру. От ледяного напитка больно ломило в вис-
ках. На мгновение мелькнула мысль о простуде. «Э,—
подумал я,— здесь нет никаких простудных болезней,
можно пить на здоровье!» Утолив жажду, мы двинулись
в дальнейший путь...
Почти четыре часа потребовалось, чтобы одолеть семь
миль, отделявшие «Седова» от видневшейся над льдами
земли. Наконец высокие, преграждавшие путь торосы сме-
нились ровным льдом, и мы ступили на береговой, изрезан-
ный трещинами лежавший на земле лед.
394
На грудах бурых камней сидели белые полярные чайки.
Это были единственные обитатели пустынного берега, встре-
тившие нас своими тревожными и жалобными криками.
— Похоже, что сюда свалили отбросы, когда строился
мир,— шутя сказал мой спутник, когда мы ступили на осы-
павшийся под ногами мелкий щебень и направились к чер-
невшей на камнях палатке, возле которой синенькой струй-
кой поднимался от костра дым.
Спутники наши были измучены трудным путешествием.
Они сидели у маленького, сложенного из плавника костра^
сушились. Многие успели побывать на берегу. Впечатление
у всех сложилось одинаковое:
— Ну и земелька, черт бы ее побрал!
— А что такое?
— Тоскливее., пустыннее преставить себе невозможно..*
Побывавшие на острове путешественники сообщили нам,
что они с большим трудом добрались до берега, где прихо-
дилось переправляться через глубокие трещины, наполнен-
ные водою.
— Держитесь ближе к морю, там есть безопасные пере-
ходы,— сказали они, напутствуя нас.
Послушавшись доброго совета, мы направились к тем-
невшему берегу. Долго пришлось нам лавировать среди
трещин, до краев наполненных быстро бегущей водой.
Опытные путешественники с удивительной легкостью пере-
прыгивали через препятствия. Мы следовали за ними с
большой осторожностью и опаской.
Один из спутников наших, оступившись, оказался в воде
по самые уши. Мы помогли ему выбраться. С ватных шта-
нов неудачного путешественника ручьями бежала вода.
— Идите, идите скорее к костру сушиться!.,-— сказали
мы нашему спутнику, с непоколебимым хладнокровие^
отнесшемуся к своему несчастью.
Отправив сушиться приятеля, принявшего неожиданно
ледяную ванну, с трудом перебравшись через последнюю и
самую широкую трещину, по которой стремительным пото-*
ком мчалась темная, как деготь, вода, мы наконец оказались
на берегу*
Никогда еще мне не доводилось видеть более мертвой
пустыни. Шагая по мягкой, потрескавшейся, легко подавав-
шейся под ногами земле, покрытой редкими бородавками
моха, мы направились в глубь пустынного острова. Все
было мертво и уныло. В широких ложбинах между покаты-
395
ми однообразными холмами серел мокрый снег. В намытой
весенними ручьями земле отчетливо виднелись следы мед-
ведя.
Зачем, по каким делам забрел сюда мишка? Из кучи
намытого песка торчал позеленевший от времени, выветрив-
шийся олений рог. Я поднял его, чтобы привезти на память
о затерянной в непроходимых льдах земле.
Благополучно вернувшись к палатке, мы застали спут-
ников, уже готовившихся к обратному походу на корабль,
едва видневшийся за грядами торосов. Тотчас выяснилось,
что не только нашему злополучному приятелю довелось
принять холодную ванну. Выкупался и еще кое-кто из осо-
бенно ретивых путешественников.
Добравшись до ледокола, маячившего среди льдов, мы
узнали, что некоторых наших путешественников, не имевших
силы самостоятельно подняться по штормтрапу, пришлось
поднимать на палубу лебедкой. Всех больше пострадал нес-
частный кинооператор, вывихнувший в дороге ногу. Опи-
раясь на лыжную палку, хромая, он едва тащился. Под
шутки матросов его подняли лебедкой — совершенно так,
как недавно поднимали на пароход мертвого тюленя.
В тяжелых льдах
Вот уже сутки, как «Седов» беспомощно бьется в тяже-
лых льдах. Льды скрежещут, грохочут о борта ледокола.
Под грохот и шум я засыпаю; мне опять чудится, что нас
волокут по камням, а над головой с треском рушатся камен-
ные горы. Проснувшись, выхожу на мостик. «Седов» все на
том же месте.
День замечательно яркий и чистый. Ярко сверкают
льды. На мостике штурман то и дело вертит ручку машин-
ного телеграфа:
— Полный вперед!..
— Полный назад!..
По чугунному трапу спускаюсь в машинное отделение,
где сосредоточена вся работа. Там у регулятора стоит вах-
тенный механик. Машина работает на предельном давлении.
От широко взлетающих шатунов подувает теплый ветер.
По частям машины сочится масло. Над головой механика
дребезжит телеграф:
— Полный вперед!
396
— Засели! — говорит механик, вытирая катящийся по
лицу пот
Напрягая все силы, дрожа каждой переборкой, «Седов»
безуспешно старается вырваться из ледяных, крепко зажав-
ших его тисков. Лед держит цепко.
Чтобы помочь его освобождению, люди выходят на лед
с пешнями и баграми. Мы долго и бесполезно хлопочем,
кусок за куском обкалывая двухметровый иззелена-про-
зрачный лед.
Корабль медленно движется, винтом выкидывая на лед
каскады изумрудно-зеленой воды. Люди, побросав пешни,
торопливо бегут к штормтрапу. Однако их радость прежде-
временна: «Седов» вышел из тисков, чтобы через десяток
минут засесть еще крепче.
Странное дело: дома и на охоте я просыпаюсь от малей-
шего звука; достаточно взгляда, чтобы тотчас проснулся.
Здесь, под грохот и стук, мы спим очень крепко. Нашего
хорошего самочувствия не нарушают ни долгие бодрствова-
ния, ни шум, ни утомительные прогулки...
Солнце светит ярко, до боли в глазах. Четвертый день
мы то бьемся во льдах на одном месте, то понемногу про-
двигаемся среди окружающих льдов. По звуку трущихся о
борта льдин мы привыкли узнавать о ходе и, просыпаясь,
первым долгом бежим на мостик:
— Много ли прошли?
— На два корпуса продвинулись за вахту.
Чем дальше от берегов, ярче вспоминаются подробности
береговой жизни. И странной, недосягаемой показывается
эта, теперь такая далекая, жизнь. Трудно представить, что
где-то нестерпимо печет августовское солнце; удивительные
приходят радиограммы: «Купаемся в Крыму, загораем...»
Миля за милей подвигается в окружающих его льдах
«Седов». Все чаще поднимается капитан на мачту в бочку,
и оттуда слышится его хриплый голос. Капитан болен, но
упорно перемогается на ногах.
Мы уже давно вышли из пределов морских карт, пере-
секаем «белое пятно». Вместо обычной карты на столе в
капитанской рубке лежит лист белой бумаги. На нем нано-
сят курс корабля — зигзагообразную линию, теперь упорно
поворачивающую на восток.
397
Полярный мираж
I
: После упорной борьбы с тяжелыми льдами наш корабль
наконец вышел на свободную воду. Борьба отняла много
времени. Короткое полярное лето было уже на исходе.
Близость зимы чувствовалась в дыхании холодного ветра,
упрямо дувшего от берегов Северной Земли.
Выйдя на открытую воду, мы взяли курс на восток, к
мысу Неупокоева — самой южной точке в те времена еще
не исследованной части Северной Земли. Утром двадцать
второго августа был открыт небольшой остров. Не останав-
ливаясь у неизвестного острова, видневшегося над льдами,
отметив его положение, мы продолжали двигаться на
восток.
Чем дальше уходили мы на восток, сильнее чувство-
вался отрыв, от внешнего мира. До нас ни одно судно не
проникало в эти ледяные края. Радио — единственная
связь соединявшая нас с миром,— работало неисправно.
Причиною затруднения радиосвязи были дальность рас-
стояния, новоземельские горы, заслонившие от нас мурман-
ский берег, с которым мы сообщались.
Наконец двадцать третьего августа, после неудачной
попытки пробиться к южной оконечности Северной Земли,
окруженной непроходимыми льдами, медленно продвигаясь
на север, мы увидели покрытый льдом берег. Трудно было
понять, что это такое. Над высокими нагромождениями
льдов мы видели нечто^ подобное белому облаку, а дальше
возносилась над льдами как бы преграждавшая нам путь
ледяная стена. Мы с удивлением смотрели на эту чуть
зыбившуюся, слабо мерцавшую, бесконечно уходившую
в сияющую даль стену. Казалось, высится над морем круто
обрывавшийся, еще не виданный людьми грандиозный лед-
ник. Ледяная стена далеко уходила на север, сливалась с
туманившимся горизонтом. Впечатление возвышавшейся
над льдами гигантской стены было настолько отчетливо,
что долгое время мы были в недоумении — верить или не
верить стоявшему перед нами видению. Скоро северный
край ледяной прозрачной стены стал как бы испаряться и
вытягиваться к небу. Больше сомнений не оставалось: пе-
ред нами была рефракция, полярный мираж.
Через несколько часов* войдя в кромку торосистых
льдов, «Седов» остановился в нескольких милях от неизве-
стного берега. Подойти ближе не было никакой возмож-
398
ности. Однако Ушаков решил отправиться на разведку.
Эта разведка подтвердила полную невозможность выгрузки
у берегов неизвестного острова. Почти непроходимые нагро-
мождения торосов препятствовали свободному передвиже-
нию. Насмерть уставшие путешественники, вернувшись на
ледокол, доложили, что покрытый снегом и льдом берег
представляет собою небольшой островок, со всех сторон
окруженный ледяными непроходимыми полями. Первая
попытка высадиться на берег Северной Земли, таким обра-
зом, оказалась неудачной. Нам предстояло продвигаться
дальше на север в поисках более подходящего места. Это
значило, что для «Седова», зимовщиков, для всей экспеди-
ции наступили решающие дни.
Трудно припомнить мельчайшие подробности нашего
плавания у берегов Северной Земли. Мы почти не ложи-
лись, с нетерпением вглядываясь в слившиеся с горизонтом
пространные ледяные поля. Много раз каждый из нас обма-
нывался, стараясь насмотреть в зыбившейся, призрачно
расплывавшейся дали очертания неведомых гор и светя-
щихся ледников.
Чем дальше забирался «Седов» в неизвестные ледяные
края, грознее вставал перед нами вопрос о зимовке. Мол-
чаливее, суровее всех был капитан. Пересилив болезнь,
бледный и похудевший, с биноклем в руках, он часами
просиживал в наблюдательной бочке, изредка подгоняя
крутым словцом своего молодого помощника, туго усваивав-
шего трудную науку кораблевождения во льдах.
После первой неудачной попытки высадиться на ледяной
берег мы потеряли надежду найти удобное для высадки
место. Приуныл, кажется, и сам начальник новой зимовки
Ушаков. Не выпуская из зубов трубки, опершись на по-
ручни, он упорно вглядывался в окружавшую нас не обе-
щавшую ничего хорошего белую замкнутую пустыню.
Мы мало надеялись близко увидеть берег. Тем более
удивительно было, когда на следующее утро, задремав под
грохот и треск, я проснулся от внезапно наступившей
тишины и услышал, что наверху спускают на воду шлюпку.
По особенной торопливости шагов, гремевших над моей
головою, я догадался,что произошло необычайное.
— Где мы?
— Ничего не знаю.
— Стоим?.
399.
— Стоим.
Быстро вскочив, спотыкаясь на мокрых ступеньках
трапа, мы выбежали наверх. Негаданное зрелище предстало
глазам нашим. «Седов» стоял почти у самого берега на чис-
той, свободной от льда воде, подернутой легкой рябью.
Запорошенный снегом берег был в нескольких саженях от
борта. Наполненная людьми шлюпка, треща подвесным
мотором, уже подходила к белой каемке берегового припая.
— Точно для нас устроено,— стоя у трапа, шутя гово-
рил повеселевший капитан,— даже готовая пристань име-
ется...
Окруженные собаками, ожидавшими у камбуза подачки,
мы во все глаза смотрели на покрытый молодым снегом
грядою поднимавшийся берег, на одиночные, черневшие на
берегу камни. Над берегом, над далекими выступами голых
скал висели густые темные облака.
— Ну и землица, хуже не выдумаешь,— пожимаясь от
холода, заметил стоявший рядом со мною молодой кочегар.
Мы долго смотрели на берег, на двигавшиеся по припаю
темные фигуры высадившихся людей. На палубу порошил
снег. Снег засыпал берег, мягко ложился на смоленые
днища опрокинутых на трюмах запасных лодок. По всему
было видно: Северная Земля нас встречала зимней погодой.
В белой пустыне
Так вот какова она, считавшаяся недоступной Северная
Земля! Шлюпка подходит к берегу, останавливается у при-
пая, круто обрезанного над водою. Зеленоватое, покрытое
мелким щебнем, виднеется дно. Мы выходим на лед, по-
крытый уже исслеженным снегом, ступаем на берег. Мел-
кая галька, перемешанная со снегом, скользит под ногами.
Здесь, на этом пустыном берегу, зимовщики оконча-
тельно решили обосноваться. На снегу очерчено место, где
должен стоять домик. Маленькому голому островку сужде-
но стать первым пристанищем человека в этих неведомых
краях.
Страшная, пустынная, мертвая земля! Здесь нет ничего
похожего на сверкающие куполообразные горы Земли
Франца-Иосифа, нет ничего общего с лиловыми, краплен-
ными серебром скалистыми берегами Новой Земли. Не
слышно шумных птичьих базаров, не видно ярких полярных
цветов. Серое небо мрачно и низко.
400
Скользя по осыпающимся камням, поднимаюсь на высо-
кую насыпь, протянувшуюся вдоль открытого голого берега.
Черное, окаймленное рамкой льдов, лежит внизу море.
Поправив за спиной ружье, застегнув плотно куртку, борясь
с тугим, дующим в лицо ветром, я иду берегом. Внизу —
лед, снег, облизанные прибоем синие, сидящие на мели льди-
ны. С плеском бьются об лед холодные волны. Черные кам-
ни, точно надгробия, поднимаются из-под снега. Редкие, сби-
ваемые ветром, проносятся над берегом чайки. Я иду бере-
гом, печатая на свежем снегу следы — первые человеческие
следы на этой мертвой, застылой земле. Ровная строчка
звериных следов нитью вьется по краю берегового откоса.
Я смотрю на камни, грудою свалившиеся с берега в море.
Там, по самому гребню, западая и появляясь, клубочком
катится еще не вылинявший песец... Каменный берег пуст и
суров. Я оглядываюсь: белая, мертвая, прорезанная высту-
пами каменных обрывов, простирается передо мною пус-
тыня. Солнечный луч, прорвавшись, освещает край черной
нависшей тучи. Я останавливаюсь, пораженный,—такою
представляется наша Земля через многие миллионы лет...
Я поднимаю бинокль, вглядываюсь в зыблющуюся глу-
бину мертвой пустыни. В белом сверкающем поле знакомо
движется желтоватое пятно. Оно то появляется, то исче-
зает, сливаясь с белизной снега. Что это — живой медведь
или обман зрения? Я вглядываюсь терпеливо. Иногда со
всею отчетливостью видится, как переступает, вытягивает
шею, останавливается неторопливо бредущий по своим де-
лам зверь. От яркости далей слезятся глаза. Медленно
переводя бинокль, я осматриваю весь горизонт. Вот посреди
отсвечивающей зелено-голубым, очень похожей на лунный
ландшафт широкой ледяной равнины бредет второй зверь.
Мне видны его движения, смешно трясущийся зад. Я слежу,
пока он скрывается за голубыми, частыми, как лес, ропа-
ками, веду бинокль дальше.
Зубчатой белой грядой обрывается над морем неподвиж-
ная кромка льда. Кажется, там, среди прибрежных торосов,
желтеет выкинутая на припай покрытая водорослями непо-
движная льдина. Я спускаюсь с пригорка, перебегаю по-
крытую снегом лощину, подхожу ближе. С высокого бере-
гового откоса видно как с колокольни: это не льдина —
среди высоких белых торосов лежит на снегу третий мед-
ведь. Он лежит ко мне брюхом, в бинокль видны черные
401
подошвы его спокойно протянутых по снегу лап. Сколько
до него — сто, двести шагов, или наберется целый кило-
метр? Я осторожно спускаюсь по откосу на лед и тотчас
теряю взятое направление. Точно стены вымершего белого
города, обступают меня высокие ледяные торосы. Долго и
беспомощно блуждаю в ледяном лабиринте и, окончательно
сбившись, опять взбираюсь на крутой откос. Медведь лежит
на том же месте. Вот он, задрав лапы, неуклюже перекаты-
вается с боку на бок и, раскачавшись, встает. Вижу, как,
встряхнувшись, медведь оглядывается и, точно подумав, не-
торопливо пускается в путь. Еще долго сквозь занавес па-
дающего снега вижу, как за ропаками колышется длинная
желтоватая спина зверя...
Я возвращаюсь не скоро. Уже кипит на берегу работа,
движутся подле начатой постройки люди. Черными катыш-
ками, туго закрутив хвосты, катаются по снегу собаки.
Мертвый, точно опустевший, чуждый окружающему миру,
маячит в снеговой дымке «Седов».
День и ночь, ночь и день между берегом и кораблем
бегает шлюпка, нагруженная для устойчивости ящиками
с винтовочными патронами, засыпаемая снегом. Хозяева
строящейся станции по очереди сменяются на руле. Шлюпка
то и дело возвращается, ныряя на темной зыби, и, забрав
на буксир нагруженные большие лодки, сделав широкий
круг, отходят на берег.
Мы работаем на берегу. Уже исслежен, завален сна-
ряжением заменяющий пристань край ледяного припая. На
берегу — штабеля ящиков, бревен, мешков, маслянисто жел-
теющих досок. Над берегом крутит поземка. Подле раски-
данных на земле бочек вытягиваются островерхие грядки
сугробов.
Я помогаю печнику Колдуну. Весело смотреть на его
ловкие руки, по локоть выпачканные глиной. Моя обязан-
ность — греть воду и топтать глину. Колдун снисходитель-
но смотрит на мою работу. Он с замечательной быстротой
укладывает мокрые кирпичи, и они разом точно прирастают.
На работе Колдун серьезен и молчалив. Он прилаживает
кирпич, пристукивает черенком лопатки и, присевши на
корточки, любуется на свое творение.
— Молодец, Колдун!
402
— Я — молодец,— отвечает серьезно Колдун.— Я свое
дело знаю...
По каменистому холодному берегу уныло бродят прого-
лодавшиеся коровы. Им негде укрыться от холодного ветра,
несущего над землей поземку. Снег тает на их костлявых
спинах. Они жмутся к фанерной стенке, жуют мокрое сено.
В горячке работы о них забыли.
Собаки, радуясь долгожданной свободе, далеко рассыпа-
лись исследовать незнакомый берег. Они чувствуют себя
как дома...
Все время, пока мы работали на берегу, в бухточке про-
тив станции плавали и играли морские зайцы. Пуская
круги, они то появлялись на поверхности бухты, то исче-
зали, на секунду показывая широкие лоснящиеся спины.
Однажды к станции подошел медведь. Он шел под бе-
регом вдоль кромки припая. Подвигавшегося по берегу зве-
ря .заметили с палубы корабля. Тотчас вооруженные охот-
ники направились в шлюпке на берег. Медведь ни малей-
шего внимания не обратил на высаживавшихся людей. Он
продолжал заниматься своими делами, внимательно обню-
хивав свежие собачьи следы. Его застрелили почти в упор.
Точно тяжелый мешок, он скатился к ногам охотников
вместе с грудой сухого рассыпавшегося снега. По настоянию
кинооператора, для доставки убитого зверя были запря-
жены в нарты собаки. Кадр получился великолепный, и лю-
бители сниматься имели полную возможность много раз по-
зировать подле привязанного к нартам первого добытого
на Северной Земле зверя.
У неведомого острова
Уже на четвертый день непрерывной работы дом был
готов, и печник Колдун затопил новую печку. Над крыщей
повалил дым — первый дым человеческого очага над бере-
гами Северной Земли. Окна обжито запотели. Плотники
заканчивали сени, где должен помещаться склад необходи-
мого продовольствия на случай, ежели зимою дом занесет
и обитатели будут отрезаны от внешнего мира.
Где неделю назад бродили только медведи и перебегали
голодные песцы, а ветер крутил по голым камням сухую
поземку, теперь высилось становище, уютно пахло дымом
и человеком. Маленький дом был похож на промысловую
403
избушку с небольшими квадратными оконцами, выходив-
шими на открытое море. Внутри избушку разделяла высо-
кая перегородка. Нельзя назвать уютным помещение, где
трудно разместить самые необходимые принадлежности
человеческого жилища. Североземельцы не имели удобств,
которыми располагали зимовщики бухты Тихой на Земле
Франца-Иосифа. У них не было отдельных комнат, светлой
столовой с висячей лампой и граммофоном, не было прос-
торной кухни и умелого кока (всем этим пользовались зи-
мовщики бухты Тихой, жившие в несравненно лучших усло-
виях). Четырем оставшимся на берегу людям предстояло
распределить между собою ежедневный насущный труд,
необходимый для суровой борьбы за жизнь.
Высокие островерхие сугробы уже со всею очевидностью
напоминали нам о наступлении зимы, и, чтобы не подвер-
гать риску судно, на тридцатое августа был окончательно
назначен отход «Седова». Последний день мы провели на
берегу, помогая устраиваться зимовщикам. Засыпаемые
густой метелью, мы торопливо перетаскивали и складывали
нагруженные на берег запасы. Плотники обшивали теплой
обивкой стены. Это были отличные архангельские ребята.
Их умелая и дружная работа в значительной мере способ-
ствовала нашим успехам.
Сам начальник зимовки, кирпично-загорелый, был не-
возмутимо спокоен, хорошо улыбался, открывая плотные,
блестевшие на смуглом лице зубы. Он очень мало говорил
и еще меньше позировал перед объективом киноаппарата.
И дело под его руководством катилось споро и гладко.
Утром тридцатого мы прощались с североземельскими
зимовщиками. День был туманный, с пасмурного низкого
неба сыпался мокрый снег. Проводы начались на берегу.
После речей и братских пожеланий над крышей нового
дома взвился красный флаг. В последний раз мы смотрели
на возведенные нашими руками постройки.
В полдень «Седов» поднял якорь. У трапа покачива-
лась шлюпка. Собравшись на палубе, мы крепко пожимали
руки четырем остававшимся на берегу людям. Последним
спустился по трапу радист Ходов. На безусом, засеянном
веснушками, обветренном лице его таяли снежинки.
Шлюпка провожала отходившего малым ходом «Се-
дова», и мы следим, как ныряет она, качаясь на зыби.
В шлюпке виднелась куртка Ушакова, рыжели растрепан-
ные ветром волосы на непокрытой голове промышленника
404
Журавлева. Вот Ушаков вынул револьвер и трижды выст-
релил в воздух. Седовцы ответили дружным залпом.
Со мною рядом стоял буфетчик Иван Васильич. Мор-
гая маленькими глазками, он с печалью смотрел на умень-
шавшуюся шлюпку. По пухлому его лицу текли слезы.
— Иван Васильич, что с вами?
— Жалко, жалко, ох, жалко,— частенькой скороговор-
кой, покачивая головою, заговорил Иван Васильич.—
Очень хорошие люди...
— Да ведь будут живы, свидимся.
— Знаю, что будут живы, а жалко. На этакую муку
остались,— повторял Иван Васильич, кончиком салфетки
вытирая катившиеся по щекам слезы.
Мы смотрели, пока на фоне удалявшегося туманного
берега шлюпка стала совсем маленькой точкой. Вот она
остановилась и, сделав круг, повернула обратно. До слуха
ветер донес сухие револьверные выстрелы. Это прощались
зимовщики с «Седовым».
Выйдя в море, мы не встретили никаких признаков
близкого льда. Без единой льдинки до самого горизонта
темнела открытая вода. Мелкая зыбь катилась по простор-
ному, пенившемуся белыми барашками морю. «Так бы
идти до Архангельска»,— думали мы, любуясь на клубив-
шиеся, накатывавшие на нос «Седова», рассыпавшиеся
белой пеной черные седоватые волны.
А еще рано нам было мечтать об Архангельске. Запас
времени и угля позволял продолжать поход. Вечером три-
дцатого августа на летучем совещании руководителей
экспедиции было решено использовать благоприятные усло-
вия плавания и идти дальше, с целью выяснения протя-
жения Северной Земли к норду. Мы хорошо понимали, что
этот новый поход был связан со значительным риском:
забравшись на высокие широты, «Седов» ежечасно мог
оказаться отрезанным льдами, подошедшими из Карского
моря. Однако сопутствовавшие «Седову» удачи, полное
отсутствие льдов и благоприятный северо-восточный ветер,
отжимавший льды от берегов Северной Земли, поддержи-
вали уверенность в успехе.
Следуя прямо на север, только под вечер на 81° север-
ной широты увидели мы первые признаки льдов — неболь-
шие, отдельно плававшие льдинки, и скоро ледокол вошел
в льды. Незабываемая, неповторимая картина предстала
405
глазам нашим. Высокие ледяные горы со всех сторон окру-
жали упершегося в непроходимой ледяной пак «Седова».
Мертвенно-желтое солнце, стоявшее над горизонтом, отра-
жалось в зеркальных разводьях. Янтарные блики ложились
на все окружавшие нас предметы. С изумлением любова-
лись мы на холодное, точно погасавшее над миром янтар-
ное солнце. Казалось, окружавшая нас ледяная пустыня,
светившаяся мертвенным светом, принадлежит неведомой,
мертвой, давно застывшей планете... Высокий, поднимав-
шийся над льдами берег ледяного острова преградил ко-
раблю путь. Дальше продвигаться не было никакой воз-
можности. Пробившись ночь во льдах, утром первого сен-
тября «Седов» повернул на юг.
Возвращение
Все свидетельствовало о наступлении полярной зимы,
когда — теперь уже окончательно — «Седов» направился
в обратный путь. Короткое полярное лето минуло. С каж-
дым днем становилось холоднее; ниже спускалось по ночам
солнце, а по утрам в полыньях крепко застывал молодой
лед. Однажды мы извлекли на палубу большой кусок этого
льда толщиной в вершок, прозрачного, как самое дорогое
стекло. После стоянки ледокол принарядился, подчистился,
принял почти праздничный вид. На палубе теперь не было
нестерпимой сумятицы и тесноты, не толклись под ногами,
не грызлись на каждом шагу вывалявшиеся в грязи и уголь-
ной пыли собаки. Матросы, надеясь на скорое возвраще-
ние, точно перед праздником/старательно вымыли палубу,
убрали и подчистили трюмы.
Далеко была Большая земля, где нас ожидали близкие
люди, многое еще могло приключиться в пути, а мы уже
были настроены по-береговому, и в каютах совсем прекра-
тились разговоры о предстоящей зимовке. Часто собира-*
лись мы в радиорубке, где переговаривался с далекой зем-*
лею радист Гершевич. В маленькой рубке было тепло
и уютно. Все ближе, понятнее становились вести, приход
дившие с далекой земли...
Вечером первого сентября мы еще раз вспомнили остав-
ленных на острове зимовщиков. Когда в эти ледяные края
заглянет корабль? Сколько долгих зимночей предсто-
ит людям провести на берегах неприветливой Северной
406
Земли? Какие ожидают их опасндсти и непрёдвидёнйые
лишения?
’ Часто мы встречали отдельные льдины, как бы покры-
тые бурой грязью. Казалось, эти льдины недавно оторва-
лись от берега, где их забросало песком и тиной. Бурый
цвет необыкновенных льдин зависел от присутствия микро-
скопических водорослей, размножавшихся на поверхности
льда. Пятна этих водорослей, притягивавшие лучи солнца
и как бы съедавшие под собой лед, были далеко видны на
ослепительно белом, покрывающем льды снегу.
Нередко во время остановок у борта «Седова» появля-
лись любопытствующие тюлени. Однажды, вынырнув поч-
ти под самым бортом, большой гладкий тюлень настойчиво
наблюдал за нами, пока мы спускали и поднимали из моря
батометры. Круглая, точно лакированная голова зверя
долго торчала над водой. Нам близко были видны его
кошачья усатая морда и большие, разглядывавшие ( нас
глаза.	'
Эти дни я нередко сменял на мостике рулевого. Было
очень приятно чувствовать, как большой, тяжелый корабль
покорно слушается движения руки, а мимо проходят несо-
крушимые, отсвечивающие голубым льдины. Однажды,
когда я стоял на руле, а «Седов» шел серединою широкого
разводья, капитан негаданно приказал:
— Лево на борт!..
Я положил лево. Нос корабля покатился быстрее, за-
ворачивая к югу. Когда по носу показалась большая льди-
на и пароход сделал почти полный круг, капитан, показы-
вая на воду,сказал:
— Медведи плывут...
Передав матросу штурвал, я вышел из рубки. Семей-
ство медведей — медведица и два медвежонка — плыло
почти под бортом. Заметив надвигавшийся корабль, они
прибавили ходу, все время оглядываясь и поворачивая
морды с шевелившимися черными пятачками. Только зор-
кие глаза капитана могли рассмотреть издалека их головы,
едва видневшиеся над водою. Сверху видно было, как за-*
гребают они лапами под водою.
Маленьких медвежат, торопливо отгребавших от ледо-^
кола, матросы решили взять живьем. Пока спускали шлюп-
ку, медвежата успели взобраться на вершину торосистой,
одиноко плававшей льдины. Заметив приближавшуюся на-
полненную людьми шлюпку, медвежата плюхнулись в воду.
407
С мостика было удобно наблюдать за охотой. Мы видели,
как шлюпка, настигнув плывших и оглядывавшихся медве-
жат, заставила их повернуть обратно. Медвежата очень
ловко увертывались от настигавшей их, не успевавшей
быстро разворачиваться шлюпки, ловко сбрасывали наки-
дываемые им на шеи веревочные петли. Погоня продолжа-
лась долго. Медвежатам наконец удалось выбраться на
сплошной лед. Встряхнувшись, разбрызгивая мокрый снег,
поминутно оглядываясь, они вприпрыжку помчались по
гладкой поверхности льда. Высадившиеся на лед матросы
напрасно старались их окружить.
Последние дни
Миновав пустынный остров Уединения, почти сутки
пробившись в тяжелых льдах, третьего сентября «Седов»
наконец вышел на чистую воду, взял курс на запад. Опас-
ность была позади. Недавние впечатления и тревоги каза-
лись сном. Легкая идущая с юга зыбь покачивала разби-
тые льдины. В ночь на четвертое сентября в тумане мы
увидели очертания неизвестного судна. По определению
капитана, это было наше промысловое судно, забредшее
во льды Карского моря.
— Теперь можно и с завязанными глазами дойти,—
весело говорил капитан, точно помолодевший на добрый
десяток лет.
Скоро зыбь и южный ветер стали переходить в шторм.
Через палубу, смывая остатки грязи, перекатывали шум-
ные волны. Ночью в трюме с грохотом разбился напол-
ненный стеклянной посудой ящик. Где-то перегорели под-
мокшие провода, погасло электричество. В полночь, лави-
руя в темноте между катавшимися по трюму бочонками
и ящиками, наступая на осколки стекла, я с трудом вы-
брался на палубу, чтобы выполнить очередные метеоро-
логические наблюдения. Тотчас холодная волна накрыла
меня с головою и, клубясь белой пеной, шумно раскати-
лась по палубе. Бредя по колено в воде, крепко держась
за поручни и стойки, я поднялся на мостик. Труднее всего
было взбираться с термометром в руках на крышу рубки,
где производились наблюдения. Ветер отдирал от трапа.
Мостик и рубка широко раскачивались, взлетали над по-
крытым пеною морем. Повесив термометр, держась за же-
408
лезную стойку, расставив ноги, я долго любовался на
кипевшее, гулявшее внизу море.
Поутру шторм продолжался. Невообразимый вид имели
наши каюты. Катавшиеся по палубе бутылки, ящики, би-
тая посуда, лежавшие под койками сапоги — все это, дви-
жимое непонятной силой, летало из угла в угол. Крепко
упершись ногами в стену каюты, я наблюдал, как висев-
шее над головой полотенце само собой вставало перпенди-
кулярно к стене. Смотря на него, я слушал, как за пере-
городкой, в соседней каюте, ботаник, чертыхаясь, старается
поймать разлетевшиеся пожитки. Но вот поддало так, что
вместе с кувшином и книжною полкою свалился стол: на
меня посыпались книги...
Благополучно обогнув мыс Желания, выйдя в Барен-
цево море, встретившее нас сгущавшимися сумерками,
«Седов» еще раз завернул в Русскую гавань. Все неузна-
ваемо изменилось здесь за короткое время. На каменных
берегах уныло серел молодой снег. Птицы покинули ба-
зары, а в отвесные скалы угрюмо бились холодные, серди-
тые волны.
Чем ближе к Архангельску — темнее были ночи. Вече-
ром солнце спускалось за горизонт. Багряные, «земные»,
стояли на небе облака.
Тринадцатого сентября увидели огонь маяка. Маяк то
вспыхивал, то погасал беззвучно. Редкие вспышки подчер-
кивали черноту пустынного моря. Днем прошли горло
Белого моря. Виднелись желтые туманившиеся берега.
Ночью остановились у плавучего маяка.
Весело прозвучал голос капитана:
— Отдать якорь!..
Утром входили в Двину. Странно было видеть де-
ревья, зеленую траву. Встреченный пароход, нагруженный
лесом, разминулся деловито. Маленький бойкий буксир-
чик, спешивший вниз по течению, весело загудел, привет-
ствуя «Седова». Приятно было видеть на берегу белые
платочки женщин, толпившихся у перевоза. Небольшая
черная лодочка с двумя женками, сидевшими на веслах,
долго качалась на разведенной «Седовым» зыби. Мимо
заваленных лесом плоских берегов «Седов» приближался
к знакомой пристани.
Миновав Красную пристань, тревожа со дна зеленую
грязь, корабль отдал концы. О прибытии «Седова» еще не
409
знали в городе. На пустой пристани ветер закручивал
пыль. Единственный человек в кожаной куртке, расставив
ноги, равнодушно смотрел на подходивший корабль. Жен-
щина с двумя детьми махала платочком. Это была жена
капитана, приехавшая встретить мужа.
Скоро мы были на берегу. Мы ступали по твердой
земле. Льды, белая мертвая пустыня, недавние разговоры
о зимовке—остались в прошлом. Горячая, кипучая жизнь
показалась еще кипучее и горячее...
Путь корабля
На камнях
Кораблям, идущим к берегам Земли Франца-Иосифа
с юга, редко удается выйти к заранее намеченному месту*
Малоизученные течения обычно сносят мореплавателей на
восток. Так, проложив курс на мыс Флоры, «Малыгин»
вышел к другому месту, В тумане смутно обозначились
берега неизвестного острова, темнела груда одинокого,
окруженного подводными камнями островка. Остановив
машину, начальство долго совещалось, стараясь точнее
определиться. Плохая видимость, отсутствие солнца ме*
шали точному определению места. После длительного сове-
щания было решено, что ледокол вышел к острову Нью-
тона, закрывающему вход в Австрийский пролив,— при-
мерно к тем самым местам, где в прошлом году, борясь со
льдами и густым туманом, следуя к Земле Вильчека, про-
бирался «Седов».
Все спали, когда, круто повернув на запад от острова
Ньютона, «Малыгин» по открытой воде направился на мыс
Флоры. Туман, плохая видимость, неизученные для пла-
вания места заставляли осторожного капитана идти самым
малым ходом.
Уже под утро (я один сидел наверху в опустевшем
курительном салоне) послышался крутой, резкий толчок.
Ледокол крепко вздрогнул. Это не было похоже на привыч-
ные удары льдов о борта ледокола и привычный для слуха
скрежет разбиваемых ледяных полей. В звуке было сухое,
зловещее. Подсознательное чувство тревоги тотчас подска*
зало:
— Опасность!
Я выбежал на спардек. Обжигая на щеках кожу, в лицо
дунул ветер. Я поглядел на мостик. Там, у ручки машин-
ного телеграфа, в мокрой, с распущенными ушами шапке,
потерянно стоял капитан. Новый удар послышался в но-
совой части.
Капитан растерянно взмахнул руками и хлопнул себя
по ляжкам:
— Черт!..
411
При каждом новом ударе капитан хлопал себя по ляж-
кам и ругался. Капитан посерел, в минуту осунулся, каза-
лось — стал меньше ростом. Ледокол прочно сидел на под-
водных камнях.
Наверное, будь погода яснее и не так густ накрывав-
ший нас туман, мы легко избежали бы опасности. Когда
туман поднялся, мы увидели, что кругом, дугой загибая
на, север, как белое лебяжье стадо, над морем неподвижно
белеют стамухи. (Стамухи — это большие, толстые льдины
и высокие айсберги, стоящие на мели. Их легко отличить
от других льдов и плавающих ледяных гор. Они стоят на
мели неподвижно, и о них разбиваются, кипя и шумя,
волны.)
Две или три льдины были совсем близко. На их обсо-
санных прибоем краях чернели куски намытой грязи, из-
дали похожие на туши моржей. Ледокол работал задним
ходом. Под бортом пенилась вода.
Ледокол засел на камнях прочно. Работавшая полным
ходом машина пенистым потоком гнала вдоль бортов воду,
но корабль не трогался с места. Он стоял неподвижно,
точно прикованный, и было слышно, как неприятно скре-
жещет о камни железо.
— Засели?
— Сидим!
— С первого раза не повезло!
Так или иначе, авария была налицо. Чтобы измерить
дно, на воду спустили шлюпку с ручным лотом. Измере-
ния показывали колеблющиеся глубины и твердый грунт,
свидетельствовавший о скалистом строении дна.
Все попытки сняться силой машины казались бесполез-
ными. Не трогаясь с места, ледокол дрожал, скрипел,
содрогался на камнях. Почти полсуток простояли мы в ожи-
дании приливного течения, на которое осталась последняя
надежда. Были приняты все меры: перекачана вода в кор-
мовые цистерны, завезен якорь. И, как бывает почти всегда,
корабль сошел неожиданно. Я сидел в верхней каюте.
В иллюминатор было видно, как медленно поплыла стояв-
шая рядом большая стамуха.
— Кажется, пошли?
— Не может быть!
— Пошли, пошли!
Мы радостно выбежали на палубу. Осторожно пятясь,
«Малыгин» выходил из ловушки, задержавшей его более
412
чем на полсуток. Туман поднялся, и теперь отчетливо были
видны окружавшие нас предательские неподвижные льди-
ны. Глядя на них, опытные люди покачивали головами и го-
ворили:
— Счастливо отделались, точно в капкане сидели...
Капитан опять посветлел. Раза два чиркнув о камени-
стое дно, «Малыгин» выбрался на глубокое место. Точно
обрадовавшись, капитан поспешно повернул на юг. В зор-
ких глазах его было сказано:
«Этак-то в плавучих льдах будет надежнее...»
Мы до утра простояли на якоре у видневшегося в ту-
мане высокого мыса. Поутру, когда туман поднялся и очер-
тились вершины дальних гор, а солнце осветило сверкаю-
щий купол далекой ледяной горы, кто-то, присмотревшись,
заметил:
— Это не мыс Флоры!.. Это что-то другое!..
Замечание наблюдательного человека было справед-
ливо. Мы стояли восточнее — у мыса Гертруды, своими
очертаниями очень напоминавшего мыс Флоры. Над узень-
ким мыском, заваленным сорвавшимися с горы камнями,
высилась каменная скала, накатывались на берег волны,
а над пеной прибоя падали и переворачивались в воздухе
чайки.
Мыс Флоры, к которому следовало идти, виднелся
милях в десяти левее. Туман поднимался. Ветер крепчал,
и по морю катилась крутая, перемешанная с пеной волна.
Приблизившись к мысу Флоры, теперь ясно очерчивав-
шемуся в прозрачном воздухе, мы убедились, что высадка
здесь невозможна.
Волны с пеной разбивались о береговые черные камни.
Было очень рискованно спускать шлюпку и в свежую
погоду приставать к скалистому берегу. Пройдя в полутора
милях от мыса Флоры (в бинокль были видны знакомые
разрушенные постройки), отложив посещение на возврат-
ный путь, «Малыгин» направился свободным от льдов
каналом к бухте Тихой, где нас с нетерпением ожидали
полярные зимовщики, заждавшиеся смены.
В знакомых местах
Там, где год назад «Седов» встречал непроходимый,
покрытый густыми торосами лед, по отливавшей темной
синевой воде теперь плыли, колыхаясь на зыби, отдельные,
413
редкие льдинки. Черными поплавками качались на волнах
Одиночные птицы.
Проливы были свободны от льдов. Знакомые открыва-
лись берега. За много миль была видна скала Рубини.
Тотчас узнал я ее очертания, обозначавшиеся на фоне
серебряных ледников. Я узнавал берега, имена которых
еще в прошлом году для меня были неизвестны. Прямо по
носу над проливом, загораживая вход в бухту, лежал сто-
лообразный, с белой каемкой снега, как бы срезанной свер-
ху, остров Скотт-Кельти. Здесь, окруженный стаями птиц,
я один сидел на береговых камнях, слушал тишину ледя-
ного пустынного мира и ярко выделявшийся из этой при-
зрачной тишины далекий шум птичьего базара, шум моря,
здесь странно похожий на шум большой пригородной до-
роги. Множество звуков чудилось мне в этом неведомо
откуда доносившемся шуме. Окружавшая меня глубокая
полярная тишина необычайно усиливала каждый нич-
тожный звук. Капля упала с подтаявшей льдины, и я
вздрогнул, как от близкого выстрела... Льды шли,
плыли, сцепившись длинной вереницей, очень похо-
жей, на флотилию кораблей, и казалось — их гнала по
морю разумная сила: они заходили в бухту, кружилась
на месте и, как бы повинуясь невидимому флагману, в киль-
ватерном строе уплывали дальше. Долго сидел я на обли-
той птичьим пометом скале, и над головой моей со свистом
носились птицы. Они усаживались рядом и близко смот-
рели на меня своими блестящими бусинками-глазами...
С борта корабля я узнал камни, на которых тогда сидел.
На них ярко зеленел мох, белел нерастаявший снег.
Совсем недавно эти места стали посещать корабли.
Дно многочисленных проливов, на множество островов рас-
секающих архипелаг Франца-Иосифа, мало обследовано,
и капитан, напуганный аварией у острова Ньютона, шел
с сугубой осторожностью. Чем ближе мы подходили, яснее
были видны знакомые береговые детали. Вот на глазах
наших над берегом взлетел фонтан ледяных брызг, и, отра-
жаясь глубоким эхом, раскатился гулкий пушечный выст-
рел. Это приветствовали нас, взорвав аммоналом ледяную
гору, заждавшиеся смены зимовщики.
Ровно год назад сюда входил «Седов». Так же, отра-
жаясь в воде, накрытой сизой дымкой тумана, высился
суровый каменный Рубини, и, хлопая по воде крыльями,
как маленькие гидропланы, взлетали под носом ледокола
414
испуганные птицы. Меньше было льду в бухте, и там, где
пешком переходили мы на Рубини, а на вершинах торосов
я стрелял белых чаек, ходила теперь на открытой морской
глуби зеленоватая рябь. Меньше было сверкающих снегов
на берегах.
Так же, как и в прошлом году, от берега отвалила
маленькая шлюпка, и в ней сидели три человека, украшен-
ные большими русыми бородами. Два русобородых чело-
века бойко поднялись по трапу. В первом я с трудом узнал
начальника зимовки. В прошлом году это был безбородый
сухощавый молодой человек. Трудно было узнать его: так
изменилось и располнело лицо его,— казалось даже, ма«
ленькое брюшко поднимается под его жилеткой, сшитой из
нерпичьей шкуры.
— Ну и разнесло вас! —откровенно, целуясь, говорили
гостям встречавшие их на корабле люди.
— Смотри, животик вырос...
В самом деле, гостей трудно было признать,— так не*
обыкновенно поправились они за этот год.
— Раздобрел, точно отец иеромонах,— пошутил кто-то,
хлопая по плечу русобородого начальника зимовки.
Птицы
В маленькой шлюпке, готовой опрокинуться от малей-
шего неловкого движения, я опять плыву к скале Рубини.
Я гребу, а скала как будто не приближается. Сотни птиц
кружат над моей головой, плавают на зеркальной поверх-
ности бухты. Меня веселит это великое птичье оживление.
Я нахожусь точно в сказочном птичьем царстве. Однако
мне кажется — птицы не так смелы и не так гулко шумит
базар. «Неужто присутствие человека отразилось на вели-
чине и благополучии птичьего базара? — думаю, подплы-
вая ближе.— Или причиной обеднения базаров в этом году
было обилие открытой воды в проливах — обстоятельство,
столь редкое на Земле Франца-Иосифа?» Я плыву, не-
спешно загребая веслами, стараясь не спугивать плаваю-
щих птиц. Вот у небольшой, отливающей синевой льдинки
купается серый глупыш. Издали может показаться, что это
дерется, топит друг дружку на воде пара сцепившихся
птиц. Глупыш окатывает себя с головы, смешно шлепает по
415
воде крыльями. Занятый своим делом, он подпускает меня
совсем близко.
Запах птичьего обиталища далеко чуется в кристаль-
ной чистоте воздуха. Лавируя между скопившимися у под-
ножия скалы льдинами, подплываю под самый базар. Тяже-
лые, покрытые известковым пометом, высятся розовые
колонны базальта. Как и в прошлом году, я останавли-
ваюсь под скалой и, отдавшись течению, медленно несу-
щему меня вдоль каменной, отразившейся в зеленоватой
глуби стены, спокойно наблюдаю жизнь птичьего базара.
Птицы вьются надо мной, как пчелы в горячий июльский
день. Белые, точно затянутые в мундиры, желтоклювые
бургомистры парами сидят на выступах скал, покрытых
бархатным мохом.
Я ненавижу этих птичьих сановников, живущих на чу-
жой труд.
Опять я поднимаю ружье. Одна из птиц, ломая перья
на камнях, грузно падает в воду. Я подплываю ближе, беру
ее в шлюпку. Разбойник тяжел, как хорошо откормленный
гусь. Прозрачные капли воды, точно слезы, скатываются
с его белых перьев. Взбудораженный выстрелом, над скалой
беспокойно шумит базар. Оставшийся в живых бургомистр
угрожающе носится над моей головой...
Шлюпку несет к югу. Здесь в прошлом году нас окру-
жали маленькие нырочки-чистики. Среди дрейфующих
льдин я замечаю их черные, быстро двигающиеся на воде
фигурки. Я подплываю близко. Чистики, загребая под
водой красными лапками, быстро плывут навстречу. Пере-
довой, самый смелый, вертится на воде, изо всех сил ста-
раясь заглянуть в шлюпку.
Невозможно удержаться от улыбки, глядя на смешные
его ужимки.
— Пожалуйста, пожалуйста, дорогой гость! — говорю
вслух, смеясь и протягивая руку.
Испуганный чистик, от страха забыв нырнуть, пускается
по воздуху наутек. Вижу, как, отрываясь от воды, он пере-
бирает красными лапками, точно катит на велосипеде. Его
полет напоминает мне полет тетерева-черныша над боло-
том...
Я долго лавирую среди льдов, потом, обогнув гору, при-
стаю к берегу.
Под ногами хрустит щебень. Нога проваливается в мяг-
кий мох.
