Б.Ф. Поршне?.
ФРАНЦИЯ,
Й 1ЛИЙСКАЯ
РЕВОЛЮЦИЯ
И
ЕВРОПЕЙСКАЯ
ПОЛИТИКА
е середине XVII s.

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
ACADEMIE DES SCIENCES DE L’URSS
INSTITUT DE L’HISTOIRE UNIVERSELLE
Boris F. Porchnev
LA FRANCE,
LA REVOLUTION
ANGLAISE
ET LA POLITIQUE
EUROPEENNE
au milieu
du XVII-me siecle
MAISON D' EDITIONS «NAOUKAt MOSCOU 1970
Б. Ф. Поршнев
ФРАНЦИЯ,
АНГЛИЙСКАЯ
РЕВОЛЮЦИЯ
И ЕВРОПЕЙСКАЯ
ПОЛИТИКА
в середине XVII в.
ИЗДАТЕЛЬСТВО (НАУКА» МОСКВА НСЧ
1-6-3
54—7U(1)
Странный и удивительный год: 1648. Кульмина-
ция Английской революции и подписание Вестфаль-
ского мира; Фронда во Франции и народная респуб-
лика в Италии; национально-освободительное выступ-
ление украинского народа и волна восстаний в горо-
дах Московского государства. Годы, окрестные с
1648, тоже насыщены грозовой атмосферой. Первая
всеевропейская война, называемая Тридцатилетней,
покрыла Германию и другие страны дымом пожарищ,
а в то же время революция в Англии озарила Евро-
пу своим пламенем. Так началась история нового
времени. В кьиге Б В. Поршнева сопоставлены две
плоскости истории этих переломных лет; борьба го-
сударств и борьба классов, иными словами,, между-
народные отношения и внутренние социальные дви-
жения в масштабе всей Европы. Эта книга одновре-
менно и теоретическая и конкретно-историческая:
середина XVII в. служит примером для рассмотре-
ния некоторых социологических проблем.
ОТ АВТОРА
Впервые об отражении Английской революции XVII в. во
Франции я прочел доклад в Институте истории АН СССР в фев-
рале 1941 г. Позже, в 1951 —1957 гг., я подробно осветил эту тему
в цикле статей («Средние века», вып. III и VIII; Сб. «Из истории
общественных движений и международных отношений»), а также
более кратко в виде главы в коллективном труде «Английская бур-
жуазная революция XVII в.», 1954. Одновременно под моим ру-
ководством Б. Л. Модель написала диссертацию «Отражение Анг-
лийской революции в прессе Фронды». У нас почти не было пред-
шественников — можно назвать разве лишь Ж. Асколи. Зато у нас
есть продолжатель: на XIII Международном конгрессе историков
боннский профессор Ст. Скальвейт будет читать доклад на ту же
тему.
Из остального текста данной книги некоторые части также
были опубликованы в журналах и сборниках, а ее содержание в
целом нашло известное отражение в моем докладе на XI Междуна-
родном конгрессе историков.
Таким образом, книга рождалась около 30 лет, и фрагменты ее
представали перед глазами специалистов почти 20 лет. Она в свою
очередь является частью задуманного и подготовленного в те же
годы целого; об основных итогах сей эпопеи и было рассказано в
упомянутом докладе в Стокгольме в 1961 г., а также в цикле лек-
ций в Коллеж де Франс в Париже в 1967 г. Однако данной части
придан характер вполне самостоятельной монографии. Она увяза-
на с остальными лишь в форме «Заключения».
В свою очередь «Введение», посвященное проблеме социологии
международных отношений, входит в цепь исследований и печат-
ных выступлений автора как социолога. Первый параграф был
представлен на Международном конгрессе по социологии в Эвиане
5
в 1966 г. (русский текст опубликован в сборнике «От Аляски до
Огненной Земли». М., 1967). Второй параграф напечатан в сборни-
ке «Историческая наука и некоторые проблемы современности»
(М., 1969).
Теперь все это органически соединилось, хотя может быть где-
иибудь и уловимы рубцы.
На разных этапах работы над этой книгой оказали помощь
И. И. Громова, А. С. Кан, К. Э. Кирова, Е. Д. Романова, М. Н. Со-
колова, Е. А. Телишева, И. 3. Тираспольская, Г. С. Черткова; при-
ятный долг — публично поблагодарить их. Спасибо и всем, поделив-
шимся своими советами, а также руководству сектора истории
Франции и бывшего сектора методологии истории Института все-
общей истории АН СССР за содействие появлению этой книги.
Ноябрь 1969 г.
ВВЕДЕНИЕ.
ПРОБЛЕМА СОЦИОЛОГИИ МЕЖДУНАРОДНЫХ
ОТНОШЕНИЙ
1.	Полемика с Раймоном Ароном
Сочетание слов «социология международных отношений» тес-
но связано с именем широко известного французского социолога
Раймона Арона. Хотя ниже нам предстоит заниматься междуна-
родными отношениями XVII в., начать стоит с его идей, ориен-
тированных на вторую половину XX в., на современность. Ведь
любые теоретические искания нодстегиваются «кислородным голо-
данием» сегодняшнего дыхания.
«Планетарная система в термоядерный век» — таков главный
предмет, главный прицел солидного исследования профессора Рай-
мона Арона. Оно нредставляет попытку дать теоретический фун
дамент для ответов на коренные вопросы отношений политиче-
ских систем на нашей планете в эпоху термоядерного оружия.
В 1954 г. Раймон Арон в статье «Об анализе дипломатических
констелляций» впервые провозгласил возможность социологии
международных отношений. В 1961 г. он завершил обширный труд
об этой новой отрасли социологии под названием «Мир и война
между народами» Это теоретическое исследование Р. Арона вы-
звало повсюду большой интерес, в том числе весьма содержатель-
ные ренлики на страницах журнала «Annales» 1 2.
Раймон Арон — француз. Пр данная его работа нимало не свя-
зана с состоянием и традициями французской науки3. Книга
Р. Арона нанисана в США, с помощью субсидий американских
научных фондов (о чем автор пишет в предисловии). Но самое
главное — она представляет как бы вершину в целой цепи работ
американских авторов, отчасти подготовивших концепцию Р. Аро-
на, отчасти продолжавших и развивавших ее в дальнейшем. Та-
ковы книги Моргентау (1960), Вольферса (1952), Спроут (1962),
1 R. Aron. Paix et guerre entre les nations. Paris, 1962.
2 «Annales» (Paris), 1962, № 1, p. 119—132.
3 См., например, P- Renouvin, J.-B. Duroselle. Introduction a 1’histoire
des relations internationales. Paris, 1964.
7
Гоффмана (1960), Франкеля (1952), Падельфорда и Линкольна
(1962), Далека и Томсона (1960), Паркера и Перкинса (1953),
Райта (1955), Палестона (1955), Страус Хюпе и Поссони (1950),
Фокса (1959). С полным основанием можно говорить о’целой
школе при всем разнообразии терминологии и аспектов.
Однако американская база теорий Р. Арона усматривается не
только в академических и литературных традициях школы. В сущ-
ности к всемирно-историческому масштабу обобщений его приве-
ла та специфическая, «биполярная» (по его терминологии) си-
туация, когда мировая политика в большой степени определяется
наличием п противоречиями двух могучих держав — США и СССР.
Эта ситуация и направляет социологическое мышление Р. Арона.
При этом на «биполярность» он смотрит с одного из двух полю-
сов: с полюса американского. И этого было бы достаточно чтобы
считать профессора Арона, по крайней мере как автора данной
книги, лишь выразителем американских социологических идей,
хотя бы и с французской кафедры.
История дипломатии и история войн, словом, история между-
народных отношений, до сих пор оставалась наиболее описатель-
ной, фактографичной отраслью исторической науки, где обобще-
ния касались более дипломатического и военного искусства, чем
сущности самих международных отношений. Поскольку недоста-
вало общей теории, постольку открывался простор для преувели-
чения личной роли отдельного дипломата, полководца, государст-
венного деятеля. Труд Р. Арона и поставил вопрос, в какой мере
здесь возможна генерализация, может ли социология вооружить
историка (как и политика) «политикологией».
Скажу сразу же, что я сторонник поисков и создания такой
общей теории. В этом смысле я согласен с Р. Ароном. Если суще-
ствуют и успешно развиваются обобщающие социологические дис-
циплины о разных сферах общественной и исторической жизни —
от теоретической экономии до социальной психологии,— то не мо-
жет остаться чисто идеографической, регистрирующей индивиду-
альные факты вся сфера познания международных отношений и
их исторического развития. Представляется необходимым суще-
ствование такой социологической дисциплины. Однако не надо
преуменьшать встающие на пути трудности. На мой взгляд, они
огромны. Вряд ли такую новую дисциплину можно просто прист-
роить в качестве флигеля к той или иной социологической систе-
ме: неизбежно будет серьезно затронуто все здание любой социо-
логии, будь то материалистической или идеалистической, если
удастся выяснить неизвестные ранее законы, относящиеся к об-
ласти взаимных отношений между государствами, нациями, наро-
дами.
Увы, в концепции проф. Арона удивительно мало действитель-
но новых идей. Это систематика, а не открытие. Введены некото-
рые новые рабочие понятия и термины, например «конфигурация
соотношения сил», «гомогенные и гетерогенные системы», «бипо-
лярные и плюриполярные (мультиполярные) системы». Описаны
некоторые категории и явления, относящиеся к сфере войны и
внешней политики. Этот рабочий аппарат, вероятно, будет исполь-
зован с теми или иными оговорками будущими создателями социо-
логии международных отношений.
Попытка проф. Арона является шагом вперед в том смысле,
что она служит отрицанием предшествующей попытки в данной
области — немецкой геополитики. Методы и взгляды Р. Арона ре-
шительно противостоят всему духу геополитики и претензиям ее
создателей на научность. Под этим углом зрения возникновение
концепции Р. Арона, ее быстрое распространение, сам факт выне-
сения ее на обсуждение VI Международного конгресса социоло-
гов (в форме проблемы социологии международных отношений)
представляют определенный прогресс4. Мы вполне солидарны с
Р. Ароном в его отрицании геополитики. А само/понятие социоло-
гия международных отношений есть уже противовес геополитике:
там — волюнтаризм, здесь — Стремление к познанию объективных
закономерностей? Мало того, можно сказать, что по своему поли-
тическому кредо ^геополитика устремлена к войне, тогда как со-
циология международных отношений — к мирному сосуществова-
нию; хотя бы и трактуемому как «пролонгированный конфликт».
К сожалению, проф. Арон, говоря о современности, приписывает
лишь западным державам стремление искать мирные решения и
урегулирование международных проблем перед лицом конфликта,
а марксизму-ленинизму безосновательно приписывает тезис о не-
избежности и благотворности войн, пока социализм окончательно
не распространится по всей Земле. Не эта ли предвзятость и лож-
ность актуальной политической позиции помешала профессору
Арону достигнуть научной глубины в своем социологическом ис-
следовании?
Эту неполноту и неудовлетворительность концепции Р. Арона
я усматриваю в трех отношениях: 1) в пространстве, т. е. в гео-
графическом ограничении «международных систем» (за исключе-
нием современной); 2) во времени, т. е. в ограничении базы со-
циологической теории фактическим материалом из одной истори-
ческой эпохи; 3) в ограничении сущности международных
отношений стратегией и дипломатией. '
Начнем с пространственного ограничения. В противополож-
ность историкам, описывающим факты международных отношений
исходя из политики отдельного государства или каждого участни-
ка конфликта, 2социолог идет от целого и видит в каждом государ-
стве и его политике часть системы. Но, чтобы не оказаться в замк-
4 VI Международный конгресс социологов проходил с 4 по 10 сентяб-
ря 1966 г. в г. Эвиан во Франции. См. «Вопросы философии», 1967, № 8,
стр. 121—132.
нутом кругу, социолог должен бы всегда исходить из предельно
большого целого — из человечества. Тогда все границы между на-
родами и государствами выступят в качестве внутренней структу-
ры этого целого. Человечество состоит из тысяч народов и нлемен.
Перед социологом стоит вопрос, насколько плотно сложено это це-
лое из этих частей, можно ли, например, изъять любую часть,
не потревожив и ближайшие части и косвенно все целое; можно
ли мысленно реконструировать любую изъятую часть но оставше-
муся окружению, если допустить,, что оно не трансформировалось
от такого изъятия. По правде сказать, историки никогда не зада-
вались вопросом, насколько они уполномочены объективной дейст-
вительностью изолировать историю отдельной страны от ее анта-
гонизмов и притяжений с другими странами.
Несомненно, что эти антагонизмы и притяжения могут быть
как прямыми и непосредственными, так и через посредство боль-
шего или меньшего числа промежуточных звеньев. Два народа или
два государства могли в историческом прошлом объективно нахо-
диться в каком-то взаимном отношении, даже и не подозревая о
существовании друг друга: между ними была цепная, непрямая,
оносредствованная связь. Поэтому представляется неоправдан-
ным ограничить, как делает Р. Арон, понятие международной си-
стемы только теми государствами, между которыми существуют
прямые регулярные сношения и прямой взаимный учет военной
силы. Есть обширная область косвенных, подчас не сознаваемых
действующими лицами зависимостей, без которых, однако, пред-
ставление о системе остается неполным.
Нельзя не согласиться с нроф. Ароном, что на самом дне отно-
шений между государствами на протяжении целых исторических
эпох мы находим соотношение и учет военных сил, т. е. отноше-
ния войны. Мирное время выступало как отсроченная или сбалан-
сированная война. Дипломатия — как превентивное взвешивание
военных угроз, наращивание военного могущества своей страны с
помощью приобретения союзников, парирование подобных же уси-
лий противника. Война оставалась ultima ratio международных от-
ношений. Справедливы замечания проф. Арона, что в прошлом
все завоеватели, будь то монголы или испанцы, убивали и грабили,
причем их хищность ничуть не зависела от политической гетеро-
генности, которая, напротив, усиливалась самой войной. Это за-
ставляет думать, что войны были явлением, в социологическом
смысле лежащим глубже, чем оправдывавшие их мотивы — поли-
тические, идейные и др. Впрочем, как увидим, сам проф. Арон
отнюдь не доходит до таких выводов из своих наблюдений. Он и в
малой мере не склонен рассматривать проблему: почему виду
Homo sapiens на протяжении тысячелетий его эволюции было
присуще в широких масштабах истреблять себе подобных? Но со-
циология международных отношений проф. Арона по крайней
мере подводит к другому обобщению: (йюди в истории могли на-
10
долго удерживать Друг друга от открытой воины посредством
взаимной угрозы, взаимного учета могущества и военной силы
противников и целых противостоящих друг другу блоков. Соот-
ветственно военное принуждение заменялось дипломатическим
убеждением^Но, может быть, допустимо сказать гораздо больше:
что вся человеческая цивилизация росла как средство отодвинуть,
отсрочить войну. В ходе истории развивались и возможности,
и следствия уравновешивания сил.
Далее, как сказано выше, слабостью концепции проф. Арона
мне представляется фактическое ограничение им поля своего ис-
следования во времени: книга «Мир и война между пародами» в
общем посвящепа эпохе от 1945 г. до наших дней.
Правда, в книге рассеяно некоторое число примеров из исто-
рии международных отношений начиная от Пелопоннесской вой-
ны. Цаполеоп и Клаузевиц довольно часто всплывают в памяти
автора. Мало того, в предисловии Р. Ароп памекает, что, хотя кни-
га его трактует преимуществеппо современный мир, она имеет
некие более глубиппые устремления. Одпако фактом является то,
что автор связал себе руки, пытаясь извлечь общесоциологические
законы из пятнадцатилетпего отрезка истории, к тому же в выс-
шей степени исключительного. Социология оказалась подчипенпой
политическим симпатиям и антипатиям и, соответственно, весьма
обедпешгой в поисках объективных причин и общих законов. По-
моему, всю историю международных отношений можно бьтло бы
разделить па три хронологические части. Первая охватывает от-
ношения доклассовых племеп и союзов племеп, подобных амери-
канским индейцам; иначе говоря, первая эпоха охватывает время
до возникновения таких «политических единств» (по терминоло-
гии проф. Арона), которые по внутренней структуре представляют
картипу пе единства, а антагонизма классов. Вторая эра начина-
ется в глубокой древности и объемлет почти всю писапую исто-
рию. Третья начинается с 1917 г., с появления в системе госу-
дарств сначала одного, позже нескольких имеющих качественно
новую внутреннюю структуру: без антагонистических классов.
Думается, что для открытия коренпых законов социологии
международных отношений первоначально падо исследовать вто-
рую из названных частей мировой) истории. Тогда окажется, что
всякое классово-антагопистическое по внутреннему строению «по-
литическое единство» является в своей внешней политике потен-
циальным экспансионистом. Мы оставим сейчас в стороне анализ
связи того и другого. Достаточно тезиса, что эта связь имеет все-
общий характер, т. е. пе допускает мысли о каких-либо исключе-
ниях. Если таково общее правило, то останется лишь добавить,
что эта потенциальная агрессивность была в конкретной истории
по большей части либо парализована встречной агрессивностью,
либо даже превращена в чисто оборонительную внешнюю полити-
ку. Но стоило ослабеть внешней угрозе, как такое государство
11
само начинало грозить тем или иным соседям. Это значит, что во
всей прошлой писаной истории до 1917 г. не было государств или
блоков государств, которые по самой своей природе говорили бы
«нет» войне. Они все могли быть лишь вынуждены к миру.
Вот на этой исторической арене и надлежало сделать исходные
обобщения социологии международных отношений.. А уже после
этого можно вносить в общий закон модификацию: картина стала
существенно иной со времени появления в международной страте-
гической и дипломатической системе таких государств, внутренняя
структура которых не имеет этой оборотной стороны. Их внешняя
политика по внутренней природе, как правило, не может быть
агрессивной и экспансионистской. Отнюдь не случайно, что имен-
но эти государства предложили миру ясное и простое определение
агрессии и что все остальные, несмотря на ясность, уклонились от
определения агрессии и тем самым от ее осуждения.
Наконец, выше было упомянуто о неполноте самого понятия
международных отношений в концепции Р. Арона. В его толкова-
нии международные отношения — это отношения межгосударст-
венные в точном и узком значении этого слова. Их действующими
лицами являются дипломаты и солдаты — только они и никто
больше. Такое ограничение невольно сводит вопрос на юридиче-
скую почву, влечет автора от вопросов «войны и мира» к вопро-
сам «права войны и мира».
Но изучение подлинной картины истории международных от-
ношений, в частности в новой истории, убеждает, что необходимо
внести по крайней мере два существенных дополнения. Во-первых,
мы видим, что весьма важным инструментом международной по-
литики является экономическое и финансовое давление. Если рас-
сматривать дипломатию как смягченное средство воздействия на
политических противников или укрепления союзных связей, то в
неменьшей мере это можно сказать, например, о торговой блока-
де и бойкоте, о предоставлении займов и других орудиях внешне-
политического воздействия. Во-вторых, в узкие рамки, предложен-
ные проф. Ароном, не укладываются, скажем, отношения между
метрополией и колониями или подмандатными территориями. Ог--
ромная часть международных отношений ускользает таким обра-
зом из поля зрения социологии международных отношений только
потому, что она не укладывается в форму равноправных отноше-
ний суверенных держав. Но ведь социолог должен бы обобщать
подлинную историческую реальность, а она включает в себя и не-
равноправные международные отношения. Проф. Арон весьма
неубедительно указывает выход из затруднения в том, что нацио-
нально-освободительное движение, приобретя форму войны, мо-
жет стать чем-то средним между гражданской войной и внешней
войной или даже превратиться в межгосударственное отношение.
Наконец, недостает в этой социологической теории и такой су-
щественной стороны реальности, как разведка, шпионаж.
12
Вернёмся к общему вопросу о возможности или невозможности
на современном уровне науки разработать строго научную теорию
социологии международных отношений. Глаз историка угадывает
и усматривает эту возможность. Поэтому инициатива Р. Арона по-
лезна и может стать плодотворной. Но самым главным пунктом
наших расхождений в чисто теоретической плоскости является то,
что проф. Арон назвал «исходным пунктом» в своей книге. Я имею
в виду не слова Клаузевица, а философскую сущность его опреде-
ления войны: «Война есть акт насилия, призванный принудить
противника выполнить нашу волю». Итак, в основе социологии
международных отношений оказывается «воля», вернее, множест-
во и многообразие воль, желаний, борющихся между собой. Ис-
ходный пункт — субъективное начало. Проф. Арон дает весьма
капитальную классификацию разных целей войны, встречающих-
ся в анналах истории. Но он даже не ставит вопроса: почему, от-
куда, как появляются стремления политиков к распространению
власти, славы или идеологии. Так социолог оказывается в плену
волюнтаризма. Куда откровеннее заявил Фридрих II: сначала надо
захватить чужую землю, а потом юристы придумают обоснование.
Сам проф. Арон тоже местами вынужден отметить, что подчас мо-
тивы и цели идут не впереди внешней политики, а подбираются
для ее. оправдания и пропагандирования. Но эти наблюдения —
лишь дань непоследовательности.
Инициатор создания специальной дисциплины — социологии
международных отношений — сам признал, что она в его руках не
обрела характера строгой науки, подобной, например, экономиче-
ской теории. Он полагает, что это вообще недостижимо: «Не мо-
жет быть общей теории международных отношений, сравнимой с
общей экономической теорией». Этот пессимизм — плод ощущае-
мой самим автором шаткости и фундамента, и многих элементов
его теории.
Знакомство с этим незаурядным плодом американской социо-
логической мысли полезно для занятий советских историков и
социологов общими законами и категориями истории международ-
ных отношений. «Политикология» в смысле Раймона Арона еще
не родилась как наука. Но родилась как неотложная задача.
2.	Мыслима ли история одной страны?
Надлежит рассмотреть, законна ли вообще в теоретическом
смысле такая абстракция, как изоляция развития одной страны
от окружающей ее исторической среды. Каждый историк знает,
что это абстракция, ибо на самом деле обособленной страны не су-
ществует. Но в ходе исследований всякая наука прибегает к абст-
ракциям, к мысленным моделям и упрощениям. Многие историки
отвлекаются от тех сторон действительности, которые выходят за
13
пределы их специального исследования и описания. Скажем, рас-
сматривая экономическую историю определенного места и време-
ни, отвлекаются от идеологии. Отвлечение, абстракция есть ору-
дие познания. Вопрос может идти лишь о том, с какого момента
абстракция способна вести к заблуждению и порождать иллюзии.
Например, историю идей можно абстрагировать от социально-эко-
номической жизни, пока занимаешься установлением многих
фактических данных. Но бывает и иллюзия развития идей только
из самих себя. Такая мысленная модель уводит науку от познания
к заблуждению.
Историки успешно пишут историю самых разных более пли
менее обособляемых ими общественных явлений: историю жизни
одного человека (биографию), историю того или иного обществен-
ного движения, партии, класса или. историю отдельного предприя-
тия, колхоза, села, города, историю той или иной области или про-
винции. В старых сочинениях историков можно разыскать приме-
ры рассмотрения таких объектов в почти полной изоляции от сре-
ды. Современный историк, напротив, во всех этих случаях главный
логический акцент делает именно па общественно-исторической
среде, детерминирующей судьбы данного избранного объекта. Но
когда мы пишем историю страны, государства, парода, роль, припи-
сываемая «внутреннему» и «внешнему», противоположна. Соответ-
ственно «внешнее» подключается в очень разной степени: оно мо-
жет оказаться и вовсе элиминированным, может быть выделено в
особые главы, подключиться на разных уровнях изложения, может
быть очень кратким или более обширным. Историю одной страны
можно поставить в связь то со всемирной историей, то только с
историей ближайших соседей. Вот эти вопросы и требуют не толь-
ко решения в каждом конкретном случае, но и теоретического ана-
лиза. Речь идет не о том, писать ли, изучать ли историю одной
страны, а о том, как описывать и изучать ее взаимосвязь с лежа-
щей за ее пределами исторической средой. Мыслима ли история од-
ной страны самой по себе? Правомерна ли или до какой степени
правомерна такая абстракция?
К тому же вопросу можно подойти с противоположного кон-
ца. Что следует понимать под всемирной историей? Являются ли
по отношению к пей первичными истории отдельных стран, кото-
рые затем суммируются и связываются? Или всемирная история
изучает и описывает свой собственный реальный объект, первич-
ный по отношению к истории отдельных стран, сумма которых,
следовательно, в известном смысле выступает как его внутрен-
нее членение?
Когда редакционный и авторский коллектив работал над пер-
вой советской многотомной «Всемирной историей» 5, мы нащупы-
вали и тот и другой путь. В первых двух томах всемирная история
5 «Всемирная история» в десяти томах. М., 1955—1965.
14
как таковая выступала отчетливее, но с третьего тома, по край-
ней мере по восьмой включительно, возобладало представление о
всемирной истории как сумме историй стран с их внешними свя-
зями между собой. Они, как нити, то тянутся параллельно, то со-
прикасаются, то сплетаются, то обрываются или начинаются. Пра-
вда, делались эксперименты с перетасовкой порядка стран; напри-
мер, в третьем томе сначала излагается история Китая, а потом
других стран. Но эти перестановки в лучшем случае бесплодны.
Лишь в последних, девятом и десятом, томах снова несколько уси-
ливается всемирно-исторический взгляд, но просто потому, что
в центр внимания тут входит такая тема, как вторая мировая вой-
на, никак не делящаяся по странам.
Следовательно, надо присмотреться к содержанию, вкладыва-
емому в понятия «мир» (откуда—«всемирная») и «страна».
Когда говорят о. всемирной истории, имеют в виду три аспек-
та. Во-первых, подразумевается, что она цельна и едина во вре-
мени — от ее начала в доисторические времена до наших дней.
Во-вторых, подразумевается, что она цельна и едина в смысле
охвата живущего на земле человечества, т. е. является всеобщей ис-
торией живущих в каждый момент рас, языков, народов. В-тре
тьих, подразумевается цельность, полнота, единство многогран
ной общественной жизни: общественное бытие и общественное
сознание, политика и культура, войны и мирный быт, лингвисти-
ка и психология, словом, все человеческое должно быть охвачено
во взаимосвязи. Конечно, любое из этих трех единств является
практически недостижимым идеалом — всегда остаются зияющие
пробелы и разрывы. Но важно отдавать себе отчет в логических
тенденциях данного понятия 6.
Сейчас нас интересует второй из трех перечисленных аспек-
тов.
Есть основание предполагать, что Маркс в последние годы жиз-
ни сделал большие усилия для разработки этой стороны теории
исторического материализма. В предыдущие годы в своих теоре-
тических обобщениях Маркс и Энгельс имели в виду преимущест-
венно общество в целом, отвлекаясь от того, что оно состоит из
отдельных обществ. В частности, в экономических трудах Маркса,
как известно, почти не затронуты проблемы внешней торговли.
В «Капитале» он писал: «Мы отвлекаемся здесь от внешней тор-
говли... Для того чтобы предмет нашего исследования был в его
чистом виде, без мешающих побочных обстоятельств, мы должны
весь торгующий мир рассматривать как одну нацию и предполо-
жить что капиталистическое производство закрепилось повсемес-
тно и овладело всеми отраслями производства» 7. Иными словами,
6 К довольно близким выводам пришел французский историк Шарль
Моразе в своем недавнем труде: Ch. Moraze. La logique de 1’histoire. Paris,
1967.
7 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 594.
15
для того чтобы открыть экономическую природу капитализма, по-
требовалось мысленное допущение: нет стран, эксплуатирующих
одна другую, капиталистических и докапиталистических или сла-
боразвитых,—капиталистический способ производства укрепился
повсеместно. Нет вообще многих стран, есть одна капиталистиче-
ская страна (нация), охватывающая весь мир. Без этой абстрак-
ции Маркс не создал бы своей политической экономии. Она отве-
чала и одной из объективных тенденций действительности, особен-
но до 70-х годов XIX в.
Но в последние 10—12 лет жизни Маркс уделял все возрастав-
шее внимание изучению внекапиталистического мира, в том чис-
ле колониальной системы и полукапиталистических стран, особен-
но России. Есть основания считать, что и в общей теории Маркс
стал отводить место проблеме синхронности и сосуществования
разных историй, разных народов, стоявших на различных уровнях
развития. Иллюстрацией может служить казавшийся долго загад-
кой огромный конспект, посмертно озаглавленный Энгельсом
«Хронологические выписки» 8.
На полях слева Маркс выстроил колонки дат. Эти столбцы
дают возможность синхронизации политической истории разных
стран. Синхронистические таблицы в то время еще не получили
распространения в преподавании, тем более в исследовании исто-
рии. Своим конспектом истории Шлоссера и других авторов Маркс
заготовил сырье для горизонтальных срезов мировой истории по
разным датам или по крайней мере по узким периодам. Круг его
чтения также заставляет думать, что его мысль работала над этой
новой научной абстракцией, не менее важной, чем та, которая до-
пущена им для политической экономии капитализма9.
Синхроническое единство мировой истории должно мыслиться
не как унификация с отстранением на задний план особенностей
и колоссального перепада уровней экономического развития раз-
ных стран, а как взаимосвязь всего этого многообразия. Даже не-
которые проблемы политической экономии не решаются без этой
предпосылки — разницы в уровнях развития. Такова проблема
торгового, или купеческого, капитала и происхождения его прибы-
ли в политической экономии докапиталистических обществ, а в
современном мире — проблема перекачки ценностей из одной стра-
ны в другую посредством торговли, пока слаборазвитая страна не
оградит себя от этой невидимой эксплуатации государственной
монополией внешней торговли.
Но тема горизонтального или пространственного единства все-
мирной истории имеет и много других теоретически важных ас-
пектов.
8 «Архив Маркса и Энгельса», т. V—VIII. М., 1938—1946.
9 Б. Ф. Поршнев. Исторические интересы К. Маркса в последние годы
жизни и работа над «Хронологическими выписками». — «Маркс-историк»,
М., 1968.
16
Прежде всего вернемся к вопросу о том, что же такое «стра-
на». Историк пишет историю отдельной страны и убежден, что
методологически поступает правильно, так как диалектический ма-
териализм учит всегда исходить из внутреннего развития и внут-
ренних противоречий всякого явления. Но он движется при этом
в замкнутом логическом круге, ибо исходит из представления, ко-
торое как раз и требуется доказать: будто все лежащее за предела-
ми страны является, с точки зрения исторической науки, внеш-
ним.
Возьмем известное место из статьи В. И. Ленина «О лозунге
Соединенных Штатов Европы»: «Неравномерность экономическо-
го и политического развития есть безусловный закон капитализма.
Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально
в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической
стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав
капиталистов и организовав у себя социалистическое производст-
во, встал бы против остального, капиталистического мира, привле-
кая к себе угнетенные классы других стран...» 10 О чем же тут
идет речь: разве о праве историка изолировать одну, отдельно взя-
тую, страну? Напротив, сначала речь идет о глобальном законе
неравномерности экономического и политического развития стран
при капитализме. Что же это: внешний фактор? Или это внутрен-
ний закон жизни капиталистического мира? А в конце речь идет
о том, что строительство социализма в одной стране есть форма
борьбы против остального, капиталистического мира, значит не
изоляция этой страны, а своеобразное усиление ее связей с дру-
гими: с одной стороны, она составляет один из полюсов мирового
антагонизма, с другой — она тем самым привлекает к себе в каж-
дой из других стран движение угнетенных классов. Следовательно,
ленинское положение о возможности победы социализма в отдель-
но взятой стране говорит о внутреннем антагонизме в масштабах
человечества. Тут нет и намека на возможность абстрагировать
историю этой страны от капиталистического мира, такой подход
противоречил бы самой сути ленинской мысли.
Выходит, положение диалектического материализма о внутрен-
нем вовсе не покрывает понятия страны. В античном мире такая
граница, как, например, «Римский вал», отделяет не одну «стра-
ну» от других, а сложную совокупность рабовладельческих терри-
торий и популяций, охваченных некоей политической общностью,
от множества окрестных, но неотторжимых от этой общности вар-
варских племен и народов, где воспроизводится основная произво-
дительная сила самого античного общества. А как трудно опреде-
лить, что — внешнее и что — внутреннее в эпоху феодальной раз-
дробленности в иерархии княжеств, уделов, вотчин. Словом, про-
i° В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 26. стр 354
блема внешнего и внутреннего для историка неизмеримо сложнее,
чем кажется на первый взгляд п.
Психологически дело еще отягощается тем, что историки сво-
им привычным словоупотреблением нередко персонифицируют
страну и вносят антропоморфизм: «Англия стремилась...», «Рос-
сия опасалась...»
Что же такое страна? Чаще всего это понятие сближается либо
с представлением о народе, либо с представлением о территории,
очерченной государственными границами. Введение в проблему
замещающего понятия «общество» вносит лишь дополнительную
неопределенность, так как слово это многогранно и в общем до-
вольно плохо принимает множественное число. Феодальное «об-
щество», капиталистическое «общество» и социалистическое «об-
щество» в нашей отечественной истории никак нельзя было бы
приравнять к истории каких-то трех «стран». Напротив, история
нашей страны переходила от одной формы общества к другой.
Сделаны попытки утверждать, что понятие страна раскрывает-
ся как народ, история страны — как история народа. Но в строго
этническом смысле история одного народа почти никогда не пи-
шется. История Франции включает историю бретонцев, эльзас-
цев, басков, история Англии — уэльсцев, шотландцев, а в то же
время значительная часть французов и англичан рассеяна по раз-
ным странам. Редко кто пытался писать историю какого-либо на-
рода в целом, причем только его. К тому же «народ» далеко не
константное этническое понятие. С. А. Токарев убедительно пока-
зал, что нет такого единого этнического явления во всех формациях
и эпохах 11 12. Племя — это принципиально иная общность, чем на-
ция. При этом историки с равным успехом пишут историю много-
национальных стран и однонациональных. Пишут их теми же ме-
тодологическими приемами. Как видим, понятие страна ни в коем
случае не тождественно понятию народ.
Не тождественно оно и понятию государственной территории:
историк свободно констатирует, что территория страны в разные
исторические эпохи менялась.
Анализ понятия страна в конце концов показывает, что оно-
является как бы компромиссом между этнографией и политиче-
ской географией. В известной мере «история страны» подразуме-
вает процесс становления нации, народа, в большей мере — про-
цесс становления государства. Понятие история страны все же
ближе к понятию история государства, чем к понятию история
народа. Имея в виду какое-либо современное государство с его
11 В 1966 г. эта проблема была замечена и поставлена в статье
Ю. И. Семенова «Категория социальный организм и ее значение для исто-
рической науки» («Вопросы истории», 1966, № 8), однако предложенные
автором решения представляются неубедительными и неперспективными.
12 См. С. А. Токарев. Проблема типов этнических общностей.— «Во-
просы философии», 1965, № 11.
18
Границами и населением, историк проецирует его в прошлое, рас-
сматривает многовековые изменения как постепенный нуть к сов-
ременному государству. Мы не ошибемся, сказав, что чаще всего
слово «страна» и является в устах историка завуалированным си-
нонимом государства. Не проявляется ли в этом некоторое насле-
дие и влияние государственно-правового взгляда на исторический
нроцесс?
Но ведь навряд ли есть нужда напоминать, что марксизм про-
извел коренной переворот в понимании того, что такое вообще го-
сударство. У государственной власти есть две функции — внут-
ренняя и внешняя. И внутри и вовне государство проводит поли-
тику экономически господствующего класса, защищает и обслу-
живает его интересы. Иными словами, его острие обращено про-
тив тех, кто потенциально мог бы низвергнуть этот класс: против
эксплуатируемых классов, т. е. народных «низов», и против
иноземных завоевателей; государство в антагонистическом общест-
ве само готово при первой возможности стать орудием низверже-
ния властителей в соседних государствах. Эта суть дела бесконеч-
но усложнена многообразием аспектов и функций осуществления
государственной власти, т. е. политики во всей полноте этого сло-
ва. Но понимание сути государства, глубоко скрытой в этом мно-
гообразии, составляет верный признак, отличающий марксиста.
В. И. Ленин много раз подчеркивал это. Он говорил, что нет воп-
роса более затуманенного буржуазными идеологами, чем вопрос
о государстве. То выделение главного, решающего, которое дано
В. И. Лениным в лекции «О государстве», в работе «Государство
и революция»,— это нр упрощение сложного явления, а абстраги-
рование сущности от производного и второстепенного как средст-
во подлинно научного познания. Ничего упрощающего нет в мысли
Ленина, что в самом конечом счете государство есть аппарат фи-
зического принуждения, где группа управляющих лиц имеет в
своем распоряжении отряды вооруженных людей и то вооружение,
которое соответствует техническому уровню каждой энохи. Во-
оруженные люди и вооружение — это средство убивать. Этот при-
знак объемлет и внешнюю и внутреннюю политику государствен-
ной власти. Кто не видит этой сути, тот — ослен, хотя бы в от-
дельных конкретных условиях вооруженные силы государства
были бы сведены до минимума, почти вовсе стушевались, т. е. пе-
реведены как бы в латентное состояние.
Иными словами можно сказать, что глубоко скрытым сущест-
вом аппарата государственной власти всегда, во всех классовых
антагонистических обществах, была монополия на обуздание, по-
давление, включая в первую очередь монополию на умерщвление
людей. Монополия это значит — запрещение убивать людей всем,
кто не уполномочен на это государством. Закон сурово карает пре-
ступника-убийцу и суровее всего за преднамеренное убийство, т. е.
за то что он поднял руку на саму монополию государства убивать.
С монополией на умерщвление связана и монополия на заточе-
19
ние (плен, тюрьма), а также на захват имущества (налоги, кон-
фискация, добыча). Но корень всего — монополия на умерщвление,
хотя бы умерщвление длительное время оставалось всего лишь
угрозой. В древности и в средние века монополия на умерщвле-
ние рассредоточивалась в руки крупнейших представителей гос-
подствующего класса; это значит, что они обладали частицей госу-
дарственной власти. Массы угнетенного народа, добивацсь изме-
нения своего социального положения, вынуждены были прибегать
к вооруженному сопротивлению и восстанию, иначе говоря, логи-
кой существования подводились к необходимости выбить оружие
из рук защищающего данный порядок государства, ликвидировать
или хотя бы ограничить его монополию на умерщвление. Уничто-
жая старый порядок, буржуазная революция сама в разной мере
присваивала себе, сначала в форме террора, монополию на умерщ-
вление.
Как и почему возникло само «свойство» людей уничтожать
Друг Друга — проблема антропологов. Историческая паука начи-
нает исследование этой проблемы с того времени, когда зарож-
дается чье-то отстраняющее остальных «право» на умерщвление
или происходит его монополизация государственной властью. Это
относится и к внутренней войне и к внешней, к той и другой в
состоянии не только открытом, но и в латентном, которое в общем
наблюдается неизмеримо чаще — как следствие сбалансированнос-
ти сил.
Когда историк пишет историю страны, он исходит из презумп-
ции государственного суверенитета. Но что такое суверенитет? Это
опять некое отношение, ибо вокруг изучаемого государства распо-
ложены народы, не повинующиеся данной власти, как и оно не
повинуется их властям, а неповиновение есть человеческое отно-
шение, не менее определенное и наполненное содержанием, чем по-
виновение. Повиновение внутри государства является оборотной
стороной неповиновения вне его границ. Государственная власть
не реализует свою монополию на умерщвление внутри государст-
ва потому, что ему повинуются, вовне — потому, что не повину-
ющиеся ограждены другой государственной властью.
Итак, тот, кто пишет историю страны, фактически в огромной
степени разумеет под ней историю государства, а история государ-
ства не может и не должна быть абстрагирована от тех отношений,
в каких оно находилось со своим населением и с властями вне
данных государственных границ.
После этих замечаний мы можем полнее развить мысль, что кро-
ме истории страны мыслима еще и другая форма истории — син-
хронная история разных стран в их взаимосвязях и взаимных про-
тиворечиях. Это не будет просто историей внешней политики и
международных отношений, хотя и включает ее в себя. Некоторые
авторы называли это «всемирно-историческим методом». Зачатки
его можно видеть, например, в научном творчестве академика
Р. Ю. Виппера. Однако обильные наблюдения как то смешивают-
20
ся со сравнительно-историческим методом, имеющим совсем дру-
гую црироду. То Р. Ю. Виппер выделяет одновременность и пря-
мое или косвенное взаимодействие разнородных явлений на кар-
те мира, то — сходство явлений, протекавших в разное время. Но
сравнительно-исторический метод («метод ассоциаций») не имеет
прямого отношения к вопросу о перспективности синхронисти-
ческого метода, т. е. рассмотрения судеб многих народов и стран
в их одновременной связи. Необходимость последнего показывает,
например, современный чешский историк Прушек на материале
Евразии IX—VII вв. до н. э.: оказывается, ни один уголок, ни одна
народность не понятны без других. Прушек берет в центр внима-
ния зону азиатских степей, где, по его мнению, сложились подвиж-
ные армии конных кочевников, косвенно определявшие судьбы
народов на Востоке и на Западе.
Швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр произвел в свое
время разделение языкознания на две науки: диахроническое
языкознание и синхроническое. Можно воспользоваться этими
терминами и некоторыми мыслями Соссюра для различения вер-
тикального и горизонтального разреза потока исторических явле-
ний. Соссюр обнаружил, что диахроническая эволюция и синхрони-
ческая статика — в сущности два совершенно разных ряда, две
разные дисциплины. Отдавая себе отчет в глубоком различии меж-
ду лингвистикой и историей, скажем, что и для истории диахро-
ния и синхрония представляются существенно разными и даже
противоположными средствами познания (хотя практически они
должны оказывать взаимную помощь друг другу). Синхронический
срез взаимоотношений народов, государств, цивилизаций, вообще
всех элементов жизни людей по какой-либо избранной дате или
узкому периоду открывает сферу плодотворных научных исследо-
ваний историка. Это будет выглядеть не как сложение друг с дру-
гом независимых единиц, а наоборот: любые отношения, разли-
чия, грани будут рассматриваться как внутреннее членение чело-
вечества. Применительно к языку Соссюр говорил, что в синхро-
нии нет ничего, кроме различий. Синхронический срез на карте
мира тоже не обнаружит ничего, кроме сложнейшего кружева
различий того или иного типа, класса, содержания. Среди них гра-
ницы между соседними государствами или между территориями
народов и племен составят далеко не единственную сеть. Наряду
с ними окажутся границы, т. е. отношения языков, культурных
кругов, вероисповеданий, идеологий, так же как перепады, ины-
ми словами, отношения экономических уровней, и различия хо-
зяйственных областей, денежных систем и многие другие. Следо-
вательно, ни в коем случае нельзя сказать, что в какой-либо исто-
рический момент человечество состоит из стольких-то простых
элементов, ибо разные системы противопоставлений наложены
друг на друга.
Уже по одному этому невозможно было бы подсчитать для лю-
бой избранной даты, из скольких именно одновременных историй
21
состоит история человечества. Вероятно, невозможно и ответить
на вопрос, детерминировано ли чем-либо количество одновремен-
ных историй в разные эпохи мировой диахронии пли число их со-
вершенно случайно.
Но все же, гомогенно ли в каком-либо смысле их множество
на лице нашей планеты? Чтобы ответить на этот вопрос, надо раз-
личить по крайней мере три вида связей между человеческими
общностями.
Первый вид состоит преимущественно во взаимном обособле-
нии от соседей. История, начиная с первобытности, была всемир-
ной преимущественно в этом, негативном смысле: культура и быт
любого племени развивались путем противопоставления своего чу-
жому. Каждая популяция не только при возможности отселялась
от соседей, но главным образом ввиду невозможности отселить-
ся обособлялась всем — начиная от говора и утвари. Каждая зна-
ла, конечно, лишь своих ближайших соседей, но культурно-этни-
ческие контрасты с соседями создавали всеобщую сеть, ибо ни
одна из них, разумеется, не жила в изоляции. Вероятно, с наидрев-
нейших времен действовала и обратная тенденция — взаимное за-
имствование, как и слияние мелких общностей в более крупные.
Однако доминирующей оставалась на протяжении множества ты-
сячелетий эта связь в форме развития всяческих отличий друг от
Друга.
Второй вид всемирно-исторической связи развивается как сво-
его рода антитеза предыдущему. Во всем этом многообразии ло-
кальных культур можно ли найти общий знаменатель? Да, тако-
вым оказывается война. Качественные различия войной перево-
дятся на количественный язык: кто кого, кто сильнее. Племена
принуждены сплачиваться в союзы племен, варварский общест-
венный быт преобразовывается в военную демократию. Войны или
политическое равновесие между государствами, вернее блоками
государств, становятся надолго важным выражением единства ми-
ровой истории. Но и этот вид взаимосвязей касается лишь соседей.
Только опосредствованно все страны связаны в общую цепь, не-
посредственно же каждая страна находится в отношениях с не-
многими. Этот цепной вид всемирности царил до нового времени.
Правители, тем более население каждой страны, и не подозревали
всей той системы, в которую на самом деле они входили и от ко-
торой в конечном счете зависела их судьба.
Однако задолго до нового времени возникает и тенденция
третьего вида: добраться до любых отдаленнейших точек мировой
системы, разузнать, вступить с ними в прямые дела. По большей
части это не могли быть военно-политические дела ввиду даль-
ности расстояний. Но это могли быть торговые дела. Торговля
второй способ перевести на язык количественного соизмерения
качественные культурно-этнические различия между народами на
всем пространстве обитаемых материков. Маркс показал, что во
22
все докапиталистические эпохи купеческая прибыль есть не что
иное, как количественное выражение разницы уровней экономи-
ческого развитя стран, между которыми купец выступает посред-
ником 1о. Кстати, тут возникают теоретические проблемы, еще не
исследованные ни экономистами, ни историками: какой-то общий
знаменатель вроде бы должен существовать между отдаленнейши-
ми народами и цивилизациями, если купец разницу может «класть
в карман», а в то же время его функционирование само только и
создает общий знаменатель, т. е. приравнивает особенности раз-
вития двух далеких народов некоей третьей величине. Здесь есть
над чем подумать в плане теории. Но во всяком случае конкрет-
ная история торговли показывает явственную тенденцию купе-
ческого капитала связывать как можно более удаленные друг от
друга районы. Чем более они удалены, иначе говоря, разделены
другими странами или морями, тем выше его прибыль и, напротив,
чем теснее их соседство, тем прибыль ниже, падая до нуля, напри-
мер, при обмене города с окрестными деревнями. Начиная с эпохи
великих географических открытий международная торговля (она
же международный грабеж) начинает интенсивно конструиро-
вать этот третий вид взаимосвязи мировой истории. Первые два
сохраняются и развиваются дальше, но третий вид как бы отри-
цает их: это связь не цепная, а постепенно возникающая связь
всех стран со всеми. Торговля влечет за собою рост всех видов
коммуникации и информации, обмен товарами порождает тот или
иной обмен людьми. В этом смысле — прямой всеобщей связи —
история становится всемирной только с эпохи капитализма.
Ясно, что конкретные методы синхронистического изучения
истории должны быть совершенно различными для разных времен.
До капитализма — одни, в эпоху капитализма, тем более империа-
лизма,— другие, в эпоху раскола мира на две системы — третьи.
Пока же у нас речь идет в самой общей форме о возможности и не-
обходимости синхронистических исследований, иначе говоря, гори-
зонтальных срезов в исследовании исторического процесса. Это
придает, кстати, новую актуальность той вспомогательной дисцип-
лине, которая называется исторической географией: ведь
горизонтальный срез есть прежде всего анализ содержания, зако-
дированного в карте мира на ту или иную историческую дату.
Пока что опыта горизонтального среза истории в масштабах
эйкумены еще никто не делал, таких книг нет. Синхронические
таблицы являются лишь вспомогательным средством, как и гео-
графические карты. Но важным шагом на пути к синхронической
истории представляется разработка региональной истории. Син-
хроническое исследование той или иной обширной области, охва-
тывающей несколько стран, является частичным преодолением
13 См. Маркс и Ф. Энгельс. Соя., т. 25, я. I, стр. 360—364.
23
ограниченности истории одной страны. Возьмем такую класси-
ческую работу, как монография Ф. Броделя «Средиземноморье и
средиземноморский мир во времена Филиппа II» 14. Задуманная
сначала как монография о внешней политике Испании второй по-
ловины XVI в., эта книга превратилась во впечатляющее доказа-
тельство невозможности обособить историю одной страны от ши-
рокой исторической среды, в которую она органически включена.
Средиземноморье того времени рассмотрено Ф. Броделем комплекс-
но, многогранно. Этот региональный образ ближе к объективной
действительности, чем абстрагированный (по заказу политиков)
образ отдельной страны. Но все же никакой регион, например
Средиземноморье, не имеет строгих границ, отделяющих его от
других регионов. Следовательно, он тоже обособлен искусственно.
Сам он должен быть вписан в другие, более широкие связи. По-
этому большие успехи регионального направления в изучении ис-
торического прошлого имеют, на мой взгляд, главным образом де-
структивное значение: они убедительно разрушают иллюзию, что
история была суммой автономных историй.
Но по-настоящему эту иллюзию можно будет преодолеть, толь-
ко показав гомогенность всеобщей истории на примере горизон-
тальных срезов эйкуменического масштаба. Технически каждый
из них представляет необычайно сложную задачу. Ни один историк
не может обладать необходимой филологической подготовкой и
даже библиографической информацией. Один горизонтальный
срез — задача для широкой кооперации специалистов. Пока, оче-
видно, возможны лишь частичные и предварительные опыты. Но
как некое предельное понятие горизонтальный срез должен зани-
мать свое место в мышлении историка.
Упомянутый выше основоположник современной структурной
лингвистики Соссюр сравнил лингвистическую синхронию с шах-
матной доской в некий момент шахматной партии. Для наблюда-
теля, говорит он, в общем безразлично, как получилось данное
расположение фигур: оно совершенно освобождено от всего, что
ему предшествовало. Наблюдатель, следивший за всей партией,
не имеет ни малейшего преимущества перед тем, кто в критический
момент пришел взглянуть на состояние игры; для анализа данно-
го положения совершенно бесполезно упоминать о том, что про-
изошло десятью секундами раньше. Может быть возможно так же
взглянуть и на структуру мира в любой момент истории? (Правда,
дипломаты опираются на прошлые договоры, руководители госу-
дарств воспитывают народы на традициях и образах прошлого,
но в каждый данный момент и те и другие берут из арсенала прош-
лого то, что отвечает запросу текущей жизни.) На фоне такого
обособления лингвистической синхронии от диахронии, текущей
14 F. Braudel. La Mediterranee et le monde mediterraneen a 1 epoque de
Philippe II, vol. 1—2. Paris, 1967.
24
ситуации от прошлого, Соссюр далее вводит их взаимодействие: вот
одна фигура на доске переместилась, т. е. в синхронию включил-
ся диахронический факт. Этот ход может мало изменить пред-
шествовавшее равновесие, но может придать и совсем новую зна-
чимость другим фигурам на доске, создав совершенно новую си-
стему равновесия или неравновесия. Это иллюстрирует, что си-
стема действительно является единством, или целым.
Расширим рассмотрение этой модели, так как она очень удоб-
на для построения логики подвижных структур, хотя и очень
примитивных сравнительно со сложностью интересующего нас це-
лого — человечества. 1) Допустим, из всего отчета о шахматной
партии нам известны ходы только одной какой-нибудь фигуры,
т. е. ее диахроническая история. Сможем ли мы объяснить причи-
ны ее последовательных ходов? Нет, нам придется довольство-
ваться описанием ее истории вместо понимания; в частности, хотя
пешка по присущему ей закону двигалась только в одном на-
правлении, мы никогда не узнаем, почему она двинулась только
на таком-то ходу партии, а не на предыдущем. 2) В отчете о пар-
тии, напротив, записаны все сделанные ходы за исключением хо-
дов одной какой-нибудь фигуры. Можно ли посредством анализа
реконструировать все ее ходы? Да, это возможно и это будет ос-
мысленной историей данной фигуры. 3) Теперь берем позицию
на шахматной доске в какой-то момент игры, особенно если боль-
шинство фигур еще на доске, но убираем какую-нибудь из них,
безразлично какую. Может ли аналитик установить, с какой клет-
ки снята фигура, какая именно фигура? Задача эта решается с
трудом, но для многих позиций решается однозначно, для дру-
гих — весьма предположительно, однако в общем решается — как
раз потому, что все пробы изменить предпологаемое положение
фигуры меняют в какой-либо мере значимость всех остальных фи-
гур на доске. Конечно, при этом предполагаются безупречные шах-
матисты.
Возьмем другую модель подвижной структуры: систему небес-
ных тел вроде нашей солнечной системы или более сложную. С ней
возможны аналогичные операции. В том числе и такая, извест-
ная из практики: зная орбиты, скорость и массы всех тел, кроме
одного, можно описать это неизвестное нам тело, хотя его никто не
наблюдал.
Эти модели предельно элементарны. Но вообразим теперь не-
коего идеального историка, который для той или иной даты исто-
рии человечества знает абсолютно все о всех странах, но ничего
не знает лишь об одной стране,— сможет ли он мысленным пу-
тем восстановить все неизвестное ему об этой стране? По карте
соседних государств он легко очертит контур изъятой страны.
По балансу сил военных блоков он определит ее внешнюю поли-
тику и военный потенциал. По состоянию мировой торговли — ее
экспорт и импорт. Словом, контур шаг за шагом будет все менее
25
походить на простую линию: станут возникать какие-то прибли-
женные корреляты и для внутреннего состояния страны. На ка-
кой-то недостижимой ступени анализа они обретут такую же пол-
ноту и конкретность, как если бы наш историк, наоборот, ничего
не знал об остальном мире и был вполне осведомлен только об од-
ной стране. Однако в этом последнем случае он уже навряд ли мог
бы реконструировать состояние остального мира, хотя и это надо
допустить в идеальном случае.
Так в парадоксальной форме можно представить себе логи-
ческий предел синхронистического метода в исторической науке.
В действительности этот метод может лишь дополнить то, что зна-
ют и понимают историки в развитии каждой отдельной страны,
например объяснить, почему те или иные назревавшие события
были ускорены или задержаны окружающей мировой обстанов-
кой,— почему, скажем, Великая французская революция началась
именно в 1789 г.
Но идея изучения истории с помощью мировых горизонталь-
ных срезов требует внимания к теоретическому осмыслению поня-
тия человечество. Антропология учит, что человечество не воз-
никало многократно, а возникло из одного предкового вида, в
одну эпоху, в одной географической области (правда, Карлтон Кун
попробовал недавно возродить концепцию неоднократного возник-
новения человечества, однако подвергся убедительной критике).
Человечество никогда не переставало существовать как целое, и
все существующие грани внутри него можно поэтому рассматривать
как членение или строение целого. В течение многих веков, со
времен эпикурейцев и стоиков, в научном мышлении вообще сопер-
ничают идея «множественности миров» и идея «универсума».
Идея «множественности миров» в наши дни как-то имеет перевес
в умах ученых. В частности, современные историки, хоть подчас
упоминают о человечестве и любят употреблять слово история в
единственном числе, пишут истории во множественном числе —
даже тогда, когда объединяют их под общим заглавием «Всемир-
ная история». Этому положению и соответствует безраздельное
господство диахронического метода в исторической науке. В мыш-
лении историков как посылка присутствует необозримая множест-
венность миров, хотя бы и взаимодействующих. Но сейчас, в том
числе благодаря прогрессу социальной психологии, мы все лучше
знаем, что любая общность людей строится по принципу «они и
мы», т. е. является одновременно отношением между общностями.
Тем самым человечество в сознании социологии снова склеивает-
ся по швам. Становится тем самым все яснее и логическая проти-
воречивость стремления писать историю какой бы то ни было об-
щности вне ее отношения с другими общностями.
Главное возражение, которое, вероятно, будет сделано, со-
стоит в том, что именно представление о многочисленности исто-
рий служит логической основой для применения сравнительно-ис-
26
торического метода. А сравнительно-исторический метод — осно-
ва всякого научного обобщения. Как уже было отмечено, синхро-
низация историй и установление их взаимосвязей это вовсе не то,
что сопоставление их в уме и выделение сходных черт или про-
цессов. Если история человечества — единое целое, то вроде бы
не с чем се и сравнивать. Однако, во-первых, открывается широ-
чайшая возможность сравнивать между собою разные горизон-
тальные срезы. Правда, я не думаю, чтобы было практически ве-
роятно и необходимо осуществить большое число таких срезов.
Но и относительно редкие траншеи дали бы возможность провести
важные аналогии, открыть непредвиденные закономерности. Во-
вторых, идея единства человечества в каждый данный момент ис-
тории нимало не исключает сравнения явлений, происходящих
там и тут. Напротив, в природе и обществе сходное обычно как
раз свидетельствует о той или иной сопричастности, т. е. о при-
надлежности к какому-то общему корню, к какому-то более об-
ширному целому. В-третьих, предлагаемый метод ничуть не про-
тиворечит диахронии, скажем, необходимости исследовать эволю-
цию капиталистической экономики, буржуазной революции или
любых других явлений истории.
Всякий горизонтальный срез должен охватывать не одно мгно-
вение истории, а какой-то ее промежуток. Внутри такой пласти-
ны синхронистический и диахронический методы взаимодействуют.
С другой стороны, там и тут историки должны делать то близкие,
то далекие диахронические экскурсы за пределы избранного проме-
жутка. Словом, применение синхронистического метода не претен-
дует устранить что бы то ни было из накопленного аппарата об-
щественно-исторических наук, следовательно, и сравнительно-ис-
торический метод.
Самая серьезная теоретическая трудность, которую несет с со-
бой идея исторической синхронии,— это соотношение статики и
динамики. Если брать то или иное синхронное состояние человече-
ства, то оно не только абстрагируется от предшествующей диахро-
нии, от перемен, приведших к данной «шахматной позиции», но
и должно мыслиться как статическое. Все, вплоть до деталей в со-
стоянии какой-либо части, находится в корреляции с состоянием
целого. Следовательно, всякое изменение выравнивается обратным
воздействием со стороны этой цельной системы. На практике это
выглядит как флюктуация, т. е. как компенсация изменений обрат-
ными, противоположно направленными. Иначе говоря, история
должна была бы выглядеть как подвижное равновесие, в котором
амплитуда возможных колебаний весьма ограниченна. В действи-
тельности же картина мира не только не инвариантна, не фиксиро-
вана намертво, но и по состоит из поверхностной зыби, т. е. изме-
нений, которые постоянно где-то и чем-то компенсируются па преж-
нем уровне. Решение проблемы состоит в признании, что в жизни
любой части эйкумены среди колебательных обратимых или ком-
27
пенсируемых изменений накапливаются (а иногда взрываются,
например, в виде революций) необратимые изменения. Вот они-то
и требуют цепной реакции во всей мировой картине — иногда мед-
ленной, иногда быстрой. Необратимое изменение в любой точке
эйкумены требует каких-то внутренних изменений в другцх ее
точках, может быть в отдаленных странах. Мировая взаимосвязь
сковывает размах многих потенциально возможных внутренних из-
менений в каждой отдельной стране. Но необратимые сдвиги в лю-
бой отдельной стране все же сильнее этих оков и заставляют исто-
рию как целое двигаться вперед.
Здесь не место анализировать во всем объеме понятие необра-
тимых изменений. Важно лишь подчеркнуть, что оно не связано
обязательно с объемом и быстротой: цепь научных открытий, каж-
дое из которых могло бы быть затоптано, в совокупности может ока-
заться совершенно неистребимой и, следовательно, послужить
большей или меньшей крупицей в накоплении фонда необратимых
изменений. Легко догадаться по этому примеру, что в принципе не-
обратимых изменений становится все больше с ходом истории, в
особенности в последние лет триста. Но все же внимание историка
притягивают огромные революционные взрывы. Правда, в XVI —
XIX вв. и они неминуемо знали и обратный откат, обратный раз-
мах маятника после достижения своей высшей точки, и эта «ре-
ставрация», какую бы конкретную форму она ни принимала, в той
или иной мере аннигилировала сдвиг, причем сплошь и рядом
с прямым (а иногда невидимым) соучастием иностранной интер-
венции, угрозы, политического и идеологического зарубежного вли-
яния. Но при любой степени отступления или даже при полном
поражении буржуазно-демократическая революция оставляла не-
устранимым что-либо важное. Начертанное революцией не могло
быть никакими силами стерто со страниц истории,— не память
о революции, но изменения, внесенные революцией в жизнь лю-
дей. Весьма интересно, что все великие революционные бури прош-
лого сами осознавали себя как дело всего человечества — они
апеллировали ко всему миру, они уповали на то, что их примеру по-
следуют люди на всей земле, иначе говоря, они более или менее
смутно ощущали, что их взлет будет скорректирован системой дру-
гих народов и стран, если те сами не будут вовлечены в этот взлет.
Так было в частности и с Английской революцией XVII в.15 Может
быть потому и оказывались необратимыми, т. е. не поддающимися
никакой реставрации, большие и меньшие завоевания той или иной
революции, что все-таки эти усилия всякой буржуазной революции
стать «мировой революцией» не были совсем химеричны — они по-
трясали умы во множестве стран и связывали руки реакции. Соот-
15 Ch. Hill. The English Revolution and the Brotherhood of Man.—
«Science and Society», 1954, vol. XVIII, № 4.