416
Шум потока, бегущего с ледника, порывами доносится
до моего слуха. Воздух чист, как ключевая вода. Провор-
ные люрики проносятся над моей головой.
Долго взбираюсь на вершину скалы. Все шире и шире
открывается горизонт. Под ногами камень, мох, желтые
и лиловые лежащие на земле цветы.
Одолев последнюю часть пути, ступаю на широкое
каменное плато, покрытое черным, как уголь, лишайником.
Похоже, что здесь некогда было пожарище, пылал великий
костер. Лишайники хрустят под ногами.
Я подхожу к краю обрыва — внизу бухта, лед, хлопья-
ми падают птицы. Широкое открывается море, и малень-
ким, как шелуха ореха, кажется внизу окруженный льдами
наш корабль...
Лицо Арктики
Трудно, быть может невозможно писать о замечатель-
ных красотах Арктики стилем ее первых исследователей,
когда еще ни один человек не оставлял следов на чистой
белизне вечных снегов. В самых тех местах, где первые
полярные путешественники, положась на судьбу, пробира-
лись вслепую, с непостижимым упорством преодолевая не-
проходимый путь, свободно плавают теперь корабли и в
уютной столовой после прогулки мы обогреваемся чаем
и рюмочкой коньяку...
Через три дня «Малыгин» вышел из бухты.
Туман виднелся над каналом. Узенькой полоской солнце
.освещало берег. Темная масса Рубини была в густой тени.
Буднично начинался день. Собаки, свернувшись серыми
и желтыми калачиками, лежали на штабелях ящиков и до-
сок. На крыльцо вышел человек в нижней рубашке, потя-
нулся. «Малыгин» дал первый отходной.
Последним приехал прощаться доктор. Широколицый,
заросший русой бородой, сидя на корме шлюпки, громко
трещавшей подвесным мотором, он долго держался под бор-
том, поднимая кверху улыбавшееся широкое лицо:
— До свиданья! До свиданья!
— Счастливо оставаться!
— Смотрите — морж!..
Между берегом и кораблем ныряло большое животное.
Оно встало над водой, показав круглую голову. Как два
14 и. Соколов-Микитов
417
серебряных уса, висели длинные клыки. Морж полюбо-
вался на шумевших людей и скрылся бесследно.
Извлекая водоросли, похожие на широкие листья родо-
дендрона, выходил со дна якорный канат. В последний раз
помахал рукой с отставшей шлюпки наш провожатый.
Да, лицо Арктики переменчиво. Мы опять шли в обход
острова Кельти. Там, где в прошлом году любовались мы
сказочной красотой ледяного фантастического города, те-
перь по широкому простору свободного ото льдов канала
катились высокие волны. Блестели резко очерченные
берега.
На мысе Флоры я был в прошлом году. Так же как
в прошлом году, мы поднялись на берег по черным, обто-
ченным волнами камням, между которыми звучно билась
набегавшая зыбь. Вершина населенной птичьим базаром
отвесной скалы была прикрыта туманом. Из тумана слы-
шался шум птичьих крыльев и голосов.
У берега на груде камней лежали сохранившиеся нарты.
Какому полярному путешественнику принадлежали эти вы-
беленные солнцем, обмытые дождями, видавшие виды
нарты?
Новички то и дело наклонялись над покрытой мохом
землей. Мы, не останавливаясь, повернули направо. Под
ногами зыбилась насыщенная ледниковой водой земля.
Ярко зеленел мох.
Я шел за спутником, легко скакавшим с камня на
камень.
Много лет назад мой спутник и друг художник Н. В. Пи-
негин — участник экспедиции Седова к полюсу — был здесь
дважды: весной — на собаках, в сопровождении матроса
Инютина, и осенью — на «Мученике Фоке», возвращав-
шемся после бедственной зимовки в бухте Тихой.
— Смотри,— сказал Н. В. Пинегин, останавливаясь
подле лежавшей на берегу опрокинутой шлюпки.— Два-
дцать лет назад эта самая шлюпка лежала точно в та-
ком же положении. Разница в том, что на ней не было тре-
щин и краска не шелушилась...
Два поморника с плачем вились над опрокинутой
шлюпкой, стараясь отвести нас от схоронившихся в камнях
птенцов. Кто научил их хитрить с человеком? Они подса-
живались близко и, притворившись больными, беспомощно
бились о землю крыльями, точно приглашая: «Я не могу,
418
не могу летать — тебе ничего не стоит подойти и взять
меня голой рукой...»
Это было похоже на игру в «горячо и холодно». Чем
ближе подходили мы к затаившимся птенцам — настойчи-
вее и смелее делались летавшие над нами птицы.
Несмотря на все старания, нам не удалось разыскать
маленьких птенцов, чутко слушавших предостерегающие
голоса родителей, кричавших им на языке птиц: «Прячь-
тесь, прячьтесь, не показывайтесь, здесь ходит враг!..»
— Их нужно прикончить,— сказал мой спутник.— Это
чадолюбивое семейство делает очень много вреда птичьему
базару, и, наверно, на совести каждого лежит не одна сотня
птичьих жизней, а грабленое и сосчитать невозможно.
Мне не хотелось стрелять в красивых кружившихся
надо мною птиц, но было жалко беззащитных люриков
и кайр, за счет которых кормилось семейство разбойников,
и я поднял ружье. Поморник, испуганно вскрикнув, сва-
лился на камни серым комочком, другой тотчас бросился
к нему с плачем. Я уложил его из второго ствола.
. У развалившегося домика, сделанного из земли и бам-
буковых палок, копошились люди. В домике на досках ле-
жала медвежья шкура. Ее оставили здесь весной, когда
начальник станции Иванов в сопровождении промышлен-
ников делал санный объезд берегов. Тогда путники устрои-
ли привал на мысе Флоры. Начальник увлекся обычной
работой. Он стоял за треногой, занятый наблюдениями,
не замечая, что с моря к нему подкрадывается медведь.
Медведя увидели промышленники, поправлявшие у домика
нарты. Метко пущенная пуля на месте положила смелого
зверя. Это был крупный самец с прекрасным зимним
мехом. Ценную шкуру пришлось покинуть, так как не было
возможности тащить по исключительно тяжелой дороге
лишний груз. Промышленники спрятали шкуру в бамбу-
ковый домик и завалили досками дверь. С тех пор ни одно
человеческое существо не посетило мыс Флоры, и шкура
лежала неприкосновенно.
Сопровождавший нас промышленник Кузнецов выво-
лок ее наружу и, пробуя вылезавшую шерсть, с досадой
покачал головой:
— Пропала, зря спарилась шкура!..
По-видимому, мыс Флоры был излюбленным местом мед-
вежьих прогулок. Об этом свидетельствовали оставленные
здесь еще в прошлом году ящики с продовольствием, осно-
14*
419
вательно потревоженные медведями. Весной путешествен-
ники нашли эти ящики лежащими на снегу. Один ящик
с печеньем был разбит в щепы, а вокруг виднелись при-
знаки недавнего пиршества. Медведю, видимо, по вкусу
пришлось сладкое чайное печенье, и он в один присест сло-
пал весь ящик, оставив на снегу несколько раскрашенных
бумажек. Ящик с рыбными консервами и коньяком не
стоил внимания, и медведи оставили его почти целым, не-
много поцарапав когтями верхнюю деревянную крышку.
Ледокол давал гудки, приглашая нас возвращаться на
борт, а мы все еще продолжали бродить по берегу, разыски-
вая среди валявшихся, разбросанных предметов достойные
водворения в Арктический музей. Мы бродили вокруг
остатков разрушенного поселка, прислушиваясь к шуму
моря и свисту птичьих крыльев над нашими головами.
В тумане
Третьи сутки стоим неподвижно, окруженные ледяной
битой кашей. Туман висит пеленой. Он то наваливается,
то отступает — и тогда на востоке видны высокие, покры-
тые снегом берега. Какому острову принадлежат эти по-
являющиеся, как видения, туманные берега? Что виднеется
за дымкой тумана — Земля Рудольфа, куда теперь мы дер-
жим путь, или эти скалистые снежные берега все еще при-
надлежат острову Джексона, встретившему нас столь не-
приветно? Определиться нет возможности. Третьи сутки
мы не видим солнца. Из густого тумана, как из частого
сита, сеет мелкий дождик,— палуба, мостик, лица и одежда
мокры. Легкий северный ветер вместе с льдинами несет
ледокол к югу. Дрейф пока небольшой, почти незаметный.
Ночью, просыпаясь, я прислушиваюсь и смотрю в иллю-
минатор, из которого повевает в лицо холодный, сырой
ветер. Все по-прежнему тихо. Белые чайки с жалобным
криком вьются над кучами корабельных отбросов.
Единственным развлечением, немного развеявшим на-
хлынувшую скуку, было появление трех медведей. Их за-
метила во время обеда судомойка Маруся. Женский прон-
зительный голос возвестил:
— Медведи идут!
В тумане, накрывавшем ледяное, серое, покрытое ропа-
ками поле, неспешно пробирались три медведя. Медведи
приближались к судну, иногда останавливаясь и поднимая
420
головы с черными пятачками. Шум, доносившийся с судна,
заставил их насторожиться, и, обнюхав воздух, звери стали
удаляться.
Еще издали, за изрезанным трещинами и полыньями
серым ледяным полем, сквозь дымку тумана мы увидели
на береговом каменистом откосе, окруженном снегом и
льдом, сквозившие остовы старых построек. На груде ка-
менных обломков белел маленький домик. Две скалы, кото-
рыми заканчивался врезавшийся в море мыс, были похожи
на башни древнего замка...
У входа в бухту мы встретили еще одного важно шест-
вовавшего по льду медведя. Зверь направился к судну,
тщательно исследуя лунки тюленей. Присутствие зверя
показало, что лед в бухту пришел недавно и медведи здесь
занимаются охотой.
Медведей в этих местах скопилось большое количество,
и мы не успели закончить завтрак, как кто-то возвестил
о приближении нового зверя. Остановившись недалеко от
ледокола, этот зверь осторожно обнюхивал кровь убитого
нами своего собрата, красневшую на снегу. Кочегары под-
кинули в топку кусок медвежьего сала, и, чувствуя вкус-
ный запах, медведь потянул по ветру, как собака тянет
по дичи. Внизу кто-то выстрелил и промазал. Вторая пуля
угодила зверю в пах. Точно пришитый, он изогнулся и лег
на лед. Он долго лежал неподвижно, казался убитым на-
смерть. Когда на лед выбежали люди, зверь вдруг под-
нялся, весь красный от крови, и, пошатываясь, пошел.
Густая алая кровь ручьями стекала с его длинной шерсти,
пачкая снег.
— Ну и сила!..— говорили на мостике, продолжая стре-
лять в удавляшегося зверя.
— Сколько пуль получил, а смотри — идет...
Берег был близко. Небольшое ледяное поле отделяло
нас от темневшей береговой полосы с постройками старого
лагеря.
Остров Рудольфа
Первым спустился на лед руководитель экскурсии.
Люди длинной вереницей растянулись по льду, изрезан-
ному трещинами и небольшими полыньями. Нужно много
сноровки, чтобы, лавируя среди трещин и ропаков, разыс-
421
кать проходимый путь к берегу, видневшемуся над льди-
нами темной полосой.
Скоро один из путешественников провалился. Под его
тяжестью на краю трещины обломился лед, и неудачник
оказался по плечи в воде. Сильное течение тянуло прова-
лившегося под лед. Шедший рядом спутник подал утопав-
шему руку, но течение засасывало людей с такой силой, что
пришлось кликать на помощь. Мы услышали тревожные
голоса:
— Скорее, скорее!.. Он меня тащит под лед!
Общими усилиями вытащив утопавших, мы поставили
их на лед. Потерпевший был бледен, щеки его тряслись.
Мокрый по грудь, в коричневой кожаной куртке, ставшей
черной от воды, он торопливо направился на ледокрл,
далеко дымивший во льдах.
Дальнейшее путешествие прошло благополучно. Пере-
шагнув через последнюю трещину, отделявшую нас от бе-
рега, мы выбрались на береговые вросшие в лед камни.
С первого шага под ногами стали попадаться разбросанные
по камням различные предметы, принадлежавшие некогда
зимовавшим здесь иностранным экспедициям. Шагах в пя-
тидесяти от берега на груде голых камней стоял неболь-
шой, покрытый толем, хорошо сохранившийся дом. Мно-
жество ящиков с продовольствием, разбитых и нетрону-
тых, находилось подле забитого снегом и льдом дома. На
некоторых отчетливо были видны следы медвежьих зубов
и когтей. В течение многих лет медведи здесь были един-
ственными хозяевами и по своему усмотрению распоряжа-
лись остатками брошенных людьми запасов. На самом вид-
ном месте стоял открытый ящик с посудой. Медведи раз-
били несколько тарелок и судков, оставив нетронутым
остальное.
Внутри по самый потолок дом был забит обледенелым
снегом, насыпавшимся сквозь крышу и надутым ветром из
щелей. Снег превратился в плотный лед. С большим тру-
дом мы протиснулись сквозь дымовое отверстие в крыше.
Следуя за передовыми, я провалился в темную дьуру
и, скатившись на спине с ледяной горки, оказался в малень-
кой темной комнате, заваленной всяческим снаряжением.
Скудный свет проникал сквозь забитое досками окно, осве-
щая заваленные книгами стол, полки. Привыкнув к тем-
ноте, мы стали различать разложенные на полках пред-
меты. На стенах висели фотографии и картинки. На пол-
422
ках, корешками наружу, были расставлены книги. На столе,
точно здесь недавно работал и не успел убраться фотограф,
были разбросаны принадлежности фотографической лабо-
ратории. Копаясь на полках, мы нашли несколько предме-
тов, имевших музейный интерес. Многие вещи хорошо
сохранились. Меховую одежду можно было носить; спич-
ки, несколько пачек которых лежало на полках, несмотря
на длительное пребывание под снегом и льдом, мы тут же
пустили в употребление, освещая темные, заплывшие
льдом уголки...
Комната, в которой мы оказались, по всем признакам
была кабинетом самого начальника неудачной американ-
ской экспедиции, зимовавшей здесь еще в 1901 году. Не
добившись никаких успехов, потопив свой корабль, экспе-
диция эта, организованная на средства миллиардера Циг-
лера, искавшего мировой славы, с позором вернулась
в свою страну.
Нагруженный тяжелыми книгами (мы отбирали только
то, что имело исключительно музейный интерес и могло
погибнуть без пользы), грязный и мокрый, с немалым тру-
дом я выбрался из темной ледяной норы на свет.
Спустившись по груде разбросанных медведями ящиков
с посудой и продовольствием, я обошел дом.
Черт возьми, сколько пропадало здесь добра!
По большим камням я поднялся на горку (на этом
пустынном, голом берегу не было даже полярных цветов!),
где среди порожних жестянок и поломанных весел уцелел
маленький домик. Здесь были навалены испортившиеся от
сырости, поломанные любопытными медведями научные
приборы, валялись на полу фотографические аппараты,
большой кучей лежали заржавевшие охотничьи и гарпун-
ные ружья, из которых каждое было весом в добрый пуд.
Мы долго бродили по пустынному берегу, на котором
хозяйничали теперь белые медведи. На северный остров
холодного архипелага в прошлые времена не раз направ-
лялись полярные экспедиции. Следуя к полюсу, сюда стре-
мился русский путешественник Георгий Седов. Здесь, на
пустынных берегах далекой земли, осталась неведомая его
могила... 1
1 Мечта Георгия Седова осуществилась в советское время. С
Земли Рудольфа совершили свой исторический полет на Северный
полюс советские самолеты.
423
Хождение по льдам
Пока мы занимались на берегу, прошло несколько
часов и льды, наполнявшие бухту Теплиц, стали уходить
в море. С берега не было заметно медленного движения
льдов. Ледокол стоял на том же месте и, чтобы поторо-
пить нас, часто давал отходные гудки.
Занявшись отборкой музейных материалов, мы оста-
лись на берегу последними. Почти все спутники уже благо-
получно перебрались на ледокол, и только несколько ма-
леньких фигурок еще виднелось далеко на льду, когда
наконец мы тронулись в обратный путь.
Уже с первых шагов было видно, что многое измени-
лось в окружавшей нас ледовой обстановке. У самого бе-
рега зияла широкая извилистая трещина, наполненная
черной водой, в которой плавали и крутились мелкие
льдинки. Идя по следу, проложенному возвращавшимися
на судно людьми, я остановился, не решаясь перепрыгнуть.
Добрых два метра отделяло меня от противоположного
края трещины. Остановившись у трещины, я долго сооб-
ражал, стараясь найти способ переправиться безопасно.
Круглая колыхавшаяся на воде льдинка казалась мне нена-
дежной. «Если ступлю на нее,— думал я в нерешимости,—
она непременно перевернется и потянет меня под лед, в хо-
лодную пропасть». Я мог раздумывать так очень долго,
если бы не подошел один из моих спутников, весьма опыт-
ный в хождении по льдам. Не обращая ни малейшего вни-
мания на остановившее меня препятствие, он спокойно сту-
пил на льдинку и, не позволив ей погрузиться, легко пере-
шагнул на другой край. Мне стало стыдно, и, мысленно
крякнув, я попытался проделать то же самое, что передо
мной спокойно проделал мой опытный спутник. Все прошло
благополучно: льдинка колыхнулась под моей ногой,
я стоял на другой стороне трещины и смотрел, как ныряет
и крутится на черной воде потревоженная мной льдинка...
Мы скоро убедились, что первая трещина, так смутив-
шая нас по первому разу, была пустяком, на который не
следовало обращать внимания. Впереди виднелись более
серьезные препятствия, одолеть которые было необходимо
для того, чтобы вовремя попасть на ожидавший нас по-
среди льдов корабль. Там, где всего четыре часа назад мы
легко проходили, перепрыгивая через небольшие трещинки
и переходя вброд неглубокие лужи, темнели широкие по*
424
лыньи и зияли черные длинные разводья. Сильное течение
на глазах наших разводило льды и увеличивало отделяв-
шее нас от корабля широкое, покрытое темной водой про-
странство.
В другое время я, наверное, отказался бы от удовольст-
вия принимать ледяную ванну и путешествие по разведен-
ным льдам мне показалось бы не по силам. Быстроту и сво-
боду движения (двигаться и соображать нужно было как
можно скорее) особенно стесняли нагруженные, тяжелые
нарты, которые мы взялись доставить на ледокол.
В первые минуты нам, малоопытным путешественни-
кам, казалось невозможно пробраться дальше, но спутники
наши продолжали подвигаться по льдам с непоколебимой
уверенностью. Нам пришлось последовать их примеру. На-
скоро соображая направление и выбирая путь, мы то пере-
прыгивали через трещины, то переплывали на льдинах
широкие полыньи и, дружно взявшись за лямки, перетас-
кивали за собой нагруженные нарты. Рассуждать и оста-
навливаться было некогда. Некогда было долго думать
и соображать, что под ногами, под кружевными и хрупт
кими закраинами льдин, на которые приходилось ступать
с разбегу, скрыта стометровая глубина, в которой лежит
некогда потонувший здесь американский корабль...
Мы торопливо прыгали с льдины на льдину, и я совсем
забыл об опасности. По необходимости нам пришлось
быстро усвоить трудное искусство хождения по льдам.
Это было похоже на то, как происходит в жизни: на-
чало кажется трудным, пока не увлечешься, а главное —
нужно забыться и нужно иметь верную цель. Так случа-
лось в любой трудной работе: тяжело, пока не разой-
дешься, а потом пойдет, и, останавливаясь передохнуть,
как бы просыпаешься и радостно спрашиваешь: где я и что
со мной? «Хождение по льду — отличная для путешест-
венника наука, а самое главное — не нужно страшиться
и не нужно останавливаться: в этом залог победы!» —
думал я, перепрыгивая со льдины на льдину. Так устроено
все: в борьбе побеждает непременно тот, кто привык не
бояться и никогда не колеблется. Вот передо мной малень-
кая льдинка. Я могу на одно мгновение коснуться ее, и она
мне даст верную точку опоры. Но стоит замешкаться на
минуту, и мы непременно потонем...
Мы долго бродили по расплывшимся льдинам, по ко-
лено переходили глубокие лужи. На корабле нас поджидали
425
кинооператоры, давно прицелившиеся к съемке. Усталые,
мокрые по самые уши, поднимались мы по трапу. После
хорошей прогулки особенно вкусными показались обед и
чай. Через час, сидя в теплой каюте, переодевшись в сухое,
уже с удовольствием вспоминали мы подробности опасного
хождения по льду.
Возвращение
Должно быть, и в самом деле есть на свете необъясни-
мые вещи: стоило нам повернуть на юг и отказаться от
предполагавшегося похода в ширь ледового океана, как
беды и несчастья, заставлявшие ледокол стоять по суткам
неподвижно, сняло как рукой, и «Малыгин» побежал, как
застоявшаяся, заскучавшая по домашнему стойлу лошадь.
Капитан выходил к обеду веселый. Чтобы не обижать его,
понимающие люди намекали издалека:
— Бежит ваша кобылка, Дмитрий Тимофеич?
— Что же,~ отшучивался капитан,— пора и к дому
бежать. Овес приелся, вот и спешит...
Дальнейший путь был закрыт сплошными льдами,
и «Малыгин» окончательно повернул на юг, с целью пройти
к восточным островам архйпелага, посещение которых было
намечено в основном плане похода. Чтобы использовать
плавание для обследования берегов и путей, решено было
идти одним из проливов, пунктиром помеченным на карте.
Пролив этот, находящийся в северной части архипелага,
еще не посещавшийся кораблями, был покрыт молодым,
тонким льдом. «Малыгин» шел, легко разламывая этот лед,
оставляя за собой пробитую дорогу, на которой кружи-
лись и кипели мелкие разрушенные льдинки. Казалось,
корабль идет по сухому, а за ним, отмечая каждую ошибку
рулевого, длинная вьется дорога. На сером рыхлом льду
виднелись черные точки тюленей, лежавших у своих лунок.
В бинокль их можно было насчитать несколько десятков.
Они лежали неподвижно и были похожи издали на чер-
ных улиток. Одинокий медведь бродил по ровной поверх-
ности молодого льда, видимо с намерением поохотиться на
дремавших тюленей. Я долго наблюдал за ним в большой
сорокакратный бинокль, и было видно, как, неспешно шагая
и Покачивая вытянутой шеей, он точно ползает по серому
ледяному пространству. Нам не удалось пройти каналом.
В конце его виднелись на горизонте тяжелые льды и вы-
соко вздымались покрытые снегом торосы. Стадо мор-
426
жей — это было первое стадо, которое нам довелось уви-
деть,;— темным пятном выделялось на сверкающей полосе
отдаленных льдов.
Повернув обратно, «Малыгин» вышел на знакомую
дорогу. Дальнейший путь лежал к пустынному острову,
в прошлом году посещенному «Седовым».
Год назад «Седов» останавливался на якоре с другой
стороны этого острова. «Малыгин» на сей раз остановился
менее удачно. В тумане было трудно определиться, при-
знать смутно видневшийся берег.
Я съехал с матросами на берег, чтобы немного про-
мяться. В серые береговые камни с пеной бился прибой.
Я ступил на берег и, увязая почти по колено в мягкой
трясине, направился в гору, над которой, задевая за ка-
менные уступы, низко бежали дождевые растрепанные
облака. Мелкий дождь сеял на камни и мочил плечи.
Я остановился и огляделся. Невеселое зрелище представ-
ляет собой Земля Франца-Иосифа в ненастные дни! Куда
девалось яркое полуночное солнце, обильно ласкавшее нас
в прошлом году на «Седове»?
Остров Альджер был последним местом на Земле
Франца-Иосифа, которое посетил «Малыгин». Вернувшиеся
с берега спутники наши промокли до нитки. Под дождем
и ветром им пришлось пройти десятка два километров.
Путешественникам удалось обнаружить домик, построен-
ный из консервных ящиков, до сих пор никому не извест-
ный. При домике мы обнаружили небольшой склад продо-
вольствия, а взятая на ледокол жестяная банка оказалась
наполненной хорошо сохранившейся ветчиной, которую мы
с удовольствием уничтожили за ужином.
Снявшись с якоря, в последний раз полюбовались мы
на прикрытые сеткой дождя берега Земли Франца-Иосифа.
Берега эти медленно отходили. Впереди опять появились
льды. Полученное радио сообщило, что маленький «Ломо-
носов», одновременно с нами вышедший из Архангельска,
благополучно выполнил свою задачу и вышел в бухту
Тихую, где ему предстояло произвести смену зимовщиков.
Мне ясно представилась работа, кипевшая в бухте Тихой.
Другое полученное в тот день радио коротко сообщало,
что промышлявшее у берегов Земли Франца-Иосифа судно
«Моржовец» установило еще небывалый рекорд, в один
день взяв тридцать медведей.
427
В Карском море
Одной из ближайших и насущнейших задач советских
исследователей является изучение ледовых пространств,
находящихся на восток от берегов Земли Франца-Иосифа
и на северо-восток от островов Новой Земли. Простран-
ства эти громадны. В недавние времена ни одно судно не
решалось проникнуть в северную часть Карского моря,
бывшего как бы за непроходимой чертой, дальше которой
никто не решался безнаказанно ступить. В силу климати-
ческих, гидрологических и географических условий боль-
шая часть этого сурового моря покрыта льдами, которые
остаются нерушимыми в течение круглого года. Еще не-
сколько десятков лет назад никто не подозревал о сущест-
вовании в восточной части Карского моря пространного
архипелага, наименованного теперь Северной Землей и изу-
ченного советскими полярниками.
Сугубая осторожность капитана, неподготовленность
«Малыгина» для продолжительного плавания и, главное,
перерасход угля, вызванный длительными остановками
в тумане, заставили нас остановиться — быть может, всего
в нескольких десятках миль от неизвестной земли. Окру-
женный льдами, слабо покачивавшимися на идущей из
открытого моря тяжелой зыби, «Малыгин» опять стоял не-
подвижно. Нам еще не доводилось видеть, как «дышит»
лед. Это было замечательное зрелище, на которое стоило
полюбоваться. Мы стояли на палубе, мокрой от тумана
и дождя, и, спрятав в воротники забрызганные холодным
дождем лица, смотрели, как вся ледяная поверхность, далеко
уходившая в дождливую хлябь, как бы волнуется и живет.
(Совершенно так зыблется, дышит покрытое ковром сплет-
шихся растений большое болото, по которому идет осто-
рожный охотник.) Свистевший в вантах северный холод-
ный ветер и глубокая, идущая подо льдом зыбь показы-
вали, что в открытом море гуляет крепкий шторм, и неко-
торые из путешественников, прислушиваясь к свисту ветра,
поеживаясь, говорили:
— Ух, должно быть, качнет!
— Да, уж качнет,— успокаивали другие.— Тут ходит,
а что-то в открытом море — брр! — делается.
— Берегись, Чумак,— говорили одному из храбрив-
шихся страдальцев, особенно подверженному морской бо-
лезни,— скоро тебе крышка, капут!..
428
Бухта Андромеды
Отстоявшись во льдах от шторма, яростно бушевав-
шего в открытом море, «Малыгин» направился к берегам
Новой Земли, где в бухте Андромеды предполагалось вы-
садиться на берег.
Северный остров Новой Земли (Новую Землю разде-
ляет на два отдельных острова узкий пролив, носящий на-
звание Маточкин Шар, данное первыми русскими морепла-
вателями-поморами, хаживавшими еще в древние времена
к берегам Новой Земли), территория которого равна при-
мерно территории всей Швеции, еще до сего времени мало
изучен. Громадные его размеры, непроходимые ледники
и высокие горы, холодные потоки, срывающиеся с гор и
ледников, представляют почти неодолимые препятствия
для исследования. Большинство гор и горных хребтов, за-
нимающих срединную часть острова, еще не имеют назва-
ний и не посещались человеком. Западный берег его, при-
мыкающий к Баренцеву морю, более доступному для
плавающих кораблей, исследован значительно лучше. На
восточном берегу, омываемом неприветливым Карским
морем, до сего времени человек — редкий гость.
На каменистой, засыпанной щебнем и острыми оскол-
ками плитняка, обдутой злыми ветрами, покрытой снегом
и льдом почве Новой Земли растительная и животная
жизнь скудна. Однако на берегах Новой Земли до сего
времени обитают дикие олени и в большом количестве
водится песец, присутствие которого зависит от обилия
живущей в камнях полярной мыши-пеструшки, которой
кормится хищник, столь похожий на нашу лису.
Когда-то — еще ив не так отдаленные времена — на
Новой Земле повсеместно водились большие стада оленёй
(по-видимому, в зимние месяцы олень перекочевывал по
льду с материка), а в последнее время на западном берету
олени почти уничтожены. Теперь стада оленей остались
преимущественно на восточной, карской стороне, куда еще
редко проникает промышляющий добычу человек.
Именно поэтому бухта Андромеды, находящаяся в се-
веро-восточной части Новой Земли, была выбрана, чтобы
испробовать охоту на диких оленей. Признаюсь, я мало
верил в удачу, когда спускали шлюпку и в нее усажива-
лись охотники. Однако охотникам неожиданно пойезло,
и первая шлюпка вернулась в точно назначенное время*
429
Когда шлюпка приблизилась, мы увидели, что в ней лежит
добыча. По словам промышленника Кузнецова, недалеко от
берега охотники встретили пасшееся семейство оленей —
корову и двух безрогих телят. Охота происходила в не-
скольких километрах от берега, и оленей пришлось тащить
на руках. Трудная дорога, острые и неровные камни, ме-
шавшие ступать, охладили пыл путешественников, и же-
лающих тащить на себе тяжелую добычу оказалось не
много.
Вторая охотничья группа, отправившаяся особняком
в другую сторону, долго не возвращалась. Беспокоясь
о судьбе этой группы, на «Малыгине» стали давать про-
должительные гудки, чтобы помочь заблудившимся скорее
найти верную дорогу.
Предположения о судьбе заблудившихся были тревож-
ные. Не будучи знакомы с местностью и условиями ходьбы
в горах и ледниках, охотники могли не только заблуди-
ться, но хуже — провалиться в глубокую трещину и по-
гибнуть. С каждым часом беспокойство об ушедших това-
рищах возрастало.
Только на вторые сутки, когда уже было решено по-
слать на берег поисковые спасательные партии, вахтенный
штурман увидел наконец сквозь серую сетку дождя мед-
ленно подвигавшихся на берегу людей. Люди подвигались
так тихо, что уже с борта можно было судить об их тяже-
лом состоянии.
За возвратившимися охотниками была отправлена
шлюпка. Выбившиеся из сил охотники едва могли без по-
сторонней помощи завалиться в причалившую к берегу
шлюпку. Дав им отдышаться, оставшиеся на корабле на-
стойчиво приступили к расспросам. Из рассказа охотников
выяснилось, что они отправились к югу, где в широкой
каменистой долине нашли стадо спокойно пасшихся оленей
и, убив четырех, сняв шкуры и захватив в качестве охот-
ничьих трофеев головы (мясо было брошено), отправи-
лись дальше. Рассчитывая кратчайшим путем выйти
к морю, они попали в ущелье, которое их привело к берегу
моря. Идти вдоль берега не позволяла пересекавшая путь
река.
Путешественникам пришлось вернуться на место охоты
И разыскать дорогу. Так, без пищи и отдыха, они проблуж-
дали целые сутки. На острых обломках камней, покрывав-
ших почву, обувь их превратилась в лохмотья,
430
— Мы не шли,— сами признавались путешественники,
мокрые с головы до ног,— а ползли, как раздавленный
черепахи. Шаг пройдешь — и сядешь...
Все же, несмотря на крайнюю усталость, у настойчивых
охотников хватило терпения притащить шкуры и голову
четырех оленей, и охотничьи трофеи были торжественно
подняты на ледокол.
У полярников
Мы шли вдоль карского берега Новой Земли на юг.
Над черными с серебряным узором берегами стояли обла-
ка, странно похожие на флотилию освещенных солнцем
воздушных кораблей. Сверху эти воздушные корабли были
синие, снизу — золотые.
Чем ниже мы спускались к югу, темнее делались ночи.
У входа в Маточкин Шар нас опять встретил густой туман.
Боясь наскочить на берег, капитан отошел в открытое море.
Так, лавируя малыми ходами, топчась на одном месте, мы
Простояли почти целые сутки. Вечером в расходившемся
тумане открылись берега Маточкина Шара — замечатель-
ного места, о красоте которого мы наслышались еще за-
ранее.
Мы ’ вошли в пролив в сумерках. Синяя дымка висела
над высокими покатыми горами. На правом берегу, в глу-
бине небольшой круглой бухты, у подножия пологих синих
гор (белый снежный ледничок на синем фоне горы заме-
чательно напоминал образ летящей птицы, столь знаковой
по занавесу Художественного театра) виднелись высокая
деревянная мачта и несколько построек. Унылый и без-
жизненный вид имел этот поселок зимовщиков, к которому
мы приближались. С мостика я смотрел в бинокль на поло-
гий, усыпанный щебнем берег. «Малыгин» бросил якорь,
когда на крыльце дома появились люди. Сопровождаемые
собаками, они спускались к морю. В шлюпке мы направи-
лись на берег. Уже по первому впечатлению здесь, на голом
и мокром берегу, не было ничего похожего на роскошную
и сытую жизнь, которой жили зимовщики бухты Тихой.
По усыпанной щебнем дороге мы поднялись к дому, вошл^
на крыльцо, где пожимали нам руки встречавшие нас при*
одевшиеся и побрившиеся ради прибытия редкостных
гостей зимовщики.
431
Осмотрев помещение, мы вышли на волю. Тяжелое
впечатление производила самая местность. На покатом
и голом берегу, накрытом мокрым туманом, разбросанно
и неуютно стояли отдельные постройки. На засыпанной
мелким щебнем земле пучками росли крупные незабудки.
Мы остановились у свежей забетонированной могилы. В ней
лежал молодой полярник Матюша Лебедев, погибший зи-
мою при исполнении служебного долга. Над могилой не-
давно погибшего товарища мы молча сняли шапки. Вот
краткий рассказ о трагической смерти Матюши Лебедева,
переданный нам начальником станции.
Живавшие на Новой Земле знают, что такое сток —
бешеный ветер, поднимающий на воздух камни, в водяную
пыль рассеивающий гребни морских волн. Именно такой
ветер настиг дежуривших в маленькой палатке двух науч-
ных сотрудников зимовки. Целые сутки, заметаемые снеж-
ным и ледяным ураганом, при температуре тридцать граду-
сов ниже нуля, два человека отсиживались в палатке,
жестоко терзаемой ветром. Товарищи беспокоились
о судьбе отрезанных от жилья людей. Чтобы сменить
их, два человека решили отправиться на место. Ураган-
ный ветер, несший тучи обмерзлого снега, сбивал пут-
ников с ног. Чтобы не задохнуться в струе холодного
воздуха, приходилось подвигаться против ветра спиной
вперед. Так им удалось пройти очень немного. Ветер и тьма
сбили их с дороги. Они долго кружили, засыпаемые пур-
гой, изо всех сил борясь с ветром, душившим дыхание, ва-
лившим полярников с ног. Первым стал сдавать юноша
Лебедев. Его спутник, бывший кочегар и старый рабочий,
оказался выносливее. Просьбой и угрозами он помогал
юноше бороться с одолевавшей его предсмертной уста-
лостью, и когда тот отказался идти дальше, взвалил его
на свои плечи. Маленький ростом человек во мраке и метели
долго таскал своего умиравшего товарища, потерявшего
желание и волю бороться. «Я не хотел бросать товарища,
я заставлял его идти, двигаться, уговаривал бороться,—
хмуря брови, рассказывал он.— Потом я положил его
в снег лицом под ветер и отправился за помощью. Но что
я мог сделать? Я очень долго бродил и не мог найти дорогу.
Должно быть, я бродил близко от дома. Один раз я уперся
в Снежную гору и стал подниматься, думая, что нахожусь
в знакомом месте. Я сорвался и упал в снег. Мне не хоте-
лось вставать, но я заставил себя подняться и идти дальше.
452
Мне нужно было скорее организовать поиски и спасти
товарища. О своей жизни я думал меньше всего...»
Замерзавшего человека подняли у порога дома. Он едва
дополз до порога и почти не имел силы, чтобы постучаться.
Ватные брюки примерзли к телу. Лицо было обожжено
ветром. Его внесли в помещение на руках. Впадая в за-
бытье, он сказал: «Идите спасать Лебедева... Он близко...
В снегу...»
Трое зимовщиков, связавшись веревкой, тотчас отпра-
вились на поиски, но ветер и мгла помешали им что-либо
сделать. Лебедева нашли на другой день, когда стихнул
сток. Он лежал в снегу закоченевший. На лице его, обра-
щенном в подветренную сторону, наросла ледяная маска.
По мнению доктора, Лебедева задушил набившийся в ды-
хательные пути снег...
На свежей, аккуратно обложенной могиле Матюши
Лебедева растут полярные незабудки. Ветер колышет их
голубые пахучие венчики (растущие на Новой Земле не-
забудки тонко пахнут). На белом деревянном памятнике,
поставленном над могилой, висит фотография: миловидный
юноша сидит у стола, читает книгу. Маленький худой чело-
век, одетый в короткую куртку, держа в руках морскую
форменную фуражку, говорит:
— Матюша Лебедев у нас был лучший работник, заме-
чательный товарищ...
Выслушав над могилой погибшего товарища печальный
рассказ, мы стали спускаться с пригорка. Мокрый ветер
трепал волосы на открытой голове нашего спутника, шагав-
шего впереди нас.
Ночью все одиннадцать зимовщиков были нашими
гостями — мирно сидели в просторной кают-компании
ледокола за празднично накрытым столом. Праздничная
чистота и убранство их смущали. Они жадно тянулись к
капусте, к свежему и растительному — к тому, чего не
хватало зимой. В уютной кают-компании ледокола
мы принимали близких товарищей, и в их простоте и
конфузливости была живая искренность дружеской
встречи.
— Самое замечательное,— сказал один из товарищей,
привечавший за столом наших гостей,— это дружествен-
ная, товарищеская спайка, которую, несмотря на исключи-
тельную тяжесть зимовки, вы сохранили на редкость. У вас
мы не заметили признаков упадка. Вы с удивительным
433
терпением перенесли тяжелую зиму и работали дружно.
Таким должен быть советский полярник! С искренним
чувством пьем за вашу товарищескую семью, до конца
исполнившую свой долг!
Маточкнн Шар
Мы еще долго сидели, прощаясь с матшаровскими
зимовщиками, упорно отказывавшимися от обильного
кушанья и с особенным удовольствием уничтожавшими
простую кислую капусту, по которой соскучились на зи-
мовке. Уже под утро, когда над морем поднялся мокрый
туман и открылись ворота пролива, окруженного цепыо
синевеющих гор, к ледоколу, готовившемуся поднимать
якорь, из глубины пролива подошла моторная лодка. Бот
прибыл с западной стороны Маточкина Шара, из стано-
вища Поморского. Обойдя вокруг ледокола, бот остано-
вился под трапом. Из него поднялись на палубу два чело-
века—ненец и русский, простоволосые (русские новозе-
мельские промышленники, так же как и ненцы, не поль-
зуются головными уборами, зиму и лето ходят с откры-
тыми головами), одетые в меховые малицы, с которых на
палубу капали вода и грязь. С простодушным любопытст-
вом новые гости разглядывали нарядный большой ледо-
кол, уютные и теплые помещения, знакомились с привет-
ливо встречавшими их людьми, привезшими вести с дале-
кой Большой земли. С особенным интересом они расспра-
шивали о последних событиях, а на их забрызганных
нефтью и машинным маслом, заросших густыми бородами
лицах хорошо светились детские, простодушные улыбки.
Мы окружили нежданных гостей, конфузливо улыбав-
шихся и совавших нам мокрые, негнувшиеся руки. От них
мы узнали, что они промышленники из губы Поморской
и только восемь часов как вышли оттуда, что о прибытии
ледокола в Маточкин Шар им ничего не было известно.
О красотах Маточкина Шара написано много. Картины
известного художника Борисова, посвятившего свою жизнь
и талант изображению новоземельского пейзажа, хорошо
показывают необычайную воздушную чистоту линий ново-
земельских гор и берегов. Этот художник, увлекшийся кра-
сотой далекого Севера, некогда много лет провел на бере-
гах Новой Земли. Памятью его пребывания остались на-
434
звания гор и ледников, которыми он окрестил прилегаю-
щие к Маточкину Шару снежные сияющие вершины. На
карте, разложенной в капитанской рубке, мы прочли имена
почти всех великих русских художников.
День, когда «Малыгин» проходил Маточкин Шар, ока-
зался исключительно благоприятным. Ярко сияло солнце.
Последние клочья тумана, провожавшие нас из Карского
моря, на глазах наших таяли между лиловыми складками
гор. Поверхность пролива, иногда волнуемая быстрым
течением, была чиста и зеркальна. Меня поразило полное
отсутствие жизни в Маточкином Шаре, придававшее ему
особенный колорит,— даже чаек и кайр не было видно над
струившейся и сверкающей водой. Высокие, все увеличи-
вавшиеся горы, изрезанные и осеребренные ледниками,
возвышались направо и налево. По их высоким склонам
и обрывам ползли и курились похожие на лебяжий пух
белые облака. Мы плыли точно посреди высокой нарисо-
ванной декорации: пролив замыкался за нами в своих из-
гибах, и казалось, что корабль плывет по тихому зеркаль-
ному озеру, окруженному синими и лиловыми горами...
Любители альпийских восхождений с завистью смотре-
ли на возвышавшиеся горы, и, чтобы удовлетворить их
настойчивое желание, было решено остановиться в одном
из лучших мест пролива. Место было действительно чудес-
ное. Мы съехали на берег в шлюпке. «Малыгин» стоял на
середине зеркального пролива, и казалось, он стоит по-
среди глубокого горного озера, в котором прозрачно отра-
жаются окружающие его снежные воздушные горы.
Когда мы поднялись на берег, все вокруг стало видно.
Шагая по острым камням, мы начали подниматься на
гору. Растительность здесь была богаче, солнце пригре-
вало теплее. Среди обломков камней на пригорках распус-
кались цветы, над ними совсем по-летнему, садясь и рас-
качивая душистые венчики, гудел бархатный шмель. На
крутых обрывах, между камнями, нагретыми летним солн-
цем, густо росла-стелилась полярная ива. Поднявшись на
заросший цветами пригорок, мы с удовольствием присели,
подставляя лица летнему, ласково припекавшему солнцу.
Я уже второй год не видел жаркого лета и, отказавшись
сопутствовать альпинистам, тяжело поднимавшимся на
крутую гору, нашел уютный уголок. Это был край скалы,
под которой, как в теплице, густо росла высокая пахучая
трава, Я с наслаждением лег в эту траву. Смотря на йебо,
435
вдыхая аромат полярных цветов, я лежал и слушал, как
глубоко внизу шумит расплывшийся по камням поток и го-
гочет, носясь над потоком, тревожно кличет напуганный
людьми одинокий гусь.
Становище поморское
На выходе из Маточкина Шара погода переменилась,
подул крепкий ветер, и в губе Поморской, открывающей
вход в пролив со стороны Баренцева моря, «Малыгина»
встретила крутая, идущая из открытого моря зыбь.
Губа Поморская — это широкий, довольно просторный
залив, имеющий форму круглого ковша, в глубине которого
мореплаватели-поморы с давних времен находили место для
отдыха и стоянки. О временах прошлых свидетельствовал
крутой обрывистый мыс, выдвигавшийся далеко в море,
где на фоне багряного неба виднелись высокий каменный
гурий и два деревянных креста — старинные мореходные
знаки промышленников-поморов.
«Малыгин» остановился далеко от плоского берега, на
котором, окруженные чашей снеговых синевеющих гор, вид-
нелись небольшие, покрашенные желтой краской пост-
ройки.
Именно здесь много лег назад жил художник Борисов.
Памятью пребывания художника остался построенный
им большой зимний дом, в котором теперь благополучно
зимует артель промышленников-зверобоев, два предста-
вителя которых были взяты нами на борт при остановке
у Маточкина Шара.
Теперь эти двое, уже отлично освоившиеся на корабле,
готовились к отправке на берег. На прыгавшем на волне
боте они возились с мотором, который никак не хотел за-
пускаться. Сверху, свесясь за поручни, на них смотрели
испачканные в угле кочегары и смеялись:
— Эй, что же твоя машинка стала?
— Крути, крути, Мишка!
— Плохо, брат, ваше дело!..
На сей раз желающих ехать на берег почти не оказа-
лось, и я был очень доволен, оставшись единственным пас-
сажиром в утлом боте промышленников, насквозь пропи-
танном ворванью и нефтью. Не дождавшись, когда пойдет
мотор, над которым, согнувшись в три погибели, возился
доморощенный моторист-ненец, пользуясь ветром, гнав-*
436
шим нас прямо к берегу, мы отчалили от борта. Скуластая
голова моториста, мокрая от пота и нефти, иногда появ-
лялась в квадратном окошечке люка и, утершись рукой,
опять исчезала. Так, с незапускавшимся мотором, больше
часа качались мы на волнах, медленно гонимые ветром.
Ветер и волны, во все стороны раскачивавшие наше
судно, медленно подносили нас к отлогому берегу, где тес-
ной кучкой стояли люди в раздуваемых ветром малицах,
без шапрк, и с места на место перебегали, лаяли на приб-
лижавшееся к берегу судно собаки.
Подойдя к берегу, мы убедились, что пристать нет ни-
какой возможности. Волны с шумом накатывали на берег,
гремели галькой, не в шутку грозя вдребезги разбить наше
маленькое судно. Не доходя нескольких саженей, мы бро-
сили якорь и терпеливо стали ждать лодку, которую по
круглякам скатывали на воду не очень торопившиеся люди.
С борта было видно, как и людей и маленькую лодку на-
крыла и подхватила высокая волна, как в нее на лету вско-
чили двое гребцов и, оказавшись на гребне другой грозной
волны, она скользнула вниз, точно с высокой прозрачной
водяной горки. Мало удовольствия представляло пользо-
ваться столь ненадежной переправой, но другого выбора
не было, и, когда лодочка пристала к борту нашего судна,
мы уселись на ее дно прямо в плескавшуюся холодную
воду, в единственной надежде, что берег близко и в случае
крушения нас должно благополучно вынести прибоем на
берег. Мы не заметили, как, колыхнув на высоких каче-
лях, нашу утлую лодочку вынесло на заливаемый волнами
берег. Соскочив в воду, чувствуя, как проникает под одеж-
ду ледяная холодная вода, мы бросились на сухое, где
с громким радостным лаем нас окружила добрая сотня раз-
номастных собак, с доброжелательным любопытством об-
нюхивавших гостей. Собаки кружились возле нас, визжали
от удовольствия и ласкались. Люди стояли в сторонке.
Среди них были ненцы и русские. Они приветствовали нас,
по очереди подавая холодные, мокрые от морской воды
руки.
По пологому берегу, засыпанному костями белух (собак
кормят на становищах заготовленным впрок белушьим
мясом), заставленному бочонками с свежезасоленным голь-
цом, хранившимся под открытым небом, мы прошли
к дому. Построенный художником Борисовым крепкий дом
хорошо сохранился. Превращенная в амбарушку, в сто-
437
роне покинуто стояла часовня со сбитым крестом, а рядом
высилась новая баня.
Промышленники, населяющие Поморское становище,
живут домашне — с женами и детьми. По высокому крыль-
цу мы вошли в одну из квартир. Лежавшая в сенях сука
с новорожденными щенятами недружелюбно залаяла на
нас. В комнатах было просторно и сравнительно чисто, ви-
сели на Стенах плакаты. На двух постелях, застланных шку-
рами оленей, сидели взрослые ненцы. Один из них, малень-
кий старик со сморщенным бабьим лицом, курил обгры-
зенную короткую трубку и, облокотившись на грязную
подушку, привычно поглядывал в мутное окно. К появле-
нию редких гостей промышленники отнеслись равнодушно,
не выказывая видимого любопытства. Приехавший с нами
охотник Кузнецов, знавший по имени всех новоземельских
русских промышленников и ненцев, встретился как со сво-
ими. Его привечали как желанного гостя. Прислушиваясь
к разговорам, я оглядывал помещение. Две женщины, моло-
дая и старуха, копались у печки. У голой стены стоял рас-
крытый шкаф с опорожненными пузырьками от лекарств.
Осмотрев помещение и утварь, я подсел к молодому
ненцу, показывавшему Кузнецову свои изделия из моржо-
вой кости. Этот художник-ненец сидел на лавке, скрестив
ноги, и улыбался.
— Ну, как промышляли? — спросил я, не зная, с чего
начать разговор.
— Как промышляли? — сказал ненец.
— Ну да, промышляли?
— Ничего промышляли...
-— Зверя много взяли?
— Зверя?
— Ну да, зверя много Взяли? —повторил я, удивляясь
манере собеседника переспрашивать каждое слово.
— Зверя?—медленно ответил вопросом же мой собе-
седник.— Зверя взяли много, ходили на карскую сторону
на собаках, взяли десять медведей. Здесь белух много
взяли. Собак все лето мясом кормили...
В ожидании окончания торга, который с ненцами вели
приехавшие с нами повара по поводу продажи гольца, хра-
нившегося в больших кадках, мы долго сидели за чаем,
которым нас угощали хлопотливые хозяйки. После соленой
бурды, от которой на корабле давно страдали наши желуд-
ки, приготовленный на горной ключевой воде чай пока-
438
зался нам превосходным, и, желая согреться после холод-
ного душа, я с удовольствием выпил не менее полдюжины
стаканов.
Мне хотелось раздобыть немного новоземельского голь-
ца, о вкусе и нежности мяса которого я много слышал еще
в прошлом году. На деньги ненцы, однако, отказались про-
давать рыбу, и волей-неволей пришлось придумывать дру-
жеский обмен.
— Бери,— сказал ненец, открывая кадушку, до поло-
вины наполненную плававшей в рассоле серебристой рыбой
с распластанными розовыми боками.
Я взял две рыбы.
— Еще бери,— сказал ненец.
Видя мою нерешительность, он сам выложил шесть от-
борных рыб и вопросительно посмотрел на меня:
— Еще надо?
Мне казалось, что взято с лишком, и я отказался. Ста-
рик прибавил еще две рыбы.
— Бери, бери,— говорил он, подвигая рыбу и спокойно
принимаясь за свою трубку.
Щедрость старика ненца мне показалось необычайной,
я чувствовал себя неловко. Старик, по-видимому, был очень
доволен и, улыбаясь морщинистым лицом, исподлобья
хитро смотрел на меня маленькими черными глазками.
На улице меня остановил Кузнецов.
— Ну как, раздобыл рыбы?—спросил он, осведом-
лясь о моих успехах.
— Десять штук старик подарил,— похвастал я.
— Мало! Пожалел старик,— серьезно сказал Кузнецов.
Я с удивлением посмотрел в его глаза. Кузнецов не
шутил. Видимо, старик в самом деле пожалел дать больше.
«Каково же было в прежние времена, когда в этих краях
царевали купцы-кулаки?» — подумал я, представляя прош-
лое этих доверчивых и простых людей.
Положив сумку с рыбой на опрокинутую шлюпку,
лежавшую на берегу моря, в ожидании переправы я пошел
вдоль берега. Собаки всей огромной сворой отправились
меня провожать. Среди них некоторые проявляли особен-
ную настойчивость, всячески стараясь выразить свое удо-
вольствие. Мне запомнился один рыжий кобель, шея и ухо
которого были изорваны в клочья, и из них ручьями лила
красная кровь. Кобель, видимо, только что был в хорошей
потасовке, однако это ничуть не мешало ему ласкаться.
439
Тряся головою и пачкая меня текущей из ран кровью, он
всячески старался выказать свое необыкновенное располо-
жение ко мне...
Уже смеркалось, когда мы наконец переправились на
беспомощно качавшийся на волнах бот. О поездке на вес-
лах против зыби и ветра, дувшего в лоб с моря, не прихо*
дилось думать. Оставалось всецело положиться на опыт
и умение нашего моториста, настойчиво продолжавшего
возиться у остановившейся машины.
— Нефть-то у тебя в баке имеется? — спросили мы
у моториста, беспомощно пыхтевшего над мотором.
Этот вопрос оказался кстати. Бак был пустой, мы могли
сидеть бесконечно. На сей раз все наладилось очень быстро.
Мы подлили в бак керосина, и мотор весело зафукал. Про-
мерзшие, мокрые до костей, мы наконец помчались по
волнам к ожидавшему нас разворачивавшемуся по ветру
кораблю.
На берегу
Только после губы Поморской по-настоящему увидели
мы, что день теперь отличен от ночи. Ночью на потемнев-
шем небе светили звезды.
Утром мы шли вдоль берегов Гусиной Земли. На плос-
ких, видневшихся за сеткой дождя серых береговых скатах
паслись олени. Это было стадо домашних оленей, принад-
лежавшее первому на Новой Земле оленеводческому хо-
зяйству. В бинокль видно было, как по отлогим холмам
и скатам движутся серые точки.
У входа в губу Белушью вдавался каменный мыс, вид-
нелся высокий каменный гурий. Теперь над берегом, над
морем, кипевшим мелкими волнами, висела мокрая серая
мгла. Став на якорь, мы увидели на берегу знакомые по-
стройки. У самого берега качались на якорях два промыс-
ловых новеньких бота.
Ехать на шлюпке было далеко, мы решили ждать, пока
подойдет береговой бот. Фукая мотором, он обошел вокруг
корабля и остановился с подветренной стороны у левого
борта. Это было крепкое промысловое судно с пахнувшей
смолой деревянной палубой и чистенькой белой рубкой.
Мы скоро познакомились с встречавшими нас людьми,
любезно согласившимися доставить нас на берег. Новеньг
440
кий мотор пошел очень послушно, и, покачиваясь на зыби,
мы скоро подошли к пустынной пристани становища.
В прошлом году здесь на берегу лежал снег. Теперь
мы поднялись по голой, поросшей коротенькой травою
горке. В полутьме северной ночи, напоминавшей нам утрен-
ний рассвет, поселок казался особенно угрюмым. На горке,
на обдутом ветрами бугре, высились знакомые постройки.
В тусклых окнах не было огня. Маленькая женщина, со-
скочив с высокого крыльца, остановилась в смущении, уви-
дев много незнакомых людей. Ветер беспощадно трепал
и прижимал к ногам ее платье.
Следуя за своими спутниками, я вошел в избу, принад-
лежавшую председателю Новоземельского Совета. В тес-
ных сенях была кромешная тьма, путались и топтались под
ногами собаки. Чей-то женский голос приглушающе го-
ворил:
— Заходите, заходите, пожалуйста!..
Тыкаясь в притолоки, я зашел в избу. Две маленькие
комнаты были набиты битком. Огонек спички снизу осве-
щал лицо старого ненца Вылки со свисавшими вниз усами.
Освещаемый вспышками спичек, усатый Вылка нето-
ропливо отвечал на вопросы, которыми его засыпали. Мы
недолго пробыли в хижине, донельзя набитой людьми.
Выйдя на волю, мы направились к школе.
Я не успел увидеть всю официальную часть приема,
который устроил для нас Вылка. В просторной школе мы
рассматривали рисунки маленьких ненцев, потом, собрав-
шись в большой классной комнате с черной доскою, слу-
шали доклад самого Выл.ки. В школе было чисто и уютно.
От большой белой печи веяло теплом...
Усевшись на сдвинутых партах, приезжие гости окру-
жили улыбавшегося старого ненца. На каждый вопрос
Вылка отвечал, старательно подумав. От него мы узнали,
что на Новой Земле все дети теперь обучаются в школах,
что нынешний год для промышленников был тяжелым, так
как плохо ловился песец, но что жизнь с каждым годом
делается лучше. Истекшей зимой председатель Новоземель-
ского Совета на собаках объехал все становища, побывал
на северном острове, где промышленники зимовали впер-
вые. Путешествие было трудное. О делах и нуждах ново-
земельцев Вылка рассказывал толково и деловито.
Выслушав рассказ об организации советской Жизни на
Новой Земле, кто-то из гостей спросил ненца:
441
— В Москве был? -
*	— В Москве?
-	— Ну да, был в Москве?
— Я в Москве был. Целый год жил. Еще в двадцать
пятом году на прием ездил к Калинину.
— Кремль видел?
— Видел, видел.
— Ну, как Москва?
— Москва? '	•
— Ну да, Москва.
•	— Очень хорошая Москва.
*— Что же ты — сыновей отправляй туда учиться.
— Нельзя отправлять.
— Почему нельзя?
ТЛ	«э
— гхлимат на юге худой.
Старый умный ненец так серьезно и так искренно ска-
зал о «худом» южном климате, что, смотря на него, невоз-
можно было удержаться от смеха.
Через час Вылка и его двое сыновей — два черного-
ловых остролицых и сообразительных хлопца — сидели
в нашей кают-компании за столом. Мы угощали ребят кон-
фетами, кормили квашеной капустой, которая им казалась
лакомством. Вылка морщился, хитро смеялся в усы.
Губа Белушья была последним местом, которое посетил
«Малыгин». Заходить на остров Колгуев, посещение кото-
рого стояло в плане похода, капитан отказался, ссылаясь
на мелководье и отсутствие средств сообщения с берегом.
Мы не могли возражать ему. Снявшись из губы Белушьей,
дружески распростившись с гостеприимным председателем
Новоземельского Совета и еГо востроглазыми сыновьями,
«Малыгин» направился в Архангельск. Полярный рейс был
закончен.
Спасание корабля
4
Полярной ночью
Катастрофа
В конце декабря 1932 года, в разгар полярной зимы,
два советских корабля — «Малыгин» и «Георгий Седов» —
готовились в необычайное плавание. Этим двум кораблям,
имена которых известны миллионам людей, была дана
трудная задача — доставить груз в один из портов поляр-
ного Севера.
В истории морских полярных путешествий нет приме-
ров свободного плавания кораблей в столь позднее время.
Навигация в арктических водах обычно заканчивается
в сентябре и возобновляется только в июле; Остальное
время года корабли не решаются плавать вблизи берегов
скалистого, окруженного льдами и непроглядным мраком,
сурового острова.
В это время года в Мурманске — полярная ночь, блед-
ный полуденный рассвет позволяет людям гасить огни на
два-три часа в сутки.
Приняв людей и груз, корабли покинули Мурманский
порт двадцать первого декабря, на восьмой день после пол-
ной луны. Уже в первые дни у берегов Кольского полу-
острова корабли попали в жестокий зимний шторм. С приб-
лижением к северу темнее становилась полярная ночь.
Большинство пассажиров «Малыгина» и «Седова» море
видели впервые. Темная полярная ночь, продолжавшаяся
круглые сутки, усилившийся шторм и сильная качка тяжело
отзывались на пассажирах, страдавших морской болезнью.
Двадцать четвертого декабря, в канун'рождества, кото-
рое в Норвегии празднуют с особой торжественностью,
корабли приблизились к цели. Сильный шторм, сопровож-
давшийся метелью, беспроглядный мрак полярной ночи
препятствовали кораблям найти вход в узкий фиорд. Поч-
ти четверо суток ледоколы лежали в дрейфе, напрасно ожи-
дая улучшения видимости и погоды. Точному определению
места мешали тьма, полное отсутствие маячных огней. Звезд
не было видно, и корабли не могли определиться астроно-
мически. Продрейфовав около четырех суток, корабли на-
конец решились двинуться в узкое устье фиорда. Первым
шел «Малыгин», за ним осторожно следовал «Седов».
445
Рассказ капитана
*— Было так,— рассказывал, волнуясь воспоминаниями
Пережитого, А. 3. Филатов, капитан «Малыгина».— После
четырехдневного ожидания, я решился идти в фиорд.
В этих местах я бывал летом. При дневном свете в спокой-
ную погоду плавание в фиорде не представляет значитель-
ных трудностей. Глубина фиорда такова, что якорный ка-
нат не всегда достигает дна. Нужно остерегаться рифов
и подводных камней у самых берегов залива и держаться
середины. Летом это просто. Другое дело — вести корабль
почти в абсолютной темноте. В Мурманске, задержавшись
с погрузкой, мы упустили время полной луны. Свети
луна — быть может, все кончилось бы благополучно...
Решившись по памяти разыскивать вход в фиорд, я за-
просил по радио нашу станцию, прося зажечь огни на
берегу. Мне ответили, что залив наполнен плавучим льдом
и нет возможности переправиться на другой берег. Как
впоследствии разъяснилось, посланные люди благополучно
переправились через залив и зажгли на берегу костры. Это
было истинной причиной катастрофы. Завидев огни, я ре-
шил, что эти огни принадлежат приставили, давши малый
ход, пошел на них. Люди, поддерживавшие на берегу кост-
ры, видя, что я иду прямо на скалистый берег, не зная,
как предотвратить катастрофу, внезапно погасили огни.
Я по опыту знал, что на пристани нередко портилась элек-
тростанция. «Быть может, там погасло электричество?» —
подумал я и, остановив машину, дал знать «Седову», сле-
довавшему за мною в кильватере. Огни вспыхнули вновь.
Это окончательно меня спутало. Я дал ход машине, и через
несколько минут мы сидели на камнях...
Воспоминание о тяжелых переживаниях волнует капи-
тана. Он нервно выколачивает о край стола трубку и, за-
курив, продолжает рассказ:
— Удар был пустячный. В кают-компании в это время
обедали пассажиры; почти никто не почувствовал толчка.
Догадавшись, что мы сидим на камнях, я отдал приказание
в машину дать задний ход. Снялись быстро, и, давая тре-
вожные гудки «Седову», я повернул в фиорд. В первые
минуты не было никакой возможности судить о степени
повреждения корабля. Из машины мне донесли, что в трю-
мах появилась вода. Вода прибывала настолько быстро, что
о дальнейшем плавании не могло быть речи. Вода заливала
446
второй трюм, кочегарку, подступала к топкам. У меня оста-
валось два выхода: или выйти на глубину и пробираться
к пристани', или выкинуться на берег... В первом случае
я рисковал утонуть с кораблем и людьми; во втором, Ири
уДаЧной посадке, оставалась надежда на спасение корабля#
Я выбрал второй выход. Как показало дальнейшее, я посту-
пил правильно. Мне удалось выбросить корабль недалеко
от берега на мелкие каменистые банки. Трюмы и машина
наполнились водой. Во избежание взрыва пришлось пога-
сить котлы. Было отдано распоряжение спускать шлюпки
для Переправы пассажиров на «Седова». Паники при по-
садке и спуске шлюпок не было. Не многие из пассажиров
представляли себе действительную опасность положения#
Людей успокаивала близость «Седова», огни которого под-
держивали уверенность в полной безопасности. Пока
происходила переброска людей, «Малыгин» медленно на-
полнялся водою. Погасло электричество, корабль по-
грузился во мрак...
Первая экспедиция
Первая спасательная экспедиция на помощь «Малы-
гину» была отправлена в январе. В нее входили мощный
ледокол «Ленин» и маленькое спасательное судно «Руслан»,
приписанное к Мурманскому порту. Для маленького «Рус-
лана» переход через океан представлял особенные труд-*
ности. Регистр — так называется портовая часть, ведаю-
щая пригодностью судов к плаванию,— запретил выход
«Руслана» в открытое море. Регистр ссылался на то, что
«Руслан» принадлежит к типу портовых буксирных паро*
ходов и для океанского плавания не годится. Регистр ука-
зывал на ветхость корпуса «Руслана», на слабость его ма-
шины и неисправность котлов. Другого выхода, однако, не
было... По мнению специалистов аварийно-спасательного
дела, «Руслан» был совершенно необходим в работе. «Ма-
лыгин» сидел на мелком месте, окруженный каменными
банками, и ни одно глубокосидящее судно не могло подой-
ти к нему вплотную. Для работы требовалось легкое суд-
но, которое могло бы безопасно проходить над камнями»
Таким судном был «Руслан», и начальство распорядилось
о включении «Руслана» в экспедицию по спасению «Малы-»
гина».
447
Так в конце января, в условиях полярной ночи, первая
экспедиция направилась на помощь ледоколу «Малыгин»,
который, оставаясь на камнях, подвергался большой опас-
ности быть разбитым зыбью, накатывавшей из океана.
В пути корабли жестоко штормовали. Несколько раз
на волне рвался буксир, на котором ледокол «Ленин» та-
щил за собой крохотного «Руслана», и корабли теряли друг
друга. Несмотря на грозившую опасность, мужественно
преодолевая штормы, «Руслан» самостоятельно дошел до
места.
Место, где выбросился «Малыгин», находится в шести-
семи милях от пристани. Лежавший на камнях корабль был
защищен от южных, восточных и северных ветров. Опасен
был лишь северо-западный ветер из океана, нагонявший
в устье Айсфиорда крупную зыбь. Именно этого ветра
опасались моряки, принимая меры к скорейшему снятию
корабля.
Залив Айсфиорд представляет собой длинную и глухую
бухту, далеко врезавшуюся между горами западной части
Свальбарда. Название залива показывает, что в его водах
часто держится лед. Количество льда зависит от темпера-
туры воздуха и воды, от направления и силы ветров, от
многих других метеорологических и гидрологических при-
чин, от характера и суровости зимы. В течение полярной
зимы лед в большей части Айсфиорда оставался в плаваю-
щем состоянии и то выносился ветрами в море, то прихо-
дил вновь и сплошною массою наполнял залив.
Работы экспедиции начались и продолжались в крайне
тяжелых условиях, при сильных морозах и ветрах, почти
в полной темноте полярной ночи.
Экспедиция проработала много недель. Водолазы осмот-
рели и обследовали корпус затонувшего корабля, нашли
и заделали некоторые пробоины и расхождения швов, обра-
зовавшиеся во время аварии на камнях. Было обмерено
и изучено морское дно вокруг затонувшего корабля, состав-
лен подробный планшет. Ближайшее участие в этих рабо-
тах принимал «Руслан», снабжавший экспедицию электро-
энергией от своего динамо.
После многих дней упорной работы экспедиция при-
ступила к откачке. Энергию электропомпам давал «Рус-
лан». На первых порах откачка шла успешно, были отка-
чаны машинное и котельное отделения. В одном из котлов
удалось поднять пар.
448
Скоро выяснилось, что средства, находившиеся в рас-
поряжении первой спасательной экспедиции, недостаточны,
чтобы довести дело до конца. На «Руслане» от чрезмерной
перегрузки сдала динамомашина, в самый ответственный
момент перегорела обмотка электропомп, поврежденная
морской водой. Спасательные работы пришлось прервать.
Первая экспедиция сделала все, что было в ее силах. Боль-
ше этих сил не стало. Поврежденный корабль остался ле-
жать на камнях, по-прежнему подвергаясь риску быть раз-
битым океанскою зыбью.
Чтобы уменьшить этот риск, люди решили плотнее по-
садить корабль на дно. В машинном отделении и трюмах
водолазы вскрыли кингстоны \ с палубы, из жилых поме-
щений было снято все оборудование вплоть до электриче-
ских выключателей и замков от дверей.
Корабль был покинут.
Оставив «Руслана», участники экспедиции вернулись
в Мурманск. Руководители экспедиции сделали доклад
о полной невозможности продолжать работы в зимнее
время. Было высказано предложение о прекращении спа-
сательных работ до наступления лета, когда — если корабль
уцелеет от бурь — работы можно возобновить в более лег-
ких условиях.
Таково было убеждение участников первой спасатель-
ной экспедиции. Мнение это имело свои основания. Его
разделяли многие моряки, специалисты спасательного дела.
— Продолжать работу,— говорили они,— бесполезная
трата сил и средств. Единственный выход — отложить до
лета...
Тогда же объявился новый, решительный взгляд:
:— Работу продолжать. «Малыгин» должен быть под-
нят теперь же...
Правительство распорядилось о посылке на Свальбард
новой спасательной экспедиции. Были мобилизованы боль-
шие средства. Руководство спасательными работами пере-
дано Эпрону — Экспедиции подводных работ на морях
и реках СССР, уже имевшей большие заслуги в аварийно-
спасательном деле. Руководителем экспедиции был назна-
чен начальник Эпрона, человек исключительной энергии —
Фотий Иванович Крылов.
1 Кингстоны — особые люки в подводной части корабля.
15 И. Соколов-Микитов
449
«Георгий Седов» идет в море
В порту
Темною полярною ночью у мурманского вокзала оста-
новился пробежавший большие пространства снегов и ле-
сов, поседевший от инея скорый поезд. На скрипучий мо-
розный снег высыпали одетые в новые полушубки и флот-
ские зимние шапки-ушанки, пахнувшие новою овчиною,
люди. Люди не были похожи на обычных приезжающих
в Мурманск пассажиров. Людей было много, они толпи-
лись на блестевшей морозным снегом, освещенной электри-
ческим светом платформе, вытаскивали из вагонов пожитки.
Среди новых полушубков выделялись черные форменные
шинели командиров-моряков.
Это была экспедиция Эпрона. На вокзале ее встретили
двое эпроновцев, заранее посланных в Мурманск.
— Как идут дела? — еще в вагоне, застегивая на ходу
непослушный крючок шинели, осведомился начальник
экспедиции у встречавших.
— Денька через два будем готовы, товарищ началь-
ник,— по-военному четко ответил, держа у козырька руку,
румяный с мороза моряк.
Взвалив на плечи вещи, мы отправились в порт по за-
валенным снегом мерзлым путям. Снег скрипел под но-
гами. Погруженный в темноту полярной ночи, великолеп-
ным электрическим ожерельем блистал город. С тяжелыми
вещами трудненько было подлезать под колеса замерзших
товарных вагонов. Мы торопились в порт, как бы спеша
наверстать потерянное за долгую дорогу время.
Волнующее, почти фантастическое впечатление произво-
дит наполненный кораблями ночной порт. Неся на плечах
чемоданы, мы долго блуждали между портовых пристаней
и построек. Порт, стоявшие у пристаней неподвижные, об-
росшие инеем корабли, плескавшаяся под ними, отражав**
шая блеск электрических огней черная ночная вода — все
это показывалось как бы декорацией небывало огромного
и фантастического театра.
Шапками вытирая катившийся по лицам пот, задыхаясь
от быстрого хода, свалив тяжелые вещи на снег, мы с об-
450
легчением остановились у освещенного электрическим све-
том стоявшего возле угольной пристани корабля. Не сразу
признал я в серебрившемся миллионами морозных алма-
зов корабле старого своего знакомца «Георгия Седова».
Разукрашенный узорами инея, покрывавшего ванты, мо-
стик и трап, освещенный фантастическим голубым светом,
окруженный декорацией ночного порта, ледокол «Седов»
мне показался совсем другим.
По качавшимся сходням, засыпанным кусками смешан-
ного со снегом, хрустевшего под ногами угля, мы гуськом
поднялись на палубу корабля.
Первый человек, которого я увидел на «Седове», был
старый, некогда описанный мною буфетчик Иван Васильич.
Казалось, один Иван Васильич за долгие годы ничуть не
изменился на столь неузнаваемом корабле. Все так же быст-
рыми, мелкими шажками выкатился навстречу вновь при-
бывшим этот хлопотливый маленький человечек.
— Иван Васильич, вы? Все еще на «Седове»?
— Куда же уходить мне? — обрадовавшись старому зна-
комому, архангельской бабьей скороговоркой приветливо
запел Иван Васильич, приглашая в кают-компанию «Седо-
ва».— Я здесь век свековал. Владимир Иванович Воро-
нин уж как с собою на «Сибирякова» звал. А я подумал-
подумал: нет, уж лучше на «Седове» останусь, тут и каюта
у меня и все привычное...
Иван Васильич, хозяйски одергивая на столе скатерть,
торопливо хватается за медный чайник.
— Вот я лучше вас чайком угощу после морозцу...
Судьба всех экспедиций — не уходить в заранее поло-
женный день. Так всегда — в последний момент окажется
непременно проруха: то не пришел, заблудился в дороге
посланный большой скоростью ящик с необходимыми ин-
струментами, без которых немыслим отход, то объявится
неисправность в машине, требующая срочного ремонта, или
вдруг заболеет нужный в составе экспедиции человек и не-
обходимо наспех искать подмену. Организация экспедиции
'для спасания ледокола «Малыгин» потребовала от работ-
ников Эпрона напряжения всех сил. Эшелоны людей и гру*
зов шли в Мурманск из Одессы, из Севастополя, из Архан-
гельска, из Ленинграда, и естественно, что, по вине пере-
груженных железных дорог, в отправке экспедиции случи-
лась некоторая проволочка.
15*
451
Ко дню прибытия всего состава экспедиции «Седов»
был почти готов к отходу. Доставленное с юга и севера
водолазное снаряжение, помпы, одежда и продовольствие
были уложены в трюмах корабля. Где-то на узловых стан-
циях еще путались ящики с электрооборудованием и запас-
ными частями для помп.
Начальник экспедиции всеми мерами торопил погрузку.
Маленькая его фигурка неустанно шныряла по палубе гото-
вившегося к отплытию корабля, скрывалась в трюмах.
Всюду слышался его подбадривающий голос.
Поглядывая на него, улыбаясь добродушно, эпроновцы
говорили:
— Ну и Фотий! С этим, брат, не задремлешь...
В самом деле, трудно задремать с человеком, превра-
тившим каждый миг своей жизни в движение и напор..*
Ночной город
Необычен и удивителен накрытый полярной ночью
самый северный в Союзе, волшебно возникший на берегу
пустынного Кольского залива город. Странно чувствуешь
себя, проходя по скудно освещенным прямым и широким
улицам огромного деревянного поселка. Снег скрипит под
ногами. В высоком, как бы бездонно-черном, весь мир по-
крывающем небе ярко полыхают звезды. Звезд много, пре-
красна северная морозная ночь, чист и свеж наполняющий
грудь воздух...
Зимою над городом не восходит солнце. В полдень скупо
брезжит рассвет, в окнах новых домов желтыми светля-
ками горят непотушенные ночные огни. По улицам города
торопливо бегут и бегут люди.
Несколько лет назад на месте возникшего города, над
голым берегом Кольского залива свистел ветер, в мороз-
ные зимние ночи на усыпанном звездами небе полыхало
сияние, и, отражая блуждающий свет сполохов, пустынно
и безлюдно чернел глубокий незамерзающий залив.
Погруженный в тьму полярной ночи, кишит бурной
жизнью некогда мертвый залив. Десятки кораблей еже-
дневно уходят в море ловить треску, добывать сельдь (про-
мысел сельди на Мурмане — новое, впервые освоенное
дело), в несметных количествах входящую из океана в глу-
бокие каменистые фиорды Кольского побережья...
452
Поскрипывая снегом, обхожу город: низенький, остав-
шийся от прошлого, никак не умещающий движения вок-
зал, почту; по накатанной, скользкой дороге спускаюсь на
траловую базу. Ночью и днем здесь неизменно кипит ра-
бота, в свете качающихся от ветра электрических фонарей
неустанным оживлением кипит густой человеческий поток,
люди в рукавицах и фартуках беспрерывно катят по обмо-
роженным, скользким сходням наполненные рыбой тачки.
Освещенные электрическим светом, колышутся корабли на
черной, играющей яркими бликами воде.
Еще недавно здесь было почти совсем пусто, на берегу
высилось несколько жалких хижин. Город и порт выросли
со сказочной быстротою. Воспоминанием тяжелого прош-
лого остались на берегу железные, склепанные из гофриро-
ванной жести бараки, поставленные американцами-интер-
вентами; да еще носит старую кличку темное, притонное
место «Шанхай» — трущоба, в которой обитали рабочие-
китайцы, строившие Мурманскую железную дорогу...
Отход ледокола «Георгий Седов»
С человека, открывшего примерзшую дверь, ветер сбил
шапку. Точно сорвавшийся с дерева листик, подпрыгивая,
понеслась вдоль улицы меховая тяжелая шапка, и за нею
с ругательством кинулся подвыпивший зазевавшийся чело-
век. Человека и ожившую шапку в одно мгновение накрыла
густая, заметавшая город пурга.
Люди, видевшие, как скрылся в пурге человек, весело
и хмельно крикнули вслед:
— Лови, Ерема, лови!..
Ночью, накануне отхода в море «Седова», я возвра-
щался из города в порт. Налетевшая из океана пурга за-
крывала город, крутила в улицах, мелким сухим снегом
больно засекала лицо и глаза. Двигаться было трудно.
Валясь вперед всем телом, одолевая силу встречного ветра,
я пробивал себе сквозь ветер дорогу. Мутными радужными
светляками внезапно возникли городские огни. Трое дер-
жавшихся за руки людей, как видение, явились вдруг из
метели — ветер донес молодые, полные бодрости голоса:
— Здорово задувает, черт побери!..
В порту я долго разыскивал «Седова». Сбиваемый
с ног ветром, сдирая нараставший на лице лед, я долго
453
путался среди портовых построек, натыкаясь на стены и за-
валенные снегом бревна, проваливаясь в глубоких, нане-
сенных пургою сугробах. Окруженные радужными коль-
цами, в проносящейся мути снежного урагана мотались
и затухали на столбах лиловые фонари. У занесенных сне-
гом пристаней бились друг о друга бортами, скрипели
швартовами, размахивали мерзлыми мачтами корабли.
«То-то в море теперь погодка!» — думалось невольно.
Утром на палубу «Седова» поднимают последний груз:
мороженые туши быков.
Чтобы ускорить погрузку, объявлен аврал. Работает вся
команда.
— Дружнее, дружнее, ребятки!.,
— Раз, два, сильно!..
— Раз, два, дружно!..
— А ну, ребята, возьмем!..
Общими силами заканчивается погрузка. Последние
туши кладут прямо на люки, туго привязывают на слу-
чай качки.
Дружески прощаясь, окончив досмотр, с корабля ухо-
дят люди в зеленых фуражках.
Посиневший от стужи фотограф нацеливается объек-
тивом.
— Счастливый, товарищи, путь!..
Бушевавшая ночью пурга еще не совсем унялась. От-
чалив от пристани, «Седов» выходит на рейд. Недоброй
погодой провожает Мурманск «Седова»,
В океане
Белые, с прожилками черных открытых скал, пустын-
ные берега. Низкое, в снеговых тучах, небо. Сивое, кипя-
щее волнами, студеное море...
Мы идем вдоль берегов Кольского полуострова, фин-
ских и норвежских берегов. Зимнее море почти пустынно.
Редкий продымит тральщик, робкий блеснет на берегу огонь
маяка.
Чем дальше идем на запад, сильнее сказывается влия-
ние теплого течения Гольфстрим, мощной струею подни-
мающегося на север. С каждым часом глубже в море вода,
влажнее и теплее дыхание проносящегося над волнами
ветра.
454
Пользуясь доброй погодой, участники экспедиции тол-
пились на верхней палубе «Седова». Разговоры шли о «Ма-
лыгине», о погоде, о некоторых успевших укачаться стра-
дальцах, искавших облегчения на палубе под трубою.
— Самое опасное для нас, если будет большой мороз,—
говорили участники экспедиции, руководители спасатель-
ных работ.— При температуре в тридцать градусов ниже
нуля неизбежно замерзнут помпы, спуск водолазов под
воду крайне осложнится...
Да, мороз, свирепый полярный мороз — главная угроза
благополучному завершению предстоящей тяжелой работы.
Мороз может стать неодолимой преградой. По данным
метеорологических сводок, февраль и март — наиболее хо-
лодные месяцы на высоких широтах.
Еще в пути на «Седове» началась подготовка к пред-
стоящим спасательным работам. Водолазы проверяли и го-
товили снаряжение, электрики приводили в порядок пере-
горевшие во время работ первой экспедиции, требовавшие
капитального ремонта моторы спасательных помп. Несмот-
ря на качку и отсутствие удобного помещения (работали
в холодном трюме), электрики с полным успехом в крат-
чайшее время сделали требовавшую исключительной тща-
тельности перемотку якорей перегоревших моторов, точно
выверили работу электропомп.
В пути я понемногу приглядываюсь к спутникам.
В составе экспедиции около пятидесяти душ: водолазы,
мотористы, такелажники, командный состав. Среди водо-
лазов есть старики, подлинные герои подводного нелегкого
труда. Особенного внимания заслуживает старый водолаз
Хандюк, пятидесятилетний широкогрудый, ширококостый
человек с непомерно маленькой на огромном туловище шиш-
коватой стриженой головой. Зоркие, с красными склероти-
ческими жилками на белках (результат долголетней ра-
боты), глаза его глядят с веселой хитрецой. Газетным кор-
респондентам, одолевающим его настойчивыми просьбами,
Хандюк рассказывает о своей работе с непостижимым спо-
койствием и простотой. О своих подвигах он не любит рас-
сказывать очень подробно. «Что особенного,— отвечает
он на вопросы,— был под водой, рисковал жизнью, случа-
лось, товарищей от смерти спасал. Рассказывать больше
нечего...»
455
У холодных берегов
На четвертый день плавания, почти не встретив в пути
льдов, ледокол «Седов» благополучно подходил к берегам
Свальбарда. Море было пустынно. Качаясь на ветру, оди-
нокие чайки-глупыши встречали приближавшийся к ледя-
ному скалистому острову корабль. Отделенные простран-
ною полосою моря, покрытого редкими ледяными полями,
как бы поднявшись из-за горизонта, высились снежные
горы.
Уже по первому взгляду отличны гористые берега
Свальбарда от куполообразных, сливающихся q небом очер-
таний Земли Франца-Иосифа, от столообразных, как бы
крапленных серебром берегов Новой Земли. С изумлением
и восторгом любовались мы острыми, высившимися над
морем, сиявшими в лучах скрытого тучей солнца готиче-
скими вершинами.
Легко пересекая разбитые ветром ледяные поля, «Се-
дов» входил в устье Айсфиорда. Справа и слева виднелись
покрытые снегом гористые берега, белел отлогий мыс Кап-
лайн. Здесь три месяца назад, в разгар темной полярной
ночи, наскочив на подводные камни, получил пробоину
«Малыгин».
Стоявший на мостике А. 3. Филатов, капитан «Малы-
гина», заметно волнуясь, вспоминал подробности ката-
строфы:
— Будь хотя бы один маяк... Полная темнота, и тут
этот огонь, который без предупреждения зажгли на берегу.
Здесь я сел. Там вон, видите, у той скалы, я выбросился
на камни...
— Да, будь хоть один маяк...
По правому борту, в глубине залива, лежал потерпев-
ший аварию ледокол. В бинокль были видны обросший
льдом корпус, труба, наклоненные мачты. Покинутый
корабль окружало поле белых, покрытых торосами и ропа-
ками, изрытых трещинами плавающих и неподвижных
льдов.
Столпившись на палубе «Седова», разглядывали мы
лежавший под берегом мертвый, заросший льдом и снегом
ледокол. Среди ледяных полей и окружавших залив высо-
ких снеговых гор «Малыгин» нам казался затерявшейся
ничтожной пылинкой...
456
Еще будучи у берегов Норвегии, «Седов» установил
регулярную связь с ледоколом «Ленин», ожидавшим экспе-
дицию в бухте Гринхарбур. Подходя к берегам Свальбарда,
капитан «Седова» попросил по радио ледокол «Ленин» про-
бить лед в бухте и, выйдя навстречу, дать свой радиопе-
ленг.
Ледокол «Ленин» мы скоро увидели стоящим посреди
залива у кромки льда. Окруженный льдами, он был похож
на огромный чугунный утюг. Указывая нам дорогу, на пе-
редней мачте ледокола яркой звездою сиял прожектор.
Следуя за ним, мы поворотили в покрытую сплошным
льдом бухту Гринхарбур. На левом берегу бухты над за-
мерзшим полем залива, у подножия белых гор, был виден
казавшийся черным пятном на нетротуной белизне снегов
полярный поселок-городок.
На мертвом корабле
Полярный поселок
С первого взгляда необычайным показался посреди бе-
лых пустынных гор и глубоких нетронутых снегов этот
кипящий жизнью маленький поселок-городок. На высоком,
покрытом снежною пеленою берегу мы насчитали десятка
три издали казавшихся игрушечными острокрыших доми-
ков. На яркой белизне снегов поселок отчетливо рисовался
каждой своей деталью.
С большим любопытством смотрели мы на приближав-
шийся, как бы тонувший в снегах поселок. Издали было
видно, как собирались на пристани люди. Черными точ-
ками люди скатывались с высокого снежного берега, бежали
по льду навстречу подходившему кораблю. На белой ска-
терти снега вокруг городка серым налетом лежала отнесен-
ная ветром угольная пыль, и городок был похож на мура-
вейник, по которому во всех направлениях спешат встрево-
женные муравьи.
Расталкивая шуршавшие о борта скопившиеся у берега
мелкие льдины, с большой осторожностью подходил к об-
леденелой, усеянной людьми пристани «Седов». Люди,
встречавшие «Седова», тесно стояли на берегу. Над толпою,
на красных, надуваемых ветром полотнищах транспарантов
мы читали приветственные слова.
Прибытие корабля в неурочное, зимнее время было
большим событием в жизни отрезанного от мира полярного
городка, где только что закончилась долгая ночь. Пока
швартовался «Седов», с берега слышались нетерпеливые
крики:
— Письма везете?
—- Есть письма!
*— Газет давно не читали. Газеты привезли?
— ’Есть, есть!
, Покрывая всех молодым голосом, ловко перебравшись
на палубу еще не успевшего пристать корабля, осведом-
лялся у прибывших белозубый бойкий рабочий-горняк:
•— А ну, поскорей, поскорей сказывайте, хлопцы, чего
нового на земле?.*
458
Оставив «Седова» разгружаться, выходим на берег и,
окруженные толпою, по скользкой вытоптанной в сугробах
тропинке поднимаемся в гору.
Мы проходили мимо выкрашенных в темно-зеленую
краску домиков, в окнах которых опрятно светятся зана-
вески, минуем столовую, универмаг, больницу и подходим
к большому, поставленному на откате дому.
В доме — клуб, комната для детей. Мы входим в про-
сторный, украшенный большим камином вестибюль. В ши-
рокие открытые окна видны островерхие снежные горы,
покрытый льдом залив.
Мертвый корабль
В тот же день часть экспедиции, выполняя распоряже-
ние приступить к работе, отправилась на буксирном паро-
ходе «Руслан» к месту предстоящих работ.
С трудом пробивался «Руслан» в густой, наполнявшей
недавно проложенное русло ледяной вязкой каше. Рискуя
своим слабым корпусом, «Руслан» то ударялся с полного
хода в лед, то отступал, чтобы набрать силы для нового
удара. Так, после многих часов упорной борьбы со льдом,
удалось нам наконец приблизиться к видневшемуся во
льдах застывшему кораблю.
Теперь «Малыгин» был отчетливо виден. Большой по-
крытый снегом и льдом корабль беспомощно лежал на ле-
вом борту. Груды льда заполняли палубы, мостик, спар-
дек. Заросшие инеем мачты склонялись, точно подбитые
бурей вершины голых деревьев.
Спустившись на лед, перебираясь через скопившиеся
ропаки и торосы, перепрыгивая трещины и обходя лужи,
бежали мы по окружавшему корабль ледяному недвижно-
му полю. Удивительно было ступить на борт мертвого ко-
рабля. Толстый слой снега покрывал бак, мостик. Откры-
тые люки трюмов были в ледяных толстых чехлах. Дер-
жась за обледенелые ванты, за выступы накрытых снегом
лебедок, как на крутую гору, мы поднялись на палубу непо-
движного корабля.
Печальное зрелище представлял собою покинутый «Ма-
лыгин». Левый борт, двери в жилые помещения забиты
снегом и льдом. С трудом я узнал когда-то отделанный
красным деревом малыгинский салон. Груды снега и льда
наполняли кают-компанию, камбуз, спардек. Лед лежал на
459»
столах, под столами, огромными желтоватыми глетчерами
подпирал потолок, непроходимой стеною запирал вход в
каюты. Неузнаваемой была палуба корабля.
Придерживаясь за стены, бродили мы по темным по-
мещениям, заглядывали в машинное отделение, в открытые,
наполненные черной водой трюмы, где поверх незамерзшей
вонючей воды в изобилии плавали румяные крымские
яблоки.
— Поди, просолились в морской водице,— шутили во-
долазы.
С прибытием экспедиции на погруженном в ледяной
сон корабле ключом забила человеческая бурная жизнь.
Вооруженные топорами и лопатами водолазы, не теряя
ни минуты времени, приступили к устройству жилья.
Читателю, не видавшему своими глазами обстановки,
в которой жили и работали в течение многих недель участ-
вовавшие в поднятии корабля люди, трудно представить
всю выносливость и стойкость русского человека.
Чтобы мало-мальски освободить жилые помещения, во-
долазам в первый же день потребовалось сколоть много де-
сятков тонн накопившегося в каютах льда. Не одна сотня
тонн снега и льда была счищена с палубы и спардека, вы-
брошена за борт. На очищенной палубе плотники прибили
длинные деревянные доски-рейки, помогавшие людям дер-
жаться на ногах.
Вечером в очищенной от льда кают-компании мертвого
корабля полыхал маленький камелек. С обитых покоробив-
шейся фанерою стен текли ручьи. Мутное, с облупившейся
фольгой широкое зеркало туманно отражало собравшихся
у камелька людей. Их лица ,были сизы от зимнего ветра.
Толпившиеся у камелька сушили над огнем рукавицы, ве-
село и бодро шутили.
Доклад Хандюка
Первым спускался под воду старый, испытанный водо-
лаз Хандюк. Большой и тяжелый, с торчавшей из резино-
вого воротника скафандра конической стриженой головой»
он привычно и обстоятельно готовился к спуску.
Странно и страшно было видеть, как скрывается в про-
руби и уходит под толстый лед знакомый, живой человек.
О передвижении человека под корпусом корабля свидетель-
ствовали кипевшие в проруби пузыри.
460
— Ну, разнюхает, все узнает теперь Хандюк,— гово-
рили оставшиеся на борту, следившие за работой спустив-
шегося под воду водолаза.— Хандюк у нас первый спец
этого дела.
Долго оставался под водой водолаз Хандюк. Дежурив-
ший на телефоне старший водолазный специалист Борисов
слышал доносившийся с морского дна глухой Хандюков
голос. Что делал подо льдом Хандюк, что видели на мор-
ском дне его зоркие глаза, какие готовил он нам сюрпризы?
От результатов обследования корпуса затонувшего ко-
рабля зависело многое. Велика или мала пробоина? Где
находится она? Есть ли возможность немедленно присту-
пить к заделке?
Нетерпеливо ожидали мы появления на свет Хандюка.
Четыре часа, не вылезая, пробыл под водою старый под-
водный волк. С волнением смотрели мы, как, расталкивая
мелкие скопившиеся в проруби льдинки, шипя воздухом,
точно морское страшное чудище, показалась наконец над
поверхностью медная голова. За круглыми стеклами мельк-
нуло красное, как бурак, лицо. Стоя в воде по пояс, держась
за поручень водолазного трапа, вылезший из воды Хандюк
подставил голову помогавшим ему разоблачаться. Дежур-
ные водолазы ключом отвинтили гайки, сняли, точно крыш-
ку с котла, медный кованый шлем. В открывшемся ворот-
нике резиновой рубахи торчала знакомая, с надувшимися
венами на висках, с большим толстым носом, заросшая
щетиной голова.
Корреспондентам, назойливо пристававшим с вопроса-
ми, сдирая с себя водолазную рубаху, Хандюк ответил
кратко:
— Черта донного под кормой видел. С рогами... Хвост1
предлинный...
Больше ничего не сказал корреспондентам хитрый Хан-
дюк.
Минут через пять, разоблачившись и переодевшись,
с выдержкою военного человека, скупо и серьезно докла-
дывал Хандюк начальнику экспедиции о результатах своей
подводной работы:
— Я обошел весь корпус, сколько позволила длина
шланга, осмотрел киль и корму. Большой пробоины обна-
ружить не удалось. Руль в целости. Много расхождений
461
швов и выбитых заклепок. Полагаю, товарищ начальник,
что главная пробоина находится в днище второго трюма...
Сидя в плетеном кресле — от всего малыгинского богат-
ства чудом уцелело это хромоногое кресло,— покашливая
в платок и хмуря брови, молчаливо выслушивал Фотий
Крылов скупой доклад Хандюка.
Водолазы
В сложном и ответственном деле спасания кораблей
каждый отдельный случай требует особого подхода, новых
расчетов и новой смекалки. На практике не бывает так,
чтобы два корабля в одинаковых условиях потерпели ава-
рию и чтобы в обоих случаях требовались одинаковые меры.
Еще во время работы первой спасательной партии уста-
новлено было, что потерпевший аварию «Малыгин» лежит
на гряде каменных подводных рифов, а главная пробоина
находится в подводной части корпуса и доступ к ней не-
возможен. При первой попытке откачать воду из трюмов
было установлено, что вода убывает и корабль приобре-
тает плавучесть. Обстоятельство это утверждало надежду
на благополучный исход работы.
Не теряя времени, приступили прибывшие водолазы
к работам. Чтобы добраться до главной пробоины, нужно
было очистить второй, самый обширный трюм, доверху на-
полненный водою.
Трюм был забит разнообразным грузом. Ящики с яб-
локами, размокшая в воде картошка, рыба в бочонках,
много всякого другого добра было погребено в наполняв-
шей трюм воде. Часть грузов успела испортиться, из трюма
по всему кораблю разносилась отвратная вонь разлагаю-
щейся рыбы и гнилой картошки.
На водолазов легла большая часть трудной и опасной
работы. Именно: водолазам предстояло детально осмот-
реть лежавший на подводных камнях поврежденный кор-
пус, тщательно — на случай повторной аварии — обследо-
вать прилегающее к месту аварии морское дно, найти и за-
делать пробоины в железном днище потопленного корабля,
вычистить забитые грузом и льдом трюмы, остановить
течь.
Не меньше пришлось потрудиться другим работникам
экспедиции — мотористам, электрикам, такелажникам, плот-
462
никам,— работать которым довелось в необычайно суровых
условиях полярной зимы, стужи, полной оторванности от
какой-либо базы.
Ответственная задача составления плана спасания ко-
рабля легла на весь инженерно-технический состав экспе-
диции, имевший большой опыт в судоподъемном деле. Нет
нужды говорить, что инженерам и водолазам в неповторимо
трудных условиях пришлось рассчитывать и составлять
план спасания корабля. Опыт, большая выдержка, твер-
дость характера помогли эпроновцам успешно справиться
с возложенной на них задачей.
Теперь нет возможности выделить имена особенно от-
личившихся в деле спасания корабля, ибо отстававших,
уклонявшихся от работы не оказалось, все до единого —
от начальника экспедиции до кока — работали с полным
напряжением сил.