28
ветственно предреволюционное status quo никогда не могло быть
вполне восстановлено.
Следовательно, горизонтальные срезы всемирной истории мо-
гут быть особенно поучительными для моментов, характеризую-
щихся большими взрывами социальных антагонизмов в отдельных
странах, великими битвами классов. Соотношение статики и дина-
мики выступит как можно более ясно. При этом мы будем помнить
и обратную сторону проблемы: предпосылки всякой революции ле-
жат не только «внутри» страны, но и в совокупной международной
обстановке. Революция сама в той или иной мере детерминирована
деструкциями, происшедшими в синхронической картине мира, на-
пример в силу войны, и как бы должна компенсировать их. Ее не-
обратимое действие может сказаться и не сразу, а в отдалении. Это
тоже хорошо видно на примере Английской революции XVII в.
3.	Политическая структура Европы
в 40-е годы XVII в.
Для горизонтального среза я избрал тот самый хронологиче-
ский кадр, каким было ограничено мое давно опубликованное ис-
следование по внутренней истории, а именно по истории социаль-
ных движений внутри одной-единственной страны, Франции: это
была книга о народных восстаниях во Франции в 1623—1648 гг.16
От этой темы можно было бы идти хронологически назад или впе-
ред, можно было бы в тех же хронологических рамках углубиться
в исследование экономики, администрации, психологии, идей и т. д.
Я действительно занимался всем этим в той или иной мере. Но ос-
новной путь выбрал иной: я как бы перешагнул за пределы Фран-
ции и пошел вширь по карте мира. Иными словами, новое иссле-
дование — это горизонтальная история приблизительно в том же
самом хронологическом кадре, в котором была написана моя кни-
га о народных восстаниях во Франции. Во всяком случае все пред-
шествующее 20-м годам XVII в. здесь служит не более чем проло-
гом, а заканчиваю я 1653 г. — датой, которая отмечает конец Три-
дцатилетней войны, Английской революции и некоторых других
важных исторических процессов, в том числе конец Фронды во
Франции. Выбор именно этого отрезка времени определяется, меж-
ду прочим, и тем, что он лежит на грани средних веков и нового
времени, т. е. служит как бы введением в историю международных
отношений нового времени.
16 В. Ф. Поршнев. Народные восстания во Франции перед Фрондой
(1623—1648). М.— Л., 1648; В. F. Porschnev. Die Volksaufstande in Frank-
reich vor der Fronde, 1623—1648. Leipzig, 1954; B. Porchnev. Les soulevements
populaires en France de 1623 a 1648. Paris, 1963.
29
Таким образом, округляя, можно сказать, что исследование по-
священо второй четверти XVII в. на карте мира. Как видно, я из-
брал такой срез, который сам имеет некоторую длительность. Чет-
верть века — много это или мало? Для истории XX в. это было бы
непомерно много, но для XVII — сравнительно тонкая пластинка.
Такой выбор дает возможность ничуть не пренебрегать всеми клас-
сическими приемами исторической науки, т. е. не отказываться от
описания явлений, протекавших во времени. Эти приемы только
подчинены здесь новой задаче. Более того, для понимания целого
необходимы многочисленные экскурсы в диахронию, выходящую
далеко за пределы избранного пласта, иногда даже в очень дале-
кое прошлое. В этом смысле можно сказать, что синхроническая
история не противостоит диахронической, а надстраивается над
ней.
Тридцать лет работы далеко не приблизили меня к тому, чтобы
охватить одним взглядом человечество во второй четверти XVII в.
Напротив, то, что вчера казалось маловажным в этой мозаике, се-
годня вдруг оказывается очень важным в каком-либо аспекте, все
новые явления вовлекаются в поле зрения, необъятность задачи
становится все очевиднее.
Но главное начать, ввязаться. В первом приближении необхо-
димо было подвергнуть изучению взаимосвязь хотя бы некоторых
синхронных явлений. Если удастся показать, что взаимная обособ-
ленность судеб некоторых стран — ошибочная абстракция, это бу-
дет шагом к тому, чтобы ответить: а что же истинно? На первых
порах имеет большое значение эта разрушительная или негативная
работа в отношении традиционных и привычных рассечений.
Все, что мне удалось до сих пор сделать, можно хронологи-
чески разбить на две половины. Первая половина представляет со-
бою цикл исследований по европейским международным отноше-
ниям, датируемым примерно годами «датского» и «шведского» пе-
риодов Тридцатилетней войны. Более раннее время, т. е. генезис
европейской ситуации к началу и разбегу этой первой общеевро-
пейской войны, освещено суммарно, синтетически. Зато очень де-
тально изучены вопросы международных отношений «шведского»
периода Тридцатилетней войны: 1629—1635 гг. В этом цикле ис-
следований (вероятно они в окончательном виде составят две кни-
ги) главное место заняла задача вмонтировать, вписать Москов-
ское государство в европейскую систему государств, ибо прежняя
историография традиционно ампутировала его 17.
17 См. Б. Ф. Поршнев. Московское государство и вступление Швеции в
'Гридцатилетнюю войну.— «Исторический журнал», 1945. № 3; он же. Рус-
ские субсидии Швеции во время Трпдцатплетпей войны.— «Известия АН
СССР. Серия истории и философии», т. II, 1945, № 5; он же. Густав Адольф
и подготовка Смоленской войны,— «Вопросы истории», 1947, № 1; он же.
К вопросу о месте России в системе европейских государств в XV—
XVIII вв.— «Ученые записки Академии общественных наук при ЦК
30
Действительно, самый зияющий разрыв, созданный историо-
графической традицией, я обнаружил в искусственном обособлении
России от остальной Европы, а также в обособлении «востокове-
дения», охватывающего историю народов Азии, от всеобщей исто-
рии в традиционном смысле — истории Запада. Поскольку в моем
распоряжении оказались обширнейшие и малоизученные архив-
ные фонды по внешней политике Московского государства, есте-
ственно, что значительная часть моих сил была поглощена пере-
пахиванием этой межи: исследованием взаимозависимости внеш-
ней политики Московского государства, Швеции, Польско-Литов-
ского государства, Турции, а также косвенно и взаимосвязи поли-
тики других государств в эпоху Тридцатилетней войны с Москов-
ским государством. В самом деле, архивы Посольского приказа,
как именовался в то время департамент иностранных дел в Москве,
находятся в превосходной сохранности, а по XVII в. опубликованы
и использованы лишь в незначительной мере. Они позволяют как
бы сшить вместе искусственно разорванное полотно истории-меж-
дународной политики второй четверти XVII в. Вместе с тем удает-
ся показать, что именно с этого времени внешняя политика России
начинает вступать как неотъемлемый и существенный фактор в об-
щеевропейскую политическую констелляцию. Многое становится
впервые понятным в дипломатической и военной истории Тридца-
тилетней войны, когда мы вводим в поле зрения эту восточноевро-
пейскую сферу.
Для политической взаимосвязи стран того времени характерно
как раз то, что мы выше назвали цепной связью. Не было еще все-
общей универсальной связи всех государств со всеми, каждое вело
ВКП(б)», 1948, вып. 2; он же. К характеристике международной обстановки
освободительной войны украинского народа 1648—1654 годов.— «Вопросы
истории», 1954, № 5 (перев.: «Jahrbuch zur Geschichte der deutsch-slavischen
Beziehungen», 1956, Bd. 1; «Studii revista de istorie si filozofie», 1954, №2);
он же. Борьба вокруг шведско-русского союза в 1631—1632 гг.— «Сканди-
навский сборник», I. Таллин, 1956; он же. Исследования советских истори-
ков о роли России в Тридцатилетней войне (на финск. яз.).— «Historiallinen
Aikakauskirja», 1956, № 1; он же. Социально-политическая обстановка в Рос-
сии во время Смоленской войны,— «История СССР», 1957, № 5, стр. 112—
140; idem. Uber die Rolle Russlands im Dreissigjahrigen Krieg.— «Bericht
uber den vierten osterreichischen Historikertag in Klagenfurt», 17—21 Septem-
ber 1956. Wien, 1957; он же. К истории русско-французских связей в эпоху
Тридцатилетней войны,— «Французский ежегодник, 1958». М., 1959; он же.
Политические отношения Западной и Восточной Европы в эпоху Тридцати-
летней войны,— «Вопросы истории», 1960, № 10 (перев.; «Analele romine-
sovietice Istorie», 1961, № 1; Les rapports politiques de 1’Europe Occidental et
de 1’Europe Orientale a I’epoque de la guerre de trente ans.— «Rapports du
XI-е Congres international des sciences historiques. Stockholm, 21—28 aout
I960»); он же. На путях к Поляновскому миру 1634 г.— «Международные
отношения. Политика. Дипломатия. XVI—XX века». Сб. статей к 80-летию
академика И. М. Майского. М., 1964; он же. Русское «великое посольство»
в Швецию в 1633 г.— «Скандинавский сборник», XVI. Таллин, 1970.
31
политику преимущественно по отношению к своим соседям, кото-
рых только как следует и знало. Но логика политических отноше-
ний требовала искать и все более отдаленных союзников для осу-
ществления непосредственных задач внешней политики, и таким
образом сплеталась и сколачивалась уже весьма широкая, если «и
не всеобщая, система взаимосвязанных договорами или, напротив,
враждебностью государств. Для внешней политики Франции того
времени характерны поиски союзников против Габсбургской им-
перии (Германии). Этих союзников французская политика искала
в лице Турции, Польско-Литовского государства и Швеции. В ча-
стности, кардинал Ришелье прилагал все дипломатические усилия,
чтобы толкнуть Швецию на интервенцию в Германию, где разго-
ралась междоусобная война. Но военные силы Швеции были ско-
ваны в 20-е годы затяжной войной с Польско-Литовским государ-
ством. Косвенно внешняя политика Франции оказывалась в зави-
симости от этого далекого военного конфликта. Французскому
правительству приходилось искать сближения с испанскими и ав-
стрийскими Габсбургами, хотя их политика объединения Европы
под своей властью противоречила сохранению независимости Фран-
ции. Вот к этой сложной системе взаимоотношений взгляд историка
и может подключить новую силу — внешнюю политику Московско-
го государства.
Польско-Литовское государство было многонациональным и до-
вольно искусственно сколоченным политическим образованием.
Оно охватывало и значительные русские территории, так же как
Украину и Белоруссию. Московское государство после «смутного
времени» и польско-шведской интервенции имело объективной ис-
торической задачей воссоединение этих земель и народов. Вот это
глубокое политическое противоречие и порождало неоднократные
конфликты между двумя соседними славянскими государствами
Восточной Европы. Вспыхнувшая между ними в 1632 г. война раз-
вязала руки шведскому правительству для вторжения в Германию,
что в свою очередь изменило внешнюю политику французского
двора и тем самым международную ситуацию в Европе. Как ви-
дим, речь идет не о каком-либо преувеличении или возвеличении
внешнеполитической активности русского самодержавия при пер-
вом Романове, а всего лишь о констатации действительной цепной
связи: даже если бы Смоленская война 1632—1634 гг. была всего
лишь ходом пешки на шахматной доске, этот ход, как всякий ход,
меняет нечто в соотношении всех остальных фигур. Но в свою
очередь Московское государство смогло проявить активность в сво-
ей западной политике только потому, что к определенному мо-
менту сложилась определенная структура политических отноше-
ний между западными государствами, благоприятствовавшая та-
кому вторжению нового фактора.
Мною подвергнуты детальным исследованиям не только причи-
ны, ход и последствия русско-польской Смоленской войны. Не
32
меньше внимания потребовали политические взаимосвязи России и
Швеции России и Турции, ибо от политики этих соседей в боль-
шой степени зависела перспектива и самая возможность упомяну-
той войны. Но, чтобы воздействовать на их политику, надо было
включиться и в политику их соседей — их друзей и недругов. Рус-
ские посольства деятельно прощупывают почву в широком диапа-
зоне. Для того чтобы воздействовать на Швецию, расширяются свя-
зи с Данией. Чтобы воздействовать на Турцию, укрепляются свя-
зи с Ираном. Чуть подробнее я еще раз коснусь этой первой поло-
вины своего исследования в заключительной части настоящей
книги.
Возможность активизации западной политики Московского го-
сударства надлежало объяснить также известной свободой рук на
Востоке. В той же заключительной части этой книги будет показа-
но, что после падения Казанского и Астраханского ханств в кон-
це XVI в. на восточных границах Московского государства не было
сколько-нибудь сильных и прочных государственных образований.
Лишь в южной части Азии тянулась цепь сильных государств:
Турция, Иран, Индия, Китай. Примыкавшие к ним среднеазиат-
ские ханства переживали период ослабления, как и центральноази-
атские монгольские государства. А весь огромный массив северо-за -
падной и северо-восточной Азии представлял собой в сущности
безгосударственную территорию — область обитания племен и
народов, в значительной части кочевых или охотничьих, куда поч-
ти беспрепятственно устремился в XVII в. поток русской колони-
зации — крестьянской, казачьей, а вслед за тем и административно-
военной. Но военные силы правительство из Москвы туда не
направляло, да и расходов по колонизации и управлению практи-
чески не несло. Таким образом положение в Азии помогает объяс-
нить кое-что в изменении международной обстановки в Европе.
Наряду с детальным выяснением всех нитей этой сети взаим-
ных связей и воздействий разных народов другой аспект моего ис-
следования — выяснение воздействия на международную политику
народных антифеодальных движений, массовых восстаний в раз-
ных странах, разнообразных проявлений острой классовой борьбы
на пороге нового времени. Среди этого рода фактов центральное
место принадлежит, конечно, Английской буржуазной революции.
Соответственно вторая половина моего «горизонтального среза»
начинается примерно с 1640 г.— с даты созыва Долгого парламен-
та, с той даты, которой у нас в школьном и вузовском преподава-
нии истории кончают «средние века» и начинают «новое время».
Конечно, сам по себе 1640 год не был каким-либо исключительным
поворотным пунктом. Революционный кризис в Англии начинается
еще по меньшей мере с 1628 г., но гражданская война началась
в 1642 г. В истории Тридцатилетней войны тоже принятые рубе-
жи — не 1640 г., а 1635 (начало французского периода) и 1648
(Вестфальский мир). Таким образом дело идет всего лишь о со-
2 Б. ф. Поршнев
33
вершенно условном хронологическом рубеже, определяющем нача-
ло настоящей книги.
Здесь будет рассматриваться не проблема «всеобщего европей-
ского кризиса XVII в.», как она выступила в мировой и особенно
английской историографии последних десятилетий, а лишь воп-
рос о социально-политических кризисах и революционных движе-
ниях в разных европейских странах в 164Q—1653 гг. в их связи с
европейской международной политикой. Что касается упомянутой
широкой темы о кризисе XVII в., думается, обсуждение ее пошло
по неперспективному пути. Дело началось, как помнится, с откли-
ка английских историков-марксистов на постановку вопроса в со-
ветском вузовском учебнике «Новая история» проблемы одновре-
менности английской буржуазной революции XVII в. с весьма раз-
нообразными по характеру явлениями политической и социальной
борьбы классов в разных районах Европы на заключительном
этапе эпохи Тридцатилетней войны18. Имелось в виду, что это
почти повсеместное обострение общественно-политических проти-
воречий объясняется именно тем, что Тридцатилетняя война но-
сила в сущности общеевропейский характер, в частности, повсе-
местно истощила налоговые возможности, финансы, обращение.
Однако английский историк Хобсбоум устремился к поискам не
этой реальной взаимосвязи, а абстрактной характеристики евро-
пейской экономики XVII в., якобы переживавшей некий неиз-
бежный кризис 19. Реакцией на эту надуманную постановку во-
проса явилась еще более искусственная фантазия английского
историка Тревор-Ропера, выводившего европейский кризис XVII в.
из проблемы повсеместной общеевропейской бюрократизации госу-
дарственного аппарата. Естественно, что несерьезная импровиза-
ция Тревор-Ропера вызвала ряд опровержений и новых гипотез20.
Однако из поля зрения участников дискуссии почти полностью
выпал решающий и реальный исторический факт — всеевропей-
ская война21, пусть в ней лишь часть государств участвовала
18 «Новая история». Учебник для исторических факультетов универси-
тетов, т. 1. 1640—1789. Под ред. Б. Ф. Поршнева и др., изд. 1-е. М., 1951; изд.
3-е. М., 1964.
19 Е. J. Hobsbawm. The General Crisis of the European Economy in the
17th century.— «Past and Present», 1954, № 5, 6.
20 H. R. Trevor-Roper. The General Crisis of the Seventeenth Century.—
«Past and Present», 1959, № 16; S. A. Burrell. An Age of Revolution.— «Poli-
tical Science Quarterly» (Lancaster), 1962, vol. 77, № 2; «Crisis in Europe
1560—1660. Essays from Past and Present». Ed. Trevor Aston. London, 1965. Из
содержания: Ch. Hill. Introduction; E. J. Hobsbawm. The Crisis of the Seven-
teenth Century; R. Mousnier, J. H. Elliott, H. R. Trevor-Roper. Symposium:
Trevor-Roper’s «General Crisis»; V. G. Kiernan. Foreign Mercenaries and Abso-
lute Monarchy; P. Goubert. The French Peasantry of the Seventeenth Century:
a Regional Example; 7. H. Elliott. The Decline of Spain.
21 Этот минус не возмещает статья, появившаяся с запозданием и не
отвечающая на вопрос, поставленный в заглавии, а содержащая лишь обзор
34
открыто, а остальные — неявно, скрыто, благо война велась на-
емными армиями, следовательно государственным золотом и се-
ребром, хотя бы и вдали от собственных границ государства. Ве-
роятно, участникам дискуссии и застилала глаза привычка видеть
в Тридцатилетней войне всего лишь германскую войну, лишь
с некоторым соучастием двух-трех соседних держав. Этот пред-
рассудок развеян специалистами разных национальностей, но он
очень живуч в умах неспециалистов. На деле внешняя политика
каждого из европейских государств в ту эпоху была детермини-
рована фактором идущей войны и разделением стран на два про-
тивостоящих блока — прогабсбургский (включая Польско-Литов-
ское государство) и антигабсбургский. Их можно было бы также
назвать католическим и антикатолическим, если бы во второй блок
в конце концов не включилась католическая Франция (что и ли-
шило Тридцатилетнюю войну того облика религиозной войны,
какой она носила на первых этапах). В зависимости от разного
экономического, социального, политического положения в этих
государствах, от интересов и ориентации господствующих и пра-
вящих кругов, от логики самой войны стратегия и тактика каж-
дого из них была различной. История предопределила Империи
(Германии) быть главной ареной соизмерения сил. Но если на
арене происходили марши и битвы наемных солдат, то за кулиса-
ми это были марши и битвы рейхсталеров, гульденов, экю, руб-
лей и т. п. Иными словами, эта война переводила качественные
различия не на один какой-либо, а сразу на оба количественных
коэффициента: соизмерение денежное и соизмерение военное.
Эта ситуация, как реактив на фотопленке, выявляла политическую
устойчивость систем и сбалансированность социальных антаго-
низмов внутри каждого государства, каждой страны. Конечно, при
этом обнажалось не только противоречие, присущее феодальной
формации, но и противоречие между этим старым способом про-
изводства и в разной мере зародившимся там и тут мануфактур-
но-капиталистическим способом производства. Естественно, что
главный социальный взрыв общеевропейского масштаба и должен
был произойти в стране, где наилучшим образом сочетались три
условия: предпосылки для широкого размаха крестьянской вой-
ны, наличие капиталистического уклада — фактора, превращаю-
щего ее в буржуазно-демократическую революцию, внешне-поли-
тическое положение, делающее невозможной контрреволюцион-
ную интервенцию держав, намертво вцепившихся друг в друга во
всеевропейской военной схватке. Этим условиям отвечала Англия.
Революция и гражданская война, разгоревшиеся в Англии
в 1640—1653 гг., были историческим событием, происходившим
новейшей литературы по истории Тридцатилетней войны: J. F. Polesensky.
The Thirty Years’ War and the Crisis and Revolutions of Seventeenth Century
Europe.— «Past and Present», 1968, № 39.
35
2*
в одной стране, но имевшим общеевропейский и даже более широ-
кий масштаб. Английскую революцию нельзя понять вне ее все-
европейских предпосылок, в том числе всеевропейской войны, вне
ее незамедлительного воздействия на политическую мысль и по-
литическую борьбу в остальных странах Европы, вне ее долго-
временного необратимого (несмотря на Реставрацию) воздействия,
на некоторые явления в европейской и мировой системе.
В предлагаемую книгу ни в малой мере не входит исследование
истории самой революции и гражданской войны в Англии. Конеч-
но, как всякая подлинно большая тема исторической науки, эта
тема далеко не исчерпана. Свидетельство тому — в высшей сте-
пени свежие творческие концепции, внесенные в ее общее пони-
мание недавним исследованием М. А. Барга22. Но все же за по-
следние годы сделано достаточно много советскими, английскими,
французскими, американскими историками, чтобы автор мог оста-
вить изложение и анализ революционных событий за сценой — на
ответственности своих предшественников 23.
В предлагаемой же книге рассматривается взаимосвязь двух
плоскостей, двух рядов явлений. С одной стороны, мы имеем перед
глазами некоторую систему государств, определившуюся в ходе
войны, примерно к 1635—1640 гг. С другой — нарастающую кри-
вую классовой борьбы с ее кульминацией и апогеем в лице англий-
ской революции, с ее иными проявлениями в иных странах, но ис-
пытывающими и провоцирующее воздействие английских ново-
стей. Моя задача — исследовать преобразующее влияние второго
аспекта, диахронического, на первый, синхронический.
В целом мое многолетнее детальное исследование «горизонталь-
ного среза» мировой истории во второй четверти XVII в. служит
как бы экспериментальной лабораторией, для того чтобы на почве
фактов можно было вернуться к обобщениям и теоретическим воп-
22 М. А. Барг. Народные низы в английской революции XVII в. Движе-
ние и идеология истинных левеллеров. М., 1967. См. рецензию автора этих
строк: «Новая и новейшая история», 1968, № 2.
23 Библиографию английской революции см.: «Английская буржуазная
революция XVII века», т. I—II. М., 1954. Из работ, вышедших в свет после
появления этого двухтомника, кроме упомянутой выше книги М. А. Барга
следует назвать: A. Burn, Р. Young. The Great Civil War. 1642—1646. London,
1959; H. Dietz. Die grosse englische Revolution. Wechselwirkungen ihrer religio-
sen und politischen Dynamik. Wiirtemberg, 1956; W. Haller. Liberty and Re-
formation in the Puritan Revolution. New York, 1963; Ch. Hill. Puritanism and
Revolution. London, 1958; Ch. Hill. Society and Puritanism in Prerevolutionary
England. New York, 1964; idem. Intellectual Origins of the English Revolu-
tion. Oxford, 1965; M. James. Social Problems and Policy during the Puritan
Revolution 1640—1660. New York, 1966; J. Jones. The English Revolution An
Introduction to English History. 1603—1714. London, 1962; J. Lindsay. Civil
War in England. New York, 1967; G. Walter. La Revolution anglaise. Vue
d’ensemble. Paris, 1963; С. V. Wedgwood. The Great Rebellfon. London, 1955;
idem. The King’s War 1641—1647. New York, 1959.
36
росам социологии международных отношений и взаимосвязи ис-
тории каждой отдельной страны с одновременным ходом истории
других стран и народов.
Самым главным теоретическим результатом является наблюде-
ние, что европейская система государств может быть представле-
на не как сумма или совокупность, а как система в самом строгом
смысле этого слова. Выяснилось, что Европа не была географиче-,
ским соседством отдельных стран, но они составляли части одного
строения. Сюда вполне подходит термин «структура», если под ним
подразумевать, например, наличие некоей симметрии между ча-
стями и подчиненность частей осям целого. Строение Европы ме-
нялось время от времени. Для каждого отрезка надо разгадать
главную ось структуры, по отношению к которой страны образовы-
вали симметрию и как бы кристаллографическое расположение.
Это удалось обнаружить посредством следующего приема. На
обычной историко-географической карте контуры стран распозна-
ются по заданным природой очертаниям полуостровов и заливов,
по исторически сложившимся политическим рубежам. Эти много-
образные очертания, различная пространственная конфигурация
государственной территории, различная величина — все скрывает
от глаз собственно политическую структуру в ее абстрактной гео-
метрической чистоте. Надо отвлечься от этих конкретных геогра-
фических пограничных линий и внутренних пространств. Оставим
только тот факт, что такое-то государство граничит в политическом
смысле с такими-то. Получится весьма отвлеченная карта — если
вообще это можно назвать картой. На ней нет ни очертаний мате-
рика, ни как будто случайно нагроможденных историей фигур на
ее поверхности. Мы абстрагируемся почти от всего географического.
Даже различие сухопутных и водных границ отступает на
второй план. Но речь идет, конечно, не о простом меха-
ническом отвлечении от историко-географических конфигура-
ций стран, которое было бы доступно и картографу. Только знание
самой европейской политики, учет военно-дипломатических отно-
шений и внешней политики всех без исключения стран позволяет
найти ключ к построению такой схемы на данный исторический мо-
мент. Она, следовательно, является не предпосылкой исследования,
а его конечным продуктом.
Дальнейшая обработка полученной схемы состоит в следующем:
каждое государство изображается уже не как площадь, а как
точка; между точками проводятся прямые линии, выражающие
наличие границ между соответствующими двумя государствами.
Под границами при этом опять-таки понимаются не просто кар-
тографические линии соприкосновения, но выступающие за ними
историко-политические реальности: линии возможного военного
столкновения. Интересно, что при таком графическом преобразова-
нии (топологические «графы») на схеме опять-таки появляется ось
симметрии.
87
При обоих графических вариантах мы видим и другую ось
симметриии, перпендикулярную первой. Это обстоятельство усили-
вает впечатление, что понятие «Европа» соответствует некоему
реальному историческому целому, пусть и входившему всегда в бо-
лее обширное целое — в политическую структуру всей эйкумены.
При всем том наши чертежи отнюдь не претендуют на какое-
либо окончательное и абсолютное значение. Как уже сказано, они
представляют собою авторскую интерпретацию, а не фотографию
историко-политической карты. Соответственно они могут быть
предметом дискуссий, а на других схемах, которые могут быть
предложены другими исследователями, симметрии может не ока-
заться. Следовательно, наш результат требует весьма ограничи-
тельной характеристики: показано, что для некоторых историче-
ских моментов могут быть построены схемы системы государств,
удовлетворяющие как относительному соответствию действитель-
ности, так и топологическому условию двойной (или единичной)
симметрии и двумерности. Поэтому было бы преждевременно дви-
гаться к дальнейшему обобщению и математической обработке на-
ших наблюдений. Пусть пока предлагаемые схемы рассматрива-
ются всего лишь как иллюстрации, подобранные для большей на-
глядности мысли о системе государств как целом. Если даже они
не однозначно отражают историческое прошлое, они зрительно по-
могают представить наш тезис, что историк международных отно-
шений может идти от целого к части, т. е. видеть в каждом государ-
стве в полном смысле необходимую часть сложной структуры.
Если принять этот метод, то внешнюю политику каждого из го-
сударств мы будем рассматривать как постоянное колебание меж-
ду данной структурой и другими, уже бывшими в прошлом или
испытываемыми на осуществимость в будущем. Действительно, во
внешней политике европейских государств в XVII в., как правило,
можно наблюдать как бы качание и соперничество двух (если не
более) внешнеполитических курсов, конечно, олицетворенных и
в тех или иных политических деятелях.
Итак, рассмотим две схемы, между которыми хронологическое
расстояние — столетие, но которые еще в какой-то мере оставались
альтернативными для Европы в конце Тридцатилетней войны.
Продуктом первой половины нашего горизонтального среза
(тем самым исходной позицией для второй половины) является
предлагаемая вниманию читателей схема системы государств Ев-
ропы на 1640 г. Своего рода наглядным комментарием к ней слу-
жит менее завершенный, носящий предварительный характер на-
бросок системы государств Европы приблизительно на 1540 г.
(схемы 1а, б; 2а, б).
Как видно, если бы в качестве страны, лежащей на центральной
оси, мы выбрали на схеме 2 не Московское государство, на схеме 1
не Османскую империю, не получилось бы симметричного располо-
жения всех остальных европейских стран на оси. Значит ли это,
88
Марокко
Алжир
Тунис
Венеция
АЗИЯ
1				 " 1 Португалия i			
1 Испания 	1				Англия
Италия	1 1 1 1 Фракция i । । ।	Нидерланды	
			Дания
			Швеция
			Польша и Литва
1 1 Германская।империя 	1				
а
Османская империя
Азия
б
Схема 1 (а, б).
Система государств Европы около 1540 г.
Америка
Португалия	1 1 —~1		Шотландия
Испания		Англия
а
Неаполь		1 1 Франция 1 1	Нидерланды	
Савойя и Милан			Голландия	
		1 1 Г армя нская империя 1 	1			
Венеция			Дания	
Османская империя	„ 1 Польско- Литовское государство			Швеция
1 Россия 1 	;.	1					
Азия
Россия
Схема 2 (а, б).
Система государств
Европы около 1640 г.
что мы как-то форсируем, преувеличиваем значение России или
Турции в политической жизни Европы? Нет, дело не в этом. Из
этих схем отнюдь не следует, что политически активной силой были
в одном случае Московское государство, в другом Османская им-
перия, а остальные державы пассивно перестраивались под дейст-
вием этого активного фактора. Ведь при желании можно взглянуть
на ось в обратном направлении и сказать: совокупность европей-
ских государств в XVI в. образовывала такую «молекулу», такой
«кристалл», где требуется наличие крупного юго-восточного ком-
понента, и вот Османская империя реализует эту возможность
и необходимость, интенсивно устраняя свое противоборство с Ира-
ном и освобождая свои военно-политические силы для расширения
могущества в Средиземном море и в Юго-Восточной Европе. Где
тут причина, где следствие? С равным успехом можно было бы при-
нять за точку отправления изменение политики Ирана по отноше-
нию к Османской империи и т. д. Можно было бы начинать с лю-
бой точки мировой системы. Перед нами структура, а не причин-
ная цепь. Большая или меньшая агрессивность, военно-политиче-
ская активность в той или иной части структуры в такой же мере
может рассматриваться как необходимая функция данной струк-
туры, сколь и в качестве аргумента для ее функционального пре-
образования. Оба взгляда равноправны. Более того, при таком
взгляде на историю международных отношений впервые можно
подняться над представлением, привычным с нашего детства (как
и с детства науки), что чем государство было воинственнее, тем
больший след оно оставляло в политической истории: его воин-
ственность теперь предстает как фактор не столько порождающий,
сколько порождаемый данной системой государств.