Мне, стороннему наблюдателю, особенно запомнился
старший водолазный специалист Борисов, скромный, про-
стой человек, детская, застенчивая улыбка которого не мерк-
ла даже при двадцатипятиградусных морозах и пронзитель-
ном девятибалльном ветре. Мужественно одолевая присту-
пы мучившей его малярии, не покладая рук работал Бори-
сов. При одном взгляде на румяное, голубоглазое, вечно
светившееся улыбкою лицо его всем становилось приятнее
и теплее h
Команды «Малыгина» и «Руслана» принимали самое
ближайшее и деятельное участие в деле спасания корабля.
Без самоотверженной помощи «Руслана», не раз рисковав-
шего своим существованием, довести до конца дело спаса-
ния корабля было бы невозможно. Из немногочисленного
состава экипажей «Малыгина» и «Руслана» впоследствии
особенно отличились опытные моряки-поморы Грозников и
Точилов. Штурман Грозников во время последнего перехода
«Малыгина» в Мурманск, когда оборвалась во время штор-
ма антенна, лазил на обледенелую мачту. С изумлением
смотрели снизу молодые, как старый отважный моряк,
точно пташка, раскачивается над океанской бездной на кло-
тике мачты, укрепляя антенну. Не меньшею выдержкою,
знанием моря, полным бесстрашием отличился старший
штурман «Руслана», помор Герасим Васильевич Точилов
1 Капитан 2-го ранга Борисов героически погиб на Ладожском
озере в годы Великой Отечественной войны.
463
(из всего экипажа «Руслана» Точилов был самый стар*
ший). В числе трех уцелевших из всей команды «Руслана»
остался штурман Точилов. Под его командой шесть суток
носилась в пустынном океане полуразбитая обледеневшая
шлюпка. Один за другим умирали молодые. А всех проч-
нее — духом и телом — оказался бывалый моряк помор...
Много прошло времени с памятных дней. Накрепко, быть
может на всю жизнь, запомнились проведенные на «Ма-
лыгине» дни, накрепко запомнились эти отважные совет-
ские люди.
На ледоколе «Малыгин»
Теперь я вспоминаю: холодный день, ветер, в кают-
компании лежащего на боку «Малыгина», на полчаса ото-
рвавшись от работы, собираются усталые, проголодавшие-
ся люди. За голым, измызганным, облезлым от сырости
и льда столом, упершись ногами в пол, руками придержи-
вая миски, чтобы не выливался суп, обедают одетые в по-
лушубки, заросшие бородами люди. Людям нечем умыть-
ся \ некогда сбросить верхнюю одежду. Головы людей чер-
ны, как у арапов, и, как у арапов, на похудевших, с высту-
пающими скулами лицах сверкают зубы, глаза. Придержи-
ваясь локтями, буфетчица Граня разносит суп. Не беда,
что плохо промыты ложки и миски, а по накрытому лино-
леумом обеденному столу на полушубки обедающих текут
ручьи. Несмотря на исключительную трудность своей ра-
боты, Граня успевает накормить всех. И, следя за ее рука-
ми, убирающими со стола грязную посуду, ласково говорят
водолазы:
— Ты, Гранюшка, не беспокойся, сделаем сами...
— Да уж что там, сидите, у вас своего дела хватает...
— Гранюшка, подкинь тарелочку пожирнее...
— Потерпи, потерпи. Подкину...
Сидящие за столом — следуя традиции моряков, началь-
ник экспедиции Крылов настрого наказал снимать, садясь
за стол, шапки — едят сосредоточенно и молчаливо. Миски
опустошаются с поразительной быстротой. Крепкое здоро-
вье, тяжелая работа отлично отражаются на аппетитах.
1 Для получения пресной воды приходилось издалека таскать в
ведрах и плавить на плите снег.
464
Только хорошо наевшись, выпив по кружке заправленного
клюквенным соком чая, развязывают водолазы языки, и,
запаливая махорку, нет-нет кто-нибудь пошутит:
— Р-раскошное, братцы, наше житье!..
И, тяжело поднимаясь с места, отыскивая свалившуюся
под стол шапку, скажет хриплым басом старший водолаз-
ный инструктор Хандюк:
— А ну, поторапливайтесь, хлопцы, пора в трюма
лезти!..
Спасание корабля
Во льдах Айсфиорда
Ночами над кораблем глубокое, густо засеянное звез-
дами небо. Звезды горят пожаром, расплываются огнен-
ным, полыхающим потоком. Как широкая река, перепоясы-
вает небо Млечный Путь.
На звездной занавеси неба проступают очертания снего-
вых гор. Тонкий, призрачный луч рассекает засыпанный
звездами купол. Луч то движется, то замирает. И не луч —
это мчится под недвижимыми звездами, меркнет, вспыхи-
вает, серебрится похожая на поземку светящаяся астраль-
ная пыль, а в свете северного сияния еще величественней
показывается ночное звездное небо...
На освещенной сполохами палубе мертвого корабля
движутся люди. Люди скалывают лед, перетаскивают и
крепят тяжелые помпы. В трюмах работают водолазы.
Каждое приготовление водолаза к спуску — длительная,
требующая большой внимательности процедура. Малейший
промах грозит водолазу большой, быть может смертельной,
опасностью.
Товарищи помогают водолазу натягивать резиновую
рубаху, надевают и зашнуровывают тяжелые, по пуду ве-
сом, башмаки с медными продавленными носами, вешают
на плечи тяжелый свинцовый груз.
Следящий за спуском водолазный начальник командует
приготовившимся вертеть колесо помпы:
— На помпе!
— Есть на помпе!
На голову водолазу напяливают медный, шипящий воз-
духом колпак, крепко затягивают винтами. Закрепив по-
следнюю гайку, остающийся на борту ладонью шлепает по
круглой чудовищной голове:
— Пошел!
Тяжело ступая свинцовыми башмаками, неся на себе пу-
довые вериги, спускается водолаз в черную пропасть на-
полненного вонючей водой трюма. Густая пленка плаваю-
щего на поверхности мусора беззвучно смыкается над его
головою.
466
Искусство водолазного дела заключается в умении
управлять дыханием и своим весом в воде. Опытный водо-
лаз передвигается под водою с легкостью рыбы. Наполнив
воздухом рубаху (воздушный клапан, регулирующий вы-
пуск воздуха, находится в шлеме, водолаз открывает его
движением головы), водолаз по своему желанию может вы-
летать, как пузырь, на поверхность, делать прыжки под
водою длиной в несколько метров. При работе в обычных
условиях, на незначительных глубинах, водолаз не испы-
тывает больших неудобств. Избыток поступающего кисло-
рода улучшает самочувствие, делает человека особенно дея-
тельным и бодрым. «Спуск на непродолжительное время
действует как хороший освежающий душ,— говорит мне
старый, опытный водолазный инструктор,— я выхожу из
воды бодрым и освеженным...» Так — нормально — чувст-
вуют себя водолазы только при обычной, легкой работе.
Другое дело, если работать приходится на больших глуби-
нах и в особенно тяжелых условиях. Недаром труд водо-
лазов расценивается как самый тяжелый, самый рискован-
ный и опасный труд...
Старым и молодым водолазам, участникам работ по
спасению ледокола «Малыгин», впервые в истории водо-
лазного мастерства довелось работать в условиях полярной
зимы и ночи, при отрицательной (минус три-четыре гра-
дуса) температуре соленой морской воды.
Особенно досталось водолазам, работавшим в глухих
помещениях трюмов, наполненных ледяною водою, заби-
тых размокшим грузом. В полной темноте передвигается
спустившийся в трюм водолаз, ощупью извлекает — в воде
каждый предмет легче — наполненные разбухшей картош-
кой мешки, ловит всплывшие под потолок ящики и бочонки,
ощупывает днище и стенки залитого водой корабля, закли-
нивает и заделывает пробоины и разрывы.
На каждом шагу караулит водолаза опасность. Вот он,
бродя в закоулках трюма, оступился, нога плотно застряла
между ящиками и мешками; вот запутался где-то и не
пускает водолаза длинный воздушный шланг; вот от не-
осторожного движения обрушился сверху громоздкий сто-
пудовый груз, и водолазу нужно много ловкости и сме-
калки, чтобы избежать катастрофы, живым выйти наружу.
За отсутствием пара разгрузка трюмов происходит
вручную. Находящийся на дне трюма водолаз затягивает
467
стропом мешки, трижды дергает привязанный к поясу
конец длинной сигнальной веревки:
— Вира!
— Есть вира! — отвечают стоящие наверху люди,
берясь за обледенелый строп...
С высокого мостика «Руслана», заваленного запасными
шлангами, засыпанного углем, на обледенелый малыгин-
ский борт перекинута легкая, колеблющаяся под ногами
дощечка. Чтобы не упасть за борт, люди перебегают по-
спешно. У работающих на палубе перебегающих с корабля
на корабль людей неузнаваемо почернели от резкого ледя-
ного ветра лица, потрескалась на руках кожа. На отросших
бородах осел иней, лица кажутся обрамленными сединой.
Который день в трюмах, на палубе «Малыгина» тре-
щат мотопомпы. Помпы чадят синим дымом. Над ними,
согнувшись, работают сизые от стужи мотористы.
Выкачиваемая из трюмов вода каскадами шумно выли-
вается за борт. На правом борту корабля растет ледяной
грязный глетчер.
Откачано машинное отделение, частично откачаны трю-
мы. Откачке воды из трюмов препятствует скопившаяся
в трюмах шуга — мелкая ледяная каша, забивающая при-
емные сетки шлангов. В первом трюме остановились пом-
пы: в сетки и лопасти набился клейкий кисель, в который
превратились находившиеся в трюме папиросы... Водола-
зам приходится вручную, ведрами, вычерпывать густую,
наполняющую трюм табачную кашу.
А все еще недвижимо лежит на подводных камнях
окруженный снежною пустыней мертвый корабль...
Льды в открытой части фиорда, движимые силой тече-
ния, то сами собой уходят в море, то опять забивают залив
сплошной, непроходимой массой.
Вьются, падают над открытой водою белые птицы.
И, поглядывая на льды, на птиц, на сулящее перемену
погоды темное, затученное небо, говорит начальник экспе-
диции Крылов:
-— Денька через три попробуем взять на полную от-
качку, сделаем первую пробу...
На посеревшем, заросшем бородою лице Крылова на-
пряженно играют желваки, жестко хмурятся брови.
— Самое главное,— говорит Крылов,— успеть захва-
тить погоду. Откачивающих средств у нас с избытком.
468
Если не помешают мороз и ветер, мы попробуем силой
сдернуть корабль с камней...
С изумлением приглядываюсь я к этому простому, силь-
ному духом, необычайно скромному человеку. При каждом
успехе детской радостью светятся его глаза, на упрямых
губах радостная играет улыбка.
Есть в Крылове что-то ребячье, задорное. Такие живые
лица видел я у деревенских, самых пытливых и умных
мальчишек. Я так и вижу: деревня, вечер, деревенская
улица, по широкой пыльной дороге гонят бойкие ребята
в ночное. А впереди всех на саврасой маленькой кобыленке,
расставив широко голые пятки, скачет-трясется самый ма-
ленький, из всей деревни самый бедовый — Хотей...
День и ночь, ночь и день не сходит с мерзлой палубы
мертвого корабля Фотий Крылов. Маленькая его фигурка
со вдавленной в плечи головой то появляется на мостике,
то исчезает в открытых трюмах. Воистину, без работы
и движения секунды не может пробыть этот необычайно
подвижной и деятельный человек. Стоя у обледеневшего
поручня, он то спорит с инженером о причине крена, то
вместе с водолазами выбрасывает из трюмов грязные кар-
тофельные мешки, то, жестко нахмурив брови, отчитывает
провинившегося моториста, не вовремя занявшегося иссле-
дованием содержимого извлеченных из трюма ящиков.
Удивительно видеть, как энергия одного человека переклю-
чается на весь состав экспедиции.
Крылову уже немало лет. На голове его шапка легких,
вьющихся, пепельных от седины волос. Седина эта — Крон-
штадт, гражданская война, Архангельск. О своем прошлом
многое может, умеет хорошо рассказать, когда в ударе, быв-
ший балтийский матрос Фотий Крылов.
Тяжелые дни
Куда ни поведи глазом — снег, снег, белая снежная
пустыня, снежные горы и океан. Затерявшийся в этой пу-
стыне, как пылинка, лежит мертвый корабль...
День и ночь, ночь и день кипит работа. В свете тысяче-
свечовых фонарей ярко блестят окружающие корабль ро-
паки и торосы. Рядом с пока еще мертвым большим кораб-
лем дымит маленький «Руслан». Немало пришлось поло-
жить терпения и труда, чтобы подвести «Руслана» к борту
469
корабля, вмерзшего в непроходимое ледяное поле. Матросы-
подрывники закладывали под лед патроны. Ожидая взры-
вов, люди прятались под очищенные от снега и льда
корабельные навесы. Эффектно взлетали над ледяным по-
лем радужные фонтаны ледяных брызг. Осыпая палубу,
крупными осколками падал сверху тяжелый ледяной дождь.
Два корабля стоят, как бы спаявшись,— мертвый и жи-
вой. Маленькому «Руслану» дана задача — вдохнуть в
«Малыгина» жизнь. «Руслан» снабжает энергией оживаю-
щий обледенелый корабль. По белым, покрытым инеем
проводам в открытые люки «Малыгина» бежит электриче-
ский ток. Энергией «Руслана» приводятся в движение на
«Малыгине» помпы, горят тысячесвечовые фонари.
Связь с берегом держит «Руслан». По пробитой ледо-
колом «Ленин» во льдах дороге время от времени уходит
он в Баренцбург и в тот же день возвращается обратно.
Однажды — после большой подвижки — ^Руслан» и ледо-
кол «Ленин» на обратном пути к «Малыгину» застряли
в тяжелых, нагромоздившихся в фиорде льдах. На «Малы-
гине» с беспокойством следили, как за полосою вздыблен-
ных льдов дымят застрявшие корабли. Корабли пробива-
лись в наполнивших залив ломавшихся и громоздившихся
льдах. В бинокль был виден на мостике ледокола «Ленин»
махавший красными флажками человек. На «Малыгине»
приняли текст сигнала.
«Пробитъся не можем, возвращаемся в Баренцбург,—
сигналил ледокол «Ленин».— Как ваши дела?»
«Деда хороши,— ответил под диктовку Крылова сиг-
нальщик с «Малыгина».— Работаем бодро. Ждем хлеба...»
Суровее, холоднее показалась без «Руслана» окружав-
шая корабль ледяная пустыня. Одиноким, заброшенным
островком маячил посреди льдов населенный людьми за-
стывший корабль. В тот день за обедом, подавая в жестя-
ных бачках суп, буфетчица Граня хозяйственно предупреж-
дала проголодавшихся водолазов:
— Хлеба осталось мало, хлеб, товарищи, берегите...
— Постараемся, Г раня.
— Вот Хандюк без хлеба не может. У Хандюка брюхо
просторное, как второй трюм...
— Пусть потерпит...
Голодный паек (получали всего по сто граммов на чело-
века) не ослабил энергии и бодрости работавших на «Ма-
лыгине» людей. Каждый день за обедом над любителями
476
плотно покушать — а водолаз, справедливо говоря, любит
поесть плотно — весело шутили:
— Потерпи, потерпи, ребятки: на тощее брюхо работа-
ется злее...
Вскорости хлеб был доставлен на собаках. Его привез
охотник и погонщик собак. Калачиками закрутив хвосты,
высунув красные языки, собаки бодро изо всех сил тащили
по льду тяжелые, перегруженные нарты. Рядом легким,
привычным шагом бежал погонщик. На его открытой голове
морозный встречный ветер трепал вьющиеся, перемешан-
ные со снегом пряди волос.
Наши неуклюже поспевали за собачьей запряжкой.
Тяжелые полушубки мешали бежать, да и непривычно
водолазам по земле бегать. Тяжело поднялся на корабль
сопровождавший нарты водолаз.
— Ну и чертова штучка,— говорил он, отдышавшись,
стаскивая намокшие сапоги.— Так и прут, так и прут,
хоть бы раз шагом пройтись. Лучше в московских трамваях
ездить...
— Отказываешься, значит, на собаках?..
— Сам не поеду и детям закажу,— сердито, держась
за сердце, сказал водолаз.
Среди сугробов
Восемь морских миль — напрямик — отделяют «Малы-
гина» от жилого поселка. Хорошему лыжнику и пешеходу
это малый пустяк. Опытный конькобежец в полчаса пере-
махивает такое пространство.
Вооруженный лыжною палкой, я бреду по широкой,
гладкой, как паркет, ледяной глади залива. Смешанный со
снегом, шуршит под ногами выступающий на льду соленый
морской рассол. Веселая зырянская лайка Джокер — одной
из всех в поселке собак Джокеру разрешается бегать сво-
бодно — желтым клубочком катится впереди меня. Джокер
лукаво поглядывает своим острым глазом, и мы бодро
и весело бежим по белым, покрывающим берег и льды
снегам.
— А ну, веселей, веселей, Джокер!..
На берегу залива в голубых снегах виднеется домик.
По всему побережью построены такие маленькие домики.
Каждый заблудившийся путник, усталый охотник могут
найти приют и ночлег. В охотничьих домиках хранятся за-
471
пасы провизии, дров. Усталый, выбившийся из сил путник
может здесь отдохнуть, хорошо подкрепить силы. Трога-
телен и прекрасен мудрый обычай. Так и в северной тайге
стоят охотничьи избушки, чтобы затерявшийся в лесах
человек мог найти кров и кусок хлеба. По установившемуся
доброму правилу, каждый заходящий в охотничью из-
бушку путник оставляет на полке то, что было у него лиш-
ним. От путника к путнику сами собою пополняются нахо-
дящиеся в избушке запасы.
Обрываясь в снегу, по крутому берегу я пробираюсь
к избушке. Дверь занесена сугробом. С трудом отваливаю
снег, открываю дверь. Избушка внутри разделена на три
части. В двух маленьких комнатках с уютной простотою
были когда-то расставлены простые вещи: стол, стул, кро-
вати. На полках сохранились остатки провизии, порожняя
бутылка от рома. В большой круглой бутыли — керосин.
В углу — каменный уголь.
Выполняя старинный обычай, я оставляю на полке
табак, кусок хлеба, тряпкой затыкаю в окошке дыру, креп-
ко прихлопываю дверь избушки.
— А ну, вперед, вперед, Джокер!..
В самый разгар работы возле окруженных ледяною
пустынею кораблей появились однажды незнакомые люди.
Люди пришли из поселка на лыжах. Перемахивая через
трещины, они расхаживали вокруг «Малыгина» и «Рус-
лана». С борта «Малыгина» видно было, как прибывшие
гости устанавливают на льду треножник фотографического
аппарата, разговаривают и смеются.
Это были норвежцы. Воспользовавшись праздничным
днем, они пришли полюбоваться на работу «большевист-
ских безумцев».
Прогуливавшихся норвежцев пригласили на борт «Ма-
лыгина». Было странно видеть на обмерзлой малыгинской
палубе чисто одетых, гладко выбритых, улыбавшихся
необычных гостей.
После осмотра «Малыгина» гостей угощали чаем. Ро-
зово выбритые, сияющие чистотою новеньких спортивных
костюмов гости сидели за общим столом, тянули из жестя-
ных кружек чай. Прощаясь, они улыбались любезно, сдер-
жанно говорили:
— О, это великолепно! Советские люди хорошо умеют
работать...
472
Чудо человеческих рук
В течение одиннадцати дней неотрывно, из часа в час,
на затопленном корабле продолжались подготовительные
к подъему работы. Водолазы, одетые в скафандры, рабо-
тали в трюмах, затопленных вонючей водою, спускались
в лунки под лед для наружного обследования корабля. Эти
одиннадцать дней люди жили и отдыхали в нечеловеческих
условиях, спали на обледенелых койках под холодным дож-
дем, падавшим с оттаявшего потолка, обходились урезан-
ным хлебным пайком, ибо нередко нарушалась связь с бе-
регом, откуда доставлялись продукты. На льду вокруг
корабля росли груды мешков с картошкой, выброшенных
водолазами из затопленных трюмов. На палубе, в трюмах
мотористы устанавливали помпы. Работы продолжались
при неослабевающих ветрах и жестоких морозах. Нередко
водолазам приходилось подниматься на поверхность и пре-
рывать работы: в шлемах и резиновых воздушных шлан-
гах скоплялся препятствовавший дыханию лед.
Утром двадцать четвертого марта, в решительный день,
пишущий эти строки был на берегу. Мы бежали по льду,
по шершавому снегу, на котором выступал морской рассол.
Ветер уносил из Айсфиорда льды в море. Я спешил, боясь
опоздать к моменту подъема. Поднятый приливом лед ко-
лыхался и гудел под ногами.
У скалы, поднимавшейся надо льдами, я остановился,
вытер катившийся по лицу пот. Широкие трещины, напол-
ненные черной зыбившейся водою, отделяли нас от ко-
рабля.
Спутник мой, следовавший за мною, воскликнул:
— Смотрите, смотрите, всплыл!..
Шагах с пятистах, отделенный полем потрескавшегося,
разбитого ветром льда, слабо покачивался, чертя мачтами
по темному, затученному небу, «Малыгин».
Потрясенный, смотрел я на всплывший, колыхавшийся
посреди льдов корабль. Пронзительный, рвавшийся из оке-
ана ветер доносил стук моторов, сливавшийся в сплошной
гул. Свидетельствуя возвращение корабля к жизни, из
трубы «Малыгина» валил густой черный дым. По палубе
высоко поднявшегося надо льдом, точно выросшего корабля
оживленно двигались люди.
Это было в одиннадцать утра, за час до полной при-
ливной воды. Чудо рук человеческих совершилось: мерт-
473
вый «Малыгин» ожил. Шагая через широкие трещины —
вода в трещинах казалась чернильно-черной,— я напра-
вился к кораблю. Сияя своей детской улыбкой, на палубе
меня встретил начальник экспедиции Крылов.
— Сегодня в полночь попробуем!
Весь тот день напряженно готовились к решительному
моменту. На палубе, в трюмах не останавливаясь работали
помпы. Ответственность наступавшего часа отражалась на
лицах, в движениях работавших и распоряжавшихся рабо-
той людей.
Большие опасения вызывал упорно державшийся крен
корабля. Были откачаны машинное отделение, трюмы, был
поднят пар в котлах. Несмотря на принятые меры, крен
оставался прежний. В маленькой бортовой каютке, где раз-
местились руководители экспедиции, устроенный на стене
самодельный кренометр упорно стоял на той же, отмечен-
ной карандашом, черте.
Инженер экспедиции осторожно высказывал свои опа-
сения. Корабль мог перевернуться при буксировке, мо>г
вторично засесть на камни. Как всегда в ответственном
судоспасательном и судоподъемном деле, множество не-
предвиденных случайностей грозило благополучному ис-
ходу обдуманной операции.
Вечером, как обычно, мы сидели в маленькой кают-ком-
пании «Руслана». Это было единственное теплое и уютное
место, куда собирались передохнуть люди.
Чтобы убить время, не занятые в работе сели играть
в карты. Игра налаживалась плохо. Время от времени
игравшие бросали карты и, запахнув полушубки, нетерпе-
ливо выбегали на мостик взглянуть, как колышется, точно
дышит, освещенный электрическим светом, гудящий двумя
десятками моторных помп «Малыгин».
Около двенадцати ночи «Руслан» отдал буксир. Насту-
пал решительный момент съемки. Весь вечер, насвистывая
в вантах и обжигая лица, дул с моря ледяной жестокий
ветер. Как бы предсказывая наутро морозную ветреную
погоду, в черном расчистившемся небе таяли и мерцали
бесчисленные звезды.
С мостика «Руслана» послышался сбиваемый ветром
голос:
— На «Малыгине»!
— Есть!
— Готовить буксир!
474
В тесной застекленной рулевой рубке «Руслана» тороп-
ливо распоряжался молодой капитан Клюев. Сквозь стекло
было видно его бледное, на сей раз необычно строгое лицо,
слышались приказания:
— Полный вперед!
Было слышно, как, выкидывая на лед воду, под кормой
«Руслана» застучал винт. Завертелись, шурша о борта,
мелкие льдинки. Дважды шлепнув о воду, натянулся, стру-
ною выровнялся буксирный канат. Содрогаясь всем кор-
пусом, долго и безрезультатно бился во льду «Руслан».
Не двигаясь с места, высился чуть покачивающийся на
зыби '«Малыгин». Молчаливо и напряженно смотрели мы
на чеканившийся в темноте корпус недвижимого корабля.
— Стоп!
Шум под кормою «Руслана» затих. Сам собою повис,
лег бессильно на воду толстый буксирный канат.
— П-пару мало, п-пар нужно собрать,— как бы оправ-
дываясь, заикаясь сказал, высовываясь из рубки, капитан
Клюев.
На долгое время установилась полная тишина. Посви-
стывал в вантах ветер, гудели на «Малыгине» помпы.
Глухо кашлял, стоя рядом со мной, невидный в темноте
Крылов. Как бы подчеркивая напряженность момента,
с борта «Малыгина» слышался нервный кашель многих
простуженных глоток...
Теперь только почувствовали мы, как пронзителен был
обжигавший лицо ледяной ветер. Запахивая полушубки,
смахивая набегавшие от холода слезы, мы ожидали терпе-
ливо. Долгими казались минуты.
— Вперед полный!..
Опять закипела под кормою вода, и, роняя брызги,
струною вытянулся мокрый канат. По-прежнему недвижи-
мым казался в темноте черный корпус огромного корабля.
— Пошел!..
Голос донесся откуда-то сверху. Я взглянул на корабль,
на небо. Над очертаниями гор чуть полыхало сияние.
Внизу медленно отодвигались^ отходили в темноту груды
выкинутых на лед ящиков и мешков. Кто-то близко и ра-
достно крикнул:
— Пошли, пошли!..	'
Я успел взглянуть на часы: было без четверти двена-
дцать. Почти полночь. Снятый с камней, медленно дви-
гался спасенный людьми обледенелый корабль...
473
Спасенный корабль
Дрожа от ледяного ветра, долго стояли мы на обледе-
нелой палубе «Руслана». Движения кораблей не было
видно. Машина «Руслана» работала полным ходом, а на-
крытые звездным небом, затерявшиеся в полярной ночи
корабли, казалось, не двигаются с места.
Только вглядевшись в края ломавшихся льдин, осве-
щенных отблесками северного сияния, можно было заме-
тить, что корабли идут. О том же свидетельствовали доно-
сившиеся с бака «Малыгина» радостные голоса.
Уже на рассвете, рискуя сесть на камни, к «Малыгину»
подошел и подал буксир ледокол «Ленин».
Печальный вид имел при дневном свете следовавший на
буксире, покрытый потеками ржавчины, обросший гряз-
ным льдом, клонившийся на борт «Малыгин».
На пристани спасенный корабль встречали торжест-
венно. Красные полотнища флагов развевались над го-
ловами собравшихся на берегу людей.
В радиограмме на имя Советского правительства руко-
водители экспедиции сообщили в тот же день:
...Сегодня мы счастливы рапортовать о следующем:
24 марта, в 23 часа 45 минут, за 15 минут до оконча-
ния срока, данного правительством, «Малыгин» был под-
нят, всплыл и отправлен в Баренцбург... Борясь с жестокой
стихией в далекой Арктике, мы ушли с теми же стремле-
ниями, какими живет наша страна, строящая социализм
под руководством Центрального Комитета ВКП(б) и
Советского правительства. Поднимая флаг на спасенном
«Малыгине», празднуя победу на 78-й параллели, мы
провозглашаем «ура» в честь ЦК партии, в честь Совет-
ского правительства...
Только спустя много дней в газете «Правда» мы прочли
ответ Советского правительства:
Шлем горячий привет руководителям и всем участни-
кам экспедиции по спасению «Малыгина», с честью выпол-
нившим труднейшее задание правительства,
476
Ваша работа и ваш успех вписывают славную страницу
в историю советского полярного мореплавания.
Входим в ЦИК Союза ССР с ходатайством о награж-
дении героев-эпроновцев.
В числе многочисленных поздравлений и на мое имя
пришла телеграмма из далекого лазурного Сорренто:
Привет героям Арктики — людям сказочной энергии.
В борьбе против суровой природы вы, товарищи, совер-
шили один из тех подвигов, которые говорят всему миру
трудящихся о несокрушимой силище рабочего класса Со-
юза Советов.
Крепко обнимаю всех вас, героев.
Максим Горъкий,
У пристани
Подготовка к походу
В аварийно-спасательном деле каждый отдельный слу-
чай требует особой быстроты действия, энергии, сметки,
и скорая сообразительность,— особенно где идет речь о спа-
сении человеческих жизней,— подчас имеет большее значе-
ние, чем длительный, укрепленный математическими вы-
кладками расчет. Именно такою мужицкою сметкой, быст-
рым глазом обладал начальник экспедиции, своей энергией
заражавший в течение многих дней весь состав экспеди-
ции. Было непостижимо, как харкающий кровью, тяжело
больной человек способен, не теряя бодрости, неделями
быть без сна, работать, не вылезая из сырых трюмов. С пол-
ной уверенностью можно сказать, что неиссякаемой энер-
гии Крылова, его находчивости и умению экспедиция в зна-
чительной мере обязана успешным завершением работ.
Снятый в кратчайший срок с камней «Малыгин» был
благополучно доставлен в бухту Гринхарбур, поставлен
у пристани. Однако дело спасания корабля не ограничи-
лось снятием его с камней. Несколько сот морских миль
отделяли «Малыгина» от материка. Второй существенной
задачей экспедиции было — целым и невредимым вернуть
спасенный корабль в ряды советского флота. Путь осуще-
ствления второго задания был один — переход через океан,
И с первого же дня прибытия в Баренцбург экспедиция
Принялась за подготовку к океанскому переходу.
Работа по восстановлению мореходных качеств корабля
продолжалась днем и ночью непрерывно. Особенно серьез-
ные повреждения, препятствовавшие выпрямлению крена,
оказались в водяной балластной системе. Исключительная
находчивость и решительность Крылова, лично руководив-
шего всеми работами, помогли справиться с затрудне-
ниями, и после нескольких пробных опытов большой ко-
рабль удачно стал «на обе ноги».
Чем дольше и пристальнее работали эпроновцы по вос-
становлению корабля — больше и больше обнаруживалось
Повреждений. Почти каждый новый день приносил сюр-
478
призы. То обнаруживалась течь, то спустившийся под воду
водолаз докладывал о незамеченных прежде разрывах
швов и выскочивших заклепках.
В местах течи накладывался цемент, делались деревян-
ные и железные крепления. Продолжавшиеся морозы зна-
чительно препятствовали цементировке, цемент застывал
туго, и, чтобы ускорить работу, пришлось отапливать
трюмы. Результаты работ сказались очень быстро: с каж-
дым днем сокращалось поступление воды в трюмах, реже
и реже работали помпы, качавшие воду из трюмов.
Параллельно с работой по заделке течи на корабле шла
работа по приведению в годность машины и котлов, много
недель находившихся под водою. Состояние машины не
внушало опасений. Уже в первые дни на корабле был под-
нят пар, приведены в действие динамо, дававшие ток. День
ото дня оживал корабль.
Отход «Малыгина» в океанское плавание был намечен
на первые числа апреля. К этому сроку на «Малыгине»
заканчивались последние работы по восстановлению плаву-
чести и водонепроницаемости корабля. Тщательно было
осмотрено и очищено котельное отделение (одетые в рези-
новые рубахи водолазы работали под котлами), приведены
в порядок и установлены спасательные помпы. Готовясь
к плаванию, руководители экспедиции со всею ответствен*
ностью сознавали опасность океанского перехода: были
приняты все меры на случай аварии.
Уже за несколько дней от отхода «Малыгина» по радио
поступил приказ об отозвании ледокола «Ленин» в Архан-
гельск для проводки затертого в Двине «Русанова» на зве*
робойные промыслы. Отход ледокола «Ленин» осложняй
положение «Малыгина», которому предстояло в одиночен
стве — если не считать маленького «Руслана» — совершить
опасный переход через океан...	>
В трюме
По отвесному узенькому трапу я спускаюсь на дно глу*
бокого трюма. Трюм похож на обледеневший колодец. Дер*
жась руками за обледенелые стойки, заглядываю вниз. На
дне трюма сквозь облако пара, с шумом вырывающегося
из паропроводных труб,—паром растапливали скоййв-
479,
шийся в трюмах лед,— виден яркий свет электрического
фонаря, движутся смутные тени людей. Спуск в трюм по-
добен спуску в глубокую шахту. Скользкая, с оттаявшими
Краями тяжелая льдина приросла к обочинам узкого люка.
Рискуя сверзиться в трюм, ногою нащупываю ступеньки.
Над головою в облаках пара нависла тысячепудовая масса
мокрого льда. Черт побери, ежели такая штуковина вдруг
оборвется!
Внизу, на дне трюма,— черная, как деготь, вода, на-
киданы новые доски. С круглых железных заклепок со-
чатся ржавые капли.
Свет тысячесвечовой лампы, подвешенной к железному
низкому потолку, бледными бликами ложится на лица ра-
ботающих в трюмах людей, отражается на покрытых поте-
ками стенах. Очищенный от груза глубокий трюм спасен-
ного корабля похож на внутренность огромного выпотро-
шенного чудовища, в котором хлопотливо копошатся ма-
ленькие человечки.
Ко мне подходит начальник экспедиции Крылов. Он
улыбается. Похудевшее, с запавшими глазами лицо его
в грязи, грязь толстым слоем лежит на полушубке, на ко-
жаных рукавицах. Накрытая зимнею шапкой голова при-
вычно вдвинута в плечи.
— Сегодня добрались до главной пробоины,— говорит
он так, как говорят увлеченные работою, обо всем другом
забывшие люди.— Воду остановили, накладываем цемент.
Дня через три будет готово...
Одетый в резиновую зеленую рубаху, в воде сидит
водолаз. Освещенный электрическим светом, водолаз очень
похож на большую лягушку. Водолаз нагибается и, поша-
рив под водою руками, достает остатки наполнявшего
трюм груза, очищает сетку приемного шланга помпы. Он
работает без шлема. Молодое, синее от холода лицо водо-
лаза торчит из широкого воротника резиновой жесткой
рубахи.
— А ну, а ну, пошевеливайся, хлопцы!..
— Готовь, ребятки, цемент...
Из отверстий в местах выскочивших заклепок высо-
кими фонтанчиками брызжет прозрачная ледяная вода.
Деревянными клиньями, просмоленной паклей водолазы
терпеливо заколачивают образовавшиеся в поврежденных
местах щели. Другие, с лопатами в руках, стоя по колено
в воде, мешают пенящийся цемент, лопатами набрасывают
480
песок. Под ногами водолазов кипит и пузырится вода. Ров-
ными пластами ложится цемент.
— Самое главное — остановить поступление воды в
трюмы,— говорит, следя за работою водолазов, Крылов.—
Тогда можем топать через океан. Корпус корабля выдер-
жит любой переход...
Строители больших кораблей, назначаемых для океан-
ского плавания, должны учитывать назначение каждого
строящегося судна, Так, мощные ледоколы имеют особенно
прочный корпус и увеличенные крепления, особенно в носо-
вой части, которая ледоколу служит тараном для борьбы
со льдом. В отличие от обыкновенного парохода корпус
ледоколов делается яйцеобразным, тогда как пароходы,
предназначенные для перевоза грузов, имеют плоское дно;
эта конструктивная особенность помогает ледоколу с боль-
шей подвижностью лавировать среди сжимающих его ледя-
ных полей. Как ледоколы, так и все океанские пароходы
имеют в килевой своей части второе дно, которое в виде
длинной сигароподобной коробки тянется вдоль корпуса
судна. Закрытое между первым — настоящим — и вторым
дном пространство на языке кораблестроителей называется
балластной системой корабля и на время плавания запол-
няется пресной водой. По мере израсходования пресной
воды помещения опустевших отсеков постепенно напол-
няются морской, соленой водою; таким образом равновесие
корабля остается неизменным.
При подробном обследовании корпуса пострадавшего
корабля выяснилось, что у «Малыгина» во время удара
о подводные камни были повреждены первое и второе дно,
а силой гидравлического давления были разрушены разъ-
единяющие балластную систему железные переборки. Во
втором трюме под влиянием той же гидравлической силы
образовалась длинная трещина, через которую в корпус
судна поступала большая часть забортной воды, а с раз-
рушением всей балластной системы нарушилась устойчи-
вость корабля, образовался упорный крен.
Нужно было много труда, смекалки, терпения, чтобы
приготовить к океанскому плаванию столь жестоко постра-
давший корабль. Особенно тяжело было работавшим в ма-
шинном и котельном отделениях, где водолазам приходи-
лось ползком пролезать под котлы, сутками просиживать
в узких грязных отсеках.
16 И. Соколов-Микитов
481
Люди
Помещение курительного салона оказалось наименее
пострадавшим, и теперь в нем расположились ударники-
водолазы. В помещении тесно стоят железные койки. На
койках, укрывшись с головами, крепко спят сменившиеся
с дежурства смертельно уставшие люди. Люди спят после
напряженной работы в трюмах и под котлами спасенного
ими корабля.
Над маленькой железной печкой сушатся водолазные
резиновые рубахи. Похожие на огородные пугала руба-
хи качаются, растопырив длинные зеленые рукава. Под
ними у печки греются, курят подвахтенные водолазы. Не-
смотря на усталость, тяжелую многонедельную работу,
в салоне слышатся веселые шутки, звучит молодой, бод-
рый смех...
Почти за двухмесячное пребывание в составе экспеди-
ции всего более поразило меня отсутствие, казалось, неиз-
бежных крупных и мелких недоразумений, ссор, скрытого
и явного недоброжелательства между людьми, в прошлом
не раз приводившего к потрясающим катастрофам. Живя
в невыразимо трудных условиях, недоедая и недосыпая,
люди неизменно сохраняли дружеские отношения, крепко
держали дисциплину. Теперь с большим удовольствием
вспоминаю я проведенные на обледенелом корабле дни.
Люди, работавшие на «Малыгине», не бранились, не жа-
ловались друг на дружку.
Чем объяснить такую, на первый взгляд, необычай-
ность? Я спрашивал себя сам, внимательно приглядывался
к окружающим меня людям. Здесь, на «Малыгине», в усло-
виях тягчайшей работы, впервые со всей убедительностью
довелось мне увидеть, что может человек, воодушевленный
общею волею к победе, когда радость достижения этой
победы отсекает ничтожное в человеке...
Во время работы между водолазами произошло только
одно недоразумение. Однажды начальнику доложили о по-
дравшихся в экспедиционной кладовой двух водолазах.
Виновные немедленно были потребованы к начальнику*
Одетые в рваные полушубки, конфузливо потупясь, стали
они перед Крыловым. Уже по конфузливому виду их можно
было понять, что обоим стыдно.
482
— Драться на корабле? — строго сказал Крылов, раз-
глядывая виноватых и хмуря брови.— Это, товарищи, по-
зор. Недостойно звания краснофлотцев...
Слушая Крылова, водолазы застенчиво мялисы
— Товарищ начальник, просим извинения, сами пони-
маем. Из-за рубахи вышло...
— Знаю, что из-за рубахи,— продолжал хмуриться
Крылов.— Сегодня из-за рубахи, завтра так, без всякого
повода головы друг дружке проломите. Придется на пер-
вый раз в приказе объявить...
Неловко улыбаясь, уходили провинившиеся водолазы.
Стараясь скрыть свое удовольствие, хозяйски гордо пояс-
нил Крылов:
— Оба хорошие, дельные ребята. А вышло у них дей-
ствительно из-за водолазной рубахи. Один кладовой заве-
дует, другой на работу собрался, под котел, потребовал
дать новую рубаху. Парень не дает. «Рубах, говорит, у нас
мало, нужны будут для забортной работы, а ты наверху
работаешь, тебе новой рубахи не нужно,— наше имущество
мы обязаны беречь». Слово за слово, и пошла потасовка.
Разумеется, повредили друг дружке портреты. А ребята
хорошие, сгоряча у них вышло...
И тут же, нахмурившись, продолжал:
— А все же дам нагоняй. Не полагается на корабле
драться...
На «Руслане»
Особенно памятны мне вечера, которые во время сто-
янки у пристани проводили мы в кают-компании малень-
кого «Руслана».
Помню — узенький, обитый клеенкой диванчик, обшмы-
ганный локтями, привинченный к палубе стол. Мутное
вправленное в простенок зеркало отражает лица располо-
жившихся за столом людей.
На диване, в расстегнутом полушубке, с шерстяным
шарфом на шее, сидит Фотий Крылов, хмуро откашли-
ваясь, тревожно разглядывая следы крови на носовом
платке. Бессонные ночи не прошли ему даром.
Напротив за столом — молодой капитан «Руслана»
Василий Алексеевич Клюев. У него голубые глаза, черная
барашковая шапка надвинута на глаза. Легонько заикаясь,
он говорит хмуро слушающему его Крылову:
16*
483
•— Я — к-капитан «Руслана» с-судно свое знаю и р-ру-
чаюсь дойти до Мурманска с-самостоятельно. Д-дело дове-
дем до конца...
Крылов хмурится, поправляет на шее шарф:
— Дело серьезное, обдумать нужно...
— Обдумаем. Ф-фотий Иваныч...
В кают-компанию входит старший штурман «Руслана»
Точилов. Всегда занятый делом, он входит с мороза, кла-
дет на радиатор мокрые рукавицы, говорит бодро:
— Хорошо сегодня поработали наши ребятки!..
Штурман Точилов — самый старый и самый опытный
моряк на «Руслане». С малых лет хаживал Точилов в море,
и море ему свое. Много удивительных приключений пом-
нит молчаливый штурман. Не раз во время весеннего
боя тюленей оторвавшаяся льдина уносила его вместе
с товарищами в открытый океан, но живым и невре-
димым возвращался Точилов. Недаром, посмеиваясь,
говорит старый штурман, что на море не писана ему по-
гибель.
Много интересных историй услышал я в эти вечера
в кают-компании «Руслана», где после тяжелой работы
с особенной охотою развязывались языки у отдыхавших
людей, отогревавшихся в гостеприимном тепле.
Вот, бойко постукивая посудой, готовит ужин коротень-
кая Шура, единственная женщина на «Руслане». Работа
у Шуры горит под руками. С треском расставляет она та-
релки, с треском вываливает на стол ложки и вилки. Ра-
боты у Шуры по горло, всюду она успевает, и звонко раз-
носится над палубой ее тонкий Толос:
— А ну, ребятки, поскорее, поскорее садитесь!..
Поглядывая на Шуру, набивает прокуренную трубку
второй штурман «Руслана», маленький Петрович. У Пет-
ро.вича смешная, в цветочках, замусоленная жилетка, гряз-
ный, до блеска обтершийся пиджачок.
— Расскажи-ка, Петрович, как на «Товарище» в Ар-
гентину плавал! Хороши ли там аргентинки?..
И в десятый раз, посапывая трубочкой, к общему удо-
вольствию начинает рассказывать Петрович об удивитель-
ных приключениях своих в Аргентине...
Теперь нет в живых голубоглазого заикающегося капи-
тана «Руслана», нет коротенькой бойкой Шуры. Накануне
гибели «Руслана» с детским восторгом рассказывала она
484
мне о деревне, о том, сколько у них грибов да ягод. Нет
штурмана Петровича и его жилетки, нет молодых, безусых
и безбородых кочегаров и матросов «Руслана», по пальцам
отсчитывавших дни, когда наконец придется ступить на
родной архангельский берег... Неведомо, на каких глубинах
покоится на дне океана обледеневший корпус «Руслана».
Один старый штурман Точилов, погромыхивая костыля-
ми, может рассказать нам о страшной трагедии «Рус-
лана», о том, как шесть суток носилась по ледяным вол-
нам полуразбитая шлюпка, как один за другим уми-
рали и стойко боролись за жизнь оставшиеся в живых
люди...
С необычайной четкостью вспоминаю я этих простых
людей, с истинным товарищеским чувством деливших об-
щие радости успеха, дружески принимавших нас на «Рус-
лане».
И особенно запомнился мне молодой капитан «Руслана»
Василий Алексеевич Клюев. Любовь к природе, объеди-
няющая людей охотничья страсть делала нас друзьями.
Не раз с одинаковым чувством восторга любовались мы
освещенными восходящим солнцем великолепными снеж-
ными вершинами гор, не раз с винтовками в руках по шер-
шавому насту подползали к темневшим во льду лункам
тюленей.
Как настоящий охотник, Василий Алексеевич не был
излишне жесток и жаден, широко были открыты глаза его
восприятию полнившегося жизнью мира. Застенчивый
и заикающийся, имел он единственный недостаток: был
молод и увлекался...
Во всех подробностях вспоминаю нашу последнюю про-
гулку. Вот я вижу, точно это было вчера,— по осевшему
крепкому снегу мы вдвоем поднимаемся в горы. Задержав
дыхание, прислушиваясь к гулкому биению сердца, мы
останавливаемся передохнуть на высокой снежной пло-
щадке. Вверху над нами — покрытая синей тенью снежная
крутая вершина, внизу — широкая синеющая далью пано-
рама фиорда. У основания снежной горы черными крапи-
нами рассыпался оставленный нами город, дымят у крошеч-
ной пристани знакомые корабли. Опираясь на лыжные
палки, мы долго любуемся на снежную панораму. Чувство
полета, неохватного воздушного пространства нас одина-
ково и радостно волнует...
485
Мы стоим долго, наслаждаясь хрустальною чистотою
полярного воздуха, за много миль позволяющего видеть
на льду каждый синий от падающей тени ропак.
Девически юное лицо Клюева покрыто ярким румянцем.
Мелкие капли дыхания серебряным инеем осели на ворсе
меховых наших шапок.
— Попробуем выше?
— Есть выше!
Опустившись на четвереньки, мы ползем на почти от-
весную гору. В рукава набивается снег. Пронзительный
и холодный, режет лицо ветер.
Слежавшийся наст оседает под нами. Мы видим, как
быстрою струйкой в снегу бежит длинная трещина. Круг-
лые комки снега, круто подскакивая, сыплются сверху.
— Берегись, обвал!
Чувствуя, как ползет под ногами тяжелый пласт снега,
сломя голову бросаемся за прикрытие вниз. Обгоняя нас,
летят с горы куски пушистого снега.
Огромная площадь освещенного солнцем снега на гла-
зах наших грузно сползает в долину. Трудно представить,
что равновесие снежной массы могла нарушить тяжесть
двух маленьких человечков. Избежав опасности быть засы-
панными снежным потоком, мы сидим на самом краю об-
рыва, смотрим на оседающую внизу толщу лавины.
— Вот это здорово! — говорит Клюев.
— Красиво! — соглашаюсь я.
— Этакая ежели накроет штучка?
— Страшнее, чем на море...
Сознание минувшей опасности с особой силою напол-
няет нас радостью жизни. Мы быстро спускаемся вниз
с горы. Через полчаса мы на «Руслане». Мы вытряхиваем
из рукавов снег, сушим намокшие рукавицы. Впечатление
доброй прогулки надолго оставляет в нас крепкий заряд
бодрости и здоровья.
Отход ледокола
В апреле день прибывает на полчаса в сутки, но, не-
смотря на быстрое увеличение дня, по-прежнему крепкие
держатся морозы. Синие морозные тени ложатся на ска-
тах снеговых гор. Каждое утро на замерзшей глади
залива черными точками рассыпаются любители-конько-
бежцы.
486
С высокого снежного берега видны притулившиеся
у пристани корабли. Рыжий от ржавчины и обледенелый,
склонившись набок, дымит аварийный «Малыгин».