Наши две схемы разделены между собой не очень большим
хронологическим интервалом. Но они очень выразительно показы-
вают, что термины «Англия», «Франция» и другие подобные, хотя
и могут быть идентифицированы с соответствующими названиями
на исторических картах XVI и XVII вв., на деле принадлежали
на этом хронологическом отрезке к двум совершенно различным
системам. Конечно, вторая система сложилась не на пустом месте,
а из наследия предыдущей. Ясно, что новая система не может быть
какой угодно,— она может быть лишь такой, какую возможно по-
строить из предыдущей посредством ее преобразования. Новая си-
стема в наших двух случаях и не уничтожила до конца традиций
прежней: габсбургская проблема (другая сторона «турецкой опас-
ности»), которая с самого начала Тридцатилетней войны, каза-
лось, будет навсегда стерта и вычеркнута, в ходе этой войны воз-
рождалась снова и снова и к концу ее была снята не более чем на-
половину. Соответственно в 40-е годы Европа снова говорит о «ту-
рецкой опасности», а Московское государство снова прекращает дав-
ление на державы «восточного барьера», в частности па Польско-
Литовское государство, и сосредоточивается на строительстве обо-
41
ронительных рубежей («засечной черты») на юге. Некоторое вре-
мя политическая структура Европы будет колебаться между двумя
вариантами, в той пли иной мере тяготеющими к одной из наших
двух схем — по крайней мере до существенных структурных пере-
строек времени войны за испанское наследство и великой северной
войны.
Итак, схема системы государств Европы на 1635—1640 гг. яв-
ляется нашей исходной позицией24. Ее возмущает теперь такой мо-
гучий и не полностью обратимый сдвиг, как великая Английская
революция. Заметим, что по своей внешне-политической ориента-
ции эта революция на всех этапах была акцией в высокой мере ан-
тигабсбургской25. Английская революция никак не вписывается в
контуры схемы 1. Английская революция ворвалась в политиче-
скую жизнь Европы примерно тогда же, когда Московское госу-
дарство из нее ушло вплоть до 1654 г.
Таковы некоторые наблюдения и теоретические обобщения по
проблеме взаимосвязи истории каждой отдельной страны со все-
мирной историей на примере исследованной автором эпохи — вре-
мени Тридцатилетней войны.
Здесь необходимо еще сказать о том критерии, которым вообще
в той или иной мере пользуется историк и который для политиче-
ской истории эпохи Тридцатилетней войны особенно необходим:
о критерии прогрессивности или исторической реакционности вы-
ступающих на сцене сил и тенденций.
Самым глубинным критерием служит то обстоятельство, что се-
редина XVII в.— это как раз середина всего трехсотлетия свое-
образной переходной полосы во всеевропейской и всемирной исто-
рии, охватывающей XVI—XVIII вв. Эта полоса принадлежит
одновременно и истории средних веков, и истории нового времени,
иными словами, эпохе феодализма и эпохе капитализма.
Началом XVI в. Маркс датирует «капиталистическую эру»
(хотя эпизодические ростки капитализма восходят кое-где
к XIV в.). Капитализм в его ранней — мануфактурной —
форме гнездился и зрел в порах и недрах еще господ-
ствовавших феодальных порядков. Ему было тесно, он почти
задыхался, но смысл всего трехсотлетия в том, что он был неист-
ребим и медленно набирал силу, пока не победил решительно к на-
чалу XIX в. Ровно на полпути лежит великая Английская буржу-
азная революция, по которой условно и проводят границу между
средними веками и новым временем. Успехи и продвижение капи-
тализма и служат для тех исторических времен глубокой основой
24 Для того чтобы ознакомиться с понятием «система государств» в
прежней историографии см. W. Platzhoff. Geschichte des europaischen Staa-
tensystem von 1559—1660. Miinchnn — Berlin, 1928.
25 J. N. Bowman. The Protestant Interest in Cromwell’s Foreign Relations,
Heidelberg, 1900.
42
Сравнения и оценки: что хорошо, что плохо. Но отсюда нёнростй
перейти к конкретным фактам политической истории. Надо еще
ближе присмотреться к самому экономическому развитию.
А. Н. Чистозвонову принадлежит правильное, важное наблюдение,
что историю генезиса европейского капитализма можно разделить
на две большие ступени, олицетворяемые двумя груннами евро-
пейских стран. Первый цикл А. Н. Чистозвонов характеризует как
«обратимый» процесс зарождения капитализма, т. е. процесс в ко-
нечном счете не развернувшийся, а подавленный феодальной реак-
цией. Это типично для Испании, Италии и Германии. Ранний ка-
питализм здесь сделал заметные шаги прогрессивного развития
в XIV и особенно в XV в., но уже в XVI в. мы наблюдаем драму
обратного хода. Напротив, но А. Н. Чистозвонову, Нидерланды,
Англия и Франция рисуют картину, когда ростки капитализма ус-
пели настолько укорениться в феодальной ночве, что процесс при-
обрел «необратимый» характер26.
Экономические процессы совершаются не вне борьбы общест-
венно-политических сил. Если окинуть взглядом страны и времена
«обратимого» процесса, окажется, что они так или иначе ассоци-
ированы с властью Габсбургов, а вместе с тем с католической ре-
акцией. Габсбургский дом олицетворял поистине средневековую
политическую инерцию, но достигшую небывалого взлета в эти
критические времена — традицию устремления к единой общеев-
ропейской (всехристианской) политической власти27. Пробужде-
ние капитализма дало новую жизнь этой противопоставленной ему
политике. Австрийский дом Габсбургов поднялся как антитеза
«нехристям» — туркам. Многие дворы феодальной Европы тяну-
лись к Габсбургам, как и нанская курия, и вот уже Максимилиан I
снлел над Европой сеть, готовую .вот-вот ее накрыть. Испания,
Италия и Германия экономически задохнулись в ней. При Карле V
были удушены и антифеодальная революция «коммунерос» в Ис-
пании, и Великая крестьянская война в Германии. Морем крови
была куплена «обратимость» — отбой капиталистической заре.
От пожарища тянулся дым Реформации. Нидерланды — своего
рода связующее звено. Здесь победу над Габсбургами и католиче-
ством одержали капитализм и протестантство. Тем самым здесь
было впервые доказано, или, скорее, лишь предсказано, что прог-
ресс способен стать необратимым. Тридцатилетняя война явилась
абсолютно необходимым продолжением этой схватки, но только
нри еще более высоком накале противоречий.
Тридцатилетняя война, если характеризовать ее чисто полити-
чески, была войной Габсбургов и войной против Габсбургов.
26 См. А. Н. Чистозвонов. Понятие и критерии обратимости и необрати-
мости исторического процесса (на материалах генезиса капитализма).—
«Вопросы истории», 1969, № 5.
27 См. Дж. Брайс. Священная Римская империя. М., 1891.
43
Характер религиозной войны католицизма и протестантизма бйа
растеряла на полдороге. Но поистине в ней смертельно бились по-
литическая реакция и политический прогресс, хотя она и кончи-
лась вничью.
Вот это и дает нам в руки единый масштаб для суждения
о многообразнейших компонентах. И в самом деле, все обществен-
ные движения сколько-нибудь революционного характера с кон-
ца XV в. до середины XVII в. были прямо или косвенно ориенти-
рованы против Габсбургов: революционные бури в Германии и Ис-
пании, Нидерландская революция, республика Мазаньелло, дик-
татура Кромвеля, если не перечислять тех движений, которые
были обращены против союзников и вассалов Габсбургов, вроде,
скажем, польских королей. В нашем изложении мы и будем сле-
довать стрелке этого компаса. При этом мы увидим любопытней-
шую диалектику истории: Английская революция (и массовые
движения в других странах) не только не опрокинула Габсбургов
и существующую систему государств в Европе, но подтолкнула
державы к заключению мира, к консервации этой системы госу-
дарств.
К критериям прогрессивности в занимающую нас эпоху в не-
малой мере относится и критерий национально-политического раз-
вития. Ведь имя Габсбургов символизирует в политической жизни
Европы полную независимость представления о государстве от
представления о национальности или нации: государство многона-
ционально в принципе, а отдельные народы лишь занимают те
или иные его части, земли внутри государственной территории.
У государственности нет этнического критерия, у этноса — госу-
дарственного. Эти два критерия друг другу противопоставлены и
друг друга исключают. Поэтому всякая тенденция к политическо-
му объединению какого-либо народа, например немецкого или рус-
ского, или к превращению многонациональных монархий, напри-
мер Польско-Литовского государства, в однонациональные была в
общем тенденцией, противоположной той, которую олицетворяли
Габсбурги и Римская курия. В конкретной истории Центральной
и Восточной Европы так и не получилось полного слияния госу-
дарственного и национально-этнического принципа. Но отдельные
процессы в международных отношениях XVII в. мы в известной
мере можем оценивать таким мысленным эталоном.
АНГЛИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ФРАНЦИИ
В УСЛОВИЯХ ФРОНДЫ
1. Английская буржуазная революция
и французский абсолютизм
Историку приходится иметь дело с укоренившимся мнением об
изолированности великой Английской буржуазной революции
40-х годов XVII в. от жизни континентальной Европы того време-
ни В распространенной «Истории Англии» Монтегю о периоде ре-
волюции говорится: «Безразличие иностранных правительств к
английским делам в это время, так горько описанное в кларендо-
новской истории, не удивительно. В отличие от французской рево-
люции, английская революция была строго «островной» (insular).
Англичане не пытались производить политическое или религиоз-
ное обращение кого-либо за границей, и иностранцы мало знали об
английских политических или религиозных делах и не принимали
их во внимание» 1 2. Исходя из такого представления, большинство
буржуазных авторов считает возможным излагать историю анг-
лийской революции, почти не упоминая о Европе, так же как и на-
оборот; английский историк Огг, например, написал историю Евро-
пы XVII в. без Англии, полагая, очевидно, что история Европы
1 В историографии гораздо менее выражена обратная тенденция. Одна-
ко она представлена, например, в опубликованных подготовительных иссле-
довательских этюдах С. И. Архангельского: С. И. Архангельский. Внешняя
политика Оливера Кромвеля.— «Исторический журнал», 1943, № 5—6; он же.
Английская дипломатия и венецианско-турецкая война (40—50-е годы
XVII в.).— «Исторический журнал», 1944, № 2—3; он же. Отношения Англии
с протестантской и католической Европой (1654—1658).— «Вопросы исто-
рии», 1946, № 1; он же. Англо-французская война с Испанией 1655—
1659 гг.— «Вопросы истории», 1947, № 2; он же. Народно-освободительное
движение в Юго-Западной Европе в период английской революции.— «До-
клады и сообщения Института истории», 1954, вып. 3; он же. Из истории
внешней политики Англии накануне падения монархии (1645—1649).—
«Из истории общественных движений и международных отношений». Сб.
статей в память Е. В. Тарле. М., 1957.
2 Е. С. Montague. The History of England from Accession of James I to
the Restoration (1630—1660). London, 1929, p. 358—359.
45
вполне может быть понятна и при исключении английской рево-
люции 3.
Эта традиция нашла отражение и в советской историографии.
Читателю первого тома «Истории дипломатии» сообщается пе толь-
ко, что «политика английской революции на первых порах, пока
решалась борьба между королем и парламентом, между феодализ-
мом и капитализмом, носила печать полного безучастия к тому, что
делалось в Европе», но что и «континентальные монархии плохо
разбирались в значении английских событий и были мало обеспо-
коены тем, что происходило в Англии: они не боялись революции,
потому что чувствовали себя в полном расцвете сил и еще не по-
нимали, что означала революция. Поэтому гражданская война в
Англии и могла протекать без помехи» 4.
Как мы увидим, такое утверждение целиком противоречит фак-
там. Мало того, оно закрывает и возможность понять в полном
объеме историческое значение английской революции. В самом
деле, Маркс называл ее революцией не столько английской, сколь-
ко всеевропейской по масштабу и значению. Маркс писал: «Рево-
люции 1648 и 1789 гг. не были английскою и французскою рево-
люциями; это были революции европейского масштаба... они
провозглашали политический строй нового европейского об-
щества...
Революция 1648 г. представляла победу семнадцатого века над
шестнадцатым, революция 1789 г.— победу восемнадцатого века
над семнадцатым. Эти революции выражали еще больше потребно-
сти тогдашнего мира, чем потребности тех частей мира, где они
происходили, т. е. Англии и Франции»5.
В этих словах Маркса содержится программа для многих буду-
щих исследований — показать революционную напряженность ев-
ропейского мира к 1648 г. и английскую революцию как кульми-
национную точку общеевропейских исторических процессов.
В самом деле, не может не броситься в глаза, что 1648 год был уди-
вительным годом всемирной истории; на этот год падает и наиболь-
ший размах английской революции, и взрыв Фронды во Франции, и
огромная крестьянская война на Украине, и серия городских вос-
станий в России, и социально-политические бури в Турции, прав-
да не совсем законно именуемые «революцией»; к этой же серии
событий примыкают революционные движения 1647—1648 гг. в ис-
панских владениях, восстание Мазаньелло в Неаполе, восстание
в Сицилии, восстание в Австрии и Галиции. Правдоподобно ли
считать все это совпадением? Разумеется, наука не может указать
сейчас все связующие нити между этими разрозненными фактами,
3 D. Ogg. Europe in the Seventeenth Century. 4th ed. London, 1943.
4 «История дипломатии», т. I, изд. 2. M., 1959, стр. 281.
5 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соя., т. 6, стр. 115.
46
и историки склонны их изолировать. Показательно, однако, что
современники отнюдь не обособляли их в своем сознании. Так, в
памфлетной войне, бушевавшей во Франции, в радикальных листов-
ках и брошюрах 1648—1649 гг. публицисты и разжигали и оп-
равдывали охватившие Париж революционные чувства ссылками
на пример других народов, одновременно ведущих справедливую
войну против своих тиранов. Тут мы встречаем ссылки не только
на английскую революцию (о чем ниже), но и на «народного три-
буна Мазаньелло», на «революцию» в Константинополе, на «вос-
стание русских крестьян» (la revolte des paysans russes); на этом
широком фоне делаются далеко идущие выводы, что наступил мо-
мент «ниспровержения всех монархий». По словам французской
мемуаристки г-жи де Моттвиль, «в 1648 г. короли находились под
гибельной звездой». Как видим, сознание современников гораздо
ближе, чем сознание историков, к мысли Маркса, что великое со-
циальное потрясение 1648 г. было отнюдь не английским, но об-
щеевропейским.
Разумеется, развитие мысли Маркса потребует детального изу-
чения экономических противоречий во всех странах Европы с
учетом и особенностей развития каждой из них и того общего, что
позволяет говорить о «новом европейском обществе», о «потребно-
стях тогдашнего мира». Этим «общим» не является, конечно, оди-
наковый повсюду уровень развития капиталистических отношений
в недрах феодального строя; общим являлся скорее сам факт край-
него обострения противоречий феодального строя. Бурное развитие
денежных отношений и еще более растущая нужда в деньгах
государей и землевладельцев носили общеевропейский характер,
денежные поборы с трудящихся, и с состоятельных горожан стре-
мительно возрастали повсюду, вызывая везде рост сопротивления.
Последнее особенно широко прорвалось как раз в 1648 г., несом-
ненно в связи с перенапряжением финансов всех европейских го-
сударств к концу Тридцатилетней войны. Это сопротивление, эти
стихийные антифеодальные восстания горожан и крестьян в ко-
нечном счете могли увенчаться серьезной победой только там, где,
как в Англии, созрели наибольшие экономические и социальные
предпосылки для смены феодального строя буржуазным. Но взрыв
захватил и те страны, где победа над феодализмом объективно была
невозможна, где она была только «потребностью», но еще не воз-
можностью, где выступили только антифеодальные «низы», а бур-
жуазии еще почти не было или она еще не могла стать гегемоном
антифеодальной революции.
Развитие мысли Маркса потребует и изучения взаимного воз-
действия революционных движений 1648 г. А поскольку великое
социальное потрясение 1648 г. все же завершилось успехом и дало
плоды только в Англии, первая и главная задача науки — пока-
зать не столько общий европейский фон английской революции,
сколько прямое воздействие английской революции на этот фон.
47
Разрушить каменную стену, отделяющую историю английской
революции от истории континентальной Европы, показать степень
осведомленности европейского общественного мнения об англий-
ских событиях и преломление им этих событий, осветить воздей-
ствие последних, с одной стороны, на идеологию, а с другой — на
внешнюю и внутреннюю политику европейских государств, нако-
нец, показать отклики на эти события не только в виде идей, по
и в виде революционных попыток,— сделать все это значит пол-
ностью пересмотреть историю Европы середины XVII в. Такая
огромная задача по силам только школе исследователей, мы же
можем сделать лишь первый шаг.
Но направление первого шага мы знаем. Главную роль в обо-
соблении истории английской революции от истории континенталь-
ной Европы сыграло укоренившееся в историографии ложное
представление о событиях, разыгравшихся во Франции одновре-
менно с английской революцией, т. е. о Фронде. Первым,
кто сформулировал мысль о полной противоположности того, что
совершалось одновременно в Англии и Франции, был Бокль.
В Англии, по его мнению, народ боролся за великие прогрессив-
ные принципы, а во Франции придворные вельможи — за отжив-
шие свой век привилегии, вроде права сидеть в присутствии ко-
роля 6. Естественно поэтому, что в то время как английский абсолю-
тизм погибал, французский без особых затруднений вышел побе-
дителем из домашней ссоры. Эта антитеза Бокля имела широчай-
ший успех. Кто только ее не повторял! Французские историки со
своей стороны понемногу формировали легенду о Фронде как о не-
серьезном феодально-аристократическом движении. Вот эта леген-
да о Фронде и отделила, словно вбитый клин, историю великих
социальных битв в Англии от истории континентальной Европы,
переживавшей финал Тридцатилетней войны. Из всей континен-
тальной Европы Франция была наиболее близка Англии — и тер-
риториально, и по своему строю; и если уж исключается какое бы
то ни было воздействие английской революции даже на Францию,
то что говорить о других странах.
Теперь, однако, можно выразить уверенность, что этот клин
расшатан и готов выпасть, поскольку легенде о Фронде как о по-
верхностной феодально-аристократической смуте противопостав-
лены неопровержимые факты. Исследования показали, что Фронде
предшествовало 25-летнее нарастание крестьянских и городских
народных восстаний против налоговой политики абсолютизма. Эти
массовые антиабсолютистские движения, поддержанные парла-
ментской буржуазией, и составили сущность Фронды, вернее,
«первой», «парламентской» Фронды (1648—1649). Борьба при-
дворной знати за привилегии, которой Бокль придавал такое пер-
6 X. Бокль. История цивилизации в Англии. Перев. А. Буйницкого, т. 1
СПб., 1906, стр. 266-276.
48
востепенное значение, оказалась в действительности малосущест-
венным привеском, раздутым знатными мемуаристами.
Вопрос о социальной природе Фронды, о ее идейном и поли-
тическом наследии и значении для дальнейшей истории Франции
не перестает привлекать внимания историков. То или иное его ре-
шение связано с более широкими концепциями, почти со всей про-
блематикой истории «старого порядка» 7.
Е. В. Тар ле был одним из тех, кто в полной мере оценил важ-
ность проблемы Фронды и поисков новых путей ее трактовки.
«Эта самая Фронда, — говорил оп в своем выступлении па доктор-
ском диспуте автора этих строк,— не есть собрание (которое из
нее хотели сделать) анекдотов о дворе, об аристократии, о разных
таинственных графинях, которые переезжают с места на место, а
очень большое, очень тяжелое для народа, огромное движение, ко-
торое не имело соответствующего социально-экономического фун-
дамента, оно не привело тогда к очень большим результатам, но
это не мешает ему занимать очень важные страницы в истории» 8.
Е. В. Тарле настоятельно советовал автору продолжить изучение
игнорировавшихся прежде аспектов Фронды, начатое в указанной
выше книге, вышедшей под его редакцией.
* * *
Здесь придется сделать отступление. Читатель не поймет моего
взгляда на Фронду в целом, на ее историческое место, если не под-
вести его к этому пониманию с помощью отдельного конкретного
масштаба. Этим частным примером послужит нам тема: Фронда
и Декарт.
Фронда ждет своей научной реабилитации. Многое свидетель-
ствует о том, что она была историческим явлением, более глубо-
ким, более важным, более содержательным, чем допускает тради-
ция. В том числе недостаточно исследовано влияние Фронды на
историю идей, как и истории идей — на Фронду. Никто не рассор-
тировал гору листовок, памфлетов и трактатов того времени на
важные и неважные с точки зрения содержащихся в них мыслей и
теорий. Между тем внимательный взгляд заметит весьма сущест-
венные тенденции философской и политической мысли в годы
Фронды. Разве сводится дело к Клоду Жоли или Полю Гонди!
Творчество Сирано де Бержерака — подлинного, а не испеченного
фантазией Ростана — это весьма заметное явление в истории
7 F. Furet, D. Richet. La Revolution. Des Etats generaux aux 9-e Thermi-
dor. Paris, 1965.
8 Цит. по стенограмме выступления E. В. Тарле на заседании Ученого
Совета МИФЛИ им. Чернышевского 26 декабря 1940 г. См. также Ю. Шара-
пов. Защита докторской диссертации на тему «Народные восстания во Фран-
ции в XVII веке».— «Исторический журнал», 1941, № 5.
49
французской культуры, и оно приходится в своей основной части
на эти бурные годы Фронды. Мысль и творения Сирано де Берже-
рака — прямой плод Фронды, но мало того, они и составляют не-
отъемлемую часть Фронды, они руководили многими умами, ори-
ентировали интеллектуальный поиск образованных кругов.
Р. Р. Москвина имела все основания озаглавить свое исследование
об этом подлинном историческом Сирано де Бержераке выражени-
ем «один из идеологов первого этапа Фронды» 9. Но еще предстоит
исследовать творчество как безымянных авторов, так и причастных
к истории Фронды писателей или мыслителей, в том числе из кру-
га воспитанников и единомышленнков Гассенди.
Роль Фронды в биографии Декарта — всего лишь деталь, но
иллюстрирующая глубину интеллектуальных водоворотов под по-
верхностной зыбью, которую только и замечают многие историки
Фронды.
Как известно, Декарт переселился из Франции в Голландию
в 1628 г., в то время, когда Франция переживала сокрушение гу-
генотской партии, падение Ла-Рошели. В Голландии и прошла ос-
новная часть его жизни. Он возвращался во Францию лишь три
раза, весьма кратковременно в 1644, 1647 и в 1648 гг. Первые два
приезда связаны с семейными и имущественными причинами. Тре-
тий же — с конца мая по 28 августа 1648 г. — представляет несом-
ненный общественный, исторический интерес и пока привлек со-
вершенно недостаточное внимание историков Фронды. Довольно
того, что Декарт бежал из Парижа тотчас после «дня баррикад»
26 августа, в условиях, когда Парижем владела народная толпа,
так ярко описанная в «Мемуарах» Ретца (Поля Гонди). Что это
было именно бегство, а не случайное совпадение, видно по ряду
признаков, в том числе по тому, что Декарт даже не дождался по-
следнего прощанья с очень дорогим ему другом Мерсенном, лежав-
шим на смертном одре и скончавшимся через пять дней. Декарт
бежал, не навестив и своих родных, живших в Бретани и в Пуату.
6 сентября он уже прибыл в Амстердам и через три дня водворился
у себя в Эгмонде. Да, Декарт бежал сломя голову из охваченного
восстанием Парижа, и ни один биограф не попробовал серьезно
объяснить причину этого бегства. Довольствуются пустой фразой,
что по своему характеру он был привязан к покою и терпеть не мог
беспорядков. Но разве из любви к покою мыслимо покинуть уми-
рающего друга!
Первое объяснение, которое приходит в голову, — это, что Де-
карт бежал в предвидении крушения власти регентши Анны Ав-
стрийской и малолетнего Людовика XIV вместе с первым мини-
стром Мазарини. Ведь именно королева-регентша выступила в роли
его официальной покровительницы, а дворец ее он увидел окружен-
9 Р. Р. Москвина. Сирано де Бержерак — один из идеологов первого эта-
па Фронды.— «Французский ежегодник. 1960». М., 1961.
56
ным баррикадами, осажденным чернью, вот-вот готовым пасть. Де-
карт отлично знал ход революции в Англии, получая оттуда регу-
лярные известия от своего друга Дю Боска. Возникает догадка, что
он просто решил спастись от расправы, которую мятежная толпа
начнет вершить над всеми знатными и видными лицами, причаст-
ными к монархии. Ведь Декарт на этот раз прибыл в Париж по при-
глашению и по велению двора. Позже, 31 марта 1649 г., Декарт
прямо писал в письме к Шаню: путешествие «мне было приказано
совершить как бы от имени короля... Чтобы принудить меня к это-
му путешествию, мне прислали письма на пергаменте с государст-
венными печатями, заключавшие в себе хвалу моим заслугам и
гарантию приличного годового содержания; эти королевские до-
кументы сопровождались частными письмами, в которых мне обе-
щали еще больше после моего прибытия» 10. Как видим, тут и пер-
гамент с государственными печатями, и приказания как бы от
имени короля, и королевские документы. О том же говорят и слова
в письме Декарта к принцессе Елизавете от 1 октября 1648 г.:
«...мое путешествие во Францию, к которому меня формально обя-
зывали...» 11 Но это не было простым подчинением долгу подданного
французской монархии. Нет, Декарт, видимо, всерьез надеялся
на милости Анны Австрийской.
Внешняя сторона событий такова. В сентябре 1647 г. королев-
ским указом Декарту была назначена персональная пенсия в три
тысячи ливров. В указе отмечалось, что это делается «во внимание
к его большим заслугам и к пользе, какую его философия и его
долгие изыскания и исследования принесли человеческому роду,
а также для того, чтобы помочь ему продолжать свои прекрасные
опыты, требующие затрат» 12. Декарт получил это в высшей сте-
пени лестное послание в конце января 1648 г. В феврале он уже
деятельно готовился к отъезду, но до мая его еще задерживали в
Голландии распри с утрехтскими властями. Положение Декарта в
Голландии стало к этому времени особенно напряженным, и он
сам уже подумывал о переезде на родину. В начале мая он вы-
ехал, полный радужных упований на подлинный триумф при па-
рижском дворе.
Биографы Декарта описывают эту неудавшуюся карьеру в тоне
грустной иронии, заимствованной из последующих писем самого
Декарта. Но несерьезно было бы трактовать весь этот демарш ко-
ролевской власти как бюрократическую случайность, каприз кого-
то из придворных или как удавшуюся интригу кого-то из поклон-
ников Декарта. Документ такого рода говорит об основательно
взвешенном намерении и, вероятно, исходит от Мазарини, хотя в
10 R. Descartes. Oeuvres, t. X. Paris, 1908, p. 325—326.
11 Ibid., p. 165.
12 Ch. Adam. Descartes, sa vie et ses oeuvres (Etude historique).— R. Des-
cartes. Oeuvres, t. XII. Paris, 1910, p. 310.
51
опубликованных бумагах последнего мы не находим прямых сле-
дов. Но зато у нас есть немало косвенных оснований полагать, что
за год до взрыва Фронды Мазарини, предчувствуя его, искал сред-
ства круто повысить идейный авторитет двора регентши при мало-
летнем короле. Очевидно, было решено и соблазном, и приказом
привлечь Декарта, европейскую научную звезду первой величи-
ны, на службу французской монархии. Декарт оставался в ее
глазах достаточно ортодоксальным католиком, и в то же время
это было бы своего рода прогрессивной реформой, способной осла-
бить интеллектуальную оппозицию двору в Париже и в стране.
Только на таком фоне могли сыграть какую-нибудь роль многие
ходатайства за Декарта со стороны Шаню или кого-либо другого.
И Декарт, как мы видели, в некоторой мере был готов принять это
монаршее благоволение, эту новую роль (как позже он принял на
себя роль просветителя шведской королевы).
Итак, на первый взгляд все как будто укладывается в стройный
ряд. Декарт приехал в Париж служить двору и духовно обогатить
его. Но было поздно, не до реформ, когда Мазарини уже баланси-
ровал на острие ножа. Декарт убедился, что правительству не до
него. О своих покровителях, пригласивших его в Париж, Декарт
великодушно писал 26 февраля 1649 г. в письме к Шаню: «Я смот-
рел на них как на друзей, пригласивших меня к обеду; когда я
пришел, то нашел их кухню в беспорядке и их горшки опрокину-
тыми; поэтому я возвратился, не говоря ни слова, чтобы не увели-
чивать их огорчений» 13. Очевидно, этих же покровителей, т. ё. пра-
вящие круги, Декарт имел в виду и в письме к принцессе Елизаве-
те от 1 октября 1648 г., говоря: «Я не нашел [в Париже] никого,
кому можно было бы позавидовать, и окруженные величайшим бле-
ском заслуживают сострадания... Нужно быть довольным, когда
находишься в гавани, все равно каким путем ее достиг, хотя и
вследствие кораблекрушения» 14. Выходит, бегство Декарта из Па-
рижа было кораблекрушением не только его собственным, но и
тех, кто был окружен величайшим блеском, т. е. двора. Как видим,
получается прозрачная и нехитрая концепция.
Но на деле все было много сложнее, а положение Декарта в
Париже — противоречивее.
Если Декарту предназначалось быть олицетворением реформы и
прогресса для предотвращения взрыва, то ведь эта роль обоюдо-
острая: он мог оказаться и центром притяжения для всех сил, жаж-
дущих реформ и прогресса, в том числе и более радикальных, чем
он сам. Так, по-видимому, и случилось, едва лишь Декарт водво-
рился в Париже. Положение его было независимым, он стоял, по
его собственным словам, одной ногой во Франции, другой в Гол-
ландии. И вот разные течения идейной оппозиции стали искать
13 Ch. Adam. Decartes, sa vie et ses oeuvres, p. 310.
14 Ibid., p. 165—166.
52
в нем центр сплочения. А если бы их Сплочение оказалось возмож-
ным, Фронда имела бы идеологию, партию, она не была бы уже
тем, во что превратилась на деле. По крайней мере, мы точно
знаем о попытках сближения с Декартом, даже ценой уступок ему,
со стороны двух важных интеллектуальных сил: янсенизма и гас-
сеыдизма. Когда мы учтем это, бегство Декарта после дня барри-
кад приобретет иной оттенок.
Вождь янсенизма, «великий Арно», опасавшийся в то время
ареста и скрывавшийся от властей в виду осуждения церковью
янсенистской умеренной реформы 15, узнав о пребывании Декарта
в Париже, обратился к нему с письмом — предложением союза.
Это был продуманный демарш. Антуан Арно заявляет здесь, что
он считает себя последователем философии Декарта. Расхождения,
остающиеся между ними, касаются вопросов о доказательствах
существования бога, о сущности души и тела, о пустоте 16. Надо
представить себе, что было бы, если бы Декарт ответил чем-то
вроде взаимности на это предложение руки и сердца. Ведь янсе-
низм уже в то время был не только мировоззрением нескольких
интеллектуалов, но в известном смысле общественной партией,
во всяком случае некоторой активной общественной силой. До-
бавим, что с другим мыслителем этой группы, Паскалем, Декарт
был уже связан, по крайней мере с предыдущего посещения Па-
рижа. Отказать в союзе было так же трудно, как и согласиться.
Но отмалчиваться можно было только до тех пор, пока барри-
кады не потребовали, образно говоря, стать по ту или иную их
сторону. Ведь магистраты парижского парламента были вовсе не
чужды влияний янсенизма. В конце концов почему было бы ему
не стать их платформой?
И в то же самое время к Декарту в Париже потянулись дру-
гие руки. По всей вероятности еще в его прошлый приезд про-
изошло или, вернее, было настойчиво организовано и вопреки
всем трудностям осуществлено его формальное личное примире-
ние с Гассенди17. Перед отъездом из Голландии Декарт порвал
там со своим учеником Регием, развившим материалистическую
тенденцию, заложенную в философии учителя. Это казалось почти
15 См. A. Adam. Du mysticisme a la revolte. Paris, 1968.
16 R. Descartes. Oeuvres, t. V, p. 198.
17 Куно Фишер в «Истории новой философии» (т. 1, стр. 245—246) отно-
сит примирение Декарта с Гассенди к последней поездке Декарта во Фран-
цию, т. е. к 1648 г. В специальном примечании в биографии Декарта Адам
обосновывает передатировку примирения Декарта с Гассенди: вопреки пер-
вым биографам, Байе и Сорбьеру, относившим это событие к 1648 г., Адам,
опираясь на письмо Мерсенна к Сорбьеру, переносит примирение на 1647 г.
(Ch. Adam. Op. cit., p. 448—449). Однако эти косвенные соображения, может
быть, еще раз будут пересмотрены. К тому же дело не в акте примирения
двух философов, а в прекращении полемики между ними, в примирении
фактическом, которое несомненно продолжало укрепляться и в 1648 г., если
и началось годом раньше.
53
Предпосылкой возможности водворения Декарта на родину. Он не
материалист, он опровергает материализм! Но настолько глубоко
была заложена эта тенденция в его творениях, что другие видней-
шие материалисты Европы тоже готовы были забыть частные
разногласия во имя общего фронта. И вот один из виднейших
английских эмигрантов в Париже, Ньюкасл, пригласил к себе на
званый обед великое созвездие: Декарта, Гассенди и находивше-
гося в то время в Париже в эмиграции Гоббса. Поистине недо-
стовало лишь Регия, чтобы назвать это собрание материалисти-
ческим Олимпом. Не осталось письменных свидетельств ни об
этом необычайном обеде у Ньюкасла, ни о его последствиях. Но
вызывает удивление, что в биографиях, написанных В. Асмусом 18
и Е. Ситковским 19, не придано никакого значения этой встрече.
Всякий, кто изучал канун Фронды, поймет, что речь идет об
идейном событии исключительной важности. Это не была поли-
тическая оппозиция, ибо все три философа были безусловно
сторонниками абсолютизма. Но самое соединение их имен, если
бы оно стало стойким, было бы манифестом самой передовой и
сильной научно-материалистической идеологии. Это не было со-
вершенно невозможным 20. Просвещенный французский вельможа
де Монмор, страстный приверженец философии Гассенди (впо-
следствии его литературный душеприказчик и публикатор), пред-
ложил Декарту свой дом недалеко от Парижа и ежегодную пен-
сию, еще большую, чем предлагало правительство, а именно 4 тыс.
ливров. Это сделало бы дом Монмора — Декарта (позже приня-
тый в дар Пьером Гассенди) поистине штабом этой философской
партии.
Гассенди олицетворял довольно широкую группировку передо-
вых умов во Франции. Он не был одиночкой. Напомню, что его
учениками или последователями были Сирано де Бержерак и
Мольер, Лафонтен и Бернье. В интересующее нас время Гассенди
не только вел сам философские занятия с учениками в Париже,
но был связан с течением «ученых вольнодумцев» 21, был близок
с кружком братьев Дюпюи, с Нодэ и с Ля Мот ле Вайе. Словом, и
здесь Декарту предложено соучастие в руководстве очень влия-
тельной идейной группировкой, которая в принципе вполне могла
бы дать платформу парламентской Фронде.
Следует отметить, что некоторое время спустя после бегства
Декарта то же самое пришлось сделать и Гассенди: в 1649 г. под
предлогом болезни он переселился из Парижа в южный порт
18 В. Ф. Асмус. Декарт. М., 1956.
19 Е. П. Ситковский. Материалист Пьер Гассенди.— II. Гассенди. Сочи-
нения, т. 1. М., 1966.
20 См. R. Pintard. Descartes et Gassend.— «Travaux du IX congres interna-
tional de philosophic». Herman, 1937; «Etudes cartesiennes», t. II, p. 115—
122.
21 Cm. R. Pintard. Le libertinage erudit. Paris, 1945.
54
Франции, в Тулон, и вернулся в столицу только в 1653 г.— когда
кончилась Фронда.
Вот обстоятельства, в которых надо искать разгадку бегства
Декарта. Можно сказать, что он бежал от логических последствш!
собственной философии. Он бежал от той высокой трибуны, на
которую его могла и хотела вознести передовая интеллигенция
Франции. Он не мог олицетворять ни интеллектуальную силу
монархии против Фронды, ни интеллектуальную силу Фронды про-
тив монархии. Но «день баррикад» потребовал немедленного реше-
ния дилеммы. И Декарт попросту бежал в Голландию.
Однако само бегство было признанием, что в этой обществен-
ной буре он не стоит на стороне двора. Это было тоже малой
«фрондой». В самом деле, окинем еще раз взглядом всю ситуацию.
Декарт не просто принял свободное решение уехать: вскоре после
своего прибытия в Париж в атмосфере кануна «баррикад» он был
уже дискредитирован в глазах правительства тяготевшими к нему
общественными силами. Вот деталь, свидетельствующая, что при-
глашение его в Париж и данные ему обещания были аннулирова-
ны самим правительством. «Но когда я оказался там, — пишет Де-
карт,— то случилось так, что вследствие внезапно наступивших
смут... ни одно из данных обещаний не было выполнено; одного мо-
его родственника даже заставили заплатить за изготовление пер-
гамента и мне пришлось вернуть ему деньги... Я приписал бы все
исключительно неблагоприятным политическим обстоятельствам,
и даже чувствовал бы себя удовлетворенным (!—Б. П.}, если бы
только люди, пригласившие меня, как-нибудь использовали мое
присутствие. То, что они этого не сделали, рассердило меня боль-
ше всего»22. Пусть все это сопровождается шутками; суть ясна:
правительство избежало даже формальных контактов с Декартом
и аннулирование торжественного приглашения произвело весьма
грубо (с возмещением убытков) через его родственника. И это, ко-
нечно, потому, что с самого начала его парижское окружение ком-
прометировало его в глазах напуганных властей. Иными словами,
он и бежал не просто от Фронды, а как опасный и подозритель-
ный — как «фрондер».
Насколько далеко зашло дело, можно судить по такой харак-
терной детали. Еще в 1647 г. Декарт сообщил Блезу Паскалю,
с. которым был в дружеских отношениях, идею опыта по измере-
нию атмосферного давления путем сравнения высоты ртутного
столба у подножия какой-либо горы и на ее вершине. В Голландии
нет гор, Паскаль же мог попросить своего шурина произвести
опыт на горе Пюи-де-Дом в Оверни. Опыт с полным успехом был
произведен 19 сентября 1648 г. Но в отчете Паскаль не упомянул
даже имени Декарта. Отношения между ними не давали к тому
никакого повода. Просто имя Декарта было в том момент полити-
22 й. Descartes. Oeuvres, t. V, р. 328—329.
55
чески одиозным и как бы под запретом. Даже два года спустя,
когда Декарт был уже в Швеции, Паскаль обратился с просьбой
проверить опыт в шведских горах не прямо к нему, а к Шаню,
французскому послу, другу Декарта, в доме которого тот жил. Ви-
димо, Декарт все еще был «опасным» корреспондентом — пока во
Франции длилась Фронда.
В Голландии, в уединении, Декарт пристально следил за даль-
нейшим развитием событий по обе стороны Ла-Манша: из Англии
получал обильную информацию о ходе революции 23 и из Франции
о дальнейшей судьбе Фронды через французского посла в Голлан-
дии Брассэ. Он мог изо дня в день сопоставлять эти две столь не-
похожие друг на друга революционные бури. Но они не оставили
его в безопасности и в Голландии. Переезд в Швецию ко двору
королевы Христины был в сущности единственным оставшимся
выходом, но и это не было спасением: я глубоко убежден, что Де-
карт в Стокгольме был отравлен, возможно, придворными, опасав-
шимися перехода Христины в католицизм, что, как известно, все
.равно вскоре случилось, может быть и не помимо картезианских
семян в ее мышлении 24.
Прах Декарта, перевезенный в Париж, почитатели в 1667 г.
решили перенести из церкви Павла в церковь Женевьевы. Именем
Людовика XIV церемония накануне была запрещена. В Париже
снова веяло Фрондой. «Король-солнце» потерпел поражение: это
торжественное шествие все-таки состоялось. Парижане шли. как
бы за знаменем, символизировавшим память о Фронде.
* * *
Продолжать изучение и анализ Фронды как общественного
движения необходимо также в связи с появлением новых и новых
книг за рубежом, дающих разный ответ на вопрос, что же пред-
ставляла собою Фронда. В этом отношении интересно сопоставить
два больших исследования, вышедших в прошлые годы.
Одно из них принадлежит перу голландского историка Эрнста
Коссмана. Автор попытался дать сводный труд, заново обобщаю-
щий данные источников и итоги историографии о Фронде. Коссман,
между прочим, говорит в предисловии и о моей упомянутой кни-
ге. Ее недостаток он видит в том, что она написана марксистом
и поэтому ее выводы, в частности касающиеся Фронды, неприем-
лемы. «Я не могу не отклонить чересчур упрощенного мнения г-на
Поршнева, — замечает Коссман, — хотя и признавая, что его будя2
щая мысль и эрудированная (suggestif et erudit) книга более чем
23 См. G. Ascoli. La Grande-Bretagne devant 1’opinion publique fran^aise
an XVII-me siecle, t. I. Paris, 1930, p. 59—63.
24 Ко всему предыдущему о биографии Декарта см. J. Boorsch. Etat pre-
sent des etudes sur Descartes. Paris, 1937.
какая-либо другая помогла мне понять Фронду,— если я ее по-
нял» 25. Как ни приятны мне эти любезные слова Э. Коссмапа, я
должен сказать: нет, он не понял Фронды.
Дело в том, что Э. Коссман в оценке и истолковании Фронды
пошел по пути тех же странных парадоксов, которым шел его пря-
мой предшественник (хотя гораздо хуже вооруженный знанием
фактов) — французский академик Луи Мадлен: чем больше обна-
руживается в истории Фронды демократических черт, прогрес-
сивных идей, революционных действий, тем более следует считать
Фронду реакционной, тем, так сказать, хуже для Фронды 26. И все
это по чисто априорной причине: в середине XVII в. в истории
Франции, согласно общепринятому ее пониманию, ничего этого
не должно было быть. Следовательно Фронда была бессмыслицей.
Э. Коссман не скрывает, что он пришел к чисто «негативной»
интерпретации Фронды: «Ни парламентская революция, ни народ-
ная революция, ни феодальная революция не были, по нашему мне-
нию, возможны, во Франции XVII в., а раз так, Фронда остается
периодом безрассудства и перегибов, не имевших ни смысла, ни
цели»27. Обнаруживается, скажем, огромное богатство смелых
передовых идей в прессе Фронды, которую изучал Коссман: идея
подчинения государства общественному благу, идеи социальной
борьбы, «столь ясно высказываемые в памфлетах, что можно лишь
удивляться», и т. д.— автор с помощью чисто словесного парадок-
са перечеркивает историческое значение всего этого: «Человек еще
сам не был готов для своих идей. Он еще отнюдь не испытывал
потребности рисковать из-за них жизнью... Они оставались сном
в тревожную ночь, случайной находкой в час бессоницы» 28.
Наряду с такими бесплодными итогами изучения Фронды Косс-
ман кое-что заметил и понял: Фронда, говорит он, произвела как
бы вивисекцию французского государства XVII в., и мы можем
заглянуть в его внутренности, разглядеть его разъятые члены и
органы. Оказывается, это абсолютистское государство вовсе не объ-
единяло все тенденции и стремления подданных, а подавляло по-
следних; «оно — результат не единства, а нейтрализации; оно —
сумма уравновешивающих друг друга сил недовольства и противо-
действующих им сил» 29. Однако эти мысли о классовой борьбе, о
государстве как органе подавления недовольства лишь едва про-
25 Е. Н. Kossmann. La Fronde. Leiden, 1954, p. X. Эрнст Коссман считает,
что правильно обошелся с моим исследованием французский историк
В. Тапье в книге о Франции при Людовике XIII и Ришелье, «позаимство-
вав многочисленные факты у своего русского коллеги, но весьма элегантно
отбросив его выводы» (р. IX). Однако авторы с другим мировоззрением са-
ми ведь почти не замечали этих фактов!
26 L. Madelin. Une revolution manque. La Fronde. Paris, 1931.
27 E. Kossmann. Op. cit., p. 259.
28 Ibid., p. 260.
29 Ibidem.
57
ступают в книге Коссмана. В целом она отстаивает старый и
крайне односторонний взгляд на Фронду как движение, по суще-
ству противоречащее историческому развитию Франции и чуждое
французскому народу.
Другая монография, вышедшая несколько раньше, преследова-
ла гораздо более скромную цель: осветить историю Фронды в од-
ной из провинций — в Нормандии30. Но она основана на огромной
массе новых фактов. И сама конкретность этого трехтомного иссле-
дования Ложье, сама насыщенность его фактами и материалами
приводят автора к выявлению революционной, демократической сто-
роны всей этой достаточно сложной и запутанной эпохи. Фронда
в Нормандии в известном отношении выступает перед нами как
возрождение в новой политической обстановке той социальной
борьбы, которая разразилась в Нормандии десятью годами раньше
в форме восстания «босоногих».
Свое понимание Фронды Ложье выразил во введении такими
словами: «Фронда, рассматриваемая с самой общей точки зрения,
была одновременно и неудавшейся революцией и последней по-
пыткой оппозиции феодального духа королевскому абсолютизму;
она и связана с далеким прошлым Франции, и является до извест-
ной степени предвосхищением событий конца XVIII в.» Париж-
ские парламентарии, при всей неустойчивости их принципов, были
предками Учредительного собрания 1789 г., а принцы, боровшиеся
с Мазарини, были потомками средневековых феодалов. «Что каса-
ется народа, который в Париже воздвигал баррикады Фронды и
который, особенно в провинции, страдал от жестокостей солдатни
обеих партий, то столетие спустя мы видим его участвующим при
почти аналогичных условиях в великих революционных событиях,
а в прошлом он же выносил на себе всю тяжесть междоусобных
и внешних войн». Ложье при этом возражает против того, чтобы
видеть только в парижской Фронде «эскиз революции 1789 г.», а в
провинциальной Фронде замечать только то лицо Фронды, которое
обращено к прошлому31. Он стремится и в Нормандии выявить и
сопоставить обе тенденции.
Точка зрения Ложье в значительной степени опирается на фак-
ты, хотя автор далек от марксистского анализа и объяснения Фрон-
ды. От эмпирических концепций такого рода надо идти вперед, к
научному анализу.
Самая новейшая книга о Фронде, принадлежавшая перу Лори32,
едва ли заслуживает упоминания. Это попытка заставить истори-
ческую науку сделать шаг назад, к устаревшим воззрениям.
Задача исследователей Фронды состоит очевидно в том, чтобы
вполне объективно вскрыть в истории этого полного противоречий
30 Р. Logie. La Fronde en Normandie, t. I—III. Amiens, 1952.
31 Ibid., t. I, p. 7.
32 P. Lorris. La Fronde. Paris, 1961.
58
общественного движения, с одной стороны, черты буржуазно-демо-
кратические, прогрессивные, революционные, с другой — черты
реакционной феодально-аристократической смуты.
Характеристика Фронды не входит в задачу настоящей книги.
Необходимо сделать лишь одно разъяснение. Сколь неверно ут-
верждать, что буржуазная революция могла победить во Франции
еще в середине XVII в., столь же допустимо утверждать, что тогда
во Франции происходило революционное движение, имевшее объ-
ективно буржуазно-демократический характер. Историческая наука
имеет дело с фактами, а не с домыслами о том, что «было бы».
Главной мыслью третьей части монографии автора «Народные
восстания во Франции перед Фрондой» (третья часть: «Проблема
Фронды») является как раз мысль об объективной невозможности
победы буржуазно-демократической революции, о крайней незре-
лости революционного лагеря, незрелости буржуазии, непоследо-
вательности, половинчатости всего движения «первой», или «пар-
ламентской», Фронды.
Имело ли это движение черты революционные, буржуазно-демо-
кратические? На этот вопрос может дать ответ не абстрактная
теория, а только изучение исторических фактов. Теоретически ни-
чего невозможного в этом нет: не только в XVII, но и в XVI в. во
Франции могли происходить революционные движения, имевшие
объективно буржуазно-демократические черты, ибо не только в
XVII, но и в XVI в. во французской экономике было уже проти-
воречие между более или менее развившимся капиталистическим
укладом и господствовавшим феодализмом. Победоносные револю-
ции никогда в истории не вспыхивали сразу, им всегда предшест-
вовал длительный период сравнительно слабых зачатков револю-
ции, как. говорил В. И. Ленин, революционных кризисов, начала
революции, не доводимого до победы 33. Во Франции этот период,
предшествовавший революции 1789—1794 гг., был особенно дли-
тельным. Уже в XVI в. налицо несколько подъемов революцион-
ного движения, в частности, к их числу можно отнести парижские
события 1588 г.— разумеется, не в смысле успешной, победоносной
революции. Для победы революции не было объективных условий,
но для сравнительно слабых зачатков революции, т. е. для рево-
люционных движений, для незрелых революционных попыток ус-
ловия были.
Что Фронда на первом своем этапе (а отчасти, особенно в Бор-
до, и позже) носила черты серьезного революционного подъема,
уже установлено в советской исторической литературе, хотя нуж-
ны новые и новые исследования. Пока что в трудах советских ис-
ториков высказывалась только такая точка зрения на «первую
Фронду»— начиная с исследований (Р. В. Лившиц, А. О. Бук-
штейна, моих) и кончая учебниками как для вузов («Новая исто-
33 См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 27, стр. 112—113.
59
рия», т. I, 1953), так и для средней школы («Новая история, ч. 1,
1953) 3^.
Интересно отметить, что, по-видимому, независимо от совет-
ской историографии французский историк-марксист Шарль Парэн
выступил к 300-летию Фронды на страницах известного прогрес-
сивного журнала «La Pensee» со статьей, заостренной против офи-
циальных учебников, а также против традиций школы Тьерри. Он
озаглавил эту свою статью о Фронде «Как фальсифицируется ис-
тория»34 35. Парэн вскрыл лживость идеализации французского «на-
ционального абсолютизма», якобы находившегося в идиллических
отношениях с народом до революции 1789 г. Основное положение
статьи, подтвержденное несколькими яркими фактами, состоит в
том, что активной решающей силой в событиях Фронды были на-
родные массы. Народ проявлял недоверие и к парижскому парла-
менту и к королевскому двору. «Если в годы Великой революции
редко недоставало народной бдительности, то это потому, что на-
род руководствовался уже вековым опытом». Парэн подчеркивает
также, основываясь на прессе Фронды, что на стороне народа вы-
ступали и «некоторые образованные буржуа, нетерпеливо стре-
мившиеся к смене абсолютистского режима». Но парижский пар-
ламент, теснейшим образом связанный с широкими кругами бур-
жуазии, колебался между двором и народом и лишь на очень ко-
роткий момент пошел на союз с народом.
Кстати, Парэн отмечает, что из старинного права парламента
«возражать» на королевские эдикты при их регистрации вытекали
его претензии «играть политическую роль наподобие английского
парламента, а в 1648—1649 гг. известия об английской революции
еще более разожгли эти претензии. Парламент был убежден, что
надо подчинить королевскую власть контролю и что именно ему
надлежит осуществлять этот контроль».
Словом, традиционная антитеза между английской революцией
и Фрондой больше не существует.
Ясно, что первый шаг в изучении отражения английской рево-
люции на континенте и должен состоять в установлении откликов
на английскую революцию во Франции и воздействия ее на фран-
цузскую общественную мысль и на политику французского прави-
тельства накануне и во время Фронды.
В научной литературе, вообще говоря, затрагивался вопрос о
культурном и политическом влиянии Англии на Францию в
34 В этой связи следует высказать несогласие лишь с высказываниями
О. Л. Вайнштейна («История советской медиевистики 1917—1966». Л., 1968,
стр. 152—153) по поводу Фронды и моей книги; автор далек от данного во-
проса.
35 Ch. Parain. Comment on fausse 1’histoire. La Fronde parlementaire.
«La Pensee», 1950, nouv. serie, № 28, p. 71—80. См. также В. F. Porchnev.
Les pretentions du Parlement de Paris durant la Fronde aux fonctions dune
institution representative.— «Anciens pays et assemblees d’etats». Louvain —
Paris, 1959.
60
XVII в. Неплохо изучены, особенно Бастидом и Асколи, степень
взаимной осведомленности, условия проникновения из одной стра-
ны в другую книг, путешественников, писем, известий, знание
языков и т. д.36 В двухтомной работе «Великобритания во фран-
цузском общественном мнении в XVII веке» Асколи сделана ши-
рокая попытка осветить этот вопрос, однако данная книга оста-
лась собранием сырого и довольно тенденциозно подобранного
материала. Автор подходит к Фронде трафаретно, совершенно в
духе Бокля; впрочем, Асколи, откровенный реакционер, отлича-
ется от Бокля тем, что не видит ничего прогрессивного и в ан-
глийской революции 40-х годов, ни даже в «славной революции»
1688 г., отдавая все свои симпатии Реставрации. И во Франции
его симпатии безоговорочно принадлежат абсолютизму. Ясно, что
при полном непонимании ни Английской революции, ни Фронды
Асколи не мог справиться со своей задачей. Другие авторы, как
Дедье, прослеживали влияние английской революции преимущест-
венно на позднейшую, а не на современную ей Францию, видя куль-
минационную точку этого влияния в теории Монтескье 37. Столь
же мало может Дать для нашей цели и попытка Шарланна про-
следить французское влияние на Англию в XVII в.38 Словом, на
существующую историческую литературу можно опереться лишь в
незначительной мере и надо заставить заговорить сами источ-
ники 39.
* * *
Французская монархия была хотя и не близнецом, по все же
родной сестрой английской монархии. Их внутреннее сродство было
в 1625 г. скреплено женитьбой Карла I на Генриетте-Марии, сест-
ре Людовика XIII. Генриетта-Мария в какой-то мере связала судь-
бу обеих монархий. В Англии считали, что она — виновница рево-
люции, ибо по наущению французского двора склоняла Карла I к
католицизму. Та же версия широко распространилась во Франции,
где в первой половине 40-х годов было опубликовано несколько
брошюр, подробно описывавших гонения со стороны парламента
36 Bastide. Anglais et fran^ais au XVIIe siecle. Paris, 1912; G. Ascoli. La
Grande-Bretagne devant I’opinion publique fran^aise au XVIIe siecle, 2 vol.
Paris, 1930-1931.
37 J. Dedieu. Montesquieu et la tradition politique anglaise en France. Pa-
ris, 1909.
38 L. Charlanne. L’influence frangaise en Angleterre au XVIIe siecle, 1906.
39 Что касается политических сношений Англии и Франции, то для все-
го текста настоящей главы необходимо учесть D. A. Bigby. Anglo-French
Relations 1641 to 1649. London, 1933. Впрочем, работа эт.а не очень содержа-
тельна, хотя и основана на архивных данных. К последним автор относит
и поверхностно затронутую инструкцию французского двора послу Белльев-
ру (1646 г.), не подозревая, что она была опубликована за четыре года до
выхода этой книги, а именно в 1929 г. (см. ниже стр. 70—76).
61
и казни католиков в Англии. Эта версия о Карле I как защитнике
католицизма привлекла к нему во Франции известные симпатии,
пока ему не пришлось опровергнуть ее в 1644 г. в специальной
брошюре на французском и латинском языках, предназначенной
для распространения на континенте40. Во всяком случае пребы-
вание Генриетты-Марии со свитой в Англии в первые годы граж-
данской войны привело к тому, что с самого начала подавление
английской революции оказалось заботой не только английского аб-
солютистского правительства, но в некоторой степени и француз-
ского. Ришелье инструктировал в 1640—1642 гг. Генриетту-Ма-
рию, давал через нее советы Карлу I, ибо в глазах французского
двора дела англичан были не просто иностранными делами, но и
делами сестры французского короля 41. Эти инструкции свидетель-
ствуют, что Ришелье был прекрасно осведомлен о положении в
Англии и, мало того, уже в 1641 г. оценивал перспективу событий
вернее, чем сами английские правители.
Так, по поводу желания Генриетты-Марии вернуться во Фран-
цию Ришелье писал ей в феврале 1641 г.: король просит указать,
«что в подобных положениях тот, кто бросает игру, тот ее и проиг-
рывает; что ее отъезд из Англии неизбежно повлечет за собою па-
дение католиков, а может быть и ее собственное падение навеки,
так же как короля, ее супруга, и ее детей; что при крупных пе-
ременах, подобных происходящим сейчас в Англии, следует опа-
саться, как бы дело не дошло до таких последних крайностей,
когда уже не сможет пособить никакое средство» 42. В этих сло-
вах совершенно четко предвосхищена возможность крушения мо-
нархии и торжества революции. Столь же трезво и верно оцени-
вается положение во взволнованном письме Ришелье к Генриетте-
Марии в январе 1642 г. 43
С 1643 г., с начала царствования малолетнего Людовика XIV,
преемник Ришелье кардинал Мазарини продолжал столь же зорко
следить за развитием событий по ту сторону Ла-Манша44 * *. В июле
1644 г. Генриетта-Мария все же прибыла из объятой пламенем
гражданской войны Англии в родной Париж; позже к ней при-
соединились дочери и сын. Ее приезд, однако, не ослабил, а уве-
личил интерес и французского правительства, и французского об-
щественного мнения к событиям в Англии. Генриетта-Мария из
французского убежища пыталась влиять на Карла I, побуждая
40 «Declaration du Serenissime... prince Charles, roi de la Grande-Bretag-
ne etc., envoyee aux eglises des Protestants...», 1644.
41 Cm. «Lettres inedites de Henriette-Marie de France, Reine d’Angleterre,
publiees par le comte de Baillon». Paris, 1884.
42 «Lettres, instructions diplomatiques et papiers d’Etat du card, de Riche-
lieu», rec. et publ. par Avenel, t. VI, p. 757.
43 Ibid., p. 895.
44 Cm. «Lettres du cardinal Mazarin pendant son ministere», rec. et publ.
par. A. Cheruel (далее — Mazarin. Lettres), t. I, p. 324, 460; t. II, p. 66, 93, 171,
274, 309, 334—339, 356, 369—371, 386, 417, 449 etc.
62
его к непримиримости в отношениях с парламентом, к действию
напролом45. Французская аристократия пылко ее поддерживала.
Пресса, испытывая давление цензуры и правительства, вплоть до
начала Фронды отражала тоже почти исключительно эти ультра-
роялистские симпатии и информировала французов весьма одно-
боко о том, что происходило в Англии. В 1640 г. во Франции вы-<
шла только одна брошюрка о конфликте английского короля с
парламентом; в 1641 г. появился отдельным изданием француз-
ский перевод защитительной речи лорда Страффорда; в 1642 г./,
с начала гражданской войны, число откликов на английские собы-
тия заметно возрастает, в печати появляются переводы некоторых
выступлений английских роялистов и даже одна брошюра, содер-
жащая различные документы Долгого парламента46. В 1643 и
1644 гг. вышло несколько брошюр и памфлетов, обсуждавших по-
литическое положение в Англии47. Все это полно уверений в
близкой победе английского короля над беспорядком, все это ос-
вещает английскую революцию с роялистской точки зрения. Такой
информации способствовала также сама Генриетта-Мария: тот
«Обзор английских революций», составленный ею позже, который
мы находим среди других данных об английских событиях, в текс-
те мемуаров ее придворной дамы де Моттвилль48, несомненно
восходит к рассказам и может быть текстам, относящимся ко вре-
мени приезда Генриетты-Марии из Англии. В 1644 г. в Париже
ходила но рукам рукопись ноэмы Сент-Амана «Альбион» 49. Сент-
Аман сопровождал в Англию французского посла графа Д’Аркур,
наблюдал и парламентский Лондон и роялистский Оксфорд. Хотя
настроения автора вполне лояльны, он верит в победу короля, не-
годует на «круглоголовых» и парламент, но, поскольку он посмел
изобразить английскую смуту в полушутливых тонах, печатание
поэмы было запрещено.
Итак, до 1645 г. Францию убеждали в скорой и неотвратимой
победе Карла I. Можно с уверенностью сказать, что во француз-
ском обществе были и иные мнения, не отражавшиеся в печати.
Это и a priori вероятно, ибо, поскольку можно заглянуть в част-
ную корреспонденцию, видно, что во Францию в эти годы прони-
кает обильная информация, что здесь хорошо знают о положении
английских дел, внимательно следят за развитием событий. Но
один источник прямо свидетельствует о наличии во Франции те-
чения, делавшего уже в это время открыто ставку на победу пар-
ламентской армии в Англии. В неопубликованных донесениях из
48 Ch. Bailion. Henriette-Marie de France, reine d’Angleterre, 1877 p 526—
529.
4S «Les articles et propositions de la chambre haute et basse du Parlement
de Londres, envoyes au roi d’Angleterre». Paris et Orleans, 1643.
47 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 59—63.