Кроме новых пробоин и разрывов швов, образовав-
шихся во время последней аварии на камнях, в корпусе ава-
рийного корабля было обнаружено много повреждений, по-
лученных во время прежних аварий. «Так и ходили,—
пояснил механик,— всегда в трюмах вода». Нужно было
много положить труда, чтобы заменить старый цемент, на-
ложенный еще в Архангельском порту, проверить каждую
заклепку, проследить каждый шов.
— Да, пострадал, пострадал кораблик,— говорили, по-
качивая головами, работавшие на корабле люди.
— Должно быть, лет двадцать не ставили в док...
— Корпус крепкий — посмотри, листы какие,— гово-
рили водолазы.— Будь корпус послабее, остались бы от
«Малыгина» рожки да ножки...
Второго апреля, за несколько дней до первой попыт-
ки перехода «Малыгина» через океан, общее совещание
экспедиционного руководства, во исполнение полученно-
го из Москвы приказания, решило отпустить ледокол
«Ленин».
Накануне отхода в просторной, роскошно отделанной
красным деревом кают-компании готовившегося к отплы-
тию ледокола на прощальное собеседование собрались ра-
ботавшие вместе люди. Поставленный на обсуждение во-
прос был выражен так: может или не может больной, ава-
рийный «Малыгин» самостоятельно, без помощи ледокола
«Ленин», совершить опасный и длительный переход через
океан?
Расставаясь с экспедицией, моряки ледокола «Ленин»
давали свои дружеские советы. Сильно волнуясь, капи-
тан долго говорил об опасностях плавания в полярных
морях, о том, что благоразумие требует проявить макси-
мум осторожности и опыта для успешного завершения
дела.
Утром ледокол «Ленин» покидал экспедицию, увозя
на материк наши письма.
Вместе с жителями полярного поселка, собравшимися на
пристани, мы провожали уходивший в далекое плавание
корабль. Отойдя от пристани, ледокол долго ходил по за-
487
ливу, готовя «Малыгину» дорогу, с завидной легкостью
ломая лед.
Долго видели мы пузатый корпус и дымившие трубы
уходившего корабля. Длинная извилистая дорога, покрытая
кашею разбитых льдинок, оставалась за ним в неподвиж-
ном льду. С горы было видно, как все дальше и дальше,
скрываясь в сизой дымке тумана, уходит к открытому
океану покидающий нас корабль...
— Точно бумагу режет!..— сказал кто-то.
— Да, трудненько одному «Малыгину» теперь доста-
нется.
В бушующем океане
Борьба со льдом
Вечером двенадцатого апреля — многим участникам
экспедиции накрепко запомнился этот обильный пережива-
ниями день — «Малыгин» отходил в опасный путь.
Густая толпа, черная на белизне снегов, высыпала на
обледенелую пристань.
Оправившийся «Малыгин» еще носил на себе следы
перенесенной катастрофы. Потеки ржавчины пересекали
его крутые облезлые борта. Слой грязного, мгновенно на-
раставшего на морозе льда покрывал палубу и спардек.
Выгнутые стойки, разбитые поручни наглядно свидетель-
ствовали о значительности повреждений. О том же свиде-
тельствовали открытые трюмные люки, из которых, точно
хоботы слоноподобных чудовищ, высовывались концы се-
рых обмерзших шлангов. Время от времени шланги прихо-
дили в движение, начиная выбрасывать за борт каскады
мутной, накоплявшейся в трюмах воды.
Обитатели поселка, пришедшие на берег проводить
гостей, крепко пожимали нам руки и, скрывая тревогу,
старались шутить:
— Денька через три в Мурманске будете. Не забудьте
поклоны передать...
— Не корабль — прогулочная яхта...
— На таком корабле куда угодно можно...
— Эх, ледокол ушел, трудно, трудно вам, ребятки,
будет!..
Нечаянно сорвавшееся тревожное слово загасло. День
был ясный, розовый свет незатухавшей зари великолепно
отражался на вершинах снеговых гор. Предсказывая за-
тишье, ровным столбом поднимался над трубою «Малы-
гина» черный, густой дым.
— Только бы погода не подвела...
— Погода, да вот как со льдом справятся. Лед при-
дется разбивать...
И опять нечаянно сорвавшееся слово:
— Эх, ледокол ушел...
489
Ровно в одиннадцать вечера — в этот поздний час над
горами ярко горела заря — на «Малыгине» отдали швар-
товы. Под бортом шумно закипела казавшаяся маслянисто-
густою, перемешанная с ледяшками вода. Глухо и, каза-
лась, печально, захлебываясь паром, гудел гудок.
Засыпанная народом, медленно отходила пристань.
Были видны лица знакомых, видны махавшие руки, шапки.
Были слышны взрывы заложенных на берегу в снег заря-
дов — взрывы, которыми прощались с «Малыгиным» про-
вожавшие его люди.
— Счастливого, счастли-во-го пути!..
Уже с первых шагов почувствовали мы грозную опас-
ность похода. На оставшемся у пристани широком разводье
«Малыгин» развернулся легко. Дальше началась трудная
борьба со льдом. Лед в бухте оказался нежданно прочным.
Пробитое ледоколом «Ленин» русло было накрепко ско-
вано сильным морозом. По торчавшим из снега осколкам
льдин, по наметенным возле них снежным сугробам нелегко
было заметить, где проложил во льдах дорогу покинувший
нас ледокол.
Следовать проложенной ледоколом дорогой теперь не
было смысла. Вмерзшие в застывшее русло куски разби-
того льда затрудняли ход кораблю. «Малыгину» скоро
пришлось свернуть с замерзшего русла, заново пробивать
путь во льдах.
Тяжелой борьбой со льдами начался поход «Малыгина»
в Мурманск. Что для ледокола «Ленин» было легкой зада**
чей — для больного, аварийного корабля оказалось испы-
танием слишком тяжелым. Утром, после многих часов
борьбы со льдом, мы всё еще были на виду и отчетливо
могли рассмотреть каждый темневший на снегу домик.
Каждый метр пути пришлось брать штурмом. «Малы-
гин» то останавливался во льду, то отступал на взятые
позиции и, набравшись силы, тяжестью корпуса обруши-
вался на лед. Тогда из-под ржавых, успевших обтереться
железных его бортов бурлящим потоком выплескивала на
белоснежную скатерть снегов зеленая морская вода.
Наутро «Малыгина» догнал на собаках погонщик.
Было видно, как по белой пелене снегов черным комоч-
ком катится запряжка, а рядом, не отставая, ходко бежит
человек. Разгоряченные, с круто загнутыми хвостами,
жадно хватая снег, собаки остановились под бортом ко-
рабля. На запряжке приехали с берега люди, чтобы узнать
490
о положении корабля и, в случае нужды, предложить свои
услуги.
Люди стояли внизу, махая руками в меховых рукави-
цах. Собаки сделали круг, и опять черным маленьким ко-
мочком, точно оторванный от дерева сухой зимний листик,
покатилась по снежному полю запряжка, разрывая послед-
нюю с берегом связь...
В открытом море
Еще на совещании экспедиционного руководства нака-
нуне отхода на «Малыгине» со всею возможною тщатель-
ностью был разработан план океанского перехода. «Малы-
гин» должен следовать своею машиной в сопровождении
спасательного судна «Руслан». Пробнсье испытание, про-
изводившееся накануне, показало, что котлы и машина
корабля находятся в полном порядке. На совещании было
условлено, что в случае надобности идущий в кильватере
«Руслан» через подводный кабель будет снабжать энер-
гией электропомпы «Малыгина», которому недоставало
тока от своих пострадавших во время аварии динамо. Руко-
водство экспедиции со всею отчетливостью сознавало рис-
кованность плавания на аварийном судне. Отсутствие ледо-
кола «Ленин» увеличивало риск. На «Малыгине» не было
радиостанции, и в случае опасности корабль был лишен
возможности потребовать помощь. Особые затруднения
вызывало отсутствие опытной машинной и палубной
команды, и в силу необходимости недостающих пришлось
заменить людьми из личного состава экспедиции. К котлам
и машине стали водолазы и мотористы.
Почти четырнадцать часов понадобилось «Малыгину»,
чтобы одолеть лед в бухте, выйти на чистую воду. Следо-
вавший в кильватере «Руслан» изо всех сил помогал «Ма-
лыгину» обкалывать задерживавший его лед. Трогательно
было видеть, как маленький «Русланчик»— так ласка-
тельно привыкли его называть,— не жалея своего корпуса,
отнюдь не приспособленного для борьбы со льдом, само-
отверженно бился под бортом «Малыгина», очищая ему
дорогу.
Прозрачность воздуха в Арктике обманывает глаз.
Четырнадцать часов мы не сходим с мостика, надеясь на-
глядеть кромку. Все так же высятся кажущиеся рукою по-
491
дать белые берега фиорда, так же на ослепительном фоне
снегов знакомыми постройками чернеет поселок.
— Черт возьми — долбим, долбим, а кромки нет. Дол-
жно быть, весь фиорд во льду.
— Должна быть близко открытая вода, я вчера на гору
лазил смотреть, видел много воды.
— Нет воды.
— Есть.
— Нет.
— Спорим. На патефон. С пластинками.
— Есть. На патефон.
Спорившим на мостике со смехом разняли руки. Лазив-
ший на гору оказался прав. После многочасовой тяжелой
борьбы со льдами открылась наконец свободная от льда
гладь фиорда...
— Смотри, «Руслан» говорит!..
С мостика «Малыгина», уже выходившего из льдов,
увидели, как на отстававшем, замешкавшемся в ледяной
каше «Руслане» маленький человечек быстро махал над го-
ловою флажками. Человечек этот был наш сигнальщик,
оставленный взамен отсутствующего на «Малыгине» ра-
дио— для «едения переговоров в пути.
Находившийся на мостике начальник приказал:
— Вызвать сигнальщика Бекусова!
— Есть!
Снизу, спотыкаясь на скользких ступенях трапа, засте-
гивая на ходу полушубок, на мостик прибежал матрос.
В руках его было два ярких флага. На «Руслане» продол-
жали сигналить. Напрягая зрение, вглядываясь в движе-
ния маленького человечка, мы с трудом разобрали услов-
ный язык флажков.
«Что делать с женщиной и бензином?» — запрашивал
«Руслан».
— С женщиной? А, черт возьми! О пассажирке мы
забыли!..
Теперь только вспомнили на «Малыгине», что в самый
день отхода погрузили несколько бочек с бензином, кото-
рые по пути корабли взялись забросить на соседнее стано-
вище. Льды помешали кораблям выполнить эту, казалось,
совсем нетрудную задачу. Уже в пути стало известно, что
на «Руслане», кроме бочек с бензином, имеется пасса-
жирка — жена рабочего, в последнюю минуту перед от-
ездом уговорившая капитана «Руслана» подвезти ее на сви-
492
дание с мужем, находившимся в соседнем становище. Ехав-
шая на свидание женщина собралась налегке, полагая быть
скоро на месте. Бедная! Вряд ли загадывала она попасть
в столь рискованный переплет, а путешествие на «Рус-
лане», наверное, надолго отбило у нее охоту плавать по
морю...
Маленький человечек на отставшем «Руслане» настой-
чиво продолжал сигналить:
«Пассажирка плачет, бензин мешает работам на
палубе».
— Вот это, черт возьми, задача!
Задача в самом деле казалась нелегкой. О возвращении
в Баренцбург нечего было думать. Широкое поле льдов,
по которым тонкою змейкой тянулась пробитая «Малыги-
ным» дорога, отделяло корабли от пройденных берегов.
Путь был закрыт непроходимыми льдами. Высадить жен-
щину посреди залива на лед или везти с собою в опасное
плавание в океан?..
Стоявший на мостике Крылов принял решение со свой-
ственной ему быстротой действия. Под его диктовку в ру-
ках матроса, взгромоздившегося на крышу рулевой рубки,
быстро замелькало, скрещиваясь и поднимаясь, яркое пламя
флажков, передавая «Руслану» ответ:
«Женщину — в Мурманск, бензин — в море!»
«Есть, понял!» — ответил, свертывая флаги, сигналь-
щик на «Руслане».
— Здорово! — засмеялся кто-то.— Поплачет бабенка.
Собиралась к мужу, теперь полгода не увидятся...
— На море, брат, всяко бывает...
Еще в заливе стало заметно, что море готовит кораб-
лям недружелюбную встречу. Мрачные снеговые тучи
низко нависли над туманившейся полосою открытого оке-
ана. Одинокие разнообразных форм льдины быстро плыли,
качаясь на крупной, набегавшей в фиорд зыби. Предсказы-
вая близкую перемену погоды, над темной зыбью взмывали
и с криками падали на воду круглоголовые глупыши-чайки.
В зимнее время на высоких широтах погода меняется
с особенной быстротою. Люди, зимовавшие в Арктике,
хорошо знают, как ненадежно затишье, когда в торжествен-
ном безмолвии звездной полярной ночи ухо напрасно ловиг
малейший звук. Страшными, неописуемыми бурями вне-
запно сменяются полосы таких мертвых затиший. Силу се-
верных ветров знают жители далеких полярных станций да
493
бродяги — белые медведи, в поисках пищи скитающиеся
в неисхоженных дебрях ледяных и снежных пустынь.
Чем ближе подходили корабли к темневшему непогодою
океану, мощнее вздымалась в открытом пространстве фи-
орда катившаяся из океана зыбь, мрачнее казались закрыв-
шие горизонт, низко нависшие над волнами тучи. В пол-
день прошли знакомые места — снежный, обмытый прибо-
ями берег, одинокую, торчавшую из разбитых льдов скалу.
Месяц назад в рассвете зачинавшегося полярного дня здесь
мы впервые увидели окруженный нерушимым полем тяже-
лых льдов, покоившийся на камнях мертвый корабль.
Здесь, с трудом пробивая льды, впервые подбирались
к мертвому кораблю на «Руслане». И здесь же в течение
десяти столь памятных дней, окруженные ледяной мертвой
пустыней, без отдыха и сна, не покладая рук и не щадя
здоровья, работали поселившиеся на обледенелом корабле
люди...
Теперь эти люди, стоявшие на палубе спасенного ими
корабля, молчаливо рассматривали знакомое и столь неуз-
наваемо изменившееся место.
— А пожалуй, трудненько пришлось бы «Малыгину»,
если бы оставили ждать до лета!..
Да, трудненько довелось бы «Малыгину»... Место, где
месяц назад лежал мертвый корабль, теперь было трудно
признать. Там, где недавно простиралось снежное, покры-
тое высокими торосами поле,— по пустынному, очистивше-
муся от льдов морю из края в край свободно гуляли уви-
тые барашками волны, над разбитыми льдинами, сбивае-
мые ветром, взвивались и падали чайки.
— Маловерам нашим показать,— сутулясь в своем из-
мызганном полушубке, говорил Крылов.— Пожалуй, теперь
сами бы убедились, что до лета невозможно было отклады-
вать работу. Посмотри, накатывает. Этак в мае и ребрышек
малыгинских не собрать бы...
Шторм
Как рассказать об этом дне, память которого нам, участ-
никам плавания, осталась на многие годы?
В судовых записях сказано кратко, что корабли встре-
тили в открытом море штурмовую погоду; сильный норд-
вестовый ветер и океанская зыбь затрудняли ход; во время
качки увеличилось поступление воды в трюмы; засорив-
494
шиеся помпы отказались брать воду, и, во избежание
взрыва котла, работавшие по пояс в воде кочегары вынуж-
дены были выгрести жар из топок, погасить один из четы-
рех действовавших котлов; что, наконец, ввиду грозившей
опасности кораблям, лишенным возможности рассчитывать
на помощь, было отдано распоряжение о возвращении.
Так примерно события дня отметила судовая краткая
запись. Живая память удерживает многое другое...
Уже на выходе в океан следовавшие в кильватер ко-
рабли встретили катившуюся из свободного морского про-
странства крупную зыбь, покрытую остатками растаявших
ледяных полей. Поразительное и страшное зрелище пред-
ставляли собою набегавшие на корабль огромные ледяные
валы, на вершинах которых, точно пятна застывшего жира,
колыхались отдельные размытые льдины. Засыпаемое сне-
гом море казалось пятнистым.
Чем дальше уходили от берегов корабли — грознее де-
лалось море, злее бушевал и свистел в снастях ветер. Соле-
ные брызги летели в раскрытые люки трюмов, холодным
дождем окатывая работавших на дне трюмов людей. Гори-
зонт то открывался, обнажая нависшие над волнами тем-
ные тучи, то внезапно налетавшей снежной пургою все за-
крывалось, и сквозь густую пелену метели смутно видне-
лись идущие на корабль вздымавшиеся и падавшие гроз-
ные волны...
Еще во время борьбы со льдами в бухте Гринхарбур
дежурившие в трюмах водолазы доносили об увеличении
течи. Длительная борьба со льдом не прошла «Малыгину»
даром. От ударов об лед, сотрясавших расшатанный кор-
пус аварийного корабля, расходились швы и выскакивали
заклепки, в местах старой цементировки сдавал цемент.
Некоторые помпы, залитые водою, скоро отказывались ра-
ботать. Мотористы и водолазы быстро угорали от скоп-
лявшихся на дне трюмов отработанных газов. Люди выхо-
дили из трюмов с нестерпимою головною болью и тош-
нотой.
Быстро скрывались за пеленою падавшего снега белые
берега острова, оставшегося вправо от курса.
Выйдя в открытое море, «Малыгин» взял на буксир
следовавшего за ним, скрывавшегося в высокой зыби «Рус-
лана». Много понадобилось усилий и сноровки, чтобы пе-
редать на ходу толстый буксир и кабель, которому грозила
опасность быть перерезанным осколком гонимых ветром
495
разбитых ледяных полей, с шумом ударявшихся о желез-
ные борта корабля.
Качавшийся на волнах, засыпаемый снежной пургою
«Малыгин» казался безлюдным. Почти весь состав экспе-
диции — водолазы и мотористы — находился в трюмах,
машинном отделении корабля, стараясь наладить откачку
накоплявшейся в трюмах воды.
Было жутко смотреть, как ныряет на океанской зыби
обледенелый, казавшийся ничтожной скорлупой корабль...
Страшный день
Цепляясь за поручни железного скользкого трапа, спус-
каюсь в машину, где, выбиваясь из сил, люди борются
с наполняющей трюмы водой. Тусклый свет лампочек, го-
рящих неполным накалом (не хватало энергии динамо),
едва освещает глубокую внутренность корабля. Внизу по
металлическим, обмытым водою плитам гуляет мутный по-
ток. Высокий вал мутной, перемешанной с маслом и мусором
воды шумно перекатывается с борта на борт. Под ударами
блестящих стальных мотылей, глубоко ныряющих в воду,
до верхней решетки машинного отделения взлетают и дож-
дем рассыпаются фонтаны соленых брызг...
У телеграфного циферблата, держась рукой за желез-
ный рычаг, стоит мокрый с головы до ног человек. Время
от времени ноги его до колен накрывает вода. Человек бле-
ден, клок мокрых черных волос плоско прилип к его по-
крытому солеными брызгами бледному лбу.
Человек этот — механик. На Нем лежит ответственность
за состояние машины и котлов. Он судорожно держится
за рычаг; прислушиваясь к ходу машины, считает обороты.
— Пару не хватает! — кричит он, стараясь перекричать
шум (я слышу только слабый шепот).— Пару не хватает,
сбавляем обороты...
Подтянув сапоги, рискуя быть сбитым с ног мечущимся
по плитах шальным потоком, пробираюсь в котельное от-
деление, осторожно заглядываю в узкую дверь.
Шумный, пенистый вал мутной воды преграждает мне
путь. В узкую щель железной двери котельного отделения
вижу жерло раскрытой топки, по пояс в воде человека,
широкой лопатой бросающего в топку мокрый каменный
уголь.
496
Перемешанная с намытым из всех сокрытых уголков
сором соленая морская вода гуляет по трюмам, бурливым
потоком катится в узком длинном туннеле, где в тяжелых
подшипниках бесшумно вращается, сокращая обороты,
гребной вал. На дне корабля люди безрезультатно пы-
таются наладить работу остановившихся помп. Лица лю-
дей бледны, крепко стиснуты зубы. Помпы то начинают
забирать воду, наполняя трюмы удушливым синим дымом,
то, хватив шлаку и грязи, перестают работать, и одетый
в резиновую рубаху посиневший от холода водолаз, сидя
по шею в воде, безнадежно пытается очистить засорив-
шуюся приемную сетку...
Больше и больше выбывает из строя людей. На полу-
темном машинном трапе мне встречается человек. Лицо его
похоже на маску. Я узнаю его — наш электрик. Таких че-
ловеческих страшных лиц мне еще не приходилось видеть.
Он смотрит пусто. Судорога мучительного напряжения про-
бегает по его лицу. Невыразимых усилий стоит ему справ-
ляться с приступами болезни. Беззвучно шевеля губами, он
уступает мне дорогу и, как лунатик, спускается в машину.
Почерневший от усталости Крылов почти не отходит от
помп. На его лице глубоко запали глаза. Глубже ушла го-
лова в сутулые плечи.
— Гнать всех наверх, укачиваться не давать!—прика-
зывает он стоящему рядом с ним командиру.— Чтоб никого
в кубрике не было. Кто укачался — силой тащить за ноги...
Приказ выполняется почти бувально. Доктор и его по-
мощники силком выволакивают укачавшихся водолазов
и мотористов. И странное дело — решительные меры помо-
гают. Люди помалу приходят в чувство, начинают рабо-
тать.
— Так, так,— говорит Крылов,— всех на места, всех
на работу, работа у нас лучшее лекарство!
Однако чрезмерного напряжения сил хватает нена-
долго. В составе экспедиции мало настоящих, видавших
виды, опытных моряков. Обстоятельство это сказывает-
ся скоро. Уже нет на посту Байкова, лучшего моториста,
нет и других, смертельно укачавшихся и отравившихся га-
зами, не привыкших к морскому плаванию «береговых»
ребят.
Оставшиеся на ногах работают из последних сил. Лица
людей страшны, глаза почти безумны. К концу дня костьми
лежит более поло>вины всех участников экспедиции. По-
497
прежнему бодр старейший водолаз Хандюк. Выбившиеся
из сил люди прячутся во всех укромных уголках корабля.
Нет никакой возможности опять поставить их на ноги.
Шагая через недвижимые «трупы», я пробираюсь к своей
каюте, чтобы взять трубку и табак. Темный угол возле
двери набит людьми. Укачавшиеся и отравившиеся газом
лежат на полу вповалку, как мешки с песком. Я спотыкаюсь
о человека. Кто-то шевелится под ногами, пытается дать
дорогу.
На мостике, засыпаемом снегом, надвинув шапку на по-
красневшее от ветра, мокрое от ледяных брызг лицо, взвол-
нованно ходит капитан. Ветер свистит в вантах, ледяной
мелкой крупой остро сечет в лицо. Капитан останавли-
вается, всматривается в закрывающую океан густую снеж-
ную муть.
Черные, похожие на горы, вздымаются вокруг корабля
валы. Волны гулко бьют в правый, обледенелый борт, ска-
тываются с палубы шумным потоком, мелкой водяной пы-
лью охлестывают спардек, мостик. Капитан оборачивается,
смотрит, как на водяной зыби то скрывается, то появляется
маленький «Руслан».
Под вечер на мостик поднимается Крылов. Заросшее
небритой бородою лицо его под слоем копоти и грязи
бледно. Свидетельствуя о напряжении воли, играют жел-
ваки на провалившихся щеках. Сутулясь, хмуро покашли-
вая, он приказывает капитану вернуться:
— Пару в котлах нет, помпы отказываются работать.
Полагаю, что единственный разумный выход, ради спасе-
ния корабля и жизни людей, немедленно возвращаться
в Баренцбург...
Капитан протестует, капитан еще надеется доползти до
Мурманска.
— Дорогой Анисим Зиновьич, вы не были в машине,
не видели своими глазами, как прибывает в трюмах вода,
какой опасности подвергаются люди и корабль!..
Капитан хмурится, сердито приказывает рулевому:
— Лево на борт!..
— Есть!
Раскачиваясь на зыби, медленно и послушно разворачи-
вается в бушующем океане аварийный корабль. За ним,
теряясь в волнах, маленькой скорлупкой послушно ныряет
«Руслан».
498
Спасение
Много дней прошло с памятного дня тринадцатого
апреля. Сейчас я спокойно сижу у своего стола. Матовый
свет настольной лампы уютно падает на белый лист бу-
маги. Я закрываю глаза, стараюсь подробнее вспомнить...
Как изобразить пережитое в этот уже далекий день?
Помню, с любопытством я вглядывался в других, вслуши-
вался в самого себя. Нет, это не страх! На лицах выбив-
шихся из сил людей я видел смертельную усталость. Не-
смотря на отчаянное положение корабля, многие находили
мужество шутить, легко и -бесстрашно переносить опас-
ность.
Вот на обледенелой палубе корабля встречаются два
человека. Пригнувшись от сквозняка — ветер относит
сернистый запах загоревшейся спички — они стараются
закурить.
— Что, брат,— говорит первый,— видать, придется
нам на морском дне раков кормить?..
— Тебе умирать можно, ты один,— спокойно отвечает
второй,— у тебя детей нету. Мне потруднее, у меня семья...
Нет, это не страх. Я сижу в штурманской рубке, при-
слушиваюсь к завыванию ветра, загадываю на часах:
«Ежели продержимся до двенадцати — будет все хорошо».
Прав друг-приятель: помирать легче тому, у кого нет
семьи...
Я отгоняю навязчивые мысли, с трудом отрываю
крепко прижатую ветром дверь. Ветер пощечиной бьет
в лицо. Кружит, сечет в глаза снег.
На мостике — капитан. Он все так же в валенках, в чер-
ной, засыпанной снегом короткой шубе. Красное от ветра
лицо мокро.
— Ну как, Анисим Зиновьич?
Капитан молчит, судорожно перехватывает рукою отки-
нутую ветром полу. В глазах его — необычайная суровость:
глубокая складка пересекает нахмуренный лоб. На сей раз
капитан Анисим Зиновьич не похож на обычного благо-
душного Анисима Зиновьича, любителя веселых анекдо-
тов и поклонника хорошеньких пассажирок.
— Протопали тридцать миль новым курсом,— говорит
он, свирепо выколачивая трубку.— Теперь топай обратно.
Тут течение, дрейф, ветер. Попробуй при этакой лютой
погоде точно определиться...
499
Мы остаемся на мостике вдвоем. Мотающийся на зыби,
засыпаемый пургою корабль кажется покинутым людьми.
Снег засыпает палубу, хлестко сечет по лицу, падает, гас-
нет на высоких, встающих за бортом ледяных волнах.
Мы стоим на мостике, до боли в глазах вглядываясь
в зыблющуюся над волнами пелену метели.
— Самое трудное,— кричит на ветру капитан,— найти
вход в фиорд. Я взял поправку на течение и учел дрейф.
Если ошибки нет, скоро должны открыться берега.
Только после полуночи в просвете очистившегося гори-
зонта увидели мы что-то похожее на снежные скалистые
берега. Быть может, это обман зрения, случайно скопив-
шиеся облака. Заряд густого проносящегося над волнами
снега скрывает от глаз внезапно показавшийся призрак.
Боясь жестокой ошибки, мы не решаемся поделиться друг
с другом нашей надеждой.
— Форланд! Берега Фэрланда! — наконец, убедив-
шись, радостно кричит капитан.
— Да, это вход в фиорд! — подтверждаю я.
В снеговой очистившейся дымке на мгновение отчет-
ливо видим очертания снеговых гор. Остров Форланд! Рас-
четы капитана (расчеты или счастливая случайность?)
оправдались: мы входим в устье Айсфиорда...
Теперь, спустя много дней, нам, участникам похода,
ясно, какому риску подвергался застигнутый бурей ава-
рийный «Малыгин». Правда, далеко было от гибели, еще
полностью сохранялась плавучесть, еще своими силами —
около двух миль в час — мог подвигаться корабль, нахо-
дили мужество и силы, стоя по пояс в воде, кочегары-добро-
вольцы поддерживать пар в готовых взорваться котлах —
еще жила в людях крепкая вера в победу.
Однако вовремя увидели мы казавшийся нам призраком
берег. Уже выбивавшийся из сил механик, послав человека
на мостик, сообщил капитану, что пар в котлах сел и необ-
ходимо остановить машину. С остановившимся сердцем-
машиной «Малыгин» беспомощно закачался на волнах.
Терявшийся в зыби «Руслан» мужественно спешил на
помощь. Жестко ударившись о борт «Малыгина», высоко
раскачиваясь на волне, «Руслан» отдал приготовившимся
на палубе «Малыгина» людям буксир.
Печальное зрелище представляли собой затерявшиеся
в море, засыпаемые пургой корабли. Крошечный «Руслан»,
зарываясь в пенистой зыби, тащил за собой потерявший
500
способность самостоятельного движения большой беспо-
мощный ледокол.
— Хромой безногого ведет,— пошутил кто-то.
—- Молодцом, молодцом наш «Русланчик»!
Да, «Русланчик» был молодцом. С его помощью —
делали полторы мили в час — «Малыгин» входил в устье
фиарда. В заливе улеглась качка, на «Малыгине» опять за-
работали помпы. Один за другим на палубе появились
ожившие, приходившие в себя «мертвецы». В котлах уда-
лось накопить пар. Войдя в залив, оправившийся «Малы-
гин» пошел своим ходом, далеко оставив скрывавшегося
в волнах верного помощника своего «Руслана».
Невесело было возвращаться. Непроницаемой пеленай
были закрыты знакомые берега. Кораблям долго пришлось
блуждать по фиорду, разыскивая пробитую во льдах до-
рогу, за ночь густо запавшую снегом.
На ледоколе «Красин»
Опять у пристани
Знакомая почерневшая от угольной пыли пристань?
высокий переплет крана, под которым знакомо дымит обле-
деневший «Руслан». На- желтом льду примерзла выбро-
шенная много дней назад из трюма «Малыгина» большая
тухлая рыбина. По выбитым в снегу обкатанным ногами
ступенькам опять каждый день карабкаемся мы на крутой
берег.
По возвращении «Малыгина» людям был дан одноднев-
ный отдых. Это был первый день отдыха за весь долгий
срок напряженной работы. Осунувшийся, замученный обо-
стрившейся болезнью Фотий Крылов, оглядывая водола-
зов, заботливо говорил:
— Подержитесь, ребятки. Отдохнем скоро в Мурман-
ске. В баню вам теперь сходить надо...
Удивительная у этого человека сила духа. Доктор
напрасно старался уговорить Крылова беречься. Подми-
гивая лукаво, шутками отделывался от наступления лекаря
хитрый Фотий.
— Ты, доктор, смотри за другими, я жив буду...
— Лечиться, Фотий Иванович, нужно.
— Погоди, вернемся, будет время лечиться.
В самом деле, Крылова можно заставить лечиться разве
насильно. С поразительной стойкостью превозмогает он бо-
лезнь свою. Потуже перехватив живот шарфом,— у него
неладно с селезенкой,— спускается Крылов в обледенелые
трюмы, не жалея себя, работает с водолазами под котлами.
Кажется, минуты не может остаться без дела этот полный
энергии человек. И, поглядывая на него, огорченно разво-
дит руками встревоженный лекарь:
— Что поделаешь с этим неисправимым упрямцем!.<
После неудачного рейса, стиснув зубы, злее принялись
водолазы за работу. Обследование корабля установило, что
новых больших повреждений нет. Во время борьбы со
льдом пострадала старая цементировка, открылась течь
в местах разошедшихся от ударов о льдины швов в повреж-
502
денном корпусе корабля. С удвоенной энергией взялись
люди за подготовку к новому переходу.
Опыт неудачного плавания со всею очевидностью пока*
зал непригодность центробежных помп во время сильной
качки. Помпы могли работать только в нормальных усло-
виях, при спокойном положении корабля. Малейшая оста-
новка в пути требовала сложных манипуляций, выполне-
ние которых во время морской качки не всегда было воз-
можно. Единственная имевшаяся на «Малыгине» паровая
помпа пострадала во время аварии на камнях. Удар о под-
водный камень пришелся как раз в основание помпы. Этим
ударом была расколота чугунная, прикрепленная к днищу
корабля станина, поврежден цилиндр и расколота крышка
цилиндра.
Иностранцы-механики, осматривавшие помпы, говорили:
— Здесь невозможно исправить такое повреждение. Это
могут сделать только в большом, оборудованном доке.
Именно теперь с особой остротою встал вопрос об ис-
правлении паровой помпы. Среди мотористов нашлись охот-
ники немедленно взяться за трудное дело. Бригадой меха-
ников-мотористов, приступившей к исправлению помпы,
руководил молодой конструктор Байков.
День и ночь работала новая бригада над разборкой и
починкой разрушенной помпы. Нужны исключительное
упорство, уменье и находчивость, чтобы в тяжелых усло-
виях успешно закончить работу. Черные, молчаливые —»
к ним страшно было приступиться,— возились люди в по-
лутемном помещении машины, пригоняя и сваривая части,
стуча зубилом и молотком. Пр замасленным лицам рабо-
тавших людей крупными каплями катился пот.
— Наша будет, доделаем!—отрываясь от работы, за-
куривая папироску, изредка говорил Байков.
Приходивший с берега инженер недоверчиво покачивал
головой:
— Трудно, трудно... Это очень тяжелая работа...
Приход ледокола «Красин»
Тотчас по возвращении в Баренцбург начальник экспе-
диции отправил спешную радиограмму в Москву с прось-
бою прислать на место отозванного ледокола «Ленин»
в помощь оставшимся без конвоира кораблям ледокол «Кра-
503
син», только что вернувшийся из новоземельского похода
в Мурманск.
Поводом для вызова «Красина» руководство экспеди-
ции выставило следующие свои соображения:
первое — на аварийном «Малыгине» должна быть пол-
ностью восстановлена мощная радиостанция, снятая во
время работы первой спасательной экспедиции и в разо-
бранном виде находившаяся в Мурманске;
второе — для проводки кораблей сквозь льды, скопив-
шиеся в бухте Гринхарбур, настоятельно требовался мощ-
ный ледокол;
третье — для опасного перехода через океан корабли
нуждались в надежном конвоире; особенно нуждался в
сильном буксире не приспособленный для океанского пла-
вания маленький «Руслан»... 1
Одновременно с вызовом «Красина» руководители экс-
педиции запросили Мурманск о погрузке достаточного ко-
личества цемента для заделки повреждений, полученных
«Малыгиным» во время последней борьбы со льдом, и за-
пасов пресной воды, которой недоставало на месте.
Первое известие о выходе «Красина» перехватил берего-
вой радист. Выходя из Мурманска, «Красин» послал обыч-
ную для всех уходящих в плавание кораблей весть: «Всем,
всем, выхожу в море. «Красин»».
Почти все время пребывания на месте экспедиция не име-
ла надежной радиосвязи с материком. Радиограммы шли
окружным путем, через ряд радиостанций. Многие радио-
граммы, посланные с материка, совсем не доходили. О со-
бытиях, происходивших на родной земле, мы узнавали слу-
чайно— по перехваченным сводкам. Даже о радиограмме
правительства, поздравлявшего состав экспедиции с успеш-
ным завершением работы, мы узнали только из газет, ко-
торые привез «Красин».
Вечером двадцать первого апреля находившиеся на горе
люди заметили силуэт входившего в залив корабля. Дымя
черным дымом из высоких труб, корабль быстро прибли-
жался к пристани. Толстый, полуметровый лед — тот са-
мый, с которым недавно бился «Малыгин»,— казалось, не
существовал для мощного ледокола.
1 Печальный опыт первой попытки перехода показал, что во время
вынужденной буксировки «Руслана» ход «Малыгина» сократился до
трех-четырех узлов в час, а неизбежные во время буксировки толчки
грозили совсем расшатать корпус аварийного корабля.
504
С нетерпением мы следили за приближавшимся к при-
стани столь знакомым нам кораблем. Развернувшись, раз-
резая лед, «Красин» пришвартовался к облезлому малы-
гинскому борту. Поразительный контраст представляли со-
бой эти два рядом ставших корабля: сверкающий свежестью
окраски, нарядный двухтрубный «Красин» (плавание к бе-
регам Новой Земли не отразилось на внешнем виде кораб-
ля) и покрытый потеками ржавчины, обледенелый, с поло-
манными поручнями и поврежденной палубной надстрой-
кой «Малыгин». Праздничный вид «Красина» с особенной
четкостью возвращал нас в Ленинград, на знакомую набе-
режную Невы, где у обитого медью трапа знаменитого ко-
рабля, бывало, каждый день толпилась очередь экскур-
сантов. Странно было увидеть в полутемной, приглядев-
шейся нам кают-компании «Малыгина» благоухающих оде-
колоном, сияющих золотом нашивок новых гостей...
Тотчас по прибытии «Красина» малыгинцы приступили
к перегрузке доставленного «Красиным» вспомогательного
оборудования и разобранной радиоустановки. Для восста-
новления радиостанции были мобилизованы все оказав-
шиеся на кораблях радисты. На долю радистов, мужествен-
но взявшихся за трудную работу, выпала задача — в крат-
чайший срок своими силами привести в порядок и восста-
новить мощную малыгинскую установку, основательно по-
страдавшую во время длительных перевозок.
С остервенением взялись радисты за, казалось, невы-
полнимую работу. Не покладая рук, забыв об отдыхе и
сне, три человека трудились над тем, чтобы поскорее вер-
нуть «Малыгину» его «язык»...
Последние дни
После прихода «Красина» прибавилось на «Малыгине»
работы. Кроме установки радио, нужно было сменить ста-
рый, потрескавшийся и отвалившийся цемент, окончательно
привести в порядок и проверить паровую помпу. На сей
раз с особенной тщательностью были вычищены котельное
и машинное отделения, тщательно осмотрены трюмы. Ка-
залось, на большом корабле не осталось ни одного не осмот-
ренного уголка (опыт первой неудачной попытки перехода
показал, какую опасность представляет для нормальной ра-
боты спасательных помп оставшийся в сокрытых местах
505
сор), не было шва и заклепки, которых не ощупали бы вни-
мательные руки.
Работавшая без отдыха бригада Байкова уже заканчи-
вала ремонт паровой помпы. Водолазы и такелажники под-
водили к концу цементировку, ставили дополнительные
крепления в трюмах. На палубе свободные от других работ
люди в аварийном порядке работали вручную над погруз-
кой угля. «Малыгин» брал в дорогу запас пресной воды.
Те дни особенно неустойчива была погода. Закрывая
фиорд белой пеленой, задувал северный ветер. Потом опять
затихало, и над ослепительной гладью залива, освещенные
солнцем, спокойно высились снежные вершины гор. Раза
два над заливом проносился шторм. Все было покрыто не-
проницаемой мглою. По обледенелой, заваленной сугробами
улице городка вместе со снежной пылью в воздухе летали
куски мерзлой земли, мелкие камни, и человеку, вышед-
шему на волю, приходилось употреблять много усилий, что-
бы устоять на ногах против ветра. Сопровождавшийся ме-
телью ветер грозно свистел в трубах и на чердаках, до
основания колебля на берегу легкие деревянные дома. О си-
ле урагана можно судить по следующему факту: напором
ветра был сдвинут огромный, возвышавшийся над при-
станью погрузочный кран, и только случайное препятствие,
остановившее движение крана, избавило от тяжелой ката-
строфы.
Предположительно отход кораблей в Мурманск был на-
мечен на двадцать четвертое апреля. В этот день радисты
должны были закончить и проверить новую установку.
К концу подходила погрузка угля и воды.
На совещании руководства был разработан новый план
перехода кораблей через океан. «Малыгин» с исправленной
паровой помпой должен был следовать самостоятельно до
Мурманска. Забота о «Руслане», для которого переход че-
рез океан представлял особенную опасность, возлагалась
на ледокол «Красин». «Красину» поручалось пробить русло
во льду для свободного прохода кораблей до открытой
воды и конвоирование их, на случай возможной аварии,
до норвежских берегов.
В канун намечавшегося дня пришла радиограмма от
дирекции соседнего норвежского рудника в Адвент-Бай.
Директор рудника просил прислать на несколько часов ле-
докол «Красин» для разбивки льда, скопившегося у при-
506
стани норвежского рудника и грозившего задержать откры-
тие весенней навигации.
Просьбу норвежцев передали начальнику экспедиции.
Скрепя сердце (Крылов боялся упустить погоду) началь-
ник экспедиции дал разрешение капитану «Красина» идти
в соседний норвежский порт.
По предположению капитана «Красина», поход в Ад-
вент-Бай и возвращение должны были занять не более 10—
12 часов. Негаданно открывшаяся возможность побывать
в норвежском полярном городке, увидеть жизнь полярни-
ков-норвежцев, сравнить ее с нашей мне представилась
большим соблазном. Получив разрешение и заручившись
обещанием, что «Малыгин» будет стоять до возвращения
«Красина», я перешел на палубу соседнего корабля.
Перелезая через поручни «Красина», убиравшего швар-
товы, никак не думал я, какие потрясающие переживания
готовит мне, казалось, столь недолгое путешествие, что не
скоро — уже в Мурманске — увижу я «Малыгина» и ни-
когда больше не доведется мне увидеть маленького «Рус-
лана», братски делившего с нами радость победы, опасно-
сти и огорчения первого рейса...
Адвент-Бай
Отвалив от борта «Малыгина», засыпаемый густой ме-
телью, «Красин» вынужден был остановиться во льду в чет-
верти мили от пристани — ждать улучшения видимости и по-
годы. Находясь на палубе «Красина», сквозь пелену густой
метели смутно видели мы очертания пристани, обледенелый
остов «Малыгина», темневшие на берегу постройки. Усло-
вившись с капитаном «Красина», мы отправились по льду
на берег.
Только под утро услыхали мы условных три гудка, ко-
торыми нас вызывал «Красин». На лыжах мы быстро ска-
тились с горы, направляясь к стоявшему во льдах готовому
к отплытию кораблю. Установившаяся погода позволяла
широко видеть залив и далекие, окружавшие Айсфиорд
горы.
С поразительной легкостью резал «Красин» лед, напол-
нявший бухту Гринхарбур. Черная, наполненная водой, ос-
тавалась за ним во льду дорога. Стоя на палубе «Красина»,
с огорчением вспоминал я, как несколько дней назад с этим
же льдом упорно и трудно бился аварийный «Малыгин».
507
Через два с половиной часа пути, при полном дневном
освещении, «Красин» входил в Адвент-Бай. Это был ши-
рокий, окруженный горами залив, покрытый нетронутым
полем льдов. На южной стороне залива виднелся теряв-
шийся в снегах городок, черной прямой стрелкой выдава-
лась пристань. Под возвышавшимся над пристанью кра-
ном аккуратными грядками лежал заготовленный уголь,
и с корабля было видно, как по тоненькой паутинке под-
весной электрической дороги, точно быстрые паучки, бегут
с горы груженные углем вагонетки.
Сделав несколько широких кругов в бухте, «Красин»
остановился во льду вблизи норвежского городка. С берега
навстречу приближавшемуся кораблю бежали по снегу лю-
ди, одетые в вязаные куртки. Они с любопытством смот-
рели на остановившийся во льду советский корабль.
В сопровождении директора рудника обошли мы весь
норвежский городок, заглянули в занесенный сугробами
маленький домик, в столовую, в контору, где при входе ди-
ректора поднялись со стульев сидевшие за гроссбухами чи-
сто одетые и причесанные клерки, в инженерский клуб —
«клоб» — с бильярдной, музыкальным и курительным са-
лонами, с опрятной, накрахмаленной горничной, которая
поставила перед нами дымившийся в чашках кофе...
По улицам городка проходили, степенно раскланиваясь
с директором рудника, одетые в свитеры бритые люди. Над
улицей кружились и усаживались на дорогу большие
чайки. Чайки не боялись людей и, поводя лимонно-жел-
тыми клювами, спокойно провожали взглядом приближав-
шихся и удалявшихся прохожих.
После осмотра норвежского поселка, продолжавшегося
более трех часов, усталые и голодные, вернулись мы
к крыльцу клуба.
Вчерашняя ветреная погода сменилась ясным, солнеч-
ным днем. Утром в морозной тишине воздуха недвижно
стояли над острыми крышами поселка дымы. В ясной глу-
бине бездонного неба висели прозрачные, легкие облака.
На белизне покрывавшего залив льда, на вершинах снего-
вых гор ослепительно блистало яркое солнце.
В помещении клуба собрался весь командный состав
«Красина», продолжавшего погрузку угля под краном. Пока
«Красин» грузился углем, норвежцы угощали и занимали
508
своих гостей. Имя знаменитого ледокола было известно
каждому норвежцу.
До позднего вечера затянулась встреча.
Установившаяся днем радовавшая глаз солнечная погода
к вечеру опять резко переменилась. Густая метель непрони-
цаемой пеленой накрывала горы, залив. Засыпаемые снегом,
возвращались мы на видневшийся в метели готовый к от-
плытию корабль.
На палубе корабля нас ожидала тревожная новость.
В каюте мне показали полученную с «Малыгина» радио-
грамму. На синем телеграфном бланке я прочитал написан-
ные карандашом слова:
Капитану «Красина». Выходим в море, следуйте за на-
ми. Крылов.
Поиски «Руслана»
Выход ледокола «Красин»
Известие о выходе кораблей не было для меня полной
неожиданностью. Заранее на двадцать четвертое апреля
намечался отход «Малыгина» в море. Неблагоприятная по-
вода, упорно державшаяся последнее время, однако не по-
зволяла надеяться, что предполагаемый выход кораблей
состоится. Почти до пяти часов утра валил густой снег, дул
сильный ветер — казалось, о плавании нечего думать.
Кто может поручиться за постоянство погоды в далеких
арктических краях? Выйдя в метель из Гринхарбура, через
два с половиной часа «Красин» входил в Адвент-Бай при
ясной штилевой погоде. Утром воздух был так чист и про-
зрачен, что на много десятков миль в подробностях видны
были освещенные солнцем верхушки гор.
Около часу ночи «Красин» покинул норвежский порт.
К этому времени погода опять резко переменилась. Валил
густой снег, штормовыми тучами заволокло небо. Подняв-
шийся сильный ветер, переходивший в пургу, со всей оче-
видностью свидетельствовал о бушевавшем на море шторме.
Сопровождамый счастливыми пожеланиями, ледокол
«Красин» выходил при самой плохой видимости и погоде.
Разыгравшаяся пурга густой, непроницаемой пеленой на-
крывала берега фиорда. В заливе,, заполненном остатками
разбитых ледяных полей, беспорядочно кипели и пенились
волны. «Каково-то теперь приходится в море «Малыгину»
и «Руслану»? — невольно напрашивалась догадка.
Через два часа ходу — только опытность капитана по-
могла ориентироваться среди сокрытых снежной мглою бе-
регов фиорда — «Красин» благополучно вошел в закрытый
от ветра залив. Сквозь пелену метели виднелся берег, выка-
зывались очертания береговых построек. За кормой «Кра-
сина» темной извивавшейся полосою скрывалось в снежной
мгле только что проложенное им русло.
Плохая погода препятствовала «Красину» идти немед-
ленно на помощь «Малыгину» и «Руслану». Не желая рис-
ковать судном, капитан «Красина» решил ожидать пере-
мены погоды.