48 M-me de Motteville. Memoires, p. 72 et suiv.
49 Saint-Amant. Oeuvres, t. IT.
63
Нормандии интенданта Ла Фосса за 1643—1645 гг., хранящихся
в архиве канцлера Сегье в отделе рукописей Ленинградской го-
сударственной публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина,
обстоятельно сообщается о такого рода ориентации нормандских
гугенотов. Ла Фосс пишет, что они «продолжают оказывать по-
мощь людьми и оружием сторонникам парламента в Англии»,
о значительной поддержке многими нормандскими купцами анг-
лийской парламентской армии, хотя другие, католики, торгуют,
напротив, только с английскими роялистами50. Есть основания
предполагать, что сходным образом вела себя и гугенотская бур<
жуазия в юго-западной Франции, в частности в Бордо. Разумеет-
ся, такие настроения никак не могли отразиться в прессе тех лет.
Французское правительство втайне не разделяло оптимизма
придворных вельмож кружка Генриетты-Марии и составителей
брошюр. Правительство было всесторонне осведомлено о ходе
гражданской войны в Англии. Один из многочисленных источни-
ков его информации может быть изучен в том же отделе рукопи-
сей Ленинградской государственной публичной библиотеки
им. Салтыкова-Щедрина. Это — донесения канцлеру Сегье из Анг-
лии французского агента Дю Боска51. Донесения эти, охватываю-
щие период с 1643 по 1649 г., содержат довольно пространные
описания событий и, несомненно, должны быть использованы ис-
ториками как дополнительный источник по истории английской
революции. Но, разумеется, это только один из многих каналов,
по которым стекалась информация. Мазарини имел возможность
составить точное представление о соотношении борющихся в Анг-
лии сил. Его письма и бумаги показывают, что он, вслед за Ри-
шелье, был свободен от иллюзий, трезво и глубоко оценивал воз-
можные перспективы. Впрочем, до 1645 г. и Мазарини вместе
с официальным общественным мнением не терял надежды на
победу Карла I. Дела английского короля по-прежнему рассматри-
вались как дела, очень близко касающиеся французского двора.
Однако внутреннее и международное положение Франции не
позволяло думать о вмешательстве в борьбу англичан. Внутри
Франции в 1643—1645 гг. поднималась новая волна народных вос-
станий, парламентские «люди мантии» проявляли нетерпеливое
недовольство, гугенотская буржуазия заметно активизировалась52.
Для удержания порядка требовалась мобилизация всех военно-
политических ресурсов и возможностей абсолютистской государст-
венной машины. Между тем Тридцатилетняя война все не при-
50 ГПБ, Коллекция автографов и грамот (далее — ГПБ, Авт.), № 93,
Lettres originales du sieur de la Fosse au Chancellier Seguier, док. 9, 14, 18,
32, 36, 48.
51 ГПБ, Авт., № 79, Lettres originales de M. du Bose adressees au Chancel-
lier Seguier.
52 Б. Ф. Поршнев. Народные восстания..., стр. 79—113 и 229—273.
64
ближалась к финалу, необходимость которого Мазарини осознал
уже в 1643 г. Французская мирная делегация, как и делегации
других держав, находилась с весны 1644 г. в Вестфалии, но бес-
конечные месяцы уходили на дискуссии о титулах, полномочиях,
церемониале, процедуре. Это объясняется тем, что габсбургские
державы, Испания и Империя, в сущности уже проигравшие вой-
ну, в этот момент считали ее затяжку выгодной. Испанцы, пишет
Мазарини в апреле 1644 г. своим уполномоченным на мирном
конгрессе, «надеются получить большую выгоду, затягивая войну,
ибо они считают неизбежными раздоры и восстания в нашем коро-
левстве, чему они и способствуют всеми вообразимыми средства-
ми»; однако, продолжает Мазарини, «может случиться, что вопре-
ки намерениям испанского короля, дурное положение его собст-
венных дел» вскоре заставит его самого искать мира; есть
сведения, что испанцы жаждут мира, к которому, «если они не
увидят вскоре у нас какой-либо смуты, их принудит крайность
их собственных дел» 53. Поистине, 40-е годы XVII в. были годами
испытания на прочность трех западноевропейских абсолютистских
монархий. Английская — не выдержала состязания и пылала,
охваченная пожаром революции. Испанская — едва не рассыпалась
уже в 1640 г. и почти сошла с круга, но все же уцелела: ее спасла
не столько ее сила, сколько неразвитость и бессилие испанской
буржуазии. Французская монархия балансировала над'пропастью.
Испанцы надеялись, что, если только внешняя война затянется,
Франция неминуемо, по причинам внутреннего порядка, сорвется
в пропасть. Мазарини же был твердо уверен, что у самих испан-
цев дела еще хуже и что их расчеты должны провалиться. Это
было настоящее соревнование на выносливость. Форсировать же
победоносное окончание войны Мазарини не мог не только из-за’
ограниченности сил Франции, но и потому, что как раз в 1643—
1644 гг. Габсбурги бросили на стол свой последний военно-дипло-
матический козырь: шведская армия была неожиданно отвлечена
выступлением Дании. Только в 1645 г. выяснилось, что задуман-
ная бранденбургско-польско-русская коалиция не поддержит Да-
нию и что та в своей борьбе одинока. Когда Дания сдалась, швед-
ские силы снова вернулись к войне с императором.
В этих условиях Франции было необходимо во что бы то ни
стало сохранять мирные отношениям с Англией хотя бы уже пото-
му, что в это время значительные контингенты наемников францу-
зы вербовали в Ирландии и Шотландии. Письма Мазарини в Анг-
лию полны указаний о вербовке солдат 54. Потеряв этот неистощи-
53 Mazarin. Lettres, t. I, p. GVI—CVII.
54 Письма Мазарини к французским представителям в Лондоне в 1646—
1649 гг. Помпонну де Белльевр и его брату Гриньону хранятся в отделе руко-
писей Государственной публичной библиотеки им. Салтыкрва-Щедрина и
лишь частично опубликованы Шерюэлем в цитированном издании писем
3 Б. Ф. Поршнев	65
мый рынок наемников, французские армии в Германии задохну-
лись бы. Мало того, надо было во что бы то ни стало не допустить
до него противников, Габсбургов.
Разумеется, еще опаснее было бы оказаться втянутым в но-
вый вооруженный конфликт, пока война на континенте не окон-
чена. Поэтому Мазарини обнаруживает необычайную осторож-
ность во всем, относящемся к Англии. Он даже держит Генриет-
ту-Марпю в демонстративном отдалении от французского двора,
нарочито проявляет знаки невнимания к ней, чтобы не дать Долго-
му парламенту формальных оснований считать Францию соучаст-
ницей роялистской политики. Хотя на деле, втайне, он согласовы-
вает с ней все свои шаги в отношении Англии и готовит полки для
передачи в ее распоряжение. Мазарини направляет в Англию офи-
циального посланника, графа Д’Аркур, со своеобразной двойной
миссией: имея верительные письма и к Карлу I и к лондонскому
парламенту, Д’Аркур должен был демонстрировать и той и другой
стороне единственное желание Франции — содействовать их при-
мирению. Формально это делало Францию как бы нейтральной в
английской гражданской войне, по существу же Мазарини считал,
что, если Карл I вопреки надеждам не сможет одними своими си-
лами одержать победу над парламентом, Франция имеет только
одну возможность помочь ему, пока не заключен мир на конти-
ненте: содействовать компромиссу в Англии путем мирного по-
средничества.
Но главной задачей всей политики Мазарини было именно пре-
кращение войны на континенте, заключение мира с Габсбургами
во что бы то ни стало. Это было ключом и к решению английского
вопроса, и к предупреждению внутренней катастрофы, «смуты»,
вырисовывавшейся на горизонте. В письмах Мазарини по этим ост-
рейшим политическим вопросам с 1643 г. все чаще высказывается
упование на мир. Например, в ноябре 1643 г. в письме к губерна-
тору Гиени герцогу Д’Эпернону по поводу необходимости всеми
мерами подавить восстание крестьян в Руэрге Мазарини уверя-
ет, что король со своей стороны готов всячески сократить налоги и
поборы с крестьян, но война не дает ему возможности; «успехи, кои
бог дарует повсюду королевскому оружию, служат предзнаменова-
нием, что мы уже не далеки от того времени, когда король сможет
дать нам всеобщий мир, с которым все и закончится. Однако под-
данные его величества не должны затягивать осуществление его
добрых намерений, противодействуя тому единственному средству,
с помощью которого он только и может их осуществить, а именно,
принудив военными действиями своих врагов согласиться на мир,
Мазарини. По вопросу о вербовке, оплате, транспортировке нанятых войск
см. ГПБ, Авт., № 10/11, док. 11, 27—32, 70—74, 86 и др. Подробнее те же
вопросы освещаются параллельными письмами Ле Телье, государственного
секретаря, ведавшего военными делами, см. ГПБ, Авт., № 112, док. 10—32.
66
на каковой их только сила может заставить согласиться» 55. Этот
мотив, это упование на мир тенерь все настойчивее звучит в вы-
сказываниях Мазарини. И естественно, что в инструкции, данной
в 1644 г. французской делегации на мюнстерском конгрессе, цен-
тральной задачей было поставлено: добиться как можно скорее
мира56.
Но спешить с миром — значило выпустить из рук победу. Ри-
шелье, сходя в могилу, мог быть уверен, что война идет к неотвра-
тимому поражению Габсбургов, к ликвидации Священной Римской
Империи. Это уродливейшее политическое образование в Цен-
тральной Европе, намеревавшееся'ноглотить всю Европу, было
уже обречено. Французские и шведские армии господствовали над
большей частью Германии. И вот Мазарини должен был для до-
стижения мира отказаться от этого главного наследства Ришелье в
войне, добытого ценой величайшего и долгого напряжения сил
Франции, и ухватиться за его второстепенные внешнеполитические
заявления, придав им неожиданную значительность. Чтобы достичь
мира, не завершая победоносно войны, Мазарини принужден был
искать симпатий имперских чинов. Вместо роли сокрушительлицы
Империи Франция вдруг взяла на себя роль ее восстановительни-
цы. Единственной целью Франции в многолетней войне была, ока-
зывается, защита конституции Священной Римской Империи, за-
щита прав обиженных императором князей. Да, Франция вое-
вала за «свободу» (это слово уже владело умами в Европе),
но за свободу лишь в смысле сохранения древних и неприкосно-
венных вольностей имперских чинов в Германии. В августе
1644 г. французская мирная делегация разослала по германским
княжествам и городам письмо, в котором разъяснялось, что Фран-
ция не могла снести «ущемления германской свободы», «что это
и было главной причиной войны, тем более что уже давно Австрий-
ский дом обвинялся в стремлении к всеевропейской монархии,
центр которой он, по-видимому, хотел обосновать в Германии на-
руинах германской свободы» 57. В мае 1644 г. Мазарини сам писал
в послании городу Кольмару, что единственной целью Франции,
пролившей столько крови в этой войне, было восстановить герман-
скую конституцию, какие бы цели ни приписывали ей враги58.
В письмах к делегатам в Мюнстере Мазарини говорит о необхо-
димости рассеять в Германии распускаемые врагами слухи, будто
Франция хочет раздела Империи и преследует какие-то собствен-
ные интересы, «будто под предлогом покровительства и помощи
немцам мы намереваемся только их узурпировать и обосноваться
в Германии». Мазарини готов дать через делегатов гарантии «чи-
55 Mazarin. Lettres, t. I, p. 449—450.
56 Ibid., p. CV.
57 Цит. no: Garden. Histoire generate des traites de paix, t. I, p. 136.
58 Mazarin. Lettres, t. I, p. 709—710.
67
3*
стоты» французских намерений и вывода войск из всех занятых
немецких крепостей тотчас после заключения мира59.
В этом «бескорыстии» и состояла порочность французской дип-
ломатической позиции в вестфальских переговорах. Война со сто-
роны Франции давно уже превратилась из оборонительной в насту-
пательную. Противники поняли, что, если Франция не отстаивает
своих завоеваний, значит ей нужен мир во что бы то ни стало, мир,
а не победа, и, поняв это, стали всеми силами оттягивать мир, тем
самым принуждая Францию все более отказываться от своих ус-
ловий. Защита ею имперской конституции означала, что Империя,
уже почти проиграв войну, неожиданно получила шанс выиграть
мир: спасение имперской конституции означало спасение вместе
с князьями и императора. И в самом деле, некий французский пуб-
лицист, осмелившийся в 1644 г. оскорбить в парижской печати им-
ператора, был посажен в тюрьму.
В свете фактов, всей доступной историку документации по ис-
тории Вестфальского мира становится очевидной чудовищная
фальсификация немецкой историографии, объявившей непрере-
каемой истиной, будто Франция добивалась и добилась в Тридца-
тилетней войне одной цели: раздробить Германию и тем надолго
политически ее ослабить. В письмах, бумагах и инструкциях Ма-
зарини, от официальных до самых секретных и интимных, за весь
период вестфальских мирных переговоров мы не находим даже
намека на мысль о необходимости ослабить Германию по сравне-
нию с ее довоенным состоянием, увеличить ее раздробленность
или усилить независимость князей от императора. Совсем другие
мотивы определили политику Франции в вестфальских перегово-
рах. Франции нужен был мир, может быть даже союз с Габсбур-
гами. Борьба классов оказалась в конце концов важнее борьбы
международной. Прогрессивная внешняя политика Франции, ка-
ковой она была по крайней мере со времени открытого вступления
Франции в Тридцатилетнюю войну, в последние четыре-пять лет
этой войны перестала быть прогрессивной, стала реакционной.
Иными словами: в западноевропейском мире того времени имелись
налицо, как известно, три основные политические формы: 1) са-
мая передовая — буржуазная республика (в лице Нидерландов);
2) самая ретроградная и реакционная — Империя, оплот феодаль-
ной отсталости и агрессии; 3) так сказать промежуточная, отно-
сительно прогрессивная, но все же феодальная — абсолютная мо-
нархия, имевшая в свою очередь целую гамму проявлений в раз-
ных странах, от более прогрессивных до более отсталых. Фран-
цузская абсолютная монархия выступала при Ришелье, как и
английская и шведская, в одном лагере с нидерландской буржуаз-
ной республикой: против блока Империи и самого отсталого
из абсолютистских режимов — испанского. Таким образом анти-
59 Mazarin. Lettres, t. I, p. CXIII—CXIV.
68
габсбургская коалиция объединяла как безусловно прогрессивные,
так и относительно прогрессивные режимы. Но вот в ее рядах
произошла важная перемена. Английский абсолютизм зашатался
и стал неотвратимо клониться к катастрофе. И по мере того как
возникали контуры второй буржуазной республики в Европе, сле-
довательно, намечалось торжество и преобладание этой прогрес-
сивнейшей для XVII в. политической формы, французская абсо-
лютная монархия стала медленно сдвигаться в лагерь своих про-
тивников. Она протянула Империи руку спасения и помощи.
Это не значит, что главным стимулом нового курса Франции
были английские события, а не внутреннее положение самой
Франции. Нет, на первом месте безусловно стоит внутреннее по-
ложение, ощутимое дыхание близящейся «смуты». Но при Ри-
шелье, в 30-е годы, бывали не менее серьезные народные восста-
ния, чем при Мазарини в 1643 — 1645 гг. С ними еще удавалось
справляться. Новый подъем восстаний плюс английская револю-
ция — вот что, переломив настроение французской буржуазии,
переломило вместе с тем и внешнюю политику Франции. И ес-
тественно, что чем дальше, тем больше французская дипломатия в
Мюнстере подстегивалась именно ходом гражданской войны в
Англии 60.
Вернемся к вопросу, понимали ли руководители французской
монархии, что в Англии — революция, и боялись ли они этой ре-
волюции.
Прежде всего надо отбросить мнение, будто пэ только во Фран-’
ции, но даже в самой Англии не понимали, что дело идет к рес-
публике, пока события не поставили вопрос о республике непосред-
ственно в порядок дня, т. е. примерно до 1647 г. Во Франции уже
в 1643 г., тем более в 1644 и 1645 гг. Говорили, что поражение
Карла I означало бы установление в Англии республики. Вот,
например, донесение из-за границы правительственного агента
Жербье, найденное Форстеном во французском архиве; хотя оно
не адресовано Мазарини, но явно обращено к нему. Оно написано
в январе 1644 г. Жербье сообщает, что, по мнению осведомленных
и высокопоставленных лиц, объявление Данией войны Швеции
было спровоцировано самими шведами для осуществления давно
взлелеянного проекта о тесном экономическом и политическом
союзе всех, помимо Дании, северных морских держав. Хотя, рас-
суждает Жербье, захват мировой морской торговли англо-шведско-
голландским блоком был бы опасен для Франции, но в этом деле
В. Тапье во вводной лекции к курсу по истории Тридцатилетней вой-
ны, прочитанному в Сорбонне, отмечает, что именно советские историки
(автор, этих строк и его ученица Б. Л. Модель) открыли эту связь между
Английской революцией и стремлением континентальных монархий заклю-
чить мир. См. литографированный курс: Victor L. Tapte. La guerre de Tren-
te ans, t. I-П. Paris, 1964.	ё
69
есть другая, еще более опасная сторона: «эти северные державы
идут дальше и замышляют образовать особое сообщество, связав
эти республики (нидерландские.— В. П.) с шведской короной и с
такими народами, которые, хотя еще и заявляют себя сторонни-
ками монархии, однако не оставляют от нее ничего, кроме назва-
ния, каковы парламентские англичане (les Anglois Parlementai-
res) и шотландцы; если Франция не воспротивится всеми доступ-
ными средствами, она рано или поздно почувствует пагубные
последствия этого, что уже и предвещают произносимые многими
вольные речи» 61. Наряду с этим негласным документом, намекаю-
щим на угрозу роялистскому принципу во всей Европе, мы можем
процитировать источник совсем другого рода, вполне гласный,
отражающий представления французского образованного общест-
ва. В одной из эпиграмм упомянутого Сент-Амана говорится, что
Ферфакс — исчадие ада, но сатана не берет его обратно в ад, ибо
боится, как бы Ферфакс и его державу не обратил в республику62.
Рассмотрим подробно один документ, который прямо ответит
на вопрос, понимали ли руководители французской монархии, что
в Англии — революция, и считали ли они английские события
опасными для Франции. Это — секретная инструкция, данная в
июне 1646 г. новому чрезвычайному посланнику в Англию Пом-
понну де Белльевр, впервые опубликованная только в 1929 г.63
Ценность этой инструкции состоит прежде всего в том, что она
написана для одного-единственного читателя — самого Белльевра,
который был обязан, изучив ее, уничтожить, что и было им вы-
полнено; второй экземпляр сохранился в архиве. Как видно, этот
документ выражает подлинное мнение правительства — тут не с
кем было лукавить. Белльевр должен был точно знать не только
что он обязан делать в Англии, но и почему, ибо обстановка могла
потребовать от него самостоятельных решений. Ценность инструк-
ции также в том, что это — не скороспелый плод отдельного ли-
ца, а результат долгих обсуждений и согласований; будучи в своей
основе концепцией кардинала Мазарини, она отражает и мнение
правительственных сфер в широком смысле, так же как мнения
кружка Генриетты-Марии и английской эмиграции. Идеи ее ро-
дились не в 1646 г. — они формировались постепенно, в течение
предшествовавших полутора-двух лет, их созревание, параллель-
ное с развитием английских событий, можно проследить по бума-
гам Мазарини, они выступают в этой инструкции лишь в наиболее
61 Г. Форстен. Акты и письма к истории балтийского вопроса в XVI и
XVII столетиях, вып. II (1893), № 78 (Lettre de Gerbier sur la guerre de
Suede contre le Dannemark, 20 ianv. 1644).
62 Saint-Amant. Oeuvres, t. I, p. 472.
63 «Recueil des instructions donnees aux ambassadeurs et ministres de
France depuis les traites de Westphalie jusqu'a la revolution franqaise»,
t. XXIV — Angleterre, publ. par J. Jusserand. Premiere partie (1648—1655).
Paris, 1929 (далее — J. Jusserand).
70
законченной и откровенной форме. Таким образом, перед нами
счастливая возможность узнать скрытые от взоров непосвященных
подлинные мысли руководителей французской монархии об анг-
лийской гражданской войне.
Белльевр получил, собственно, две инструкции: одну —от пра-
вительства 64, другую — от Генриетты-Марии65, главный интерес
представляет первая, ибо инструкция Генриетты-Марии по своему
содержанию в значительной мере совпадает с ней. Однако очень
важно, что Белльевр ехал именно с двумя инструкциями: интере-
сы английской короны, олицетворявшиеся двором Генриетты-Ма-
рии, должны были руководить им в его миссии не меньше, чем
интересы французской короны; точнее, эти интересы рассматри-
вались как совпадающие. Мазарини писал Белльевру в частном
письме примерно месяцем раньше (в мае 1646 г.), чтобы до отъез-
да, с которым Белльевр должен всячески спешить, он посетил ко-
ролеву английскую Генриетту-Марию и попросил у нее «мемуар
об интересах короля ее супруга, каковые и являются главными
среди интересов, побуждающих Францию к этому чрезвычайному
посольству» 66.
Белльевр должен был быть аккредитован сразу при двух пра-
вительствах в Англии — при короле и при парламенте. Это лиш-
ний раз подчеркивает, что полученная им инструкция содержала
не мысли, которые он должен был перед кем-либо изложить, но
мысли, которые он должен был в той или иной мере скрывать от
обеих сторон, хотя и поддерживая одну из них.
Главная задача посольства сформулирована в инструкции так:
«Поскольку с начала смуты, терзающей Англию, его величество
ничего так не желал, как видефь ее прекращение с помощью того
или иного соглашения, которое восстановило бы короля в при-
надлежащей ему власти и предупредило бы опасные последствия,
которые проистекли бы из уничтожения или значительного ума-
ления королевской власти в этой стране [Англии], следует ниче-
го не упустить, что будет в его [Белльевра] силах и возможностях,
дабы направить ход дел к такому соглашению и восстановлению
той формы, которую военный раздор отнял у этой страны»67. Из
приведенных слов ясно видно, что «соглашение» борющихся стран
рассматривалось французской дипломатией отнюдь не как дей-
ствительное примирение и компромисс, но только как средство к
«восстановлению» английского абсолютизма в его первоначаль-
ном виде.
64 «Instruction du roi au Sr de Bellievre... s’en allant son ambassadeur en
Angleterre (27 juin 1646)».
65 «Memoire que la reine de la Grande-Bretagne a desire joint a 1’inst-
ruction donnee a M. de Bellievre, allant ambassadeur extraordinaire en Angle-
terre (27 juin 1646)».
66 J. Jusserland. Op. cit., p. 11.
67 Ibid., p. 15-16.
71
Что л<е это за «опасные последствия», кбторые повлекли бы
за собой уничтожение или значительное ограничение королевской
власти в Англии? Ясно, что речь идет о последствиях не для Анг-
лии, а для Франции и для Европы. То, что историкам приходит-
ся с усилием выяснять сейчас, 300 лет спустя, современникам
представлялось чем-то само собой разумеющимся и очевидным.
«Здесь нет надобности,— говорит инструкция,— долго распрост-
раняться о последствиях, которые проистекут из этой роковой
английской смуты, если они не будут предупреждены; достаточ-
но обладать пониманием государственных дел и знать положение
вещей в мире, чтобы легко угадать эти последствия»68. К сожале-
нию, многие историки, писавшие о той эпохе, не обладали, по-ви-
димому, ни достаточным «пониманием государственных дел», ни
достаточным «знанием положения вещей» в тогдашнем мире, ибо
разъяснения, которые все же кратко даются далее в инструкции,
опрокидывают все прописные истины учебников.
«Опасные последствия» инструкция делит на четыре пункта.
Два последних имеют сравнительно второстепенный характер:
установление республики в Англии привело бы к изгнанию като-
ликов из Англии и поддержке французских гугенотов; к нару-
шению прав Генриетты-Марии, за которые Франция не может
не вступиться. Два первых пункта гораздо значительнее и шире.
Один из них гласит: установление республики — «это дурной
пример, который извлекут из восстания англичан и шотландцев
против своего короля подданные других государей, каковые госу-
дари, следовательно, заинтересованы не допустить, чтобы зло,
способное столь легко вызвать подражания, достигло предела сво-
его развития и увенчалось бы счастливым концом» 69. Поистине,
в этом кратком тезисе раскрыта вся тема о всеевропейском зна-
чении английской революции. В глазах французской монархии
опасность английской революции состоит в том, что она в случае
успеха неминуемо вызовет подражание других народов, послужит
для них «дурным примером»- Короны, по-видимому, непрочно
держались на многих царственных головах, если речь идет во мно-
жественном числе о заинтересованных «государях», но, разумеет-
ся, прежде всего имеется в виду французский король. Из другого
места инструкции видно, что французское правительство не толь-
ко опасается попытки французского народа последовать примеру
англичан, но и предвидит неизбежные усилия англичан ускорить
и поощрить эту попытку- «Зная,— говорится в инструкции,—
что мы по многим важным соображениям почувствуем и для себя
угрозу в упразднении королевской власти и что, следователь-
но, мы будем весьма расположены попытаться ее восстановить,
68 J. Jusserand. Op. cit.., р. 16.
69 Ibidem.
72
как только будем в состоянии это сделать, они постараются нас
предупредить... и породить для нас занятие в нашей собственной
стране»70-
Как видим, руководители французской монархии уже в 1646 г.
прекрасно понимали, что в Англии — революция, прекрасно раз-
бирались в значении английских событий и боялись, что эта ре-
волюция с минуты на минуту будет перенесена в их собствен-
ную страну. Но, может быть, они все-таки одновременно и ра-
довались, что в соседней великой державе возник раздор и что
она поэтому надолго ослабеет? Так утверждает школьная му-
дрость. Но политические деятели XVII в., оказывается, были
проницательнее. Первый пункт в перечислении «опасных по-
следствий» английской революции как раз гласит, что переход
Англии от монархии «к другой форме» (имеется в виду рес-
публика) был бы для Франции «очень невыгоден»: «это было
бы ни с чем не сравнимым несчастьем для нас, и нам было бы
менее невыгодно, если бы король Великобритании был восстано-
влен в своей прежней власти, даже если бы мы были чверены,
что он станет нашим врагом,— нежели если Англия и ТПотлан-
дия превратятся в республику независимо от того, будет она
другом или врагом нашей короны»71. Почему же кроме зарази-
тельности дурного примера республика в Англии была бы опас-
на для Франции? Если выразить дальнейшее рассуждение
инструкции в современных терминах, ответ таков: потому что
военный потенциал буржуазной республики в конечном счете
выше потенциала абсолютной монархии. «Доходы короля (всяко-
го.—Б. П.) настолько ограничены, что их едва хватает на обыч-
ные расходы, и, следовательно, если он хочет вести войну, он
принужден или вести ее без денег, что невозможно, или взять их у
своих подданных, что вызовет всеобщее сопротивление, либо же
он получит лишь ничтожные субсидии... В то время как в сво-
бодном государстве, каковым является республика, сбои де-
нег, будучи добровольным и проистекая из согласия и сговора
всех для единодушно принятого плана, проходит без ропота
и прекословия и в таких размерах, какие требуются для успеш-
ного осуществления этого плана. Эту истину дает ясно вилять
пример Объединенных Провинций (Нидерландов.— Б. П.),
каковые, хотя их только семь, выжимают себя основательнее
и ежегодно больше расходуют на ведение войны, чем они со-
гласились бы расходовать, будучи в числе пятнадцати, но оста-
ваясь под владычеством испанского короля, какую бы войну он
ни захотел предпринять. Насколько это верно, видно из того, что
одной из главнейших причин, вызвавших отложение этих про-
винций, были поборы, которые хотел с них взять герцог Альба,
70 Ibid., р. 37.
71 Ibid., р. 35.
73
даже не сравнимые с теми, которые они добровольно наложили
сами на себя. Это подтверждается также тем, что мы только что
видели и сейчас наблюдаем в английских армиях, достигающих
каждая численности в 80—100 тыс. человек, из коих армия Пар-
ламента, который является не чем иным, как образом респуб-
лики (qui n’est que 1’image d’une republique), оплачивается не-
измеримо лучше. Так что отсюда видно, как велика станет мощь
этой страны, если она достигнет полного превращения в госу-
дарство свободное и независимое от всякой иной власти кроме
власти населения и, в частности, если Шотландия, страна, изо-
билующая людьми воинственными и бедными, станет членом этой
новой республики» 72. Инструкция далее разъясняет, что эта рес-
публика, располагающая военным могуществом в избытке, не-
минуемо вскоре вступила бы в вооруженный конфликт с фран-
цузской монархией.
Такова в основных чертах французская теория англий-
ской буржуазной революции. Впрочем, поскольку она прибе-
гает к аналогиям с нидерландской революцией, можно даже го-
ворить о теории буржуазных революций вообще. Мы опускаем
многие детали. Но нельзя не отметить, что в них часто обнару-
живается трезвая прозорливость, поразительное умение строить
прогнозы. Разве не предвосхищает, например, последующую по-
литику Кромвеля в отношении Ирландии, да и вообще его внеш-
нюю политику, такое рассуждение: поскольку «в этой новой
республике, если она возникнет», окажется много незанятого
войска, полного страстей, пробужденных гражданской войной,
«дабы не учинили они какого-либо неспокойствия внутри»—
«новая республика, говорю я, должна будет, следуя государст-
венному интересу, постараться избавиться от них, направя их
за пределы страны»73. Или вот пример тонкого предвидения
в оценке перспектив англо-голландских отношений: «Прибавьте
к сказанному выше, сколь эта новая республика стала бы силь-
ной и мощной, заключивши союз с республикой голландской,
каковой союз по многим причинам стал бы очень тесным, если
только само господство над морями, которое оказалось бы в их
руках и с помощью которого они легко могли бы чинить неприят-
ности всем, кому захотят, как в Старом, так и в Новом Свете,
если только ревность к этому господству, уже пустившая меж-
ду ними некоторые корни, их не разделит» 74. Известно, что и в
самом деле отношения между двумя буржуазными республи-
ками, английской и голландской, определялись этими двумя про-
тивоположными тенденциями: с одной стороны, стремлением
к теснейшему сближению на почве общности политического
72 J. Jusserand. Op. cit., р. 35.
73 Ibid., р. 37.
74 Ibid., р. 38.
74
строя, вплоть до слияния в одно государство, с другой — эконо-
мическим соперничеством, приведшим тотчас к ожесточенной
войне между этими двумя первыми государствами буржуазии.
Разве такой верный анализ, такое безошибочное предвидение
могли бы иметь место, если бы неверны были теоретические по-
сылки, т. е. если бы авторы инструкции не понимали достаточно
глубоко и правильно природу английских событий?
Нам остается уточнить, в чем состояла дипломатическая зада-
ча самого Белльевра. Политика Мазарини оставалась прежней.