510
Тяжело было оставаться в бездействии на недвижимом,
казалось погрузившемся в глубокий сон, стоявшем во льду
корабле. Не в силах заснуть, в полном одиночестве я всю
ночь бродил по пустынным палубам корабля, безнадежно
вглядываясь в знакомый, смутно туманившийся берег,
«Наверное,— думал я, останавливаясь, вглядываясь в
муть метели,— «Малыгин» и «Руслан» теперь далеко в оке-
ане, или, быть может, погода заставила их вернуться и они
опять отстаиваются где-нибудь у кромки льда».
Последнее предположение казалось наиболее вероятным.
Первое впечатление было таково, что в более тяжелом по-
ложении находится «Малыгин». «Трудно представить,—
продолжал я думать,— чтобы в лютую погоду корабли ре-
шились уходить в море, а если это случилось, они, навер-
ное, надеются, что «Красин» их может скоро догнать...»
Мне было известно решение экспедиции идти самостоя-
тельно на «Малыгине». По мнению специалистов и механи-
ка корабля, прибывшего на «Красине» из Мурманска, «Ма-
лыгин» не нуждался в добавочной буксировке. Специалисты
справедливо рассуждали, что буксировка через океан боль-
шого, тяжелого корабля потребовала бы много времени и
удвоила бы опасность перехода. Так обстояло с «Малыги-
ным» — большим кораблем, построенным для океанского
плавания и борьбы со льдом. Иное дело «Руслан». Для
«Руслана» необходим надежный и мощный буксир. Само-
стоятельный переход через океан для маленького портового
парохода был слишком опасным...
Волнуясь за судьбу находившихся в море кораблей, я
ходил по полубе недвижимого ледокола, продолжая думать
тревожно: «Только бы поскорей, поскорей выходил «Кра-
син» на помощь!»
Теперь, когда известны подробности трагической гибе-
ли «Руслана», напрашивается вопрос: как могло случиться,
что не приспособленный для океанского плавания «Руслан»
один оказался в море, был унесен штормом?
Как уже было сказано, для работ по спасанию ледокола
«Малыгин», лежавшего на подводных рифах, требовалось
мелкосидящее спасательное судно, имевшее сильную ма-
шину. Ни одно большое, вполне мореходное судно (вроде
ледокола «Ленин») не могло подойти вплотную к лежав-
шему на камнях кораблю. Других судов, оборудованных
мощными спасательными средствами, в распоряжении Мур-
манского порта не оказалось, и, в силу крайней необходи-
мости, дано было разрешение на выход «Руслана» в море.
Тяжелый переход в условиях зимней навигации и по-
лярной ночи «Руслан» проделал успешно. Следуя на бук-
сире, во время сильнейшего шторма «Руслан» дважды от-
рывался от буксировавшего его ледокола и остаток пути до
Айсфиорда закончил самостоятельным ходом.
При первой попытке перехода спасенного «Малыгина»
через океан подтвердились мореходные качества «Русла-
на», отлично отыгрывавшегося на зыби, снабжавшего элек-
трической энергией малыгинские помпы, а в самую отчаян-
ную минуту взявшего «Малыгина» на буксир.
С приходом «Красина» в Баренцбург на «Малыгине»
неоднократно обсуждался план совместного перехода ко-
раблей. По заявлению начальника экспедиции, «Красин»
был вытребован для буксировки «Руслана» и для сопро-
вождения кораблей на случай возможной аварии в море.
План совместного перехода оказался, однако, трагически
не осуществленным.
Поиски
Утром двадцать пятого апреля, быстро миновав гори-
стые берега Айсфиорда, «Красин» вышел в открытое море.
Еще в фиорде на «Красине» была получена радиограмма
с «Руслана», в которой терпевшие бедствие моряки сооб-
щали свое счислимое (предполагаемое на основании судо-
водительских вычислений) место. По содержанию радио-
граммы можно было понять, что «Руслан» находится в край-
не бедственном положении. «В ,котлах нет пара, машина
остановилась, боремся с обледенением и креном,— сообща-
ли по радио руслановцы,— просим скорее оказать по-
мощь...»
Страшный вид имел в тот день океан. Густая, почти
непроглядная снежная пурга, засыпая палубу, мостик, за-
секая лица дежуривших на мостике людей, проносилась над
черными, высоко поднимавшимися волнами. Захлестывая
палубу, вода тотчас превращалась в лед, толстой коркой
покрывший бак, люки, палубный мостик. Обледенение про-
изошло столь быстро, что в самое короткое время палуба
«Красина» превратилась в ледяной глетчер.
Трудно было представить, что в этом страшном, накры-
том пургой, бушующем океане где-то носится по волнам
512
беспомощный, маленький «Руслан». Люди на мостике «Кра-
сина», со страшной силой качавшегося с борта на борт —
круглый корпус ледокола способствовал увеличению кач-
ки,— видели только гребни накатывавших седых волн.
Изредка в просветах на малое время обнажалась на не-
сколько миль поверхность кипящего волнами пустынного
океана.
За отсутствием солнца, гонимый волей ветра и тече-
ния, обледенелый «Руслан» не имел возможности опреде-
лить свое место. Точка, указанная в радиограмме капитаном
«Руслана», по проверке оказалась находившейся... на бе-
регу. Отсутствие точных сведений о местонахождении, пло-
хая видимость и бушевавший снежный шторм, достигавший
десяти баллов,— силу ветра и волнения принято на море
измерять по двенадцатибалльной системе,— крайне ослож-
нили поиски бедствующего корабля.
В распоряжении «Красина» радио было единственным
средством связи с терпевшим бедствие, неведомо где но-
сившимся по волнам «Русланом». По радио переговарива-
лись, обменивались радиограммами боровшиеся с бурей
корабли. У радиопеленгатора — прибора, который должен
указать дорогу к гибнущему «Руслану»,— беспрерывно де-
журили радисты.
Много месяцев и недель отделяют нас от пережитого
в памятный день гибели «Руслана», невольным свидетелем
которой довелось быть пишущему эти строки. Далеким про-
шлым рисуются дни, проведенные у берегов окруженного
океаном холодного, ледяного Свальбарда.
Много потрясающих трагедий, забытых и памятных,
знают берега отдаленной ледяной земли. Последняя из этих
трагедий, быть может самая страшная,— трагедия малень-
кого «Руслана».
Два корабля искали друг друга в накрытом снежной
пургой, кипящем волнами океане. Один — большой и мо-
гучий, другой — обледенелый, захлестываемый волнами,
с остановившейся машиной, с людьми, терявшими послед-
нюю надежду на спасение.
С момента выхода в океан находившиеся на «Красине»
люди делали все, что было в человеческих силах, чтобы от-
крыть в бушующем океане уносимый течением и ветром,
беспомощный корабль. Капитан «Красина» не покидал об-
леденевшего, облепленного снегом, дрожавшего от ветра и
ударов волн мостика. Не отходили от приборов посеревшие
17 и. Соколов-Микитов
513
от усталости и нервного напряжения радисты. Не покла-
дая рук работала вся многочисленная команда. Всех на
«Красине» объединяло желание помочь товарищам, нахо-
дившимся на «Руслане».
Следуя показаниям пеленгатора, много раз изменял ка-
питан «Красина» взятый курс. Два или три раза в очис-
тившихся просветах показывались белые скалистые берега.
Опасаясь сесть на камни, капитан «Красина» был вынуж-
ден отходить дальше в море.
Весь день — с утра до позднего вечера — продолжались
поиски «Руслана» \ Нам, находившимся на «Красине», ино-
гда казалось, что вот раскроется мгла и за ней увидим ка-
чающийся на волнах обледенелый, терпящий бедствие
корабль. Напрягая зрение, вглядывались мы в закрытое
снежной мглою пространство. Нередко на мостик прибегал
радист — ветер рвал волосы на открытой его голове,— до-
кладывал, что слышит близко «Руслана».
— Рядом находится,— взволнованно уверял радист,—
так хорошо слышно...
Однажды — около шести часов вечера — с «Руслана»
была получена обнадеживающая радиограмма. Капитан
«Руслана» сообщал, что им удалось справиться с течью,
поднять пар в котлах. Весть, полученная с «Руслана», укре-
пила наши надежды.
— Пар поднят, ложимся на курс,— сообщал «Руслан»,
Точно у больного, находящегося в агонии, это была не-
долгая вспышка потухавшей навсегда жизни. Через не-
сколько минут капитан «Руслана» сообщал о новой беде.
У заливаемого волнами «Руслана» открылась течь.
— Вода прорвалась в машинное отделение, заливает
кочегарку, вычерпываем ведрами вручную,— говорилось в
полученной радиограмме.
С этого времени положение «Руслана» стало ежеми-
нутно ухудшаться. По содержанию радиограмм можно
было понять, что люди потеряли надежду на помощь. По-
следние радиограммы «Руслана» были сухи, отрывисты, ла-
коничны.
1 Как впоследствии выяснилось, терпевший бедствие «Руслан»
силой ветра и течения был угнан далеко на юг и находился в это
время в нескольких десятках миль от места поисков его «Красиным».
Казавшаяся близость «Руслана» объяснялась несовершенством уста-
релой, «искровой» радиостанции «Руслана».
514
Трагедия «Руслана»
Теперь, когда улеглись и отстоялись впечатления пере-
житого и многое стало известно, со всей уверенностью я
могу сказать, что день гибели «Руслана» был самым тяже-
лым, памятным днем моей жизни.
Трагедия оставшихся на «Руслане» заключалась в том,
что, потеряв надежду на помощь, они чувствовали себя об-
реченными. Трагедия находившихся в это время на «Кра-
сине» людей была в сознании своего бессилия помочь поги-
бавшим.
Забыв об отдыхе, о еде, я то поднимался на мостик,
где, вглядываясь в снежную мглу, бессменно стоял капитан,
то внутренним коридором пробирался в радиорубку, из ко-
торой шли все волновавшие нас вести.
Отчетливо, во всех подробностях, представлял я остав-
шихся на «Руслане» знакомых. Я видел капитана Клюева,
застенчивую его улыбку, манеру легонько заикаться:
«Д-дойдем, д-дойдем, Ф-фотий Иванович». Вспомнил мол-
чаливого штурмана Точилова, повариху и уборщицу Шуру,
с наивным восторгом недавно рассказывавшую о великом
изобилии ягод и грибов в их деревне, смешного Петровича,
любителя выпить и рассказать о своих похождениях. Где
эти люди, что думают, что переживают они на обледенелом,
затопленном водою, качающемся на волнах «Руслане», с ка-
кими чувствами вглядываются в окружающую их снежную
мглу, в последней надежде увидеть разыскивающий их
корабль?..
Чудовищно страшен покрытый черными волнами, бу-
шующий океан. Непроглядна снежная мгла. Беспощаден
злой северный ветер, в пыль развевающий гребни тяже-
лых волн, ледяными брызгами доверху окатывающий обле-
денелый корабль...
Часов около восьми радист принес на мостик радио-
грамму, полученную с «Руслана». Капитан Клюев просил
капитана «Красина» пускать ракеты. Так, на краю гибели,
хватались руслановцы за последнее средство.
Бесполезность ракет при дневном свете, в закрывавшей
горизонт пурге была очевидна. Однако, чтобы подкрепить
в руслановцах их надежду на спасение, капитан «Красина»
распорядился ракеты готовить.
Молча смотрели мы на бесполезные приготовления.
Боцман привязывал к бумажным патронам ракет длинные
17*
515
деревянные хвосты. Стоя на мостике, видел я, как загоре-
лась, выстрелила и тотчас же бесследно скрылась в снеж-
ной мгле первая выпущенная ракета.
А через короткое время «Руслан» сообщил:
Ракет не видим. Продержимся на воде недолго. Шлем
последний товарищеский привет...
В тесной, насквозь прокуренной радиорубке «Красина»,
мечущегося в кипящем волнами океане, дежурят у аппа-
ратов радисты. Недружелюбным взглядом окидывают они
входящего в рубку нового человека. Привычным движе-
нием поправляют наушники.
На стенах рубки непонятные блестящие приборы. На
циферблатах указателей бешено прыгают стрелки.
У радистов на кораблях есть своя, кастовая связь, свои,
особые отношения. За тысячи миль, не видя друг дружку,
находят они по эфиру приятелей, знакомятся и бранятся,
в промежутках между работой вставляя дружеские и руга-
тельные словечки. Бывает, два отделенных огромным про-
странством, никогда не видавших друг дружку человека
вдруг сдружатся или поссорятся навеки.
На погибавшем «Руслане» работал радист Волынкин.
Это был грубоватый, молчаливый и упорный парень. С не-
обычайным хладнокровием до последнего момента работал
на своем месте радист Волынкин. По его отрывистым, пол-
ным злого презрения к надвигавшейся гибели замечаниям
о положении «Руслана» и руслановцев узнавали мы больше,
чем из официальных радиограмм.
— Молодец Волынкин, держится хорошо,— с гордо-
стью говорили о своем товарище красинские радисты.
В эти последние часы на радио сосредоточилось внима-
ние всех находившихся на корабле людей. Только по ра-
дио узнавали мы о положении гибнувшего «Руслана». Из
множества звуков, пронизывавших эфир, улавливали ра-
дисты хриплый голос «Руслана»... Нервно записывали
текст последних руслановских радиограмм:
Командиру «Красина». Машина останавливается, оста-
емся аварийной. Пользуемся передатчиком, пока работает
динамо. Вашей находчивости зависит спасение 22 человек
команды. «Руслан».
516
И спустя несколько минут:
Соломбала, Левачева 68, Клюевой. Воспитай сына... про-
сти, не мог дать от жизни больше. Твой Вася.
И еще:
...«Красин», капитану. Копия «Малыгин», Крылову. До-
живаем последние минуты. Привет всему коллективу по
работе. Малыгинцам последний привет.
Вахтенный радист, принимавший эти прощальные ра-
диограммы, почувствовал себя дурно. Его быстро сменили.
Синие листки с текстом радиограмм были доставлены на
мостик. Молча встретили последнее известие присутство-
вавшие в штурманской рубке. Кое у кого набежали слезы...
Слезы почувствовал я на своих глазах.
Более двух часов после получения прощальных радио-
грамм поддерживалась связь по радио с погибавшим «Рус-
ланом». Люди на мостике «Красина» напрасно старались
увидеть в волнах находившийся в агонии корабль. По-преж-
нему страшным и пустынным был океан. Все труднее ста-
новилась связь, отрывистее и разрозненнее ловили ради-
сты посылаемые «Русланом» последние, лихорадочные ра-
диограммы...
После полуночи дежуривший радист уловил последние
отправленные с «Руслана» два слова:
...спускаем шлюпки...
Дальнейшая связь с «Русланом» порвалась. Долго, не
снимая наушников, прислушивались радисты к замолкнув-
шему эфиру. Долго, рассекая волны, бродил по мутному
океану оставшийся в одиночестве «Красин»...
Всю ночь и весь день, меняя курс, кружил на месте пред-
полагавшейся гибели «Руслана» обросший ледяными глы-
бами, превратившийся в огромную ледяную гору ледокол.
Последняя руслановская радиограмма потрясла всех. «Не-
ужто,— думали мы, вглядываясь в кипящие седой пеной
волны,— неужто было возможно спустить при такой погоде
шлюпки, и в них могли спастись люди?..»
Одолеваемый сомнениями, я обратился к капитану.
— Невозможно представить,— ответил капитан,— что-
бы при таком сильном волнении можно было спустить бла-
517
гополучно шлюпки. Я предполагаю, что попытка была сде-
лана и теперь из команды «Руслана» никого не осталось
в живых. Если мы не найдем признаков катастрофы, даль-
нейшие поиски погибшего корабля считаю занятием беспо-
лезным...
Несмотря на весь пессимизм капитана, поиски «Руслана»
продолжались. Получив распоряжение оставаться у берегов
Шпицбергена до обнаружения несомненных признаков ги-
бели корабля, несколько дней «Красин» кружил на одном
месте. Дежурившим на мостике, вглядывавшимся в волны
людям казалось не раз, что они видят обледенелый остов
«Руслана». Однажды вахтенный штурман в снежной метели
увидел качавшуюся на волнах сорванную с трюма доску,
обрывок штормтрапа. Никто не мог сказать, кому принад-
лежали виденные предметы. Быть может, их смыло с па-
лубы «Красина» во время шторма...
О силе шторма, перенесенного кораблями, свидетельст-
вовал внешний вид «Красина». Вся передняя часть огром-
ного ледокола, палубы и спардек казались сплошной глыбой
льда. В сплошную ледяную стену слились этажи мостика,
превратившегося в белый высокий глетчер. На ледяной
белый айсберг стал похож самолет, накрепко привязанный
на верхней палубе корабля.
С тяжелым чувством возвращались красинцы в Мур-
манск. Недавно бушевавшее море теперь было спокойно.
По просторной океанской глади, как бы скрывая пережитое
нами, плавные катились волны...
Возвращение «Малыгина»
В четверг двадцать седьмого апреля спасенный ледокол
«Малыгин» ошвартовался у пристани в Мурманске. Ава-
рийный корабль самостоятельно проделал тяжелый океан-
ский переход. В особенно тяжелом положении оказался
«Малыгин» тотчас по выходе в океан, когда налетевший
шквал сорвал с мачт антенну и корабль на долгое время
остался без связи. Именно в этот момент, предполагая не-
счастье, «Руслан» поспешил на помощь «Малыгину». На-
ходчивости и смелости старшего штурмана Грозникова обя-
зана экспедиция исправлением нарушившейся связи. Соро-
капятилетний, с виду тяжелый и неуклюжий человек, на
удивление разевавшей рты молодежи, решился, несмотря
на отчаянную качку, взобраться на клотик — самую верх-
518
нюю часть мачты. Дважды с застывшими от стужи руками
и наросшей на лице ледяной маской скатывался с мачты
отважный штурман-помор. Дважды, оттерев руки спиртом,
возобновлял он свои попытки...
Подвиг штурмана Грозникова, этого простого, скром-
ного человека, подлинно заслуживает награды. Только бла-
годаря Грозникову «Малыгин» не потерял связи с берегом
и мог непрерывно сноситься с «Красиным», находившимся
в поисках «Руслана».
Следовавший с открытыми люками трюмов аварийный
«Малыгин», не имея своего радиопеленгатора, был лишен
возможности помочь терпевшему бедствие «Руслану». По-
пытка вернуться к берегам Шпицбергена могла бы окон-
читься для него печально. Тяжело переживали участники
экспедиции судьбу «Руслана», о которой им сообщал «Кра-
син». Трагедия «Руслана» омрачила конец экспедиции, не-
мало положившей труда, героических усилий, чтобы довести
до конца дело: спасти и вернуть стране считавшийся по-
терянным корабль.
Гибель «Руслана» со всей наглядностью показывает, как
тяжелы, необычны были условия, какой страшной опасно-
сти подвергались самоотверженно работавшие в экспедиции
люди, какими исключительными трудностями сопровожда-
лась их работа...
Рассказ руслановца
Теперь, по рассказам трех уцелевших людей, с большой
точностью можно восстановить картину гибели «Руслана».
Выйдя из Айсфиорда, перегруженный углем (уголь был
взят на палубу) «Руслан» был унесен штормом в открытое
море. Что заставило капитана «Руслана» выйти в открытое
море? Быть может — уверенность в «Красине», неволь-
но задержавшемся у норвежцев, быть может — жела-
ние во что бы то ни стало идти своим ходом, быть мо-
жет — это самое вероятное — самоотверженное желание по-
мочь «Малыгину», внезапно оборвавшему связь. Тайну
эту унес молодой капитан Клюев. Не знал на первых по-
рах о причине выхода в открытое море и штурман Точи-
лов, вступивший на вахту, когда уже кораблю грозила
опасность.
Бедствие началось быстрым обледенением палубы ко-
рабля. Качавшийся на волнах, терявший управление корабль
заливала вода, на холодном ветру мгновенно превращав-
шаяся в лед. Палуба и мостик «Руслана» превратились в
ледяной айсберг. Тяжесть скопившегося на палубе льда
изменила центр тяжести корабля. «Руслан» накренился на
правый борт. Вся команда была мобилизована на уборку
и сколку льда. Целые сутки не покладая рук боролись люди
с нараставшим на палубе льдом. Опасность положения ос-
ложнилась плохим качеством угля, плохо горевшего в топ-
ках. Пар в котлах сел. Потерявший ход и управление
корабль оказался во власти ветра и волн.
Мужественно встретили руслановцы смертельную опас-
ность. Работавшие на палубе люди находили в себе силу
смело смотреть в глаза надвигавшейся смерти. Не раз по-
ложение улучшалось, кочегарам удавалось поднимать пар.
Целые сутки продолжалась борьба со стихией. Присутствие
«Красина» поддерживало в людях надежду.
Судьбу «Руслана» решила внезапно появившаяся течь.
Хлынувшая в машинное отделение вода прорвала перебор-
ку, быстро наполнила кочегарку. Сбившиеся с ног люди
520
пытались вычерпывать ведрами быстро прибывавшую воду.
Это мало принесло пользы. Все глубже погружался в вол-
ны, все больше кренился «Руслан»...
В моей комнате гость — сигнальщик Бекусов, один из
трех уцелевших из команды «Руслана». Бекусов рассказы-
вает о пережитом. У него приятное молодое лицо, вьющиеся
волосы, спокойный взгляд. Он мой земляк—смоленский.
— Я очень спокойный,— говорит он о себе,— потому
и уцелел. Первыми у нас умирали те, кто послабее да у
кого нервы были поплоше...
Смотрю на него: да, спокойный! Но в глазах осталось
что-то тревожное. Прав Крылов, говоря, что Бекусов боль-
ше не работник:
— Отдыхать ему нужно...
О переживаниях своих Бекусов рассказывает так:
— Я лежал в кубрике и не мог двигаться, укачался. Мне
было все равно, я хотел одного — чтобы скорее все кон-
чилось. «Пусть потонем,— думал я,— только бы поскорее...»
Вдруг, слышу, в кубрик вбегают матросы. Стали быстро
переодеваться, бодро шутить: «А ну, сигнальщик, вставай,
пошли шлюпки спускать!..» Мне стало стыдно, я быстро
встал, надел висевший на стене полушубок и за ними вы-
шел наружу. Палубу «Руслана» невозможно было узнать.
Волны перекатывали через бак, заливали весь мостик. На
палубе распоряжался штурман Точилов. Подбодряя людей,
помогал он готовить к спуску правую шлюпку. Капитан
Клюев стоял в сторонке, изредка вставляя замечания: «Па-
рус на корме поднять — тогда развернемся...» Клюева почти
никто не слушал, над всем хозяйничал Герасим (так звали
Точилова).
На палубе «Руслана» собрался весь экипаж. Штурман
Точилов распоряжался спуском шлюпок, заботился о про-
визии и одежде, входил в каждую мелочь: «Одежу, одежу
берите с собою, ребятки...» Держались ребята бодро, никто
по видимости не трусил. От спасательных поясов отказа-
лись, говорили: «Тут, брат, поясом не поможешь...» Только
матрос Никаша — он за Шурой ухаживал, считался ее же-
нихом — бегал по палубе с поясом. Скинул теплый пиджак,
надел спасательный пояс.
«Завяжи, просит, Бекусов, на спине».
Я завязал ему пояс, а он бледный, на Шурку жалобно
смотрит, на глазах слезы:
521
«Прощай, Шура...»
Шура держалась первое время молодцом, покрикивала
на матросов, сама складывала сухари в шлюпку... Уж пе-
ред самым спуском, как расставаться, заплакала, а на нее
глядя, прослезился Герасим.
«Ну, говорит, товарищи, много раз я видывал смерть,
пришлось еще раз повидать. Вам, холостым, хорошо поми-
рать, каково мне, семейному, у меня дети...»
Шура ему говорит:
— Ничего, Герасим Васильич, не горюй...»
Теперь полагаю, плохо бы нам было без Точилова.
Опытный человек, бывал во всяких переделках. В нас он
поддерживал бодрость духа.
С большим трудом приготовили мы к спуску первую
шлюпку. Наше счастье, что в самое это время «Руслан»
развернуло волною и шлюпка оказалась за ветром. Сели
в первую шлюпку девять человек руслановской команды,
последним вскочил радист Волынкин — в чем был, под
мышкой радиоприемник. «Прощайте, говорит, братцы,
авось на дне моря увидимся!..» Посреди шлюпки посадили
Шуру в барашковом ее пальтишке. Герасим ей валенки
бросил (она так и села в одних туфлях). Подхватила шлюп-
ку волна, понесла на сторону...
Вторую шлюпку было труднее спускать. Провозились
с нею долго — то волна зальет, то не позволяет крен. Все
участвовали в работе. А штурман Петрович к Точилову
жмется. «Я, говорит, Васильич, без тебя никуда — куда
ты, туда и я...» Удалось спустить вторую шлюпку. На руль
сел сам Точилов.
«Навались, кричит, навались, ребятки, на весла, будем
живы!..»
Больших стоило трудов отойти от гибнущего корабля.
Гребем, гребем, а нас точно магнитом тянет назад. Отгреб-
ли наконец, видим — колышется «Руслан» на волне, пер-
вую шлюпку увидели на гребне волны, а потом все скры-
лось...
Первое время шлюпка наша была набита людьми до
отказа. Штурману Петровичу места не оказалось, гак
и стоял столбом посредине. А волна через головы пере-
махивает — стала шлюпка наполняться водою. Из нас
кто веслами гребет, кто отливает воду. Счастье наше, что
в шлюпке были воздушные ящики и она не могла по-
тонуть.,.
522
А штурман Точилов знай на волну держит, покрики-
вает на гребцов:
«Веселей, веселей, ребята, шевели руками, верти го-
ловой, земля скоро!..»
Усаживаясь в шлюпку, захватили мы с собой кое-каких
продуктов, а бочонок с пресной водой в момент посадки
выбросило волной за борт. От жажды и холода более всего
пришлось страдать. Сухари скоро подмокли, пришлось их
выбросить.
Тот же день стали люди умирать. Первым замерз штур-
ман Петрович. Первое время стоял он на ногах и слово
в слово повторял за Точиловым его команду.
Крикнет гребцам Точилов:
«Правая табань, левая загребай!..»
А Петрович за ним тоненьким-тоненьким голоском:
«Правая табань, левая загребай!..»
Скоро свалился Петрович на дно шлюпки. Лежит под
банкой 1 в воде, у нас под ногами, и все повторяет тонень-
ким своим голоском:
«Правая табань, левая загребай!..»
А вскорости совсем замолк. Кто-то тронул его — мерт-
вый. Мороз был двадцать градусов, а все мы насквозь
мокрые. Матрос Попов нагнулся, говорит:
«Васильич, что делать, замерз Петрович?..»
«Что делать? Мертвых с собою в море не возят. Выва-
ливай за борт...»
Вывалили мы Петровича в море, закачался он на волне
лицом вниз. А вскорости после Петровича умер матрос Ни-
кашка, Шурин жених. Не помог ему спасательный пояс.
Сел он в шлюпку в одном пиджачке и ботинках. Перед
смертью стал было просить, чтобы мы разбили компас,
вылили спирт, дали ему обогреться... Следом за Петрови-
чем поплыл за шлюпкою и Никашка.
Стало в шлюпке немного свободнее. А капитан Клюев
на задней банке сидел, все время молчал. Обернулись —
глядим, лежит капитан мертвый. На всех тяжелое впечат-
ление произвела смерть капитана. Долго не решались вы-
бросить труп в море. Наконец взялся за это дело Попов.
Почему-то очень тяжелыми казались нам тела мертвецов,
которые приходилось выбрасывать за борт. Попавши в
1 Банка — скамейка.
523
струю, долго плыл труп капитана за нашей кормою, не от-
ставая...
Все время нас ободрял штурман Точилов. То и дело
покрикивал он на отказывавшихся работать. На второй
день увидели мы высившиеся над морем белые горы.
«Веселее, веселее гребите, ребятки,— говорил штур-
ман,— берег видно...»
Долго вглядывались мы в снежные, казавшиеся нам
близкими вершины. Должно быть, один Точилов знал, что
это не горы, а видится нам обычный в полярном море ми-
раж. У меня, как у сигнальщика, зрение хорошее. Вижу —
стали таять, валиться набок показавшиеся нам призрачные
горы, а потом все пропало.
Совсем зачахли наши ребята, один Герасим сидит на
корме, по-прежнему нас ободряет:
«Веселее, веселее, гребите!»
На второй день осталось в шлюпке три способных греб-
ца. Остальные выбились из сил, отказывались грести. Стал
Васильич сооружать парус. Прорубили мы в передней банке
топором дыру, поставили вместо мачты обломок весла, на-
тянули мокрое одеяло. Пошла сама шлюпка по ветру... Все
время дул нордовый сильный ветер. Точилов надеялся, что
вынесет нас к Медвежьему острову. Там должны быть ры-
боловные суда, мы надеялись, что нас подберут. Точилов
даже время подсчитал, сколько при попутном ветре идти
до Медвежки. Оказалось — не более двух суток...
Не оправдались, однако, наши надежды. Тот день пе-
ременился ветер, подул из вестовой четверти. Взяли мы
курс на Шпицберген. А Точилов опять успокаивает нас:
«Земля скоро, ребята, вон и птицы летают, дело самое
верное».
Мне незаметно подмигнул.
«А ну, скажи им, Бекусов, птиц видишь?»
«Вижу, говорю, товарищ штурман, вон и кит хорошо ви-
ден, пускает фонтаны...»
«Ну вот, это первый признак, что земля близко...»
Матрос Бутаков весло положил, ему говорит:
«Эх, дорогой товарищ штурман, близко, близко от нас
земля: всего сто сажен под нашей шлюпкой...»
Очень мы это время страдали от холода и жажды. Спа-
сались тем, что откалывали со шлюпки лед, сосали, как
конфетку. У некоторых совсем застыли ноги. Разулись,
спустили ноги в ледяную воду. Так казалось теплее..4
524
На третьи сутки опять стали умирать люди. Помер, за-
тих механик Бобонский. Труп его тоже спустили на волны.
Перед смертью Бобонский разделся, лежал с открытой
грудью, босой. Говорил чуть слышно...
Вскорости, слышим, под одеялом машинист Воронцов
кричит (он почти не работал веслами и не отливал воду):
«Милиционер!.. Милиционер!..»
В шутку ему отвечаем:
«Что вам, гражданин, надо?..»
«Милиционер!.. Милиционер!..»
«Лежите, говорим, гражданин, тихо, а то мы вас в ку-
тузку возьмем...»
Многие потом перед смертью сходили с ума. На носу
шлюпки кочегар сидел, Жора. Был у него финский нож;
он этим ножом куски льда с носа шлюпки скалывал и пе-
редавал нам. Сел он в шлюпку в одних холодных ботинках,
а в шлюпке разулся совсем. Вижу, скинул с себя одеяло,
подставил ветру грудь. Стоит — страшный, голый, непо-
нятное что-то бормочет.
Я всех ближе к нему сидел.
«Жора, говорю, накройся».
Вижу, не понимает, не хочет накрываться. Стал я сил-
ком на него натаскивать одеяло. А он не дается, ругает
меня. «Ну, думаю, дело твое, как знаешь».
Отвернулся от него, а он, слышу, за спиной моей про-
должает браниться. Говорит скороговоркой:
«Вот я тебя сейчас ножом полосну...»
Оглянулся, смотрю — в руке нож, надо мной замах-
нулся. А у меня равнодушие полное, остановить не могу
его. Вижу — опустил нож, а сам тут же свалился. Шапка
упала за борт, поплыла по волнам... Стали мы примечать:
как кому умирать — синеют на руках ногти. Тот же день
умер матрос Нетленов. Первое время разогрелся он на греб-
ле, потом посинел, перестал грести.
«Я, говорит, замерзаю, ребята, больше грести не могу».
Сел на борт, ноги в море спустил. Говорим ему:
«Слезь, Ваня, шлюпку опрокинешь».
А он:
«Вы мне не указывайте, мне братья заказывали домой
поскорей приходить... Я домой пойду...»
Тяжело было расставаться с товарищами. Тяжело бы-
ло — хоть и мертвые — выкидывать их тела за борт. О каж-
дом воспоминание оставалось — недавно живые и веселые
525
были. Я получше других был одет и не так вымотался на
работе, поэтому чувствовал себя бодрее...
Раз сижу на банке, накрывшись одеялом (к тому вре-
мени в живых осталось трое да двое мертвецов в шлюпке).
Слышу, вода где-то близко болтается. Мелькнула у меня
догадка.
«Наверное,— думаю я,— пресная вода в воздушных
ящиках, вот испить бы...»
Кричу Точилову на корму:
«Васильич, вода в ящиках плескается».
Подполз он на коленях (мы уже ходить не могли, пол-
зали), приложил к ящику ухо.
«Верно, говорит, вода. Давай скорее топор».
Подал я ему топор. Стал Точилов воздушный ящик ру-
бить.
А в носу, в шлюпке, в это время Попов под одеялом
лежал. Услыхал Попов, поднял голову, кричит:
«Васильич, что делаешь, зачем шлюпку рубишь? Или
с ума вконец спятил?..»
«Молчи,— говорит Точилов,— сейчас вода у нас будет,
напьемся».
Пробил он топором ящик. Видим — в ящике полощется
жидкость. Попробовал ее Точилов. Попробовал, и тотчас
же его вырвало.
«Ошиблись, говорит, братцы, не вода: керосин это
с машинным маслом. Смесь эту, говорит, в воздушные ящи-
ки льют, чтобы не окислялись, а я позабыл...»
На «Руслане» первое время я без ног лежал, страдая
морской болезнью. Теперь понимаю, что благодаря болез-
ни, может, в живых остался — сел сухим в шлюпку, и сил
у меня было больше. Точилов и Попов к тому времени из
сил выбились и, ожидая смерти, лежали в носу шлюпки,
накрывшись одеялами. Я один сидел на корме, веслом пра-
вил, вычерпывал воду. Больших стоило это мне усилий.
Чувствовал я себя так, точно все мускулы высохли.
Пять ночей я не спал, а теперь и спать не хотелось. Си-
дел в полудремоте. Это время успокоилась погода, мы вы-
шли на теплое течение Гольфстрим.
Долго я сидел так в полной забывчивости. Раз откры-
ваю глаза, гляжу — что такое? Белое, белое все. Смотрю —
идет снег. Снег лежит на брезенте, на одеялах, на мертве-
цах. Очень обрадовался я снегу.
«Ребята, кричу, снег выпал, поднимайтесь!»
526
Вижу, зашевелились. Стали жадно глотать снег. И точ-
но прибавилось у нас сил. Штурман Точилов говорит:
«А что, ребята, надо теперь наших покойников выва-
лить за борт...»
Взялись мы втроем. Точно чугунный показался нам за-
стывший труп. Долго бились, чтобы вывалить его за борт.
Сил у нас совсем не осталось. Наконец вывалили кое-как.
Глядим, брючина за борт зацепилась, повис труп и накре-
нил шлюпку. У нас нет сил отцепить.
Точилов говорит:
«Руби, Попов, топором...»
Попов взялся за топор, а поднять топора не может.
Бился, бился, отрубил кое-как брючину. Отцепился, поплыл
мертвый рядом со шлюпкой... С последним трупом — был
это машинист Воронцов — не хватило у нас силы справить-
ся, так и остался он лежать в шлюпке.
Я опять сел на корму, а Точилов под одеялом с Попо-
вым в носу затихли. Так я долго сидел, равнодушный ко
всему. Думал, вряд ли придется спастись, рассказать лю-
дям о пережитом...
На шестые сутки по-прежнему сидел я на корме, правил.
Попов и Точилов лежали не двигаясь. Погода немного за-
тихла. Слышу, точно мотор стучит. Я не обратил внима-
ния на звук. Много раз слышали мы стук мотора, видели
берега, а все оказывалось обманом. Я сидел не двигаясь,
прислушивался к звуку...
Вдруг под одеялом зашевелился Точилов, поднялась
его голова.
«Слышишь, говорит, Бекусов, мотор...»
«Давно, говорю, слышу...»
«А ну, посмотри...»
С большим трудом повернул я голову. Смотрю — в са-
мом деле, совсем близко подходит к нам промысловый бот.
Через несколько минут подошло судно, бросили нам
конец. Спустились к нам в шлюпку два человека. Я мог
подняться самостоятельно. А Точилова и Попова подняли
на руках норвежцы...
Как выяснилось потом, плывшую по волнам шлюпку
заметили с норвежского промыслового бота, возвращав-
шегося от берегов Гренландии домой. В это время года
корабли очень редко подходят к берегам Шпицбергена, и
527
подлинным чудом можно считать встречу шлюпки в океане
со случайно проходившим промысловым ботом.
Норвежские моряки со всей возможной заботливостью
ухаживали за спасенными обмороженными людьми. От
норвежцев спасенные узнали, что шлюпку отнесло на сто
сорок миль от берегов Шпицбергена на запад. Долго бы
еще пришлось носиться в открытом океане беспомощной
шлюпке...
На борту норвежского судна спасенные пробыли не-
сколько дней. Узнав об обстоятельствах катастрофы, нор-
вежцы решили доставить больных в Баренцбург. Однако,
встретив у входа в фиорд непроходимые льды, норвежский
бот вынужден был направиться в Тромсе. Только через
пять дней больные были доставлены в норвежский порт,
положены в больницу.
Невыразимые мучения испытывали Точилов, Попов и
Бекусов в первые дни. Мало осведомленные в медицине про-
мышленники-норвежцы плохую оказали им услугу, сразу
поместив в тепло. Точилову и Попову пришлось ампути-
ровать отмороженные ступни и пальцы на руках. Один
Бекусов вышел невредимым. Но и он долго не мог ступать
на отмороженные ноги.
Жители маленького городка приняли живейшее участие
в судьбе спасенных. Больных засыпали подарками, цвета-
ми. Жены рыбаков и рабочих приходили их навещать. Из
Осло прибыл представитель советского полпредства, чтобы
содействовать возвращению на родину советски* моряков.
Избежавшие гибели моряки теперь живут дома. Штур-
ман Точилов и матрос Попов носят протезы. Своим зна-
комым они охотно рассказывают о «Малыгине», о «Русла-
не», о пережитых ими шести страшных днях.
Из таймырского
дневника

Таймырское озеро
Почти в самом центре полярной неисследованной стра-
ны раскинулось величайшее в Арктике Таймырское озеро.
С запада на восток оно протянулось длинной сверкающей
полосою, с затейливо изрезанными берегами. К южным
отлогим берегам примыкает обширная полярная тундра с
бесчисленными озерками и холмами. На севере возвышают-
ся каменные останцы, за ними — на фоне холодного неба—
маячат горные хребты Бырранга. Сюда, на северные берега
озера, в простершуюся за ними холодную, пустынную стра-
ну, до последнего времени человек совсем не заглядывал.
Только немногим путешественникам удалось полюбоваться
издали загадочным хребтом Бырранга, сказочные вершины
которого виднелись на горизонте. Лишь по течению рек
Верхней и Нижней Таймыры изредка можно встретить
следы пребывания человека. Здесь находили древние нга-
насанские могилы, остатки первобытной утвари и снаряже-
ния; весенние воды приносили с верховьев рек и выбрасы-
вали на каменистые отмели деревянные поплавки от сетей,
поломанные весла и прочие принадлежности охотничьего
обихода. В западной части острова на каменистых отмелях
находили мы множество деревянных поплавков от се-
тей, кусков дерева и поломанных весел, занесенных вешней
водою...
В восточной, отдаленной части Таймырского озера ис-
следователи еще не бывали. Нам предстоит заманчивая за-
дача совершить первый рейс в эту неведомую часть озера,
осмотреть и изучить берега, измерить и обследовать глу-
бину! и дать названия открываемым рекам и озерам.
Казалось бы, так просто дать названия вновь открывае-
мым рекам, горам, ручьям и озерам. А на деле это совсем
нелегко. И мы долго ломаем головы, помогая топогра-
фам, составляющим подробную карту постепенно изучае-
мых, доселе неведомых площадей и пространств,— и почти
ничего не можем придумать. На карте появляются обычные,
531
иногда удачные, иногда бесцветные названия и имена г-
Встретил путешественник на вновь открытой реке зайца —1
стала река Заячьей, увидел стаю волков — Волчья. Нашли
на горе ботаники редчайший папоротник, древний реликт —•
назвали гору Ботаническая. Ручей, на котором был найден
прекрасного качества каменный уголь, получил название
Угольный. И уже неведомо почему появилась гора Медве-
жья, где якобы видели следы медведя, появление которого
здесь почти невероятно. Есть гора Придорожная, Ушкан-
гора (ушкан — заяц).
На геологической новой карте, как на медленно прояв-
ляемой фотографической пластинке, появляются новые, не-
известные подробности и детали. Как снег в тундре — мед-
ленно, с краев,— тает «белое пятно».
Первые зимовщики
Еще раннею весною смотрел я с вершины высокого ос-
танца на три маленьких домика, затерявшихся в снежных
пустынных просторах. В этих крошечных домиках, издали
казавшихся пылинками, застывшими на белейшей скатерти
снегов, живут и работают люди, прибывшие изучать хо-
лодную, почти неведомую страну.
Самый крайний домик построен три года назад. На бе-
регах Таймырского озера это было первое человеческое
жилище. С величайшими трудностями были доставлены
строительные материалы, запас продовольствия. На озере
уже появился молодой лед. Наспех выбрав место, люди
торопились выгрузить снаряжение.
На зимовку в недостроенном домике остались два быва-
лых советских полярника — П. С. Свирненко и Г. М. Чер-
нилевский, много лет уже зимовавшие на отдаленных стан-
циях в Арктике, имевшие большой опыт и крепкую за-
калку.
Проводив людей, доставивших снаряжение, зимовщики
своими силами закончили постройку новой полярной стан-
ции, расчистили и оборудовали площадку для метеороло-
гических наблюдений, установили приборы и наладили ра-
диосвязь с морским побережьем. В первых числах сентября
1 Не этим ли самым объясняется плоская бесцветность названий
множества американских селений и городов, которым выходцы из Ев-
ропы, заселяя новые пространства, искусственно «пришивали» выве-
зенные с родины старые, знакомые имена?
5.32
уже начиналась настоящая зима, почти ежедневно буше-
вала над тундрой пурга. Обширное озеро быстро покрыва-
лось льдом.
В непогожие сентябрьские дни на северном берегу озера
появились многочисленные стада диких оленей, возвращав-
шихся с летних пастбищ в южные районы обширного полу-
острова. Зимовщики ежедневно наблюдали сотни оленей,
искавших переправы через бурное озеро, пускавшихся ино-
гда вплавь. Скитаясь по пустынному берегу, непуганые жи-
вотные доверчиво подходили к одинокому домику и без-
боязненно паслись у самых окон. Чтобы обеспечить себя
и своих ездовых собак на зиму мясом, зимовщики успешно
охотились на оленей, накопивших за лето много вкусного,
питательного жира.
Еще в начале зимы, занимаясь охотой, смелые поляр-
ники совершили много пешеходных походов в глубь неиз-
ученной страны. Путешествуя к отрогам гор, они открыли
несколько рек и горных ручьев, протекавших в глубоких
скалистых каньонах. В руслах и на берегах этих новооткры-
тых рек и ручьев попадались куски и целые стволы окаме-
невших деревьев, повсюду валялись створки ископаемых
раковин — моллюсков, встречались редкие минералы. Бро-
дя по берегам рек и озер, зимовщики-охотники находили
бивни мамонтов и кости других вымерших животных, не-
когда населявших холодную страну. Дичи и рыбы было так
много, что на круглый год зимовщики в избытке обеспе-
чили себя свежей пищей.
Проходя берегом небольшой реки, любуясь игрою раз-
ноцветных подводных камешков, устилавших речное дно,
один из зимовщиков обратил внимание на небольшой чер-
ный камешек-обломок. Чем выше поднимался путешествен-
ник берегом реки, таких черных обломков в воде попада-
лось больше и больше. Приблизившись к береговому раз-
мыву, путешественник скоро увидел пласт каменного угля,
выходивший на самую поверхность земли. Река подмывала
здесь берег, а куски каменного угля падали в воду и уно-
сились быстрым течением.
Обрадовавшись счастливой находке, путешественник
вернулся домой. Захватив ломы и лопаты, зимовщики на-
правились на заготовку зимнего топлива, в котором особен-
но здесь нуждались. В морозную полярную ночь, при свете
северных сияний — сполохов, они перевезли на собаках
к своему домику целую гору каменного угля и в топливе,
533
составлявшем для них самую главную заботу, больше со-
всем не нуждались...
Неустанно продолжая работать, исследуя ближайшие
окрестности неведомой страны, занимаясь рыбною ловлей
и охотой, отважные зимовщики в полном одиночестве два
года провели на берегу пустынного озера, только на два
летних месяца освобождавшегося ото льда. Зимою и летом
они вели метеорологические наблюдения, во время походов
собирали ботанические и зоологические коллекции, непре-
рывно держали по радио связь с далекой Большой землей.
Живя на берегу Таймырского озера, я особенно полю-
бил заходить к старым зимовщикам в их маленький теплый
домик, возле которого, свернувшись клубками в снегу, обыч-
но спят ездовые собаки, за зиму обросшие густой лохматой
шерстью. Подняв головы, собаки недоверчиво обнюхивают
гостя, ступившего на крыльцо домика, по самую крышу
утонувшего в глубоком снегу.
В небольших комнатках, убранных мужскими руками,
тепло и уютно. На покрытых оленьими шкурами бревенча-
тых стенах развешаны ружья, охотничьи принадлежности.
Тут же, в жилом помещении, установлены приборы, необ-
ходимые для метеорологических наблюдейни и для радио-
связи с Большой землей. На укрепленных над письменным
столиком полках с любовной бережностью расставлены кни-
ги: небольшая, хорошо подобранная библиотечка, много раз
перечитанная зимовщиками...
Старые зимовщики, хозяева полярки (так называют
в экспедиции маленький домик) приветливо встречают
своих гостей. В непогожие дни, когда над тундрой бушует
пурга и даже ко всему привычные собаки не решаются
показываться из своих убежищ, было особенно приятно
гостить в маленьком теплом домике, под завывание ветра
слушать бывалых людей, скромно и просто рассказывав-
ших о своей самоотверженной многолетней работе.
В этих скромных, бескорыстных рассказах старых по-
лярников, совершивших много замечательных походов, нет
и признаков малейшего хвастовства. Просто и скупо рас-
сказывают они о своей повседневной работе, о прошлых
зимовках и почти фантастических приключениях, которым
может завидовать самый отчаянный путешественник и сме-
лый охотник.
В далеких, подчас нелегких и опасных путешествиях
не раз я знакомился и сходился с людьми, дружба с ко-
534
торыми сохранялась потом на многие годы. К таким людям,
далеким и верным моим друзьям, принадлежит Петр Сте-
панович Свирненко, один из старейших советских полярни-
ков, опытный зимовщик и прекрасный охотник. Молчали-
вый, приветливый и трудолюбивый, он пользовался уваже-
нием всех товарищей, многих советских рядовых полярников,
которым известно имя Свирненко. По рождению украинец,
бывший учитель и пчеловод, много лет назад он уехал в
Арктику и там надолго остался. Кажется, во всей советской
Арктике нет самой отдаленной зимовки, где бы не побывал
в свое время П. С. Свирненко. Не раз зимовал он на Новой
Земле, на Земле Франца-Иосифа, на Северной Земле, на
Таймыре. Каждая его зимовка—цепь подвигов и опасных
приключений, о которых можно написать большую книгу.
Как свойственно скромным людям, Петр Степанович не лю-
бит рассказывать о себе, и только в счастливую минуту на
охоте, когда оставались мы в тундре одни и Петр Степа-
нович учил меня приемам охоты, ранее мне неизвестным,
рассказывал он кое-что из своего прошлого: о трудных оди-
ночных блужданиях в полярных просторах, о зимовках, об
охоте. Многих товарищей выручал он из беды, рискуя соб-
ственной жизнью.