Пока Франция не может осуществить вооруженного вмешатель-
ства в пользу Карла I, она будет спасать его, выступая в роли
посредника. Но она отнюдь не искренний посредник. Инструк-
ция гласит: «Наконец, вот неизменная цель посольства сьера
де Белльевр и центр, к которому должны устремляться все его
усилия: он должен так разжигать и поддерживать раскол инде-
пендентов с пресвитерианами и шотландцами, что они никогда
не смогли прийти к согласию и объединиться для уничтожения мо-
нархии и провозглашения республики» 75. Для этой цели Белль-
евру рекомендуется поддерживать пресвитериан против инде-
пендентов — «ибо они ([пресвитериане] не имеют ни такой, как ин-
депеденты, закоренелой ненависти к королевскому дому, ни тако-
го твердого и постоянного желания уничтожить монархию, что
видно по всему их поведению» 76. Однако инструкция предусмат-
ривает и такую невероятную комбинацию, что индепенденты, чув-
ствуя свою слабость против пресвитериан, перекинутся на сторону
Карла I, — тогда Белльевр будет поддерживать индепедентов 77
Из этих советов отчетливо видно, что дело идет преимущест-
венно о выигрыше времени — до того момента, когда окончание
Тридцатилетней войны даст возможность Франции осуществить
настоящее вооруженное вмешательство. Об этом прямо говорит-
ся в инструкции: до сих пор удавалось сдерживать развитие зла
благодаря равновесию сил в Англии, но теперь король покинул
поле боя, удалился в Шотландию, поэтому французский король
«считает себя обязанным приложить более мощные усилия, чем
когда-либо, для избавления короля Великобритании от того уни-
зительного положения, в котором он находится, и так или иначе
улучшить дурное состояние его дел. Снабдив уже королеву, его
супругу, оружием, деньгами и всем, что позволяет нынешнее со-
стояние дел нашего королевства, и ожидая, пока конец войны,
которую его величество ведет столько лет и против столь силь-
ного противника, как Австрийский дом, даст ему возможность до-
казать королевскому дому Англии более твердыми и эффектив-
ными действиями свое страстное желание видеть его восстанов-
75 Ibid., р. 35.
76 Ibid., р. 24.
77 Ibid., р. 31-32.
75
ленным в том высоком положении, с которого он был низверг-
нут», король пока посылает чрезвычайного посла78. Задача этого
посла, следовательно, состояла в том, чтобы под видом посредни-
чества всеми средствами усилить раскол между армией и парла-
ментом, между индепендентами и пресвитерианами. Но, разумеет-
ся, это только полумера. Весь вопрос заключался в темпах вест-
фальских мирных переговоров. Окончив войну в Европе, Фран-
ция могла бы оказать радикальное воздействие на ход англий-
ских дел.
Здесь можно отметить единственное разногласие между разби-
раемой инструкцией и мемуаром Генриетты-Марии, одновремен-
но врученным Белльевру. В мемуаре Генриетты-Марии говорится,
что хотя главная цель Белльевра — соглашение и примирение сто-
рон, но «пунктом самым важным для этой цели и абсолютно не^-
обходимым является — дать явственно понять всем партиям, что
в случае, если Франция не добьется успеха путем мирного посред-
ничества, она открыто выступит на стороне короля в союзе с
Шотландией» 79. Инструкция, наоборот, предостерегает против та-
кого шага. Предлагая Белльевру держаться пожеланий, изложен-
ных в мемуаре Генриетты-Марии, инструкция оговаривает, что,
если пресвитериане и индепенденты будут едины, придется дей-
ствовать осторожно и не объявлять открыто ни о намерениях
французского короля «при нынешнем положении дел», «посколь-
ку для нас было бы невозможно осуществить их надлежащими
для этого силами», ни о том, что он осуществит их «после мира»,
«ибо было бы явным неблагоразумием угрожать тем, кому мы не
в состоянии сейчас причинить зла, а можем лишь побудить их к
желанию нас предупредить и повредить нам у нас внутри, пока мы
еще заняты вовне» 80. Впрочем, как бы ни скрывались эти планы,
они были хорошо известны англичанам.
2. Политика Мазарини и Вестфальский мир
Таким образом, из анализа миссии Белльевра становится со-
вершенно ясной связь между двумя явлениями, которые обычно
рассматриваются вне всякой зависимости друг от друга: между
английской революцией и вестфальскими мирными переговорами.
Недаром Белльевр из Лондона установил письменную шифрован-
ную связь не только с Парижем, но и с французской делегацией на
Мюнстерском конгрессе. Об этой же тесной зависимости писал
Мазарини в частном письме к Белльевру за месяц до его отъезда
в Лондон (в мае 1646 г.). Мазарини заверяет Белльевра, что мис-
78 J. Jusserand. Op. cit., р. 17—18.
79 Ibid., р. 48.
80 Ibid., р. 19.
76
сия его к англичанам будет недолгой: «Дело так не может долг’о
продолжаться, так как они либо вскоре придут к согласию меж-
ду собой, либо же, если партия, взявшая верх, имеет безрассудные
претензии, то, поскольку мы уже почти достигли мира, по край-
ней мере в Империи, можно будет так разговаривать с этой пар-
тией, что у нее будет основание крепко задуматься» 81. Как ви-
дим, близость мира придавала определенный тон политике Маза-
рини в отношении английской революции, и, наоборот, успехи ан-
глийской революции заставляли его все более спешить с миром.
Именно с того времени, как определилось поражение Карла I,
«миролюбие» Мазарини стало особенно интенсивным.
Поворотным пунктом внешней и внутренней политики Маза-
рини надо считать середину 1645 г. Билль об отречении, создание
армии нового образца — все это, по-видимому, было правильно
оценено Мазарини как решительный перелом в английской граж-
данской войне в пользу парламентской армии. Почти одновремен-
но с битвой при Незби 14 июня 1645 г. французская делегация
в Мюнстере внесла конкретные мирные предложения, крайне уме-
ренные, и тем положила начало реальным переговорам с Импе-
рией. Но, пожалуй, еще важнее крутое изменение финансовой
политики внутри Франции: во второй половине 1645 г. француз-
ский фиск стал буквально неузнаваем: налогоплательщики, т. е.
народные массы Франции, смогли облегченно вздохнуть, тяжесть
государственных расходов была в большой мере перенесена на
финансистов и финансовую бюрократию, иными словами, было
начато очередное «выжимание губок», как называли во Франции
судебную и административную экспроприацию богатств откупщи-
ков, элю и прочих «пиявок», нажившихся на налогах. Ряд до-
кументов свидетельствует о том, что эта политика «облегчения
народа» проводилась планомерно, настойчиво, по прямым дирек-
тивам двора82. И опа действительно дала на целых два года тот
эффект, который был нужен: почти прекратились народные вос-
стания в провинциях, крестьянские и плебейские массы как бы
успокоились. Таким образом, во Франции временно был устранен
горючий материал, способный с удвоенной силой запылать от
искр английского пожара. А мы видели, как сильно боялся Маза-
рини именно того, что французские беспорядки разрастутся в по-
добие английской революции, что англичане со своей стороны не
преминут посодействовать этому, дабы предупредить возмож-
ность вмешательства французского правительства в английскую
борьбу. Если в рассмотренной нами инструкции Белльевру в 1646 г.
чувствуется твердая уверенность в возможности такого француз-
ского вмешательства в недалеком будущем и вообще звучит тон
81 Ibid., р. И.
82 См. В. Ф. Поршнев. Народные восстания..., стр. 125—127.
77
спокойной уверенности, то это именно вследствие относительного
спокойствия внутри Франции. Оставалось только довести до кон-
ца мирные переговоры.
Габсбурги, однако, прекрасно видели, что Франция спешит с
миром, и именно поэтому считали для себя выгодным затянуть
переговоры. Глава испанской делегации в Мюнстере граф Пенья-
ранда, холодный, чопорно-презрительный гранд, дипломат дально-
видный и хитрый, не делал решительно никаких шагов навстречу
французским мирным предложениям (хотя Испания в сущности
давно безнадежно проиграла войну), вследствие чего Мазарини
уже в 1646 г. предугадывал, что, может быть, придется ограни-
читься миром с одной Империей. По имперская дипломатия тоже
отвечала нарочитой медлительностью на французскую спешку.
Глава имперской делегации граф Траутмансдорф прибыл в Мюн-
стер только в ноябре 1645 г., а ответ на французские предложе-
ния, внесенные в июне, был дан лишь в декабре 1645 г.; францу-
зы поспешили ответить через три недели, обнаружив тем свое
нетерпение, а имперский ответ снова последовал только через
три месяца. Траутмансдорфа называют Талейраном Мюнстерско-
го конгресса, спасшим Империю так же, как Талейран спас Фран-
цию на Венском конгрессе. Действительно, император Ферди-
нанд III многим обязан мастерству Траутмансдорфа, этого парт-
нера Пеньяранды по габсбургской игре, но в то же время его
психологического антипода, скрывавшего свою дальновидность под
личиной прямодушного и доброго старичка с вечно сползавшим
на глаза париком. Однако Траутмансдорф не совершил никакого
чуда, не он спас от гибели реакционную германскую Империю,
он только правильно использовал порочность французской пози-
ции. Империю спасла политика французского абсолютизма, испу-
гавшегося английской революции.
Об этом совершенно недвусмысленно говорит сам Мазарини
в письмах к членам французской мирной делегации в Мюнстере
Лопгвиллю, д’Аво и Сервьенну. Эти инструктивные письма заслу-
живают полного доверия историка. Наряду с официальными ко-
ролевскими инструкциями и письмами государственного секрета-
ря Бриенна, ведавшего иностранными делами, и даже в большей
степени, они определяли поведение французской делегации. В
них приходилось высказывать если и не всю правду, то все же
главные мотивы французской внешней политики, в противном
случае делегаты в далеком Мюнстере невольно могли отклонить-
ся от замыслов Мазарини.
20 июля 1646 г., т. е. через месяц после составления рассмот-
ренной выше инструкции Белльевру, Мазарини пишет д’Аво,
главному члену делегации в Мюнстере: Траутмансдорф и Пенья-
ранда напрасно подозревают, что Франция намерена во что бы то
ни стало настаивать на своих условиях и не хочет мира; они
78
могут очень легко убедиться в обратном, «видя, как, несмотря на
наличие у нас прекрасных предпосылок для успехов на разных
направлениях, и видя, что мы могли бы с полным правом ожи-
дать, что нынешняя кампания во Фландрии предопределила бы
полное крушение Испании, если бы война продолжалась, мы тем
не менее готовы отложить оружие на очень мягких условиях и
пожертвовать не только надеждами на будущие приобретения,
но и уступить часть того, что мы уже имеем». Как на одну из
существенных уступок Мазарини указывает на согласие Фран-
ции не требовать включения в мирный договор признания неза-
висимости Португалии: это настоящий подарок целого королев-’
ства испанцам, полагает он, ибо без международной помощи Пор-,
тугалия недолго удержит свою независимость. Но Франция готова*
и на еще более существенные уступки. «Что до меня,— продол-
жает Мазарини,— то заверяю вас как одного из своих лучших
друзей и как человека, с которым я сношусь наиболее довери-
тельно, что, хотя мое стремление к миру всегда было одинаково
сильным и не может стать большим, сейчас я испытал бы особен-
но большую радость, если бы успехи этой кампании, о коих я
сообщал вам три недели назад, были прерваны заключением ми-
ра». Мазарини перечисляет три причины, заставляющие искать
немедленного мира, но нетрудно заметить, что две из них привле-
чены преимущественно для того, чтобы главная — английские
дела — не выступала слишком обнаженно: «Турки, Англия и ка-
толическая религия, а также слава отказаться во имя этих сооб-
ражений от столь многих выгод, сулимых нам войной согласно
всеобщему убеждению,— вот мотивы, чрезвычайно льстящие мне,
тем более что они полностью соответствуют интересам короля
и благополучию государства». Мазарини всячески убеждает д’Аво,
что не следует печалиться, что «в конце концов не малая лов-
кость — бросить игру в тот момент, когда выигрываешь», и закли-
нает его: «Во имя бога, трудитесь над этой задачей изо всех
своих сил: все располагает к этому, и, скажу вам попросту, в
том положении, в каком находятся наши противники, они должны
рассматривать мир как доску, выручающую при кораблекруше-
нии, или как чудодейственный якорь спасения» 83.
Совершенно ясно, что из трех указанных мотивов—«турки,
Англия и католическая религия» — турки и католическая рели-
гия не могли в действительности служить стимулом для прекра-
щения Францией победоносной войны. Для католической религии
в этот момент не возникло никакой новой угрозы, а в своей пред-
шествовавшей внешней политике Франция достаточно часто от-
давала предпочтение национальным интересам перед интересами
католического единства. Что касается турок, то нет ни малейших
83 Mazarin. Lettres, t. II, р. 307—308.
19
оснований говорить о какой бы то ни было прямой турецкой опас-
ности для Франции в 1646 г.: дело не выходило за рамки турецко-
венецианской войны за Крит. Впрочем, Мазарини в нескольких
письмах этого времени муссирует тему об активизации турок
в Средиземном море. Так, турецкая опасность сопровождает
вопрос о революционной опасности в Англии и в другом письме
д’Аво, написанном несколько раньше только что цитированного
(10 марта 1646 г.).
Это письмо также очень важно для характеристики линии
Мазарини. Тут тоже речь идет о перспективах победоносной вой-
ны и о необходимости пожертвовать ими во имя неотложно необ-
ходимого мира. «Я не сомневаюсь, — пишет Мазарини, — что
намерение шведской короны состоит в продолжении войны, от
которой она может в перспективе ожидать огромных успехов, если
бы Франция могла или хотела содействовать этому с прежней
силой и прежними издержками». В частности, явственное истоще-
ние сил Испании вскоре даст возможность Франции разбить
испанские войска во Фландрии и перебросить оттуда значитель-
ную часть своих лучших армий в Германию, что в свою очередь
облегчит шведам задачу «одерживать победы и распространяться
(s’estandre)» в Германии. Однако, — продолжает Мазарини,—
общий интерес христианского мира, которому турки угрожают
как на суше, так и на море, и делд английского короля, которые
идут к явному крушению, принуждают нас к совсем иным помыс-
лам и требуют, чтобы мы использовали этот благоприятный мо-
мент для заключения мира» 84.
Какую же роль играли эти ссылки на турок и на интересы
католической религии? Несомненно, что это были поиски почвы
для сближения, а не только примирения с Габсбургами. В цити-
рованном письме к д’Аво от 20 июля 1646 г. Мазарини выражает
готовность даже написать ему специальное письмо, которое он мог
бы показать Траутмансдорфу в доказательство серьезности мир-
ных намерений Франции. Турецкая опасность и интересы католи-
ческой религии выдвигались именно как общие для Франции
и Империи мотивы к заключению мира и союза. Турция могла
серьезно тревожить австрийских Габсбургов, тогда как англий-
ская революция гораздо менее могла изменить политику прави-
телей отсталой германской Империи85. Но французское прави-
тельство в первую очередь волновали, разумеется, не турки и не
интересы католической реакции, а именно события в Англии.
84 Mazarin. Lettres, t. II, р. 292—293.
85 Впрочем, этот фактор действовал и в Германии, как убедительно по-
казано в статье: G. Schilfert. Zur Geschichte der Auswirkungen der engli-
schen biirgerlichen Revolution auf Nordwestdeutschland.— «Beitrage zum
neuen Geschichtsbild». Alfred Mensel zum 60. Geburtstag. Berlin, 1956,
S. 105-130.
80
Мазарини возвращается к этому и в письмах 1647 г. Так,
25 января 1647 г. в письме к Сервьенну (д’Аво был отозван из
Мюнстера) он снова убежденно и убедительно развертывает те-
зис, что в случае продолжения войны Франция могла бы оконча-
тельно разгромить своих противников, по Франция хочет мира «по
более благородным мотивам», чем противники. Эти мотивы сфор-
мулированы здесь обобщенно: это — «благо христианского мира,
столь нуждающегося в передышке в такую пору, когда ему грозят
различные напасти, против которых уже не будет никакого сред-
ства, коль скоро они произойдут». Довольно очевидно, что речь
идет о революционной угрозе. Вот это и есть, продолжает Мазари-
ни, «самое сильное соображение», «превалирующее над всеми дру-
гими в мыслях их величеств и лиц, имеющих честь давать им
советы», и заставляющее Францию претерпеть некоторый ущерб
и прекратить войну, которая в противном случае неминуемо за-
кончилась бы разгромом врагов86.
Этим письмам Мазарини в Мюнстер вполне соответствуют его
письма в Лондон. Так, в большом и очень важном письме к Белль-
евру от 12 ноября 1646 г. Мазарини, говоря о своем безмерном же-
лании помочь Карлу I, сообщает: «Я не вижу возможности дать
ему более верное свидетельство преданности Франции, чем пере-
говоры о заключении мира, и могу вам сказать правду: самым
главным побуждением для их величеств к тому, чтобы всеми
средствами облегчить эти переговоры, служит именно дело данно-
го короля (Карла I. — Б. П.); и действительно, все великие на-
дежды на достижение значительных успехов в случае продолже-
ния войны, порождаемые в нас с полным основанием слабостью
противников и преследующими их повсюду неудачами, не поме-
шали нам уступить в ряде чрезвычайно важных пунктов к выгоде
испанцев, дабы договор мог быть завершен безотлагательно; все
дело находится в таком положении, что уже в этом году условия
будут утверждены, а может быть, и подписаны» 87.
В другом письме к Белльевру, от 13 октября 1646 г., Мазари-
ни пишет: «Переговоры о мире с Империей и мире с Испанией
настолько продвинулись, что я имею немало оснований надеять-
ся, что оба смогут быть подписаны до конца года. Используйте,
пожалуйста, это известие к пользе короля Великобритании таким
способом, какой сочтете подходящим» 88.
Письма Мазарини к Белльевру раскрывают и его конкрет-
ный план действий в отношении Англии: как только мир будет
заключен, Франция выступит на стороне Карла I в союзе с Шот-
ландией. Это условие, союз с Шотландией, представлялось Маза-
рини совершенно обязательным, по-видимому, потому, что десант-
86 Mazarin. Lettres, t. II, р. 374.
87 ГПБ, Авт., 101/11, № 48; ср. Mazarin. Lettres, t. II, р. 336,
88 Mazarin. Lettres, t. II, p. 329.
81
ные операции с моря не могли увенчаться успехом без одновре-
менных серьезных операций на суше, а на суше единственным
союзником могла быть только Шотландия. Именно поэтому
Белльевру настойчиво предписывалось склонять Карла I к любым
уступкам шотландцам, лишь бы они стали его сторонниками.
В частности, Мазарини настаивал, чтобы Карл I признал права
пресвитерианской церкви. Когда Белльевр сообщил ему об отказе
Карла I шотландцам и парламенту в этом вопросе, Мазарини
ответил негодующим и взволнованным письмом: «Тщетно надея-
лись бы врачи вернуть здоровье больному, который отвергает все
лекарства, какие они ему могут предложить. Уверяю вас, что при
всей моей преданности интересам короля Великобритании и моей
любви к его персоне, я в отчаянии, видя, как все старания вызво-
лить его из беды не дают никакого результата из-за его нежела-
ния согласиться на то, что у него просят относительно пресвите-
риата... В то время как он соглашается на вещи величайшей
важности и в высшей степени вредные для его интересов, кото-
рые не принесут никакой пользы его восстановлению, он отказы-
вается добровольно даровать пресвитериат, каковая уступка не
только ни в чем не может ему повредить, но сразу даст ему воз-
можность в скором времени стать еще могущественнее, чем оц
когда-либо был». Впрочем, предупреждает Мазарини, если Карл I
допустит пресвитериат в такой форме, что это привлечет на его
сторону только часть шотландцев, недостаточную для того, чтобы
осилить остальных шотландцев и тем более выступить против
англичан, то «это его скорее лишь погубит» 89. Из этих рассужде-
ний Мазарини видно, что он отводил французскому вторжению
скорее подсобную роль, рассчитывая, что основные силы Кромве-
ля будут скованы шотландцами, а может быть и английскими
пресвитерианами.
Побуждая Карла I к сговорчивости с шотландцами, Мазарини
одновременно старался побудить и шотландцев к сговорчивости
с Карлом I. Через месяц он пишет Белльевру: «Кое-кто уверяет,
что главная причина упорства шотландцев, столь мало соответст-
вующего всему тому, что сделал король Великобритании для
сближения с ними, проистекает из их сомнения в действенно-
сти обещаний Франции. Поэтому вам надлежит как раз над этим
поработать особенно и даже предложить им любые письменные
гарантии, какие бы они ни захотели от вас получить, при условии
только, если они со своей стороны обяжутся осуществить то, что
предусмотрено вашей инструкцией. По-видимому, это тем более
необходимо, что король уже дал им всё удовлетворение, какого они
могли желать, в отношении пресвитериата и остальных их просьб,
а объединить шотландцев с королем — это единственный путь,
89 ГПБ, Авт., 101/11, № 48; ср. Mazarin. Lettres, t. II, р. 334—336.
82
способный его спасти. Вам известны доподлинные факты, относи-
тельно которых вы можете заверить шотландцев: прежде всего,
что как только общий мир будет заключен, — накануне чего мы,
слава богу, находимся, — Франция выступит в защиту короля Ве-
ликобритании, а также, что тогда, если и не удастся заставить
шотландцев тоже выступить в его защиту, т. е. если Франции
(придется) выступить одной, то и к этому их величества будут
расположены, если только очевидной предстанет возможность
его восстановить. Что касается денег, то... мы охотно отдадим
последнее, лишь бы выполнить все то, что вы посоветуете. Король
Великобритании, уверяю вас, так же убежден, как вы и я, что та-
ков единственный остающийся ему путь к спасению» 90.
Разумеется, план французской интервенции в Англию не мог
остаться секретом для европейского общественного мнения. В Гол-
ландии, где сильны были симпатии к английской революции, под-
нялся шум. Одна из выпущенных листовок объявила, что Фран-
ция обещала папе воевать против всех протестантов, начав
с Англии. Такая трактовка могла повредить франко-голландско-
му союзу. Поэтому Мазарини поспешил направить французскому
послу в Голландию Брассэ опровержение этой «дьявольской улов-
ки». В письме от 21 декабря 1646 г. он объясняет, что Франция
не стала бы лишь в угоду папе принимать такие чрезвычайные
решения, и дальше делает откровенное добавление: «Кроме того,
если бы и было верно, что Франция хочет после заключения мира
послать войска в Англию, непонятно, почему это значило бы ата-
ковать протестантскую партию, ибо поистине они могли бы дейст-
вовать в этом королевстве не иначе, как в интересах лица (Кар-
ла I. — Б. П.), которое, к сожалёнию, столь же завлечено в за-
блуждения протестантской партии и ереси, как и все, кто высту-
пает против него по соображениям государственного характера» 91.
Последние слова являются, кстати, важным свидетельством, что
современники вовсе не видели в английской гражданской войне
преимущественно борьбу религиозную.
Решение шотландцев о выдаче Карла I английскому парла-
менту глубоко поразило Мазарини. В письме к Белльевру от
12 января 1647 г. он негодует против шотландцев, «за 200 тыс.
золотых отдавших предпочтение соглашению с английским пар-
ламентом восстановлению этого короля, которое было бы предре-
шено их выступлением и обещанной Францией поддержкой» 92.
В ближайшие дни политика Мазарини испытала новую неудачу:
между Голландией и Испанией было заключено предварительное
соглашение о сепаратном мире. Это расстраивало все надежды на
скорое подписание всеобщего мира. Тон писем Мазарини к Белль-
90 ГПБ, Авт., 101/11, № 52; ср. Mazarin. Lettres, t. II, р. 338-339.
91 ГПБ, Авт., 101/1; ср. Mazarin. Lettres, t. II, р. 342.
92 ГПБ, Авт., 101/11, № 55; ср. Mazarin. Lettres, t. II, р. 356—357.
83
ейру начинает меняться. Уже 25 января 1647 г. он предлагает
ему опровергнуть в роялистских кругах Англии слух, идущий от
Генриетты-Марии, будто французский король уже готов открыто
порвать с врагами английского короля. Франция не может приоб-
рести новых «столь сильных противников», пока не окончена борь-
ба со старыми. «Вы знаете, — продолжает Мазарини, — что наша
мысль всегда состояла только в том, что если шотландцы и пре-
свитериане выступят на стороне короля, то Франция их поддер-
жит и тоже выступит, дабы помочь его восстановить, или же, если
всеобщий мир будет заключен и Франция не будет в стесненных
обстоятельствах (se trouvast hors d’embarras), она не остановится
ни перед какими действиями в интересах этого государя и для его
восстановления». Подчеркиваем впервые намечающуюся здесь
мысль, что, может быть, интервенции в Англию помешают внут-
ренние «затруднения» (embarras). Во всяком случае, поскольку
налицо нет ничего из перечисленных условий, Мазарини предпи-
сывает Белльевру ничем не раздражать англичан, уверять, что
Франция всегда претендовала только па роль примирительницы,
противиться испанской пропаганде, «непрерывно подстрекающей»
англичан против Франции. «Абсолютно необходимо не оскорблять
их в такой момент, когда у Франции слишком даже много дела
вовне и слишком много врагов, занимающих ее» 93.
Однако это не значит, что Мазарини отказался от идеи контрре-
волюционной интервенции в Англию. Нет, подавление англий-
ской смуты по-прежнему представлялось ему самым главным
условием для предотвращения смуты французской. Отвечая на
жалобы Белльевра, считавшего бесполезным свое дальнейшее
пребывание в Англии, Мазарини объясняет, что для Франции по-
лезно любое удерживание английского парламента от крайностей
в отношении Карла I: «Успокойте свои угрызения совести
мыслью, что то, что парламент может предпринять против
короля Великобритании, способно принести вред и королю
Франции»94. 3 марта 1647 г. Мазарини пишет Белльевру об
антифранцузских настроениях в Англии: «Вне всякого сомнения,
все, кто против короля Англии, являются нашими врагами, ибо они
знают, что ни по политическим соображениям, ни по благоприли-
чию мы не можем одобрить их обращения с ним... А это застав-
ляет их быть в душе уверенными, что если мы сейчас содейству-
ем королю только посредничеством, то это единственно лишь по-
тому, что мы не в силах сделать большего» 95.
Итак, все упиралось в вопрос о «всеобщем мире». Мир стано-
вился все более необходимым в течение 1647—1648 гг., по мере
того как призрак республики все более облекался плотью, причем
93 ГПБ, Авт., 101/11, № 57; ср. Mazarin. Lettres, t. II, р. 369—372.
94 ГПБ, Авт., 101/11, № 65; ср. Mazarin. Lettres, t. II, р. 417.
95 ГПБ, Авт., 101/11, № 66; ср. Mazarin. Lettres, t. II, р. 412.
84
не в одной только Англии: призрак бродил по Европе. Народы
Европы поднимали голову, ряд стран в той или иной степени ды-
шал штормовым ветром антифеодальной революции. Иначе и не
могло быть: кто хотел разгромить цитадель феодальной реакции,
габсбургское сверхгосударство, неминуемо должен был оказаться
вместе с теми великими антифеодальными силами, которые были
скованы и порабощены во всей Европе феодальным «порядком»,
и сделать выбор: либо в союзе с этими освобождающимися сила-
ми добивать главный оплот феодальной реакции, рискуя при этом
не удержать, может быть, и у себя дома, и у своих соседей какие
бы то ни было формы феодальной государственности и феодаль-
ного господства, либо отказаться от окончательного разгрома
габсбургско-католического лагеря.
О выборе, сделанном абсолютистской Францией, и говорят
цитированные письма Мазарини. Призрак буржуазной республи-
ки преследует его и в конечном счете определяет всю его полити-
ку. Применительно к вопросам английской политики он еще раз
прямо заявляет об этом в одном неопубликованном письме
к Белльевру от 16 февраля 1647 г. Мазарини отвечает по поводу
каких-то новых проектов уступок, сделав которые Карл I, может
быть, был бы в состоянии возвратить себе трон. Сам Мазарини
считает, что надо пробовать все остающиеся пути, ибо «несчаст-
ное положение, в котором находится король Великобритании, за-
ставляет делать не то, что хотелось бы, а то, что можно». Но двор
Генриетты-Марии и английские эмигранты во Франции имеют
свои соображения, а эти лица как самые заинтересованные «луч-
ше других знают, что наиболее годно для восстановления короля»;
поэтому, говорит Мазарини, надо посчитаться с их желаниями,
доказать им волю французского двора всячески служить им и осу-
ществлять их замыслы. Они, в частности, настаивают, чтобы
Карл I не делал предлагаемых уступок, не оговорив, что он вправе
взять их назад, если не будет восстановлен во всех остальных сво-
их королевских прерогативах и привилегиях. Некоторые считают,
что оговорок не надо, ибо, укрепив свое положение, Карл I не
должен будет выполнять тех обещаний, «которые были исторгну-
ты у него силой вопреки всякой справедливости»; но другие по-
лагают, «что такое лекарство будет опаснее самой болезни, кото-
рую хотят излечить, ибо это послужило бы средством поднять
(faire bander) против него под флагом справедливости весь народ
Англии». В конце концов Мазарини прерывает все эти размыш-
ления советом Белльевру самому выбирать лучший путь дейст-
вий, ибо важно лишь одно — достичь конечной цели: «Вам само-
му надлежит решить, какой из путей может лучше привести к
успеху того замысла, который вы имеете и должны иметь,— путем
этого воссоединения короля Великобритании с его подданными
разрушить как бы уже заложенные фундаменты двух республик,
одной в Англии, другой в Шотландии... Вам известно, — добавляет
85
Мазарини, — как много соображений, касающихся интересов
французской короны, требует этого и как нам важно отвратить
это новшество» 96.
Уже не одна, а две республики мерещатся Мазарини. Призра-
ки множатся. Скоро они кольцом окружат Францию. И это — пе
плод испуганного воображения первого министра феодально-абсо-
лютистской Франции. Скорее нлодом испуганного воображения
позднейших буржуазных историков следует признать легенду об
изолированном, чисто английском характере великой революцион-
ной бури 1648 г. Мы цитировали выше слова Маркса, что эта ре-
волюция имела не английский, а европейский масштаб, выражая
больше потребности тогдашнего мира, чем той части мира, где
она завершилась победой, и что она провозглашала «политиче-
ский строй нового европейского общества» 97. К вопросу об этом
политическом строе нового европейского общества, о триумфаль-
ном шествии идей буржуазной республики, образцом для которых
служила Голландия, Маркс возвращается в другом месте — в свя-
зи с критикой книги Гизо «Почему удалась английская револю-
ция?» В изображении Гизо республика есть дело «рук нескольких
честолюбцев, фанатиков и злонамеренных лиц. О том факте, что
в это же самое время в Лиссабоне, Неаполе и Мессине тоже пред-
принимались попытки ввести республику и иритом, как и в Англии,
тоже но голландскому образцу, даже не упоминается» 98.