Родина птиц
В полярных странах медленно и неровно проходит время
весны. Даже в самом конце июня нередко возвращалась
зима, дул с севера холодный ледяной ветер, засыпая сне-
гом распустившиеся нежные цветы, rto-зимнему бушевала
пурга. Пробудившаяся жизнь, казалось, вновь замирала.
Но все выше и выше поднимается над тундрой полуночное
солнце, под снегом весело звенят ручьи, а над бурыми пят-
нами проталин белыми хлопьями взлетают бесчисленные
куропатки. Свистят кулики, с криком кружатся и падают
чайки.
Еще ранней весной начинается прилет птиц. Стая за
стаей птицы торопятся на пустынный и далекий север. Их
неудержимо манит далекая и холодная родина, где на бес-
численных реках и озерах птицы совершают брачный и се-
мейный круг. В течение многих тысячелетий повторяют
птицы свой долгий и трудный путь. Побуждаемые природ-
ным инстинктом, целые полчища крылатых путешествен-
ников ранней весною покидают гостеприимные теплые края,
535
чтобы-вернутьсятна свою далекую и холодную родину. Ка-
кие таинственные силы, древняя привязанность к местам
гнездований заставляет их совершать долгие и опасные
перелеты? Свистом бесчисленных крыльев, призывными
голосами наполняется весною ожившая пустынная тундра..<
Еще в холодную пору первыми прилетели пуночки и
белые куропатки. За ними летят гуси, бесчисленные кулики,
появляются длиннокрылые крикливые чайки.
В начале июня на обнажившихся проталинах, покрытых
прошлогодней травою, появились стайки подорожников —
веселых маленьких птичек, очень похожих на овсянок.
Разбиваясь на пары, ночью и днем кружат над тундрою
дикие гуси.
Не многие охотники средней полосы России знают, как
живут и гнездятся на дальнем севере дикие гуси, ежегодно
совершающие свой долгий путь над полями и лесами нашей
страны. Кто из охотников не слышал веселый переклик про-
летающих гусей, не следил за исчезающими в небе легкими
косяками? Всякий охотник знает, как трудно добыть ди-
кого гуся — осторожную и зоркую птицу... Готовясь к ноч-
легу, долго кружат они над рекою, с большой высоты заме-
чают малейшую опасность.
На далеком севере, в безлюдной и пустынной тундре,
дикие гуси ведут себя по-другому. Здесь, на своей древней
родине, крылатые путешественники чувствуют себя почти
в безопасности. Еще ранней весною, когда лежит над тун-
дрою снег, появляются их первые косяки. Выбирая мес-
та для гнездования, кружат гуси над устьями рек, над бес-
численными озерами, которыми вдоль и поперек покрыта
тундра...
Бывалые и опытные охотники научили нас особенному
приему. Завидев приближающихся в поисках подружек
гусей, мы приседаем на открытом месте и, сидя на корточ-
ках, ритмично и плавно машем над головою раскинутыми
руками. Эти плавные, похожие на взмахи крыльев движе-
ния неизменно привлекают внимание пролетающих птиц.
Сделав широкий круг, гуси обычно тянут прямехонько на
спокойно ожидающего стрелка.
Застрелить налетевшего вплотную гуся, разумеется, не-
трудно. Слышно, как щелкает дробь по перьям, как, кувыр-
каясь в воздухе, мгновенно утратив изящную свою лов-
кость и красоту, одна за другой грузно падают на землю
подстреленные птицы...
536
Странное дело, охота здесь как бы утратила свою обыч-
ную привлекательность. Жалко убивать прекрасных довер-
чивых птиц, после долгого и опасного путешествия вернув-
шихся на далекую родину, радостными голосами своими
оживившими застылую, мертвую страну.
Выходя в тундру, редко беру с собою ружье. Подманив
доверчивых птиц, быстро поднимаюсь во весь рост, громко
хлопаю в ладоши. Испуганно забирая крылами, гуси стол-
бом взвиваются над головою, и я еще долго любуюсь, как
исчезают в небе красивые, сильные птицы.
Дата войны
22 июня
Сегодня дата начала воины. Каждому есть о чем вспом-
нить. И я помню летний жаркий день, цветение лугов, ти-
хая Уверь, забитая сплавом и еще не совсем убравшаяся
в свои берега, и теплый над полями ветер, и жужжанье пчел
на хозяйской пасеке, и трепетанье золотых карасей в сети,
и мирный стук молотков в колхозной кузнице, и блеск кос
на лугах, и аромат ландышей и созревающей земляники,
и молодые утиные и тетеревиные выводки, и отразившиеся
в речном затоне спокойные летние облака, и разговор с
плотовыми рабочими в устье реки у костра, и первые тре-
вожные вести с войны, и сыновья-богатыри моего деревен-
ского приятеля старика кузнеца Осипа Ефимыча, чудесного
русского человека, так просто и ясно верившего в силу на-
рода. И все пережитое.
Истерзана родная земля, убиты веселые богатыри, умер
и сам кузнец Осип, измучена зеленая, лесами укрытая Смо-
ленщина, где некогда пролетало мое далекое детство.
23 июня
Вчера — двадцать второго июня — был самый долгий
день, день летнего солнцестояния. С сегодняшнего дня
солнышко покатилось под горку, к полярной зиме. Экая,
говорят, наша сторонка, как где-то поют на Крайнем Се-
вере безнадежную песенку:
Двенадцать месяцев — зима,
Остальное — лето!
Здесь мы как в строгом мужском монастыре — ни еди-
ной женщины; бабьим духом, как говорится, и не пахло.
Как земля стоит от века веков, не было на берегах Таймыр*
537
ского озера легкой женской ноги. В прошлом году, говорят,
прилетала с попутным самолетом — пилот Мальков при-
гласил— метеорологическая девушка Рая с Усть-Таймыры,
всего на один часочек. Повернулась, как трясогузочка на
береговой гальке, посмотрела туда-сюда голубыми глазами
и — до свиданья — улетела. Как трясогузочка. Так и не
знаю, вздыхали или не вздыхали парни: без меня было...
Так строг и некасаем наш монастырь, даже портретов
женских, простых фотографий что-то не видно, никто не
показывает. В единственном завалявшемся номере «Огонь-
ка» нет ни одного женского изображения. И пусть не оби-
дятся наши любимые жены, одни оставшиеся на трудном
домашнем хозяйстве: без заботливой женской руки сама
собою движется наша суровая походная жизнь. Пусть не
подумают, что без нежной руки мы совсем опустились, за-
росли грязью, забыли следить за собою...
Сказать нечего: на окнах «монастырского» нашего
скита нет кружевных занавесок, нет праздничных скатер-
тей и прочих прелестей принадлежности домашнего оби-
хода. Чудесно устраиваемся мы на камне возле походной
палатки, и если даже не радует путников погода — надолго
запомнится походная скудная трапеза, и чистое высокое
небо, и горы, и голоса пролетающих над лагерем бесчис-
ленных птиц... Странное дело: реже здесь слышатся ско-
ромные, соленые разговоры, и даже у самых заядлых лю-
бителей острой приправы как будто пропала до них охота.
Нет-нет да и добродушно пошутим над нашими холостя-
ками: «Ну как, кого во сне видели, блондинку или брю-
нетку?»— или неуемно подвижный ботаник-профессор без
нужды припишет в фенологический* дневник своего ученика
Окмира нарочно придуманную фразу: любовался-де на
цветы и вспоминал глаза любимой девушки...
О женщинах говорится уважительно. Кто знает, быть
может так, в одиночестве, происходит преображение и воз-
никает мечта о Прекрасной Даме и Незнакомке, которых
заслоняют от нас домашние неурядицы и кружевные зана-
вески.
Первый дождь
Утром, «на рассвете» (здесь, разумеется, совсем не-
уместно это обычное выражение: день и ночь по свету
почти не различаются, и о времени «рассвета» мы узнаем
по карманным часам) сегодня первый настоящий дождь
538
барабанил по крыше. Этот знакомый приятный звук на-
помнил вдруг детство, деревню, теплое лето — быть может,
поэтому так крепко и долго спалось, легкие, детские сни-
лись сны...
Одевшись, отворил дверь и вышел на волю. Так обрадо-
вали ворвавшиеся с ветром запахи пробудившейся земли!
До сего времени я был уверен, что тундра бедна арома-
тами. Опытному наблюдателю природы странным казалось
почти полное отсутствие запахов в необычайно чистом, про-
зрачном воздухе полярной страны. Оттаявшая под лучами
солнца земля почти не пахла, а веющий в лицо ветер
обычно не наносит знакомых, тревожащих нас запахов
весны. Здесь не почует путешественник и неприятного за-
паха тления — в чистом, холодном воздухе ничто не разла-
гается, ничто не тлеет...
Сегодня, после первого дождя, впервые я узнал аромат
тундры. Ветер тянул над обмытой дождем, покрытой скуд-
ной растительностью тундрой, и в его дуновении я почув-
ствовал очень знакомый, смолистый запах багульника, зем-
ли, болотной мокрой листвы.
Странное дело: этого знакомого запаха весны почти
никто не почувствовал. Это, быть может, объясняется осо-
бенной остротой обоняния, которою я всегда отличался.
Острота обоняния, так же как и острота слуха, в наблюде-
ниях над природой доставляла мне много наслаждения.
В окружавшей природе нередко улавливал я тончайшие
ароматы, самые отдаленные воспоминания возникали тогда
с особенной силой... Я помнил, как, каждый по-своему, пах-
нут посещенные мною большие города; в воспоминаниях
раннего детства и наших ночных сновидениях запахи имеют
особое значение. Странное дело, здесь, в лютой, холодной
стране, где так редко проглядывает солнце, с особенной,
четкой остротою вспоминается родная, такая знакомая
с детства природа: я как бы слышу шелест листвы березо-
вой рощи. В этой повышенной остроте воспоминаний скрыта
особенная, захватывающая дух прелесть. Так художники
и поэты зорче видят «из прекрасного далека» свою родину,
и поэтическое чувство в них вырастает с особою силой.
Вдыхая запахи пробужденной земли, берегом озера я
ухожу в тундру, поразительно изменившуюся в течение
одной ночи. Неузнаваемо было и посиневшее почти до чер-
ноты озеро: толстый, двухметровый лед вздувался; проса-
чиваясь сквозь береговую гальку, бесчисленные бежали
539
ручьи. Но уже наступила настоящая, подлинная полярная
весна, которую мы так нетерпеливо ожидали. И вместе
с весной наступало время полной распутицы, невозмож-
ности двигаться на вездеходах внутрь горной страны, кото-
рую пересекали теперь бесчисленные бурные потоки, на-
полненные водою и снегом глубокие распадки, куда, как
в волчью яму, может провалиться тяжелый вездеход.
Мы давно не знаем выходных дней, календарные числа
перепутались. Кроме радистов и метеорологов, ведущих
регулярные наблюдения над погодой, никто точно не знает
название наступившего дня. Дни и ночи перепутались.
Даже вездесущее радио, крепко вошедшее в повседневный
наш быт, теперь почти отсутствует. Связь с внешним ми-
ром держим лишь в определенные часы. Несмотря на от-
сутствие постоянной связи, ни на минуту не забываем об
общей жизни Советской страны, частью которой себя чув-
ствуем неизменно, здесь с еще большей остротою.
Конец весны
Чудесный голубой день, чистое небо, зеркальный воз-
дух, глубокая прозрачная тишина! Наконец-то и в этой
холодной стране наступила настоящая весна, близится ко-
роткое полярное лето. После весенних праздничных игр
у птиц наступили будние дни забот. Звеневшая бесчислен-
ными голосами токующих птиц пустынная тундра замолк-
ла. В жизни птиц пришла хлопотливая пора гнездования.
Белоснежные брачные наряды самцов-куропаток поблекли.
Скромные самочки переоделись в домашние платьица, буд-
ничным цветом своим неразличимо слившиеся с буровато-
желтой раскраской тундры. Пышным свадебным нарядом
еще по-прежнему красуются самцы гаг-гребенушек, изредка
пролетающие над пустынными каменистыми берегами, да
в праздничных костюмах, в нарядных кружевных ворот-
никах разгуливают длинноногие щеголи — турухтаны. Ку-
да-то попрятались, рассыпались суетливые кулики. Поде-
лив безбрежные просторы тундры, птицы разбились на
пары. Как бы охраняя покой умолкнувшей тундры, на вер-
шинах пустынных холмов и останцев недвижно маячат по-
лярные совы — бессонные часовые... Из-под ног путешест-
венника то и дело выбежит, припадая к земле, куропатка-
540
наседка, да сорвется с гнезда и, как подстреленный, тут же
упадет на землю крошечный куличок. Стараясь отвести не-
званого посетителя от своего гнезда, притворившись бес-
помощным, куличок кувыркается у самых но.г путешествен-
ника, как бы приглашая дотронуться до него рукою.
С улыбкой наблюдаю уловки маленького хитреца. Осто-
рожно смотрю под ноги. Среди разноцветных камешков
береговой осыпи даже на близком расстоянии трудно раз-
глядеть крошечные яички. И цветом и формой эти лежа-
щие на голой гальке яички так похожи на окружающие их
мелкие камешки, что даже зоркому хищнику не всегда уда-
ется их заметить...
Над простором тундры низко летят дикие гуси. Слышу
знакомые голоса, вижу стайки пролетающих птиц. Сделав
круг, дикие гуси присаживаются на жировку. Мне видны
длинные вытянутые шеи, их туловища, скрывающиеся за
кочками тундры, поросшими мхом и полярной березкой.
Вот у основания каменной россыпи пробирается покры-
тый клочьями вылинявшей шерсти песец-крестоватик («кре-
стоватиками» промышленники Севера называют весенних
и летних вылинявших песцов, темные пятна расцветки
которых имеют форму креста). Долго слежу за уловками
зверя, почуявшего лакомую добычу. Прячась за обломками
камней, тихонько пробирается хитрый разбойник. Вижу
лисью мордочку, лисьи вострые ушки. Иногда он останав-
ливается, как бы прислушиваясь, приглядываясь к спо-
койно жирующим гусям. Но нелегко поймать осторожного
и чуткого гуся в открытой тундре. Слюнки текут у прожор-
ливого песца. Сделав прыжок в сторону, он придавил ла-
пами выскочившую пеструшку и, скрывшись в промоине,
занялся обедом. Хищного разбойника заметили чайки-по-
морники, зорко охранявшие свое гнездо. С громкими кри-
ками вьются они над каменной россыпью, в которой за-
таился песец. Мне хорошо видно в бинокль, как птицы
взлетают, круто падают на спину зверя. Отбиваясь от
птиц, песец огрызается, щелкает зубами, но смелые помор*
ники настойчиво преследуют врага. Спасаясь от них, песец
прибавляет ходу, и я еще долго вижу, как в просторах тун-
дры мелькает его подвижная, легкая тень... 1
1 Сказать кстати: в центральной части Таймырского полуострова
песцы встречаются сравнительно редко, однако на нем неоднократно
приходилось встречать мышкующих песцов. Летом молодые непуганые
песцы, случалось, вплотную подходили к отдыхавшим путешественник
541
Пара черных поморников кружится над моей головою.
Смелые птицы нападают с такой решительной настойчи-
востью, что приходится от них обороняться, прикрывать
голову от ударов...
Мой наблюдательный пункт у подножия каменного
останца, одиноко возвышающегося над необозримыми про-
сторами тундры. По охотничьим приметам, здесь должна
пролегать «трасса» пролета диких гусей, отлетающих на
линьку в восточные районы Таймырского полуострова.
С отлогого склона останца открывается обширный вид на
Таймырское озеро, на уходящие в прозрачную даль пустын-
ные извилистые берега. Направо и налево расстилается хол-
мистая безбрежная тундра. С ружьем в руках я сижу на
обломках выветрившегося останца, украшенных разноцвет-
ным узором лишайников. Необычайное чувство одиноче-
ства владеет здесь человеком. Чувствую себя в глубине
пустынного безлюдного мира. Охотничье ружье лежит на
коленях. Слышу близкие голоса птиц. Косяки гусей проле-
тают над моей головою. Десятки тысяч лет назад также
раздавались здесь эти спокойные голоса.
У берегов озера тундра оголилась, кое-кое-где ярко бе-
леют пятна снега. Но еще крепко держит ногу нерастаяв-
шая твердая мерзлота. Всюду звенят ручьи, шумят весен-
ние речки, пробивая путь в наполненных снегом глубоких
распадках. В снежных размывах гремят живописные водо-
пады. На озере еще стоит лед, местами уже посеревший;
в образовавшихся глубоких заберегах уже просвечивает
покрытое камнями дно. Любители рыбной ловли ночью
И днем таскают жмущуюся к берегу рыбу. На мокром рас-
сыпающемся льду лежат огромные рыбины с красноватыми
плавниками, еще не успевшими поблекнуть. Это — послед-
ние дни подледного зимнего лова. В западной своей части,
где впадает река Верхняя Таймыра, озеро, по-видимому,
уже расчистилось, и со дня на день можно ждать общего
ледохода. Но по-прежнему плотен и толст в своей подвод-
ной части образовавшийся за зиму лед, и, кажется, нет та-
кам. С забавными ужимками приближались они к людям, начинали
обнюхивать сапоги. Стоило пошевелиться — песцы рассыпались во
все стороны для того, чтобы опять осторожно приблизиться к отды-
хавшим людям. По-видимому, их влекло к людям необоримое ребячье
любопытство.
542
кой силы, чтобы сокрушить, поломать железную его тол-
щину.
Чаще и чаще появляются в небе кучевые пухлые обла-
ка — верный признак близкого лета. Но и эти высокие
облака, сочетаясь с суровым ландшафтом страны, кажутся
незнакомыми, другими...
Так редки в этой суровой стране ясные и тихие дни,
природа почти не улыбается. Но зато особенно милы, чу-
десны редкие улыбки полярной природы!
После такой ясной улыбки опять хмурится небо, злобно
свистит ветер. Под напором холодного ветра стены жилища
колеблются.
Но и в злобном дыхании ветра чувствуется близость
полярного лета. Набухает, темнеет на озере лед, в образо-
вавшихся заберегах ходят и пенятся волны. Не обращая
внимания на дурную погоду, завзятые рыболовы продол-
жают таскать на крючки рыбу. В озере с каждым днем при-
бывает вода. Преграждая путь путешественникам, по всей
тундре гремят, разливаются холодные басчисленные ручьи
и потоки.
Ветер, ветер! Низкие темные облака. Серая гладь озера
и холодная, зеленоватая вода в открывшихся заберегах.
Птицы точно попрятались, примолкли. Редко-редко, сби-
ваемый ветром, протянет над берегом гусь да покружатся
и исчезнут неведомо куда чайки. В тундре звенят ручьи,
ярко сверкают пятна снега. За тридцать дней на глазах
наших произошли замечательные превращения...
Есть в этих днях особенное время затишья, когда, как
бы утомившись, живая природа вдруг засыпает. Все как бы
примолкает, настораживается в природе, нерушимая стоит
тишина. Особенное чувство испытывает в эти дни человек.
Растут-поднимаются на глазах травы, сладостно пахнет
земля, цветы распускаются.
Птицы
В живой природе полярной страны все как бы торо-
пится захватить короткое лето. В прозрачных ледяных теп-
личках мы находили распускавшиеся растения и, несмотря
на пургу и жестокие морозы, наблюдали над снежной тун-
дрой первых крылатых разведчиков — птиц, спешивших
543
иногда лишь для того, чтобы погибнуть. Так велика у пере-
летных птиц тяга на свою холодную родину, что их не
останавливают тяжкие лишения и опасности, огромное про-
странство.
Необычайно быстро проходит у птиц весенняя «крас-
ная горка» — веселое время спаривания и брачных игр,
ради которых самцы оделись в праздничные одежды. Не
успеешь налюбоваться на игры птиц — у хлопотливой са-
мочки уже заложено гнездо, искусно прикрытое сухою тра-
вою. Даже острый глаз хищника не всегда разглядит сидя-
щую на гнезде птицу, расцветкой своего оперения слив-
шуюся с растительностью тундры.
Еще пролетают над замолкающей тундрой холостые
гуси-самцы. Нетрудно приманить и застрелить одинокого
гуся, подыскивающего себе подругу. Пролетающий гусь
непременно сделает круг и приблизится к стрелку, разма-
хивающему над головой руками. Налетевшего гуся прихо-
дится стрелять накоротке, и разве уж самый неопытный
стрелок сделает промах, выцеливая крупную птицу, стол-
бом взмывшую в небо. Но и гуси-одиночки пролетают все
реже и реже. Только по-прежнему стон стоит от бесчислен-
ных куликов, населивших все безграничное пространство
тундры. В голосах птиц преобладают мирные, тихие звуки.
Бурное время весны, соревнования самцов и веселого кра-
сования промелькнуло, его сменили будни насиживания, на-
копления сил и выращивания потомства...
Под сухой круглой кочкой, покрытой бурой травою,
я нашел гнездо куропатки. На соседней кочке сидел бело-
снежный самец-петушок, отчетливо выделявшийся на буром
фоне тундры. В нем уже не оставалось грациозной живо-
сти, задора и красоты, которыми недавно мы так любова-
лись. Утомленный весенними играми, петушок сидел понуро
и неподвижно. Он равнодушно следил за моими движени-
ями, не выказывая ни малейшего беспокойства. Я подошел
вплотную к неподвижному петушку, и мне показалось, что
птица ранена, не может летать. Я протянул руку—петушок
вспорхнул. Распахнув крылышки, он тихо летел над самой
землею, как бы приглашая меня за собою. Хорошо зная по-
вадки птиц, точно таким приемом отводящих от гнезда
хищников, внимательно смотря под ноги, я направился в
противоположную сторону. Охотничья догадка оправда-
лась. Я ступал со всею осторожностью, разглядывая под
ногами каждую кочку, каждую пядь земли. Как ни старал-
544
ся я разглядеть замаскированное гнездо, все старания были
напрасны. Так и не удалось бы мне найти искусно скрытое
гнездо, если бы я не наступил ногою на кочку. Под этой
кочкой, покрытой прошлогодней бурой травою, в замаски-
рованном гнезде таилась и пряталась наседка. Желтовато-
серенькая курочка сидела в гнезде, прижав головку, погля-
дывая на меня блестящим черным глазком. Нагнувшись
над гнездам, я попытался осторожно погладить притаив-
шуюся наседку. Почувствовав прикосновение руки, наседка
соскочила с гнезда, притворно волоча крыло, прихрамы-
вая на одну ножку. В замаскированном гнезде я насчитал
больше десятка насиженных яиц и, чтобы не дать им осты-
нуть, поспешил поскорее убраться...
Дружные куропатки
Очень часто у нас, у людей, бывает так — оскорбит,
обидит кто-нибудь слабого, брякнет при женщине грубое
слово; да и разве редко «цари мироздания» бросают
семью — жена остается с маленькими детьми мыкать горе,
проклинать судьбу.
У огромного большинства птиц и зверей не так. Есть
у животных и весенняя чистая любовь с прекрасными брач-
ными играми, есть верность, дружба и самопожертвование.
Многие звери и птицы, разбившись на пары, остаются на-
веки вместе: дружно строят гнездо, дружно выкармливают
и воспитывают до последнего дня свое многочисленное се-
мейства, а певчие птицы-самцы услаждают звонкими пес-
нями сидящих на гнездах милых подружек. Бывает, разу-
меется, в птичьем и зверином мире совсем по-другому. Ди-
кая утка, к примеру, тщательно прячет от сладострастного
и грубого мужа свое гнездо и, отлучаясь, чтобы положить
яйцо, старается обмануть мужа. Найдет селезень гнездо—
перебьет яйца. Ему от супруги, как и в человеческом ино-
гда мире, наслаждение требуется.
Из всех диких птиц самая дружная, семейственная —
куропатка. Мне куропатки напоминают старых уездных
хозяек. Живут оседло, хлопотливо, добропорядочно. У лю-
дей-куропаток занавесочки, самоварчик, цветочки на окнах.
И непременно большой-пребольшой выводок.
Эти же самые куропатки показывают изумительные
примеры самопожертвования. Защищая детей, не задумы-
ваясь жертвуют своей жизнью родители. В природе не-
18 И. Соколов* Мик итов	545
редко встречаются необычайно крупные выводки куропа-
ток — до двадцати пяти — тридцати штук. Наверное мож-
но сказать, что такой выводок составился из двух куропа-
точьих семейств,— семья куропаток усыновила соседний
осиротевший выводок, родители которого погибли; свои и
чужие дети растут и воспитываются, как родные.
Здесь, в тундре, мне удалось наблюдать жизнь куропа-
ток, не видевших и не боящихся человека.
Тронулся лед
7 июля
Вчера был памятный, незабываемый день. Утром — ти-
шина, солнце, тепло. К вечеру подул восточный ветер, по
всему озеру тронулся лед. Во время обеда кто-то взглянул
в окно, громко крикнул:
— Скорее идите смотреть: лед тронулся!..
Оставив обед, накидывая наспех одежду, мы выбежали
на берег. Зрелище открывалось изумительное. Возле ма-
ленького домика полярной станции стояли люди, без шапок,
в одних легких рубахах. На покрытом льдом озере от края
до края зигзагами расходились огромные трещины, чернев-
шие открытой водою. Обжигая лица, дул резкий ветер. Не-
вообразимое, фантастическое совершалось на берегу. Дви-
жимое силой инерции, огромное ледяное поле напирало на
берег. Светясь фосфорическим светом, льдины ломались,
дыбились, рассыпались хрустальным порошком. На глазах
наших росла огромная сказочная гора, вся светившаяся
зеленоватым светом. Казалось, живая неведомая сила упра-
вляет движением льда. На вершине хрустальной горы вы-
растали чудесные башни, замки, фантастические города.
Все это с шумом и шорохом тут же рушилось, рассыпалось
в прах, и на глазах наших вновь возникали сказочные зда-
ния, мерцающие чудесным алмазно-голубым светом.
Светящиеся алмазные зеленоватые тяжелые льдины
двигались, вырастали, обрушивались на отлогий берег, катя
перед собою вывернутые со дна озера многопудовые камни,
кувыркавшиеся по земле. Взволнованные необычайным зре-
лищем, по берегу с лаем и воем носились собаки. Люди
стояли молча, не обращая внимания на пронизывающий
ветер, трепавший волосы на их отбытых головах. Изредка
слышались короткие замечания:
— Какая силиша!
546
— Красота!
— Вот если на домики наши попрет!..
— Кинооператоров бы сюда!
Впрямь, не хватало в тот час кинооператоров, чтобы за-
печатлеть необыкновенное зрелище, любоваться которым
приходится очень немногим.
Не более двух часов продолжалось интересное явление.
Силы, двигавшие льдами, встретив сопротивление берего-
вой полосы, скоро иссякли, и живая сказо-чная картина за-
стыла. Перед нами недвижно возвышалась высокая ледя-
ная гора, светившаяся чудесным нежно-зеленым светом. С
тихим шуршаньем сыпались осколки льда, с хрустальным
звоном струилась вода.
Не замечая насквозь пронизывающего одежду ветра,
мы долго любовались чудесным зрелищем. Веселый и воз-
бужденный, зашел я обогреться в домик полярной станции.
В уютно обжитых комнатках домашне пахло печеным хле-
бом, уютом теплого человечьего жилья, где соблюдался
аскетический, дельный, «мужской» порядок и щепетильная
чистота, которые можно наблюдать на дружных дальних
полярных зимовках...
8 июля
Ясный ветреный день. После вчерашнего бурного дня—
ясное, глубокое небо с летними кучевыми облаками. На
озере движется лед: гонимые течением, медленно проплы-
вают широкие ледяные поля, смыкаются и расходятся от-
дельные льдины, образуя чернеющие водою трещины и
разводья. Необычайно это сочетание высокого летнего неба,
вчерашней грозы, многоцветной радуги с холодным по-зим-
нему ветром и еще не растаявшим льдом, с белыми пят-
нами снега, всюду разбросанными по тундре...
По наблюдениям старых зимовщиков, дней через де-
сять — двенадцать должно очиститься озеро, но еще долго
будет стоять лед в устье реки Нижней Таймыры, не рань-
ше августа могут ходить по реке катера. Так коротко в этой
полярной стране настоящее лето. А в сентябре уже вер-
нется зима, озеро покроется молодым льдом, начнутся
пурга и метели...
Над примолкнувшей тундрой, над берегами озера летят
и летят косяки гусей. Гуси направляются линять на восток,
в пустынную, недоступную часть тундры. Ночью и днем
18*
547
слышатся их знакомые голоса. Возле самого дома, под
окнами, появились цветы, пахнущие сильно и пряно. На
склоне останца маленький нежный цветочек вытянулся,
доверчиво склонил головку на плоский камень, как на по-
душку. Здесь, на камне, нагретом скудным летним солн-
цем, ему теплее...
Начало лета
Весь день полон перемен и событий. Утром собирались
в дальний поход в восточную, неисследованную часть озера,
готовили шлюпки и снаряжение, рассчитывая пробираться
у берега каемкой открытой воды. К вечеру все вдруг не-
узнаваемо переменилось: двинулся лед, перед самыми
окнами нашей зимовки, словно в сказке, высилась ледяная
хрустальная гора. Освещенная полуночным солнцем, на-
висла густая лиловая туча, и над озером, покрытым поси-
невшим льдом, вдруг засияла, дугою перекинулась с берега
на берег многоцветная радуга, как бы предсказывая пере-
мену в погоде. Зрелище этой чудесной радуги было необы-
чайно. Крепче и крепче нажимал ветер, хлестал крупный
ледяной дождь; под напором сильного ветра кипела и вол-
новалась в сузившихся заберегах холодная вода.
Днем мы ходили ловить в маленькой бухточке рыбу.
Крошечным неводком-волокушей в одну тоню вытащили
несколько десятков крупных сигов и целую кучу серебри-
стых скользких хариусов, прижимавшихся на отмели к са-
мому берегу. Рыба живым трепещущим серебром напол-
няла мотню волокуши. Множества рыбы лед прижал к бе-
регу, загнал в бухту; казалось, вода кипела живой рыбой.
Каждый заброс волокуши приносил обильный улов. Не
обращая внимания на ветер и холодный дождь, весь день
продолжали ловить рыбу в запас.
Вечером, попечением нашего повара Михайлыча, мы ла-
комились и грелись «многоэтажной» ухой, испробовать ко-
торую доводилось лишь немногим рыболовам.
Все жесточее и жесточее нажимал ветер, дощатые стены
барака дрожали и колебались. Взглянув в забрызганное
дождем окно, я увидел, как от берега к берегу по огром-
ному полю льда зигзагами, уходя вдаль, побежала черная
трещина, неизменно и быстро расширяясь. Разбитое вет-
ром, огромное поле льда двинулось к югу. Темная грозо-
вая туча стояла над южной частью Таймырского озера,
548
сбрасывавшего с себя ледяные оковы. Странная ярко-лило-
вая молния сверкнула вдруг, ослепив глаза, глухо пророко-
тал гром. Никогда еще не доводилось мне видеть летнюю
грозу в Арктике. Странно было слышать в этой холодной
стране первую грозу, возвещавшую начало полярного лета.
Быстрее и быстрее надвигалась туча, над ледяными полями
вспыхивали лиловые молнии, и на глазах наших раскалы-
вался и уносился ветром лед, вырастали, чернели и шири-
лись кипевшие волнами черные разводья. Мы долго не ло-
жились, любуясь потрясающей картиной полярной грозы
и ледохода.
Остров краснозобых казарок
Из великого множества птиц, ежегодно прилетающих
гнездиться на побережье Полярного океана, самой редкост-
ной и красивою птицей знающие люди справедливо назы-
вают краснозобую казарку. В ее праздничном, необычай-
ном наряде нет ярких, кричащих красок, свойственных не-
которым экзотическим птицам,— но как прелестен укра-
шающий ее шею и головку затейливый узор, червонно-
бронзовая грудь, изящная маленькая головка! За редкост-
ную эту птицу владельцы европейских зоопарков платят
сотни золотых рублей.
Как уверяют ученые орнитологи-птицеведы, красно-
зобые казарки живут и гнездятся лишь в пределах нашей
страны. Осенью и весною совершают они долгий путь —
от южной части Каспийскго моря до пустынных берегов
холодного океана. Путешествуя некогда в краю птичьих
зимовок, я наблюдал краснозобых казарок в заповеднике
имени С. М. Кирова, в заливе Кизил-Агач. Чудесные
птицы кормились на отмелях мелководного залива. Быст-
рыми табунками пролетали они на жировку в Муганскую
степь. Ранней весною возвращаются казарки на далекую
свою родину.
На одном из островков Таймырского озера мы обнару-
жили гнездовье краснозобых казарок.
В маленькой лодке, подхватываемой волною, я осто-
рожно причаливаю к пустынному островку, сойдя в воду,
вытаскиваю лодку на прибрежные камни.
Тихонько, без охотничьего ружья, которое мне здесь не
нужно, обхожу небольшой каменистый остров. Из-под моих
ног с криком тревоги слетают гнездящиеся на каменной
549
отмели крикливые чаики, кружат и падают над моей голо-
вою. В их криках мне как бы слышатся слова тревоги и
брани.
— Чей ты? Чей ты?— взлетая и падая, спрашивают
чайки.
— Чужой! Чужой! Чужой!
— Опасность! Опасность!
— Уходи! Уходи!
— Ушел! Ушел!
— Чер-р-рт! Чер-р-рт! Чер-р-рт!— пикируя над самой
моей головою, грозно бранятся поморники.
В глубине острова, среди обломков камней, гнездятся
краснозобые казарки. Их гнезда скрыты на южном склоне
скалистого островка.
Сидящих в пуховых гнездах казарок трудно увидеть —
так сливается окраска их нарядного оперения с цветным
узором лишайников на окружающих гнезда обломках кам-
ней. Иногда птицы срываются из-под самых ног. Невольно
вздрогнешь от шумного взлета, от тревожного крика на-
пуганных птиц.
Некоторые смелые птицы продолжают сидеть в своих
пуховых гнездах. Совсем близко можно любоваться чудес-
ным их оперением. Я вижу черные глазки, маленький клюв,
пестрый чертеж полосок на вытянутой червонно-золотис-
той шее.
Слетевшие с гнезд казарки садятся у берега на воду;
колыхаясь на волнах, они внимательно следят за незваным
гостем, неторопливо обходящим их заповедный остров.
«Хорошо бы,— думаю я,— одному поселиться, пожить
на этом сказочном островке. Сторожкие птицы, наверное,
скоро привыкнут к человеку, не причиняющему им никакого
вреда. Проходя птичьим островом, я вспоминаю моего
приятеля, ученого орнитолога, с которым познакомился
некогда в краю птичьих зимовок. Приятель рассказывал
мне, как, изучая повадки птиц, он жил в палатке на пус-
тынном песчаном островке, сплошь покрытом птичьими
гнездами. Птицы пригляделись и привыкли к поселивше-
муся на островке человеку и совсем его не страшились. Они
не слетали, когда он подходил к гнездам и трогал наседок
руками. Палатка его была разбита в центре птичьей ко-
лонии. Ученый птицевед засыпал и просыпался под клики
птиц. Из палатки он наблюдал, как в ближайших гнездах
вылуплялись птенцы, как выкидывали птицы из гнезд раз-
550
битую скорлупу, кормили птенцов. Подраставшие птенцы
забегали в палатку. При появлении хищников взрослые
птицы дружно отстаивали своих птенцов. Тучею кружи-
лись они над залетевшим крылатым хищником, поливая
его густым дождем известкового помета. Опозоренный, по-
литый белым пометом, хищник торопился убраться...
Я брожу по скалистому острову, любуясь на сказочных
краснозобых казарок. Встревоженные птицы как бы при-
выкают ко мне, спокойно усаживаются на свои гнезда.
Окруженный птицами, долго сижу у подножия небольшой
нагретой солнцем скалы, возле которой голубым ковром
цветут полярные незабудки.
Люди в Арктике
На полярных зимовках, как и во всех многолюдных
экспедициях, бывают дельные люди и бездельники, скуч-
ные и веселые, бодрые и унылые, здоровые и больные. Ни
одна зимовка не проходит без мелких и крупных недоразу-
мений, не всякий способен выдержать, перенести спокойно
долгую полярную ночь, вынужденную скученность. Все
переговорили, перечитали все книги, рассказали все анек-
доты, переслушали потертые пластинки, каждый о каждом
давно знает всю подноготную. Люди надоедают друг друж-
ке, все присмотрелось, прислушалось, изучены недостатки
и достоинства каждого зимовщика, нервы необычно напря-
гаются. Некоторые от избытка молодых сил начнут возню,
шуточную потасовку, борьбу — все летит кувырком, сто-
лы, табуретки. Не мудрено, что сорвется иной раз в раз-
дражении обидное для товарища словечко, завязывается
ссора; кажется, навеки разошлись, поссорились люди и
уже никогда им не помириться, не стать вновь друзьями.
Но споры и недоразумения обычно заканчиваются так же
скоро, как и возникают, все забывается — дружной, креп-
кой семьею живут зимовщики. А приходят горячие дни
работы — и все дурное уляжется; не щадя сил и здоровья,
трудятся люди, работа всех объединяет, каждый каждому
старается помочь, опытный обучает неопытного. Во всей
силе вдруг сказывается та дружная, крепкая мощь, кото-
рая помогает русскому человеку в трудные, ответственные
и трагические минуты чудесно объединиться, слиться в еди-
ное дыхание, единым махом поднять тяжести, на удивление
изумленному чужеземцу.
551
Много знавал я людей, полярных советских зимовщи-
ков, для которых Арктика делалась как бы второй роди-
ной — вновь и вновь тянуло их на зимовки в ледяную, хо-
лодную пустыню. Были среди этих энтузиастов Арктики
городские избалованные люди, рабочие и интеллигенты,
были привычные к Северу промышленники-архангельцы,
поморы, были и уроженцы солнечной ласковой Украины,
выросшие среди садов и баштанов. Этих разнообразней-
ших по своему происхождению людей одинаково манила
Арктика, суровая ее природа, и не раз случалось—побы-
вав на родине, они опять возвращались в полюбившуюся
им пустыню...
Первобытная жизнь лицом к лицу с природой особен-
ным образом влияет на людей. Мужественные и сильные
закалялись; капризных и избалованных уличало их пове-
дение. В трудных походах и передвижениях люди объединя-
лись, суровая природа воспитывала, облагораживала чело-
века. В походе, как и на войне, все были товарищами,
друзьями, в трудную минуту спешили друг другу помочь.
В природных условиях определяются характеры и каче-
ства человека; здесь все на виду, нельзя прикрыться сло-
вами: лентяй остается лентяем, труженик — тружеником...
И, быть может, лучшими товарищами, крепкими и не-
утомимыми работниками, не знавшими усталости, были
промышленники-архангельцы. На этих простых и отваж-
ных людях многое держалось. В походе, в трудных, почти
невыносимых условиях они не теряли своей спокойной уве-
ренности. Неизбывная веселость, находчивость выручали
их в самых тяжелых положениях. В этих смелых людях,
прямых наследниках отважных мореходов-поморов, выра-
жались те духовные качества, которыми богат и силен рус-
ский талантливый коренной человек.
Из таких незаменимых в походе людей был и наш спут-
ник — архангельский промышленник Веня. С большим удо-
вольствием вспоминаем теперь мы наши подчас нелегкие
и утомительные походы. Для непривычного к путешест-
виям человека тяжелой, пожалуй, покажется жизнь в по-
ходной палатке. В суровой стране редки теплые тихие дни.
Однажды на стоянке нас застала жестокая длительная не-
погода. Ветер вдруг подул с севера, к самой земле прижи-
мая распустившиеся желтые и голубые цветы. Посыпался
снег, полил косой ледяной дождь, временами насквозь про-
бивавший маленькую нашу палатку. Со всех сторон подте-
552
кает вода, отовсюду дует, течет. Давно уж подмокли посте-
ленные на земле шкуры, насквозь промокла одежда. В та-
кие часы не раз приходят невеселые мысли. Лежишь, ле-
жишь и задумаешься: «Черт, мол, послал тебя на этакие
лишения. Сидел бы себе в своей городской квартире, за
письменным столом, чай-кофеек попивал...» Так подчас ста-
нет туго и лихо, хоть бросай и уходи. А вот посмотришь на
Веню, на его веселое и спокойное лицо. — точно сама погода
вдруг прояснится.
— А ну, не погреться ли нам чайком? — скажет, бы-
вало, Веня.
— Да разве можно на таком ветру чай вскипятить?
— Будет сделано! — скажет Веня.
Этот незаменимый в походах человек, в самом деле, мог
совершать чудеса. Он разводил огонь, когда, казалось, не
было никакой возможности выбраться на палатки и стоять
на ногах, отыскивал топливо. и воду, безошибочно находил
верную дорогу, видел и слышал так, как может видеть
и слышать природный промышленник и охотник. Партия
ботаников, возвращавшаяся по озеру в бурный день на па-
русной лодке, жизнью обязана Вене, доставившему бота-
ников через бушующую стихию...
Это о таких простых северных русских людях, как наш
спутник, архангельский промышленник Веня, писал еще
в начале прошлого века один из полярных путешественни-
ков так:
«Я не могу отказать Русскому человеку в самом реши-
тельном подтверждении свидетельства, которое уже не раз
ему воздавали. Во всем свете едва ли найдется другой, кто
мог бы помериться с ним в самой гибкой во всем находчи-
вости, особенно с Русским, выросшим в безлюдных пусты-
нях глубокого севера. Для него, собственно, изобретена
фраза: мастер на все, хотя она не одно и то же, что «во
всем мастер». И если прибавить к тому неистощимое юмо-
ристическое добродушие, каким сопровождается эта наход-
чивость, то можно решительно сказать, что именно Рус-
ский по преимуществу создан быть путешественником, в
лучшем смысле этого слова».
Слишком разговорчивые, неумеренно экспансивные лю-
ди на долгих зимовках также невыносимы, как и мрачные,
желчные ипохондрики, во всем и всегда проявляющие свое
недовольство. Страдающий недержанием слова влезает в
553
каждый едва, завязавшийся разговор своих иногда очень
молчаливых и скромных товарищей, и тогда уже никакая
сила не заставит его остановиться. Слово за словом, в деся-
тый раз, не обращая внимания на замечания и шутки, под-
час и бесцеремонные, расскажет о>н уже давно знакомые и
рассказанные истории, от которых всем станет тошно. Но
еще хуже жалобщики, нюни и матерщинники — случайные
обитатели зимовок. «В семье не без урода» — говорит по-
словица. Бывали и на советских зимовках случайные, не-
подходящие люди. Как и везде в человеческой жизни, са-
мые неприятные — самовлюбленные карьеристы, равнодуш-
ные себялюбцы, самодовольные дураки. Суровые условия
жизни обычно быстро отсеивают лишних людей: так сами
собою нередко создавались дружные коллективы.
Огромный рост и физическая сила — еще не всегда вер-
ные показатели пригодности человека для работы в тяже-
лых арктических условиях. Я знавал очень слабых и пожи-
лых людей, коренных избалованных интеллигентов, от-
лично и безропотно выдерживавших трудные зимовки. Это
были самые лучшие, внимательные, скромные и нетребова-
тельные товарищи. Ворочавшие бревнами и хваставшие
всяческими подвигами болтуны, случайно устроившиеся на
зимовку, перед ними быстро пасовали.
Помнится, у американского полярного исследователя
Бэрда я читал (да и сам думал) очень верное наблюдение:
в его антарктические экспедиции нередко просились лю-
ди, некоторым образом травмированные: политические
неудачники, надеявшиеся вернуть себе утраченную славу;
случалось, уголовные преступники, спасавшиеся от пре-
следования; семейные несчастливцы, искавшие покой серд-
цу, измученному бесплодными любовными терзаниями.
Так по крайней мере происходило в капиталистической
Америке.
Но есть и другие, так сказать, одержимые путешествен-
ники. На этих-то одержимых все стояло, стоит и будет
стоять. К таким одержимым относятся Нансен, Седов,
Амундсен, быть может и сам Бэрд. Этих великих духом
людей в полярные страны гнали не личные соображения
и мелкие тревоги за собственную судьбишку. Полярные
путешествия были их стихией. Они родились и росли,
чтобы стать полярными путешественниками.
554
В палатке
Наша походная палатка разбита на берегу ручья, про-
ложившего себе путь в снегу. На сухой проталине лежа г
убитые на обед куропатки. Вокруг — тундра, бескрайний
однообразный простор, пологие бурые холмы и долины,
еще укрытые слежавшимся зимним снегом. Возле палатки
растут цветы. Голубые и желтые венчики треплет и прижи-
мает к земле ветер. Изредка над цветами пулей промчится
шмель, сядет на закачавшийся, не выдерживающий его тя-
жести цветок.
Над ручьем и открытою тундрою все время летают гуси.
Они кружатся небольшими косяками, то присаживаясь на
поляну, то опять поднимаясь. Выйдя из палатки, изредка
наблюдаем оленей, спокойно пасущихся в обширных доли-
нах. Дважды я встретил волков, подбиравшихся к стаду
оленей. Разбойники пробирались в глубине долины, оста-
навливаясь и прислушиваясь к звукам, с необыкновенной
отчетливостью разносившимся над пустынной тундрой. За-
рядив картечью ружье, я долго стоял неподвижно. Ветер
донес до разбойников запах человека, и они быстро метну-
лись, трубою вытянув хвосты и прижав уши.
Кроме моих спутников-друзей, профессора-ботаника и
зоолога Василия Михайловича, в палатке с нами живет
архангельский промышленник и охотник Веня.
В палатке мы спим на оленьих шкурах, подложив под
голову походные мешки. Непрерывный ветер треплет и рвет
палатку, грозясь сорвать и поднять ее на воздух. С по-
мощью Вени мы укрепили ее обломками камней, покрепче
вбили в мерзлую землю колья.
Странное дело — в ветер и стужу под грохочущим по-
лотном мокрой палатки я видел волшебные легкие сны.
Я засыпал и опять просыпался — и легкие, воздушные ви-
дения меня обступали. Во сне я видел друзей, голубое, про-
зрачное море, по которому сновидения меня носили на лег-
ких парусах... Бодрое наше настроение поддерживал Веня,
рассказывавший веселые истории из прошлой архангель-
ской жизни.
Мы, путешественники и охотники, с особенным, вели-
чайшим удовольствием вспоминаем пережитые некогда не-
взгоды, дни, проведенные в палатке, в пустынной тундре.
Каждая подробность путешествия врезалась в память. Са-
мое то, что подчас казалось невыносимым и крайне тяже-
555
лым, вспоминается как лучшее и приятное. Мы вспоми-
наем дни наших лишений, тяжелые ночевки и опасные пере-
ходы, друзей, с которыми в походе навеки завязались луч-
шие отношения, природу — и уж вновь сосет нас червячок
странствий, власть которого знает каждый путешественник
и страстный охотник. И уж не соблазнишь нас ни уютной
квартирой, ни веселым и людным курортом. Вдруг невы-
носимой покажется городская торопливая жизнь — и потя-
нет опять путешествовать в далекие страны, потянет к
родной земле, к простым и понятным людям, к любимой
и ясной природе. Так уж устроен каждый из нас, путешест-
венников, и по-другому мы жить не можем.
В долгой жизни своей видывал я путешественников, до
глубокой старости не утративших, несмотря на возраст,
своей страсти. Вновь и вновь пускались они в путешест-
вия. В привычных лишениях и трудностях к ним вновь
возвращались бодрость и молодость, с новою силой прини-
мались они за любимую работу...
Разведчики земли
Ясный, солнечный день. А ночью — заморозок, наст,
ветер. Этот настойчивый, пронзительный ветер почти не
стихает. Мы живем точно на сквозняке, дующем вдоль
грандиозной впадины, образовавшейся внутри полуостро-
ва — огромной пустынной страны.
Сегодня в ночь партия геологов тронулась в трудный
путь. Минувший день прошел в сборах, предотъездной су-
мятице. Люди торопились уложить снаряжение, багаж, вы-
мыться в бане, выстирать бельишко; каждый обслуживает
сам себя. Это немного напоминает войну, боевые походные
будни. Сотни километров с тяжелым грузом за плечами
проходят исследователи, почти на каждом шагу встречая
препятствия. Заглазно трудно представить лишения, кото-
рые приходится испытывать людям, оторванным от основ-
ной базы, вынужденным работать, не зная отдыха, в суро-
вых условиях. В растерзанной ветром палатке, на голой
земле, в лютую стужу или под дождем живут они нередко
целые месяцы. Негде отдохнуть и негде помыться. Возвра-
тившись с работы, на скорую руку готовят они обед, раз-
вешивают и сушат (когда возможно) промокшую одежду;
ползком забираются в свое полотняное жилище, стараясь
прикрыться походным трапьем. Ветер нещадно треплет па-
556
латку, осаждают в летнее время комары, льет дождь, завы-
вает подчас злая пурга. Нужно крепкое здоровье, хорошая
выдержка и закалка, уменье терпеливо переносить самые
тяжкие невзгоды, чтобы благополучно закончить тяжелый,
рискованный поход... Но странное дело — редко кто про-
стужается; холод и ветер как бы разогнали все недуги; не-
обыкновенно крепко спится иной раз под звуки пурги, свет-
лые снятся сны.
По крутому распадку, наполненному снегом, спускаемся
в глубину промытого рекою каньона. Суровые выветрив-
шиеся скалы высятся над головою, заслоняя яркий свет
солнца. В этих скалах, в обломках размытых камней тща-
тельно роются геологи, вооруженные длинными молотками.
У подножья отвесной каменной стены они терпеливо копа-
ются в камнях и осыпях, дробят ножами рассыпающуюся
на куски породу. Опытный глаз геолога в хаосе первобыт-
ных наслоений находит нужное, точно различает характер
и происхождение древнейших напластований. Перед взором
геолога шаг за шагом раскрывается отдаленное прошлое
холодной, некогда неведомой страны. В кусках породы
(глинистый сланец) с поразительной четкостью отпечата-
лись створки древних моллюсков, узорчатые ходы давно
вымерших морских червей. Сколько десятков и сотен мил-
лионов лет миновало, когда в этих пустынных краях бу-
шевало море! Необычайные находки помогают геологам
с большою точностью определить возраст земли и наплас-
тования. Работа геологов и биологов здесь как бы смыка-
ется. Для наблюдений геологов особенно удобны глубокие
речные размывы. Здесь обнажается структура напластова-
ний, сама собою проясняется картина прошлого.
У опытного геолога-изыскателя, как и у нашего брата
охотника, вырабатывается особенная острота глаза, нюх,
острое чутье. Под землею, кажется, видит он драгоценные
минералы, сложные отложения. По незначительным на
первый взгляд приметам свободно читают геологи историю
земли, со спокойной уверенностью углубляются в непости-
жимые доисторические глубины. По мельчайшим находкам,
древнейшим напластованиям, открываемым в толще земной
поверхности, на скалах и обрывах читают геологи интерес-
нейшую книгу событий и величайших земных катастроф.
По черточкам, оставленным на поверхности камня, опреде-
ляют они направление движения льдов в ледниковую
эпоху.
557
Порывшись на берегу ручья, геолог показывает малень-
кую, отлично сохранившуюся раковину. Я внимательно рас-
сматриваю находку, спрашиваю:
— Сколько же лет этой раковине?
— Раковина принадлежит к четвертичной эпохе,—•
отвечает геолог.— Как видите, здесь песок... Несомненно,
в этих местах был морской пролив, соединявший нынеш-
нее Карское море с морем Лаптевых. В те времена полу-
остров Челюскин был островом, отделенным от материка
глубоким проливом.
Ученые до сего времени спорят о величине и характере
ледникового покрова. Двигавшиеся с севера льды пропа-
хали в земном массиве огромную глубокую борозду—так
образовалось озеро. В образовавшуюся впадину хлынули
воды, накопившаяся вода промыла выход — так образова-
лась река, соединившая озеро с морем. Очень может быть,
что в глубокой древности здесь были другие реки и озера.
Море приходило и уходило, обнажались залитые водою
огромные пространства суши, горы поднимались из глубин
вод; море отступало.
Возвращаясь из очередной экскурсии к отрогам гор
Бырранга, в числе обычных сборов геологи однажды при-
несли несколько камней-самоцветов, найденных в камен-
ных россыпях и распадках. Небольшие разноцветные ка-
мешки (подобные камешки-самоцветы нередко встречаются
в горах Южного Урала) были похожи на окаменевшие по-
лупрозрачные капли светло-зеленого цвета. Крепкие ка-
мешки эти резали стекло. Кроме изумрудно-зеленых кам-
ней и осколков, геологи принеслд чудесные, изумительно
правильной формы кристаллы неведомого, сильно намагни-
ченного минерала. Стрелка карманного компаса, по словам
геологов, сильно пляшет в местах нахождения этих мине-
ралов. Вот они, первые находки, обещающие новые инте-
ресные открытия...
Необычайно обильна природными богатствами мало-
исследованая пустынная страна. В размывах реки пласты
каменного угля лежат на поверхности земли. Наша поход-
ная палатка разбита возле месторождения каменного угля,
на берегу ручья. Угольный пласт лежит здесь на поверх-
ности земли. Черными осколками покрыто дно ручья, в кото-
ром, поблескивая серебром чешуи, веселыми стайками
снуют быстрые хариюсы — проворные веселые рыбки, жи-
вущие в быстрых студеных протоках. В течение долгой зимы
558
этим углем, который возили зимовщики на собаках, отап-
ливались жилые помещения на берегу Таймырского озера.
Прекрасного качества уголь горит даже в обычном поход-
ном костре, заменяя отсутствующее в тундре древесное топ-
ливо. Чтобы разжечь небольшой костер, достаточно не-
скольких лучинок и ложечки керосина. В сооруженном из
камешков очаге мы стряпаем наш походный обед, кипятим
большой чайник — верный спутник каждого охотника и
путешественника.
Растение-мать
На покрытых мелкою галькою берегах залива зацвели
крошечные камнеломки —саксифрага флагелларис. Неболь-
шой желтый цветояек этого удивительного растения здесь
не приносит семян. Саксифрага размножается живыми
отводками, крошечными луковичками, которые развиваются
на особых усиках-волосках. Эти длинные усики материнское
растение вабрасывает во все стороны от себя. Каждый
усик завершается загнутым кверху полозочком, удобно
скользящим по земле. На усиках висят крошечные заро-
дыши с готовой уже корневой системой. Как только корни
зародыша коснутся свободной почвы, молодое растеньице
укрепляется, начинает расти. В первое время жизни этих
новорожденных материнское растение продолжает питать
своими соками все многочисленное новорожденное потом-
ство. Позже связь между материнским растением и детьми
нарушается, связывающие их нити ссыхаются, и мать по-
гибает, дав жизнь целой колонии детей.
На береговой гальке очень удобно наблюдать эти род-
ственные колонии. Между камешками гальки видны розо-
ватые, похожие на крошечные шишки еще не развившиеся
растения и уже взрослые, осыпанные золотыми цветами.
Тут же остатки мертвых материнских растений и иссохшие
тонкие усики, некогда соединявшие развивавшиеся расте-
ния с их погибшими матерями. Точно такие растения бота-
ники находят на юге, в Альпийских горах. Быть может, на
далеком юге эти растения приносят семена. В холодной
стране они сохранили способность бесполого размножения.
Их цветы остаются неоплодотворенными. Дав жизнь детям,
девственница-мать погибает.
559
Полярная береза
Бродя по открытым проталинам в оживающей тундре,
я попал в целую «березовую рощу». Под моими ногами,
ища защиты от холода, стелились по земле крошечные
полярные березки. Высота деревьев едва достигала десяти —
двадцати сантиметров. Однако это были настоящие березы
с надувшимися весенними почками, готовыми распуститься.
Множество куропаток перелетало и токовало в этой уди-
вительной маленькой роще.
Я с трудом выдернул из земли крепко державшееся
корнями, покрытое почками деревцо и положил в сумку.
Дома, в бараке, я поставил деревцо в бутылку с водою, и
через несколько дней в тепле готовые почки стали довер-
чиво распускаться. Из них показались сложенные гармони-
кой зеленые нежные листочки, и все растеньице вдруг ожи-
вилось. Это была настоящая весенняя березка с крошечны-
ми круглыми и зазубренными листочками величиной с кры-
лышко мухи. Деревцо пахло обыкновенной березой, и этот
знакомый запах весны особенно напоминал родину, детство,
распускающийся лес и любимую мою весеннюю охоту...
Таким же крошечным кустарничком здесь растет ива.
Тонкие упругие стебли ее прячутся в земле, поросшей
мертвой травою. На тоненьких ветках надулись весенние
пуховки. Странно видеть эти знакомые ласковые шелкови-
стые пуховки среди незнакомой и такой чуждой природы.
Храбрый горностаи
Возвращаясь с охоты, мы подходили к маленькому до-
мику полярной станции на берегу Таймырского озера. Над
нашими головами кружились дикие гуси, из-под самых ног
с треском взлетали куропатки, на береговой гальке шны-
ряли бесчисленные кулички. Множеством птичьих голосов
звенела ожившая тундра.
У маленького прозрачного озерка, образовавшегося
после весеннего половодья и кишевшего мелкою рыбешкой,
мы увидели горностая. Неся в зубах живого серебряного
хариюса, проворный зверек пробирался к груде нагромож-
денных льдов-валунов.
Следя за движениями зверька, я положил на его пути
убитого мною еще теплого гуся. Увидев лежавшую на земле
птицу, горностай бросил свою добычу и жадно вцепился
в окровавленную птичью шею.
560
Я поднял тяжелого гуся вместе с жадно вцепившимся
в него зверьком. Держа в протянутой руке гуся, я близко
разглядывал маленького кровожадного хищника.
Чтобы сбросить горностая, я крепко встряхнул тушку
гуся. Горностай упал на каменную гальку, но тотчас ки-
нулся к лакомой добыче. С необыкновенным проворством
он взобрался по моей одежде на плечо и опять вцепился
в гуся, которого я продолжал держать в руке. Так не-
сколько раз я сбрасывал жадного горностая, но он тем же
путем возвращался на гуся. Ни малейшего страха не про-
явил он и вел себя как отчаянный разбойник.
На берегах Таймырского озера мы часто видели горно-
стаев. Эти смелые, отважные зверьки переплывали широ-
кие заливы, пускались в далекие путешествия. В желудках
пойманных крупных рыб мы не раз находили проглочен-
ных горностаев. Хищные рыбы охотились за горностаями,
переплывавшими обширную гладь озера, и заглатывали их,
как обычную добычу.
Смелый горностай поселился в подполье нашего домика.
Мы не раз наблюдали, как появлялся он из своего надеж-
ного убежища, привлекая внимание собак. С яростным
лаем собаки бросались за смелым разбойником, но он всегда
очень ловко увертывался от своих врагов, со сконфужен-
ным видом возвращавшихся после неудачной погони.
Однажды, вернувшись с рыбной ловли, мы оставили
нашу добычу в сенях. Наполненный крупной рыбой таз
стоял на высокой табуретке.
После рыбной ловли мы пили чай в маленькой ку-
хоньке нашего домика. В открытую дверь было видно, как
в сенях появился проворный горностай. Попивая чай, мы
наблюдали, как, взобравшись на таз, горностай пытался
утащить тяжелую рыбину. Он долго возился с тяжелой
добычей, стараясь утащить рыбу в подполье.
Собаки ежедневно пытались поймать горностая, кото-
рый не давал им покоя. Уже в конце лета справилась с
горностаем самая умная наша собака, Тайга. Целыми сутка-
ми, отказываясь от еды, неподвижно лежала она у самого
лаза, из которого обычно появлялся из своего убежища хит-
рый зверек. Однажды ей удалось обмануть его. Она схва-
тила горностая в тот самый момент, когда он вылезал из
своей норы, и через минуту от храброго горностая остались
лишь клочки шерсти и яркая на снегу кровь.
561
Пеструшки
Так бывает: росту человек саженного, силы непобедимой,
кулаки по пуду. Станешь, бывало, расспрашивать: «Ну как,
грозен, чай, ваш Добрынюшка-богатырь?» Засмеются все,
а сам богатырь глаза отведет. «Да что ты,— скажут вам,—
наш Добрынюшка-богатырь мухи еще не обидел». И ви-
дишь вдруг—впрямь такой мухи не обидит. А случается
и наоборот: росту и силы — пшик, а задору, а злобности,
а шуму на десятерых наберется. Это и у людей, и у зверей
одинаково.
Не видел я зверя злобнее бесхвостых мышей-пестру-
шек, зимою и летом живущих в полярной тундре. Сколько
раз бывало: идешь по тундре, наступишь на кочку—такой
поднимается визг, писк, даже подчас вздрогнешь. Гля-
дишь — под ногами маленькая пеструшка. И с какой не-
обычной яростью бросается она на ваши огромные, по срав-
нению с нею, сапоги! Крошечные глазки горят, вострые
зубки злобно оскалены. «Ну,— думаешь,— дать бы такому
зверьку медвежью силу да львиный рык — не было бы на
всем свете зверя страшнее!»
У северных охотников есть такая примета: если в тундре
много пеструшек — будет зимою богатая охота. Пеструш-
ками питаются в тундре белые лисицы—песцы. Зимою
песцы откапывают пеструшек под снегом, а летом ловят их
на земле.
Вышедшая из-под снега тундра во всех направлениях
изрыта бесчисленными ходами, некуда ногу поставить.
Ходы эти проделаны пеструшками в зимнее время: так
в течение долгой зимы под покровом снега продолжается
невидимая, очень суетливая жизнь беспокойных зверьков.
В бесчисленном лабиринте ходов юркие зверьки кормились,
рожали и выхаживали потомство. Эту подснежную жизнь
пеструшек нарушают бродящие по тундре песцы, с необы-
чайною быстротою раскапывающие снег и ловящие пестру-
шек. Чутье и острейший слух помогают песцам безошибочно
находить живую добычу под толщею снега.
Никого, кроме лютых врагов, не видят в тундре малень-
кие пеструшки. Беспощадно глотают их хищные птицы,
и даже миролюбивые травоядные олени не прочь полако-
миться мясом пеструшки. Давно бы перевелись они в тун-
дре, если бы не размножались с необычайной быстротою.
От всех животных пеструшки ждут свою смерть и погибель.
562
Быть может, поэтому зародилась в них такая жестокая,
непримиримая злобность.
Однажды мы поймали в нашей походной палатке пест-
рушку, посадили в железный ящик и стали кормить. Не
видя опасности, маленький зверек скоро привык к людям.
Нетерпимая злобность пропала, мы смело брали его в руки,
и он больше совсем не кусался.
Полярные зайцы
Старый таймырский зимовщик радист Г. М. Черни-
левский рассказывает:
— В первую зиму здесь было очень много зайцев. Зай-
чики собирались большими стаями, по нескольку десятков
штук. Бывало, глядишь — весь берег белый. Соберутся
возле зимовки под окнами, прыгают, дерутся. Очень
смешно дерутся, передними лапками, быстро-быстро. А кру-
гом совы сидят, караулят. Зайчишки доверчивые—сов не
боятся. Который подальше поотбежит — сова цап-царап.
Сколько мы ни убивали зайцев, ни одной шкурки целой не
было — все в совиных когтях побывали.
У нас вокруг зимовки лежало много оленьих сырых
шкур. В ту зиму мы много оленей бивали. Вот под этими
шкурами зайчишки от холода прятались. Выйдешь, бывало,
метнаблюдения делать, а они под окнами прыгают. Од-
нажды Петр Степанович на метеорологической площадке
семьдесят три штуки насчитал. А вот теперь ни одного
зайца здесь не осталось — по-видимому, откочевали. Невоз-
можно предположить, чтобы все вымерли. Тогда бы их тру-
пики в тундре находили, а то мы не видели ни одного мерт’
вого зайца. По всем признакам зайцы откочевали на юг,
следы туда тянулись. Зайцы шли целыми стаями. Очень
возможно, что такие кочевки здесь происходят периоди-
чески: зайцы то появляются, то исчезают. Трудно сказать
что-либо определенное о причине заячьих перекочевок.
В те времена мне очень надоедали полярные совы. Сади-
лись часто на антенну. Сядет одна сова — еще ничего.
А как две усядутся — непременно антенну порвут. Вот я их,
бывало, прямо с крыльца стрелял из малокалиберки...
Малокалиберка, если метко стрелять,— оружие отлич-
ное. Главное — почти бесшумный выстрел. Я из малокали-
берки не раз убивал оленей, даже крупных быков. Разуме-
ется, на близком расстоянии, случалось — наповал.
563
О рыбах
Один из самых заядлых рыболовов — рабочий экспе-
диции, приехавший на зимовку отчасти с намерением поло-
вить рыбу, рассказывает так:
— В самую горячую пору ловли — это по осени, когда
рыба набирает жиру к зимовке — бывало, крючок не успе-
ваешь закидывать! Всю наживку исполосуют, висит
клочьями, а всё идут, не брезгуют. Бывало, не переменяя
насадки, штук пятнадцать — двадцать выудишь. Бывало
так: попадется здоровенный голец, тащишь его в лодку,
глядишь, а за ним морды других гольцов высовываются,
точно интересуются, куда, мол, их дорогой товарищ напра-
вился, в какое такое сухопутное путешествие... Бывали и
такие случаи: попадется в сети рыбина, сиг или, скажем,
муксун,— а его тут же зубастый голец схватит, полсетки
в пасть к себе засосет! Ну и вытащишь тогда на свет всю
эту комбинацию.
И вот возьмите — особенный здесь голец. На Новой
Земле, да и в других северных местах, голец мелкий, редко-
редко четыре килограмма завесит. А тут попадаются и по
четырнадцати. Не рыбы — настоящие поросята... И уди-
вительное дело — кажется, сильная рыба голец, так похо-
жий на семгу, а на крючке — смиренный, как ягненок.
И чем крупнее голец, тем смирнее. Мелкий еще похорохо-
рится, а крупный как зацепится — идет с полной покор-
ностью. Не раз даже бывало: с крючка сорвется и стоит,
ждет; тут его или руками берешь, или чем ни попадя оглоу-
шишь, пока не одумался... А с сёмгой-то, бывало, сколько
провозишься, сколько потов сольешь! Все силы у рыбака
вымотает. Да и то не всегда возьмешь: уж цепко, кажется,
на крючке сидит, а спопахнулся чуть — прости-прощай!
Сиди на бережку да затылок почесывай!..
Рассказ Степы
Вернулся из тундры Степа, рассказывает:
— Видел множество озерок с гусями и утками. Нашел
гусиное гнездо, в гнезде — только что вылупившийся пте-
нец и наклюнувшиеся яйца. Гусыня слетела, села непода-
леку. На крик ее собралось множество гусей.
Прихожу на другой день—гнездо пустое. Огляделся.
На берегу мелькает хвостик гусыни. Побежал за ней.
564
Маленькие гусенята рассыпались, попрятались, припали
к земле. Сутки возраста, а бегают быстро, прячутся так, что
трудно найти. Гусак и гусыня держатся поблизости, пере-
летают с места на место. Поймал я несколько гусенят,
спрятал в рюкзак, сел покурить. Родители-гуси волнуются.
Покурил я, встал. Выпустил из рюкзака одного гусенка.
Запищал гусенок, побежал и... вернулся, сам полез в рюк-
зак. Отпустил других — попищали-попищали, и опять в рюк-
зак...
Умные гуси
Из всех птиц, гнездящихся на Севере в тундре, самые
умные и дружные— гуси.
Ранней весною возвращаются гуси на север, на свою
холодную родину. Стройными косяками летят они с юга
над степью, над синей тайгою, над сибирскими широкими
реками. На побережье Ледовитого океана, в просторах
полярной тундры, остаются гуси на лето.
Путешествуя по пустынному Таймырскому озеру, уви-
дели мы однажды выводок гусей. Два старых гуся — гусак
и гусыня — плыли от берега по воде, а за ними торопливо
поспевали три крошечных гусенка, очень похожие на жел-
тые пушистые шарики. Они плыли, оставляя на зеркаль-
но-просторной глади разбегавшиеся, как тонкие веревочки,
волны.
Заметив моторную лодку, старые гуси стали беспокои-
ться. Один гусь вытянул шею, и мне показалось, что он
шепнул что-то на ухо крошечным гусятам.
«Скорее ныряйте, гусята»,— догадался я, о чем шепнул
гусь.
Старые гуси поднялись с воды и, расправив сильные
крылья, стали делать над озером большой круг.
На моторной лодке мы подъехали совсем близко к уди-
равшим изо всех сил гусятам. Я хотел протянуть руку, но,
как по команде, гусята вдруг скрылись под водою. Мы
долго смотрели на воду, но маленькие гусята вынырнули
не скоро и очень далеко от лодки.
— Не будем их больше тревожить,— сказал я руле-
вому, и мы направили лодку на середину озера.
Тотчас старые гуси вернулись. Я наблюдал с лодки в
бинокль, как они опустились на воду и, вытягивая длинные
шеи, что-то радостно заговорили на гусином своем языке.
565
«Хорошо ныряли, гусята!» — перевел я гусиную речь.
Для меня самым удивительным было, что маленькие,
еще пушистые гусята, только что вылупившиеся из яиц,
уже умели отлично нырять и самостоятельно спасались от
опасности.
Плавунчик
На севере в тундре, среди множества разнообразнейших
птиц, часто встречается бойкий маленький куличок-плавун-
чик. Весною шейка и грудь у плавунчика ржаво-кирпичного
цвета, на спине светлые полоски, на голове — красивая ша-
почка. Эти маленькие, очень проворные и нарядные ку-
лички плавают всюду по мелким озерам и бесчисленным
лужицам, наполненным весенней прозрачной водою.
Посмотришь на плавунчика куличка: совсем как живая
нарядная лодочка и человека почти не боится!
Не раз, бывало, идешь по тундре задумавшись, а он
тут как тут, совсем под ногами. Нагнешься поближе, а пла-
вунчик в лужице плавает, на человека ни малейшего вни-
мания. Всего полшага осталось, а он знай себе кормится,
туда носиком, сюда носиком — такой проворный!
А каким огромным должен казаться ему склонившийся
над лужицей человек!
Сделал я последний шаг, протянул к плавунчику руку.
«Ну, думаю, теперь полетит!» А он по воде, да в травку,
да на соседнюю лужицу. Туда,носиком, сюда носиком, со-
всем как маленькая лодочка.
Смотришь на плавунчика и улыбаешься.
Зуек
На береговой гальке я нашел гнездо маленького кулич-
ка-зуйка. Сидевшая на яйцах птичка побежала впереди
меня на тоненьких ножках, все время припадая. Я долго
осматривал лежавшие на берегу камушки —плоские, круг-
лые, различных цветов. Гнездо трудно было увидеть. Да
и не было никакого настоящего гнезда. Четыре очень круп-
ных, по росту самой птички, яйца лежали на голых камуш-
ках, без всякой теплой подстилки. Цветом, формой и вели-
чиной яички так были похожи на обкатанные прибоем
566
камушки, что разглядеть их было почти невозможно. Я сло-
жил возле гнезда из камушков маленький гурий и стал
следить. Несколько раз, когда я подходил, птичка убегала;
я осматривал гнездо и уходил. Много раз я думал: как это,
без гнезда, на голые камни, кладет зуек яйца и без теплой
подстилки яички не остывают? Почти все птицы, даже
в теплых странах, делают удобные, мягкие, теплые гнезда,
а здесь, на холодном севере, яйца лежат открытыми?
Птицы бывают птенцовые и выводковые. Птенцовые
долго выкармливают детей, корм им носят в клювах
в гнездо, птенцы беспомощные, голенькие, рты разевают.
У выводковых птиц — только выведется птенец из яйца
и побежит (например, цыплята у курицы или утята у утки),
и уж сам клюет и родители их не кормят. Кулички —
птицы птенцовые, то есть родители детей кормят, а вот
поди же — дети на голых камушках, без теплой подстилки.
Долго я удивлялся: это на севере-то птенчики беспомощ-
ные, голенькие — и живут? Я положил термометр в камни,
он показал 15° тепла; в воздухе было только 5°. Камни
в тундре нагреваются больше, чем воздух; они, как печь,
сохраняют солнечную теплоту. Вот почему куличок-зуек
выводил своих птенцов на гальке, где было теплее, чем
на сырой, охлажденной испарениями земле даже и с теп-
лой подстилкой. Поэтому-то и теплолюбивые растения —
цветы — тоже жмутся к камням. Так я объяснил эту
загадку.
Таинственный звук
Долгое время весною мы слышали странные звуки, раз-
дававшиеся в тундре. Звуки были необычайные. Нам каза-
лось, что они исходили из мрачного ущелья.
— Наверное, там живет большая птица...
Но что это за птица? Звуки как будто исходили из-
далека, и мы долго не могли догадаться об их происхожде-
нии.
Однажды мы сделали удивившее нас открытие. Стран-
ные, таинственные звуки издавал совсем маленький кули-
чок. Часто он пролетал совсем близко от нас. Никто не
догадывался, и всем казалось, что странные звуки исходят
из мрачного ущелья, в котором живет какая-то неведомая
и страшная птица.
567
Г ага-гребенушка
Принесли гагу-гребенушку в брачном наряде. Черная
грудь, палевая шея, а над клювом высокий мясистый гре-
бень, с обеих сторон разукрашенный изумительным барха-
тисто-оранжевым рисунком, щеки ниже глаз нежно-зеле-
ного цвета, затылок голубой. Вид птицы совершенно экзо-
тический. Говорят, на некоторых датских островах эти гаги
стали совершенно ручными, их прикармливают и содержат
в особых домиках. Вообще они, как и все гаги, очень до-
верчивы и смирны.
У крыльца
Вокруг дома ходят куропатки, у самого крыльца. По-
смотришь в окно — совсем как домашние куры. Очень по-
хожи. Собаки, разумеется, за ними гоняются, а вот поди ж,
не отлетают далеко. Такие настойчивые. Теперь их уж ни-
кто не стреляет.
Голос человека
Далеко за чернеющим каменным останцем в чистом,
звучном, как чистое серебро, воздухе слышу человеческий
голос — и таким странным, чуждым, ни к чему не идущим
кажется этот голос! Я поднимаю бинокль, старательно
вглядываюсь, но ничего не могу разобрать в темной зубча-
той вершине, так напоминающей древний замок.
Наверное, это поет молодой и трудолюбивый, прибыв-
ший с нами топограф. Но каким чуждым и жалким, как
у комарика, кажется в этой суровой пустыне слабый чело-
веческий голос, напевающий знакомые слова московской
песенки!
По Таймырскому озеру
Немногие путешественники, некогда побывавшие на
берегах Таймырского озера, узкою полосою протянувше-
гося с запада на восток, успели исследовать только более
доступную — западную — его часть. В восточной, отдален-
ной части пустынного озера, берега которого до последнего
времени на географических картах были отмечены пункти-
568
ром, ученым исследователям побывать еще не удавалось.
Краткость полярного лета, отсутствие надежных транспорт-
ных средств, бушевавшие над озером жестокие штормы
мешали путешественникам проникнуть в неисследованную,
таинственную часть полярного озера, носившую название
Яма-Байкура.
С вершин гор, с пролетавших над озером самолетов люди
видели в восточной части озера очертания обширного за-
лива. К берегам этого залива исследователи иногда при-
ближались, но до последнего времени ни одному путешест-
веннику не удалось проникнуть в его глубину. В задачи
нашей экспедиции входило обследование восточной части
озера и прилегающих районов.
Особенное чувство испытывает путешественник, отправ-
ляясь в неведомые края, в которые от века веков не ступала
нога человека. С таким трепетным чувством и мы отправ-
лялись в наше путешествие на быстроходном катере, снаб-
женные необходимым снаряжением и припасами. Мы зна-
ли, что нам не грозят большие опасности, но все же путе-
шествие в еще не исследованную часть обширного Таймыр-
ского озера могло принести негаданные сюрпризы...
Ясный тихий день. Пустынная светлая гладь озера не-
движно зеркальна. В высоком, с прозрачными легкими
облаками небе как бы застыл, не движется шар нежаркого
полуночного солнца.
Рассекая зеркальную гладь озера, катер скользит, уда-
ляясь от берега, оставляя за собою на недвижной поверх-
ности два широко расходящихся уса, две переливающиеся
светом волны. Отражаясь в зеркале воды, с тревожными
кликами пролетают над катером чайки. В застывшей стек-
лянной тишине впервые здесь слышится ровный, приглу-
шенный звук наших моторов.
С биноклем в руках сижу на носу катера. Справа виден
далекий пологий южный берег, слева отчетливо видны от-
раженные в воде высокие, покрытые рыжеватою расти-
тельностью тундры пологие холмы, выступы каменных
останцев и за ними — в призрачной зыблющейся дали —
вершины снежных гор Бырранга, загадочностью своею ма-
нящие взоры путешественников. Я поднимаю бинокль,
вглядываюсь в неведомый людям берег. На склонах холма
замечаю небольшое стадо оленей. Светлыми крошечными
пятнами выделяясь на буром фоне тундры, животные мирно
пасутся. Подняв красивые, украшенные ветвистыми рогами
569
головы, олени прислушиваются к незнакомому звуку мото-
ров, раздающемуся здесь впервые.
Дальше и дальше уходит на восток катер, следуя изги-
бам озера. Изредка мы останавливаемся, чтобы измерить
глубину. Катер недвижно стоит как бы в застылой и про-
зрачной тишине. Чем дальше идем к востоку, меньше и мень-
ше становится глубина озера. Чаще встречаются отмели.
Стоя на носу катера с наметкой в руках, матрос и кок Вася
измеряет глубину. В полной тишине слышится его голос:
— Полтора!
— Два с половиной!
Уже через пять часов пути на горизонте открылся не-
ведомый людям остров. Осторожно приближаемся к его
холмистым призрачным берегам. Как бы встречая нега-
данных гостей, тучею поднимаются над островом чайки.
Качаясь на распахнутых длинных крыльях, они низко про-
летают над нашими головами. Мы близко видим их рас-
крытые черные клювы, вытянутые белоснежные шеи. Они
как бы качаются, повисают, падают и кувыркаются в воз-
духе, издавая тревожные крики.
Не подходя к самому острову, опасаясь задеть камени-
стое дно, бросаем якорь, садимся в маленькую шлюпку, под
которой отчетливо видна разноцветная крупная галька.
В маленькой нашей экспедиции ботаники, зоолог, два
кинооператора, вооруженных съемочными аппаратами, за-
пасами пленки. Над нашими головами по-прежнему вьются,
тревожно кричат чайки.
Южный высокий берег неведомого острова покрыт гу-
стой и высокой растительностью, похожей на запущенный
цветник. Мы выходим, вытаскиваем на берег шлюпки, под
тревожные крики чаек поднимаемся на холм, сплошь по-
крытый птичьими гнездами. В высоких зарослях цветущих
незабудок, сиверсии проворно бегают неоперившиеся птен-
цы. Недоступный для разбойников песцов остров птицы
избрали для гнездования. Тысячелетиями скоплялся здесь
помет чаек, отбросы их пищи, и на удобренной перепревшей
почве появились заросли полярных цветов — богатая на-
ходка для наших ботаников, торопившихся пополнить свои
сборы...
С ружьем за плечами я один обхожу небольшой и пу-
стынный остров, покрытый обломками скал, расписанными
разноцветным ковром лишайников. Сколько миллионов
лет прош/vo, когда образовалось это пустынное озеро, воз-
570
ник над ним каменный остров? Так же светило полуночное
солнце, в долгие зимние ночи бушевала над застывшим
озером пурга. Быть может, так же раздавался клик длин-
нокрылых птиц, избравших остров для своего гнездования?
Яма-Байкура
Дальше и дальше бежит наш быстроходный катер, уно-
ся нас в еще не исследованную северо-восточную часть Тай-
мырского озера, в загадочную, еще не посещенную чело-
веком страну, куда весною отлетали на линьку пролетные
гуси. У берегов озера иногда мы видим многочисленные
стаи этих длинных гусей, на летний период потерявших
способность летать В бинокль можно заметить, как лин-
ные гуси выходят в испуге на берег и между бурными
кочками тундры мелькают их вытянутые гонкие шеи.
Чем дальше подвигаемся на восток и север, пустыннее
кажутся берега мелководного неведомого залива Яма-Бай-
кура. Изредка видим оленей, пасущихся на отлогих холмах;
взовьется, пролетит над берегом черный поморник. Ровный
заглушенный рев моторов нарушает недвижную, как бы
застывшую тишину.
Все чаще и чаще встречаются отмели. Чтобы не задеть
дно, катер уменьшает ход и останавливается у пустынного
берега.
Накинув на плечи ружья5 вдвоем с Василием Михайло-
вичем мы отправляемся в первый разведывательный поход.
Неторопливо шагаем по кочковатой, пропитанной влагой
земле. Здесь еще никогда не были люди, человеческая нога
не оставляла свой след. Над нами пустынное высокое небо,
недвижные легкие облака. Застылый шар полуночного солн-
ца освещает вершины холмов, один за другим уходящих в
дальнюю даль. Хрустально прозрачен и недвижим аркти-
ческий чистый воздух. Мы не слышим голосов птиц. Стран-
ное чувство возникает в душе впечатлительного путешест-
венника, вступающего в неведомую людям страну. Мы идем
час, другой, третий — ничто не меняется перед глазами.
Та же окружает нас беззвучная тишина. Иногда мы оста-
1 Во время летней линьки линные гуси не летают. Они теряют
маховые длинные перья. В противоположность бездетным линным,
выводящие птенцов гуси не линяют, высиживая, выкармливая и ох-
раняя птенцов, они продолжают летать.
571
навливаемся, смотрим на недвижную гладь залива, отра-
зившего в себе высокое холодное небо. Кружится голова
от необычайности впечатления. Слышу, как бьется в Груди
сердце, как шумит кровь в ушах. Изредка мы обмениваем-
ся двумя-тремя словами, и наши голоса гаснут в застылой
тишине.
Утомительно и печально однообразие тундры. Трудно
идти по сырой, подтаявшей, покрытой невысокими кочками
мерзлоте. Зимой в этих местах бушевала снежная пурга,
лежали спресованные ветром сугробы. Над снежною, белой
пустыней совсем не восходило солнце, в морозные тихие
ночи в снегах отражалось сияние бесчисленных звезд. По-
лыхали, переливались на небе северные сияния — сполохи,
по временам ярко светила луна, освещая снеговые обшир-
ные пространства...
После нескольких часов утомительной ходьбы мы подни-
маемся на вершину пологого сухого холма. Отсюда хорошо
видна гладь залива, на севере и востоке — пустынные цепи
холмов, далекое сияние покрытых снегом таинственных гор.
Здесь, между холмами, протекает неведомая, не имеющая
названия река, которую летчики видели с пролетавшего
над этой пустынею самолета. Как и куда течет эта таинст-
венная река? Впадает или вытекает из Таймырского озера?
В задачу экспедиции входит изучение неведомой реки, ее
течения и глубины.
Вершина холма покрыта вросшими в землю, расписан-
ными узорами лишайников камнями. Здесь мы устраиваем-
ся на отдых, снимаем с плеч ружья, достаем из рюкзаков
походную нашу еду... Растянувшись у вросшего в землю
камня, мы едим, курим.
— Наверное, и здесь есть жизнь,— говорит Василий
Михайлович,— пасутся, бродят олени, гоняются за оле-
нями волки...
Как бы в подтверждение его слов шагах в тридцати от
нас появляется молодой песец-крестоватик. Мы видим его
маленькую лисью головку со стоячими заостренными уша-
ми. Песец останавливается, судорожно нюхает воздух, в ко-
тором почуял незнакомый запах людей.
Мы лежим неподвижно, внимательно наблюдая внезап-
но появившегося зверька. Совсем по-собачьи он крутит го-
ловкой, медленно приближается к нам, то останавливаясь,
то припадая к земле. Несомненно, влечет его к нам звери-
ное любопытство. Он рассматривает неподвижно лежащих
572
людей, останавливается, вытянув шею, долго нюхает воз-
дух. На его спине и боках темные полосы, имеющие форму
креста, охотники-промышленники в летнюю пору называют
поэтому линяющих песцов крестоватиками. Ближе и ближе
подкрадывается к нам любопытный песец. Совсем близко
вижу его лисью мордочку, черные его глазки. Улыбаясь,
мы лежим неподвижно. Вот он подходит к моему сапогу,
нюхает. Я осторожно пошевелил носком сапога. Боже мой,
с каким смешным испугом отскочил в сторону любопытный
песец! Отскочил и остановился...
Долго продолжается игра с любопытным песцом, то
осторожно подкрадывающимся к нашим ногам, то отпрыги-
вающим в испуге. Отдохнув, мы поднимаемся, навьючиваем
на спины тяжелые походные рюкзаки, трогаемся в путь.
Перепуганный песец удирает от нас со всех ног, и мы долго
видим с вершины холма, как белой пушинкой мелькает он
среди бурых кочек молчаливой и недвижной тундры.
Понадобилось много времени, чтобы спуститься к не-
ведомой реке, текущей в размытых и темных берегах. Здесь
мы особенно убедились, как обманчиво расстояние. То, что
казалось близким и доступным, от нас уходило — мы долго
спускались к устью реки, как бы от нас отступавшей. Люди
еще никогда не бывали на этой реке, нами открытой. Спус-
каясь по крутому распадку, близко подходим к воде, чер-
ной и неподвижной. Из походной тетради я отрываю белый
листок, бросаю на поверхность недвижной воды. Листок
медленно движется, указывая, что река впадает в Таймыр-
ское озеро, в его восточную часть.
Мы идем усыпанным галькой и камнями берегом от-
крытой нами реки и странное, особенное испытываем чув-
ство. Нога человека не ступала на эти пустынные берега.
Миллионы лет пролетели над этой пустыней, и все здесь
как будто не двигалось. Звук выстрелов, голоса охотников
никогда не нарушали этой таинственной тишины.
— В таких вот местах обычно находят мамонтов,— ска-
зал Василий Михайлович, осматривая оползшие берега.
Мы знали о редких находках мамонтов в полярных стра-
нах. В условиях вечной мерзлоты сохранялись трупы жи-
вотных. Кто знает — быть может, нас здесь ожидает ред-
костная находка. Как бы подтверждая нашу надежду, мы
увидели клык мамонта, торчащий из земли. Трупа допо-
топного животного не оказалось. Покрытый землею огром-
ный клык торчал наполовину. Мы с трудом его вытащили.
573
Усталые, но довольные удачным походом, с тяжелой на--
ходкой на плечах, мы возвращались к заливу берегом от-
крытой нами реки. Перьями линных гусей, точно хлопьями
снега, был покрыт берег.
Пройдут немногие годы, думал я, путешествуя у берегов
пустынного Таймырского озера, прислушиваясь к шуму
волн и голосам птиц, и, быть может, в этой недоступной
стране, куда мы проникли впервые, начнется новая жизнь,
будут построены удобные пути и дороги, возникнут посел-
ки и города. Кто знает, может быть, в холодной и пустын-
ной стране возникнет первый арктический заповедник, в
котором найдут надежное прибежище пролетные птицы,
с незапамятных времен совершающие свой долгий и опас-
ный путь. В просторах тундры под охраной разумных и доб-
рых людей по-прежнему безбоязненно будут пастись стада
диких оленей, а приезжие путешественники-туристы станут
любоваться прекрасной родиной птиц.
А может быть и другое. Будут расхищены природные
богатства, расстреляны кроткие олени, выловлена и истреб-
лена рыба, уничтожены, распуганы доверчивые птицы, не-
когда совсем не страшившиеся человека. Как уже не раз
бывало на грешной земле и в Северном и в Южном ее полу-
шариях, в безжизненную, мертвую пустыню может превра-
титься далекая чудесная страна, с незапамятных времен
дававшая приют миллионам птиц и оленей, девственной сво-
ей красотою изумлявшая первых полярных путешествен-
ников, любивших и знавших природу.
Содержание
ДЕТСТВО
НА ТЕПЛОЙ ЗЕМЛЕ
На теплой земле . . . .................
Пыль......................................ИО
Медовое сено	»	• , «.....................129
Слепцы . .	«	..........................136
Фурсик...................................139
На светлых озерах........................144
НА РЕЧКЕ НЕВЕСТНИЦЕ
На пнях................	.................153
Киндей и Киндеенок...................    163
Глушаки....................  ............166
Тихий вечер « . ♦ *......................175
На перекате < «	. .......................180
Камчатка	..........137
Цыган...........*........................190
РАССКАЗЫ ОХОТНИКА
Первая охота . . ........................195
Летним утром ...»........................198
На глухарином току ......................199
Дупельный ток..........................  203
Березовый ток . . .......................207
Волки....................................211
В зимнюю ночь . . *......................214
Найденов Луг.............................217
МОРСКИЕ РАССКАЗЫ
Морской ветер . . . 	, ........ . . . .225
Матросы ...<•». .........................235
Голубые дни » . s »	. . . .....254
Ножи • • «••;>»•••••.••. .»• ,2о9
Чарши ..*.»«»	......  269
Сны . . . . . » ».....................  .278
Сад Черномора ...».....................  285
Любовь Соколова « ....................*	. .291
Танакино счастье . т *...................300
Яшка...................................  308
Мираж....................................313
На мраморном берегу......................319
Пути кораблей . » . ............»	. л » • .326
575
БЕЛЫЕ БЕРЕГА
У Новой Земли.....................................335
В бухте Тихой.....................................349
Полярная весна....................................365
На белой земле................................... 376
К земле северной..................................389
Путь корабля......................................411
СПАСАНИЕ КОРАБЛЯ
Полярной ночью .................................  445
«Георгий Седов» идет в море.......................450
На мертвом корабле..............................  458
Спасание корабля . ...............................466
У пристани........................................478
В бушующем океане...............................  489
На ледоколе «Красин»............................  502
Поиски «Руслана»..................................510
Рассказ руслановца .............................. 520
ИЗ ТАЙМЫРСКОГО ДНЕВНИКА	531
Иван Сергеевич Соколов-Микитов
ДАЛЬНИЕ БЕРЕГА
Повести и рассказы
Редактор В. Львовский
Художник В. Лосин
Художественный редактор Б. Мокин
Технический редактор С. Журбицкая
Корректор М. Стрига
Сдано в набор 24/Х—1974 г. Подписано к печати 13/Ш—1975 г. А 10673.
Формат изд. 84><108|/з2. Печ. л. 18,0+вкл. Бумага тип. № 1. Усл. печ. л.
30,35. Уч.-изд. л. 28,13. Тираж 300 000 (100 001—300 000) экз.
Цена 1 р. 12 к. в коленкоровом переплете.
Издательство «Современник» Государственного комитета Совета Мини-
стров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли
и Союза писателей РСФСР.
121351, Москва. Г.351, Ярцевская, 4.
Книжная фабрика им. М. В. Фрунзе Республиканского производственного
объединения «Полиграфкнига» Госкомиздата УССР, Харьков, Донец-
Захаржевская, 6/8. Заказ № 4-462.

. |Л
1P. 12к. Ж"'1
г ’
! ? » ; й
•;$ * • & ’ О
‘ • S / '4зйй$ |:? J

•'1
{’ г
л:1,.
*L’
* •*	“ -?:	• p“n
’ч «гч fer ..^
fe:	W :
<#•••: v У:АЛ'-. •$$•' fe::»

t ;i о
:У b
ЙГ .'. X' ’ 1
Ots«g
 -fe -
life Hr. 5'
*.4fe r.
> ,
-Jr
•'.:•-^7
Ч- ..; ,С
ul, г ‘.
г	fei
jt „	1. i
’sf ‘ - *“* ^
1 ;5(' 'tt !‘7
; .a.	'	i1’?*-
r.; v--f< 4.,f\ivJI
•? fe	'31
a i	?!<
_*fe? T2...r<И
:ri "Л
•X;
Д-Л<>ьЖч-’:1
®Ж?РЙ;Уч SMS't5
к Xb?fhs| 
к>! .'/' цМ‘••••£ ’ ’' ‘г,% г‘ ,у.!feafeS?^
''' °
k^djcfe!
feW 1.....
Й. “ ЖХ .шЛУ fefe r
. fe
itrP
f Л

£'i


. •<..'I. .fe
>-П -s-v'.-
 b.-.,
''is
SI
л1'
?1/чГ/Лм
;fe.r-	’’jiW
jf «;•	1 У •* jfe-fe
ад ж %?
' i '  ?ЙЙ
tr4b '^'
'?->• ' i <
MHf X!	, .iir. i . ,»... j,
gjf-STst
11 1 Ж” sz2j!j“'
у
 fc 7 Г ..
О
;
яИн
?:W J
г
ч
ЛЖ.
’.ч ;5’
L ?
г
*
fefe'Mfe
. f
:jx р*;.;.!4И4-
• ,
“Ж aOwHi <«&•
ЯЯт’|n! -tj
ioj |!й-
ЙЙЙЖв г^ж
Р>й;
।	fe’1 “
•" a «IS
41 M
'  s

Ж^ШЙЙ 'S ’: Йг«
ЙЙЖ;:М;.. к к-: .д-	 2
йВЙйШ
. Ф J, §3 ю»
УД ’ У
«ftf&.vWiflbja'ЧМ'- L .
ЙйГ-’-'ф ' Й; ‘••?: 
ЙюЗ
! tel ^ййдЛ

,-Ч»У‘г71 .; ‘И.1 W-2-!
лЬй5₽<йг >-ж
-. “	«И- 4а, ••'’ ;.‘ • -• ‘—: -. -
, • ' iJWg.-.	fe. i
УШ!®
Ж Ж?" ОЙД®
>Л’ = W& Д * 5 ’МЙЖ й
М s-M ’iT- 5 ч
W Ji’' $ Й
bvJ ‘йЛ -iXifis •: iX •:?.
iy -W.


t. -.fc

jhr
Г yt> :	,.i
$. fe'iftsi У*; 	ч^'‘
л'Мг^и^С ' ** * ’’** *
;^‘с-
L 1 1 •'.<.<	< l.-k
Ж. Ba Хм$
-I ra J?-T-
 " ''Ш-4 u й
;	iW- *
;j/r“ „С.Л	г‘й Г} 	‘.и*
S -	:-	Я?
>.-1 йг5г ]	х S-. л -•
пч ?
й . ьйь , ;
ж <¥’?. • •<
Й
<
... f :;
Г/

cciSS: ,f <чй-
-г-t ..


* •*Ч‘Г‘^‘И л ’
Д'ж-у #
Ж .,
, •	4 <Ж$ t'
4’Жь .
: • •* >
•чЧ-’  Г:4й-‘
< Н 'AiSffe 1
: ') $, •„ л