Для того чтобы нагляднее показать, как в политике абсолю-
тистской Франции в финале Тридцатилетней войны националь-
ные интересы были принесены в жертву классовым и как борьба
с Габсбургами была вытеснена ненавистью к революциям и рес-
публикам, необходимо специально остановиться на взаимоотноше-
ниях Франции с одной из упомянутых Марксом республик —
с республикой Неаполя. Но это — дальнейшая тема. Здесь до-
статочно сказать, что Мазарини мог бы нанести смертельный
удар Испании, поддержав антииспанское восстание неаполитан-
цев. Но это значило бы поддержать революцию, поддержать
антифеодальную борьбу масс, поддержать дух республики. После
некоторых колебаний Мазарини отвернулся от Неаполя, умоляв-
шего о помощи, и тем предал его испанцам.
Итак, все упиралось в вопрос о «всеобщем мире».
Для форсирования мира Франции оставалось два средства:
все более смягчать условия мира и одновременно наносить про-
тивнику новые военные удары, чтобы заставить его прекратить
выжидание. Первое средство, смягчение условий мира, было
очень быстро исчерпано. Франция могла поступиться своими ин-
тересами, своими завоеваниями (да и то не полностью, ибо для
96 ГПБ, Авт., 101/11, № 59.
97 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, стр. 115.
98 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 221.
86
общественного мнения надо было сохранить хоть что-то, свиде-
тельствующее о победе), но Франция не могла заставить свою
союзницу Швецию согласиться на мир с Империей без аннексий
и контрибуций. У Швеции не было для этого причин, какие были
у Франции. Внутреннее положение в Швеции было неизмеримо
прочнее и спокойнее, английская революция меньше испугала
шведское правительство, организовывать контрреволюционную
интервенцию в Англию оно не намеревалось. Дружественные от-
ношения Швеции с Москвой восстанавливались с 1642 г. все
определенные; пока Польша была безопасна, Швеция могла про-
должать войну. Правда, в шведском правительстве и в шведской
делегации в Вестфалии боролись две партии: юная королева Хри-
стина, находившаяся под влиянием французов и иезуитов, гото-
ва была вести Швецию в фарватере французской политики, была
согласна на мир и поощряла соответствующую дипломатию Саль-
виуса, одного из двух руководителей шведской мирной делегации;
однако сильнее была в Швеции партия государственного совета,
партия дворянской олигархии, сплотившаяся прежде под главен-
ством канцлера Акселя Оксеншерна и теперь представленная
в Оснабрюке его сыном, Иоганном Оксеншерна, вторым руководи-
телем делегации. Эта партия не соглашалась слепо идти за Фран-
цией и пожертвовать хоть чем-либо из шведских завоеваний во
имя заключения мира с Империей. В Оснабрюке неоднократно
цсныхивали открытые столкновения между Сальвиусом и Оксен-
шерна, весьма тормозившие всю работу, но верх в конечном сче-
те всегда одерживал Оксеншерна.
Таким образом, мир в целом все-таки должен был быть тяже-
лым для Империи: хотя Франция, -главный творец победы, тре-
бовала для себя ничтожно мало, Швеция настаивала на очень не-
легких для Империи территориальных, финансовых и правовых
уступках как плате за прекращение войны; сепаратные же фран-
ко-имнерские мирные переговоры были немыслимы хотя бы но
одному тому, что Империя в этом случае могла бы просто дикто-
вать Франции любые условия. Словом, мирные переговоры надо
было подкреплять военными действиями, и они могли быть успеш-
ны только как объединенные действия Франции и Швеции.
Шведская армия под командованием Торстенсона имела
в 1645 г. значительные удачи, но зато французское военное дав-
ление в 1645 г. оказалось очень слабым. Чтобы его увеличить,
надо было увеличить поступление налогов и прочих доходов во
французскую казну, а это значило бы сорвать то умиротворение
народных масс, которое ценой величайшего самоограничения в до-
ходах было достигнуто французским правительством как раз
к осени 1645 г. Невозможно было снять войска и с других фрон-
тов — итальянского, испанского, нидерландского, где испанцы
всеми силами старались создать напряжение и сковать француз-
ские силы. В течение 1646 г. Мазарини имел, по-видимому, план
S7
форсировать победу хотя бы в испанских Нидерландах, где в са-
мом деле был занят ряд городов, в том числе, с помощью знамени-
того голландского адмирала ван-Тромна, Дюнкерк. Однако в конце
концов даже «великий Конде» увяз здесь, не только не освободив
французских сил, а, напротив, требуя новых подкреплений.
Таким образом, маршалу Тюренну, действовавшему в Герма-
нии, оставалось надеяться больше на шведскую, чем на француз-
скую армию. Но, с точки зрения Мазарини, это тоже таило в себе
смертельную опасность — позволить шведам стать господами над
всей Германией. Вот почему, когда летом 1646 г. Тюренн искус-
ным маневром соединился с командующим шведской армией
генералом Врангелем (сменившим Торстенсона) и обе армии гро-
зили Австрии и Чехии, Мазарини расстроил этот план и противо-
поставил ему совершенно иной: обе армии должны были обру-
шиться на Баварию, не с тем, однако, чтобы ее разбить, а с тем.
чтобы, как надеялся некогда Ришелье, принудить Максимилиана
Баварского, главную военную опору императора, стать союзником
Франции. План был приведен в исполнение, сорокатысячная сое-
диненная армия Тюренна и Врангеля наводнила Баварию и при-
нудила в конце концов Максимилиана Баварского подписать
в марте 1647 г. сепаратное от императора перемирие, впрочем,
так и не признанное шведами, ибо оно было для них бесполезно.
Да и сам Максимилиан Баварский вскоре нарушил это перемирие.
Он вовсе не думал становиться союзником Франции, и надежды
Мазарини сделать императора таким образом более сговорчивым
рассыпались, как карточный домик. Император Фердинанд III как
раз в 1647 г. восстановил свою имперскую армию, поставив во
главе ее графа Гольцанфеля. В конце 1647 г. шведская армия
Врангеля, опустошившая Франконию и занявшая почти всю Че-
хию, принуждена была нод ударами Гольцанфеля оставить Прагу
и уйти к Эгеру, а французскую армию Тюренна императорские
войска теснили в Швабии и на Рейне. Затем снова шведская и
французская армии, грабя, разоряя и опустошая все на своем пути,
соединились было, угрожая Баварии, но теперь, в начале 1648 г.,
баварская и имперская армии объединились против них под общим
командованием фон Верта и Пикколомини. Эта объединенная
армия, хотя далеко не мощная, с огромным усилием извлечен-
ная слабеющей габсбургской Империей из своих опустошенных
недр, сыграла важную роль в судьбе Вестфальского мира. С ее
помощью Габсбургам удалось затянуть войну до такого момента,
когда Франция не могла больше тянуть и подписала мир еще худ-
ший, чем намеревалась.
Нет ничего ошибочнее распространенного мнения, будто Вест-
фальский мир был подписан в момент, когда военное положение
императора стало безнадежным. Напротив, в июле, августе и сен-
тябре 1648 г. имперско-баварская армия очистила Баварию от
противника, преследовала его с явным превосходством сил, и Мак-
55
сймилиан Баварский уже с нетерпением требовал генерального
сражения, которое сулило победу; оно было предотвращено зак-
лючением в октябре Вестфальского мира.
Как видно из этого краткого военного обзора, Мазарини не
смог подкрепить свое пылкое желание мира достаточным воен-
ным давлением. По эпизоду с Максимилианом Баварским мы
могли заметить, что Мазарини надеялся найти среди членов Им-
перии такие силы, которые можно было бы склонить на сторону
Франции и которые принудили бы императора к миру. Однако,
хотя некоторые немецкие князья — архиепископ Майнцский,
ландграфиня Гессенская и некоторые другие — и стали, действи-
тельно, активными союзниками Франции, они все вместе не пред-
ставляли достаточной величины, чтобы заметно повлиять на судь-
бу Германии. Мазарини, конечно, мог поддержать те или иные
частные интересы отдельных князей или курфюрстов, но у него
не было никакого средства, чтобы привлечь на свою сторону в
общем курию князей или курфюрстов и противопоставить их им-
ператору. Ведь дело шло только о восстановлении тех или иных
персональных прав, нарушенных Фердинандом II и Фердинан-
дом III, и о недопущении подобных нарушений впредь, но
отнюдь не о каких-либо принципиально новых правах. Вообще,
поскольку католическая унификация Германии-и борьба за ми-
ровую Габсбургскую империю потерпели неудачу, никаких глубо-
ких противоречий между императором и князьями проявиться
уже не могло. Император и князья — это снова две стороны одно-
го и того же целого. А если пе было глубокого противоречия, зна-
чит не было и возможности принуждать императора к миру путем
поддержки князей как имперского сословия.
Иное дело — имперские города. Уже в 1644 г. Мазарини ин-
структировал свою мирную делегацию в Мюнстере, д’Аво и Сервь-
енна, что следует расценивать и во время переговоров, и в буду-
щей жизни Германии как главный противовес Габсбургам не
князей, а имперские города. «Скажу вам конфиденциально,— пи-
шет он в марте 1644 г.,— что самое значительное, что есть сейчас
в Германии,— это корпорация имперских городов», так как в их
руках, разъясняет он вполне реалистически, находятся деньги,
ценное имущество, военное снаряжение — все то, без чего импе-
ратор не мог бы вести войну. «Необходимо, чтобы вы тщательно
оберегали настроение, в котором сейчас пребывает эта корпора-
ция... и искусно дали бы ей понять, что уготовил для нее Австрий-
ский дом, если он выйдет победителем, а именно — он намеревает-
ся полностью ее сломить и всю ее власть оттянуть к себе», так же
как он намеревается сломить и вне страны всех, кто имеет силу,
в частности Францию, «дабы остаться в конце концов господином
всего» ".
99 Mazarin. Lettres, t. I, p. 619—620.
89
В течение всех следующих лет вестфальских переговоров Ма-
зарини оставался верен этой идее — искать поддержки прежде
всего у имперских городов, поддерживать их недовольство и их
руками смирять гордыню императора. Тут он мог использовать
не субъективные и персональные противоречия, а объективные:
торжество феодальной реакции, возглавляемой габсбургско-иезу-
итским штабом, неминуемо должно было растоптать в конце кон-
цов германские города, лишить бюргерство и городской капитал
даже тех жалких возможностей развития, которые они имели.
Практичный взгляд Мазарини заметил в Германии те силы, ко-
торые хоть в какой-то мере могли стать политическим противове-
сом и императору, и князьям, т. е. Империи. Логика вещей застав-
ляла его считать, что чем политически сильнее станут города, тем
лучше. В конце концов Мазарини и добился их весомой поддержки
в Мюнстере, когда, нарушив свой принцип — только восстанавли-
вать старую имперскую конституцию, он пошел на важную ломку
этой конституции в пользу городов: в имперском сейме курия
городов прежде имела только совещательный голос — Вестфаль-
ский мир предоставил ей решающий голос. Правда, эта реформа
в конце концов осталась на бумаге, но здесь нам важно под-
черкнуть другое. Немецкая шовинистическая историография по-
истине основой всемирной истории изображала стремление всех
народов обижать и ослаблять немцев, — этим она незаметно вос-
питывала ненависть немцев ко всем народам. А на поверку оказы-
вается, что даже Вестфальский мир, который многие немцы изо-
бражали как одну из величайших обид, нанесенных им когда-
либо соседями, особенно французами, нарочно усилившими Де-
централизацию Германии, содержал реформу, направленную к
централизации Германии и резко увеличившую политический вес
имперских городов. И если уж мы находим в бумагах Мазарини
заботу о том, как гарантировать на будущее время Францию Бур-
бонов от новых попыток агрессии Габсбургов, то, оказывается, он
видел гарантию в усилении не князей, а городов, иначе говоря, не
в децентрализации Германии, а в ее централизации. Следует, пи-
сал он, поддержать и в дальнейшем усилить корпорацию импер-
ских городов во внутриимперской жизни, «дабы Австрийский дом
не смог уже так легко, как он это делал, посягать на свободу
своих соседей» 10°. Можно выразить это другими словами: поли-
тическое усиление немецкой буржуазии представлялось Мазари-
ни единственным путем к ликвидации этой чудовищной государ-
ственной формы — Империи, тревожившей его, разумеется, только
как очаг ненасытной внешней агрессивности. Он был много умнее,
как видим, чем изображают его немецкие историки.
100 Mazarin. Lettres, t. I, p. 619—620.
90
* * *
Вестфальский мир 101 обычно ассоциируют с вопросом о поли-
тическом расчленении Германии. Слова «Вестфальский мир»
звучат как синоним раздробления Германии на независимые друг
от друга части.
Такое представление понемногу создавалось рядом поколений
немецких историков. Еще к XVIII в. относятся попытки объяс-
нить отсталость и раздробленность Германии внешнеполитиче-
ским фактором — злой волей соседних государств 102. В течение
первой половины XIX в. австрийская школа историков, уверяв-
шая, что Габсбурги обязательно объединили бы Германию, если
бы им не помешали внешние силы, и прусская школа истори-
ков, провозгласившая источником всех бедствий германской ис-
тории антинациональную внешнюю политику австрийских Габс-
бургов,— обе все более настойчиво подчеркивали, что главным
моментом в истории расчленения Германии был именно Вест-
фальский мир. Историография бисмарковского и послебисмар-
ковского времени уже во весь голос кричала о том, что Франция
в 1648 г. добилась расчленения Германии, а поражение Франции
в 1870 г. сделало возможным объединение Германии. Этот тезис
настойчиво разрабатывался немецкой шовинистической историо-
графией накануне, во время и после первой мировой войны.
Аналогии между Вестфальским миром и Вер'сальским миром ста-
ли ходячими и были мобилизованы гитлеровской пропагандой,
когда Германия вступила в новую войну с Францией.
Упорство, с которым немецкие историки повторяли, что Фран-
ция Вестфальским миром раздробила побежденную Германию,
чтобы политически ослабить ее, заставило поверить этому и ис-
ториков других стран. Французские буржуазные историки даже
охотно подхватили эту версию: она льстила французскому шо-
винизму; изучением же источников по истории Тридцатилетней
войны и Вестфальского мира французские историки себя почти
не утруждали, передоверив это немецким коллегам 103.
101 «Acta Pacis Westphalicae publica oder Westphalische Friedensverhand-
lungen und Geschichte», hrsg. von J. G. Meiern, т. I—VI. Hanover, 1734—1736.
Новейшее капитальное издание источников, однако еще не законченное,
см. «Acta Pacis Westphalicae», hrsg. von M. Braubach und K. Repgen. Serie
I — III. Munster, 1962—1965.
102 I. I. Moser. Erlauterung des Westfalischen Friedens, Bd. I — II, 1775—
1776; M. I. Schmidt. Neuere Geschichte der Deutschen, 1785; I. S. Putter. Geist
des Westfalischen Friedens, 1795.
103 Признание этого см. G. Pages. La guerre de trente ans 1618—1648.
Paris, 1939, p. 7. To же относится и к .английской историографии, см., на-
пример, S. R. Gardiner. The Thirty Years’ War 1618—1648. London, 1919;
S. H. Steinberg. The «Thirty Years War» and the Conflict for European Hege-
mony 1600—1660. London, 1966; С. V. Wedgwood. The Thirty Years War. Lon-
don, 1938; New York, 1961.

Гитлеровский фашизм пользовался в свое время Вестфаль-
ским миром как жупелом для пропаганды агрессии против
«исконных врагов германского единства». В частности, в 1940 г.,
вскоре после вступления гитлеровской Германии в войну с Фран-
цией, появился «строго научный», комментированный немецкий
перевод текстов Вестфальского мира104, а также ряд книг о
Тридцатилетней войне и Вестфальском мире 105. Одна из них, в
траурном переплете, богато изданная и претендующая на уче-
ность, — книга Коппа и Шульте «Вестфальский мир. Предысто-
рия, переговоры, последствия» 106, снабжена предисловием видного
гитлеровца Альфреда Беймлера, где провозглашается, что нацио-
нал-социализм порожден протестом не только против Версаля,
но и против Мюнстера и Оснабрюка, сделавших Германию на века
объектом, а не субъектом европейской истории. Фридрих «Ве-
ликий», Бисмарк и Гитлер — это три этапа борьбы против на-
следия Вестфальского мира. Среди иллюстративных приложений
к книге находится очень эффектная карта-схема: «Раскромсан-
ная (zerstuckelte) Империя со времени Вестфальского мира», а
на соседней странице — портрет Ришелье с подписью: «Основатель
действующей еще и поныне политики Франции».
Глядя на эту искусно сфабрикованную карту-схему, нельзя
не заметить, что перед нами фальсификация: ведь точно такой
же «раскромсанной» Германия была не «со времени Вестфаль-
ского мира», а уже за сто лет до того, т. е. когда Ришелье и в
помине не было.
Но немецкие историки и позже трактовали Вестфальский мир
как страшную национальную катастрофу, как едва ли не самый
черный день в истории Германии. Впрочем, в 1948 г., согласно
сообщениям прессы, 300-летие Вестфальского мира было отмечено
в Западной Германии, т. е. в тогдашних зонах английской, фран-
цузской и американской оккупации, пышными торжествами,
чуть ли не как национальный праздник. Но это в силу той же
ассоциации, только в новой политической обстановке: газеты,
издававшиеся для немцев на английские, французские и амери-
канские деньги, в целях пропаганды идеи расчленения Германии
подняли кампанию за «переоценку» Вестфальского мира. Так,
Юлиус Айлерс в газете «Der Kurier», говоря о Вестфальском
мире 1648 г., но намекая на осуществлявшийся в 1948 г. раскол
Германии на Западную и Восточную, доказывал, что «единство
104 F. A. Six. Der Westfalische Friede. Deutsche Textausgabe der Friedens-
vertrage von Munster und Osnabrock. Berlin, 1940.
105 Например, H. Ritter von Erbik. Der Westfalische Frieden und die
deutsche Volkseinheit. Munchen, 1940; E. Anrich. Die Bedrohnung Furopas
durch Frankreich. Berlin, 1940; J. Haller. Tausend Jahre deutsch-franzosischer
Beziehungen. Stuttgart, 1939.
106 F. Kopp, E. Schulte. Der Westfalische Friede Vorgeschichte. Verhand-
lungen. Folgen. Munchen, 1940.
&2
было тогда реакционным, а расчленение — прогрессивным» 1О7.>
Однако 300-летие Вестфальского мира отмечено и появлением
довольно обильной литературы, которая не внесла чего-либо
принципиально нового в старые историографические традиции 108.
Из более поздних сочинений 109 остановимся на работах западно-
германского историка Фрица Дикмана. Его основной труд110 111,
как и отдельные статьи ш, отмечены капитальностью и солид-
ной умеренностью. Автор отклоняет приписывание Ришелье
и Мазарини коварного плана раздробить Германию. Но разве
полуложь лучше, чем ложь? Преступление французов выиски-
вается в том, что политические отношения, фактически царив-
шие в Германии, были их стараниями отражены в конституции
этой страны, обрели правовую форму. Вот ведь в чем хитрость
Ришелье! Он стремился и не к завоеваниям в Империи, и не к
раздроблению ее, а к тому, чтобы противопоставить Габсбургам
и в Италии, и в Германии союзы мелких государств. Дикману
опять-таки нет дела до того, что такие союзы существовали на
протяжении предыдущего столетия и пользовались фактическим
международным признанием. Конституционно-правовая санкция,
осуществленная Вестфальским миром, в действительности служи-
ла помехой, хотя и хрупкой, на пути дальнейшего развития поли-
тической независимости князей и их практики договоров между
собой и с иностранными державами. Противоречит исторической
правде и тезис Дикмана, будто закрепление придуманной и на-
вязанной кардиналом Ришелье конституции Империи гарантией
держав, подписавших мир, было йервым в истории опытом «си-
стемы коллективной безопасности в Европе». Система эта якобы
отныне базировалась на политике союзов. Все это — плод нацио-
налистического ослепления историка и юридического ослепления
107 Цит. по: «Новое время», 1948, № 46, стр. 22—23.
108 М. Braubach. Der Westfalische Frieden. Munster, 1948; E. Hovel (hrsg.).
Pax optima rerum. Beitrage zur Geschichte des Westfalischen Friedens, 1648.
Munster, 1948; R. Laun. Dio Lehren des Westfalischen Friedens. Hamburg,
1948; L. Bate (hrsg.). Der Friede in Osnabriick 1648; Beitrage zu seiner Ge-
schichte. Oldenburg, 1948; G. Pages. Naissance du Grand Siecle. Paris, 1948.
109 См., например, сборник отрывков из английских, французских, аме-
риканских, шведских и чешских исторических работ: Т. К. Rabb (ed.). The
Thirty Years War: Problems of Motive, Extent and Effect. Boston, 1964; стран-
ным образом под точно таким же заглавием чешский историк И. Поли-
шенски опубликовал резюме своих собственных многогранных исследова-
ний: ]. V. Polisensky. The Thirty Years War: Problems of Motive, Extent and
Effect.— «Historica» (Prague), 1967, XIV.
110 F. Dickmann. Der Westfalische Frieden. Munster, 1959. 2-e Aufl. Mun-
ster, 1965.
111 F. Dickmann. Rechtsgedanke und Machtpolitik bei Richelieu. Studien
an neuontdeckten Quellen.—«Historische Zeitschrift», 196 (1963); idem. Der
Westfalische Friede und die Reichsverfassung.— «Forschungen und Studien
zur Geschichte des Westfalischen Friedens. Vortrage bei den Colloquium
franzosischer und deutscher Historiker vom 28. April — 30. April 1963 in Mun-
ster». Munster, 1965.
93
Verfassungsforscher’a. Автор не замечает главного: конструктив-
ные усилия творцов Вестфальского мира в отношении устрой-
ства Германии диктовались тем, что императоры занимались не
собиранием Германии, а лишь ее утилизацией для внешней
политики — не объединением Германии, а объединением Европы!
Нельзя написать о Вестфальском мире что-либо отвечающее
истине, не принимая этого как фундамент исследования.
Если история Вестфальского мира и нуждается в пересмотре,
то, разумеется, не в форме спора о прогрессивности раздроблен-
ности, а ради проверки — действительно ли раздробленность
Германии была плодом Вестфальского мира.
Какие же аргументы приводятся в пользу традиционного
взгляда, что Вестфальский мир раздробил Германию?
Возьмем для примера упомянутую книгу Коппа и Шульте,
где уже были подытожены все выдвинутые когда-либо аргумен-
ты. Специальная глава об этом называется «Бессилие Импе-
рии— завещание Ришелье». Хотя никаких соответствующих
высказываний Ришелье не существует, авторы заявляют, что
именно этот завет Ришелье его преемник Мазарини осуществлял
в ходе мирных переговоров 1643—1648 гг. 112 113 Им приходится тут
же оговориться, что планам французов «содействовало развитие
имперской конституции уже в течение предшествовавших 100
лет в направлении ослабления императоров», что «французские
политики не изобрели раздробления Империи на множество мел-'
ких княжеств и первоначально не их рук делом было отстранение
императоров от правительственной власти над всей Германией».
Но Франция «извлекла свою пользу» из раздробленности Гер-
мании, произвела «расчетливое нападение на германское един-
ство» из. В чем же оно выразилось? Разбил ли Вестфальский
мир Германию на большее число княжеств, чем прежде? Нет.
Ограничил ли он еще более власть императора? Нет. Единственным
доказательством того, что Вестфальский мир «раздробил Герма-
нию», служит указание на записанное право князей заключать со-
юзы между собой и с иностранными державами. Но этим правом
немецкие князья пользовались де-факто со времени Реформации,
т. е. более 100 лет до Вестфальского мира. Копп и Шульте не мо-
гут отрицать этого. Они лишь повторяют старые юридические хит-
росплетения, что прежде из практики союзов не проистекало им-
перско-правового признания союзов, поскольку император сохра-
нял право их оспаривать, а теперь они стали имперским правом114.
Авторы не могут привести ни малейшего доказательства каких бы
то ни было изменений в реальной политической действительности,
в самой политической практике немецких князей. Это и невозмож-
112 F. Корр, Е. Schulte. Op. cit., S. 99.
113 Ibidem.
114 Ibid., S. 101.
94
но, ибо, не пользуйся немецкие князья еще до Вестфальского мира
широчайшим правом заключения внешних союзов, не было бы и
Тридцатплетпей войны.
Вестфальский мир только зафиксировал то, что уже было в
действительности, и этим историкам ничего не остается, как об-
рушиться на Вестфальский мир именно за то, что он зафиксиро-
вал действительность. «Хитрость» Мазарини состояла, оказы-
вается, в том, что он «дал скрепить раздробленность и внутрен-
ний самораспад Германии Вестфальским мирным договором и
тем самым буквой имперской конституции» 115.
Мало того, отныне незыблемость имперской конституции гаран-
тирована всеми негерманскими государствами Европы, и в этом со-
стоит величайшее преступление Вестфальского мира: Германия
обречена оставаться раздробленной, путь к единству закрыт 116.
Как видим, это уже нечто совсем иное, чем тезис, что Вестфаль-
ский мир «раскромсал» Германию. Но в таком случае позволитель-
но задать вопрос: если более 100 лет шел процесс «самораспада»
Германии, а Вестфальский мир закрепил положение, сложившееся
к 1648 г., почему не признать, что он предотвратил дальнейший
«самораспад»? Ведь иначе надо доказать недоказуемое: что как
раз в то время почему-то должна была вступить в действие обрат-
ная тенденция, которой Вестфальский мир не дал проявиться.
Впрочем, именно такова была позиция австрийской исторической
школы, утверждавшей, что Габсбурги во время Тридцатилетней
войны как раз собирались объединить Германию, а военное пора-
жение и Вестфальский мир сорвали их планы. Однако хотя это
логически не столь противоречиво, зато столь же противоречит
фактам: никаких объединительных тенденций в политике Фер-
динанда II и Фердинанда III обнаружить невозможно.
Есть лишь единственно правильное решение вопроса. В тече-
ние веков шел процесс распадения Германии на территориальные
княжества, или «территориализации». Реформация XVI в., Трид-
цатилетняя война были этапами его прогрессирующего углубле-
ния. После Тридцатилетней войны этот процесс шел дальше и
дальше. Вестфальский мир был только звеном в этом процессе,
обусловленном коренными особенностями социально-экономи-
ческого развития Германии, а не случайной международной
конъюнктурой. Если уж винить кого-нибудь в раздробленности
Германии, то ее господствующие классы, а не соседей. Никакой
самой хитрой дипломатией Ришелье и Мазарини не могли бы
надолго «раздробить» Германию, если бы налицо были серьезные
внутренние предпосылки для ее единства.
Те же цитированные авторы не могут не признать, что некото-
рые пункты Вестфальского мира, противоречившие реальным тен-
115 Ibid.. S. 118.
116 Ibid., S. 108.
95
ДейЦиям дальнейшей истории Германии, были вскоре отменены
самой жизнью, и никакие международные гарантии не могли их
удержать в силе. То, что в тексте Вестфальского мира отвечало
направлению политического развития Германии, дало плоды;
то, что ему противоречило, отмерло. Так, Вестфальский мир, при-
знавая право князей заключать внешние союзы, оговаривал, что
последние «не должны быть направлены против императора и
Империи или имперского мира». Первая половина, как и раньше,
широко претворялась в жизнь, вторая — осталась мертвой буквой.
Вестфальский мир запретил как наследственность императорской
власти, так и избрание подряд двух императоров из одного дома.
Власть императоров, действительно, не стала наследственной, но
они продолжали избираться из дома Габсбургов. Вестфальский мир
предоставил курии городов решающий голос вместо совещательно-
го в имперском сейме, но уже в 1654 г. на очередном сейме две
остальные курии, князей и курфюрстов, договорились, что если
они в чем-либо разойдутся между собой во мнениях, то города в
этом случае не будут иметь решающего голоса (в противном же
случае голос курии городов тоже ничего не решал). Совершенно
справедливо, что «это пренебрежение к городам отвечало их мало-
му политическому весу» 117.
Как видим, Вестфальский мир, зафиксировав «конституцию»
Германской империи, не оказался абсолютно непреодолимым пре-
пятствием для ее последующих изменений.
Следовательно, надо искать совсем новых подступов к истории
Вестфальского мира в противовес распространенной немецкой ле-
генде. И если уж сравнивать Вестфальский мир 1648 г. с Версаль-
ским миром 1918 г., то не с точки зрения «катастрофы», причинен-
ной ими Германии, а, наоборот, как два примера, когда Герман-
ская империя, проиграв агрессивную войну, все же не была доби-
та противниками из-за изменения общеевропейской обстановки.
Все сказанное должно было как раз показать, что политика
Мазарини в отношении Империи, его дипломатия и его военная
стратегия руководились вовсе не намерением децентрализовать
или централизовать Германию, усилить ее или ослабить, а совсем
иным мотивом: желанием во что бы то ни стало заключить мир.
Он готов был содействовать и централизации и децентрализации,
заключать союзы с любыми лицами, партиями, силами, если они
могли заставить Габсбургов подписать мир. Все это стало второ-
степенным сравнительно с нависшей над Францией и над Европой
революцией. Крушение грозило французской монархии изнутри.
Борьба классовая оказалась неизмеримо важнее борьбы междуна-
родной. Надо было кончить войну, освободить военные силы. А
габсбургские державы в силу своей экономической отсталости сами
не испытывали так остро опасности и, хотя в сущности давно
117 F. Корр, Е. Schulte. Op. cit., S. 103.
96
проиграли войну, терзали Францию затяжкой, понимая, что она
спешит: Испания — надеясь, что Франция рухнет в пламени ре-
волюции, Империя — вымогая по крайней мере наилучший мир.
* * *
Тем временем английская революция шла вперед.
Белльевр, прибыв в Англию в июле 1646 г., тотчас экстренно
доносил оттуда: «Дела находятся в очень плохом положении; ин-
депенденты всесильны, и королевская власть будет уничтожена
на этом острове, если король Великобритании не примет сделан-
ных ему предложений»118. Через несколько дней Белльевр писал,
что, если Карл I не примет предложений, будет невозможно поме-
шать индепендентам «предаться тем крайностям, которые они
замыслили, вплоть до того, что устроить процесс над своим коро-
лем, королевой его супругой, принцем Уэльским, лишить права
престолонаследия герцога Йоркского и действовать год — другой
от имени герцога Глостерского (семилетнего младшего сына
Карла I. — Б. П.), которого они провозгласят королем, пока не
примут всех мер как вне, так и внутри государства для установ-
ления в нем народного правления (un gouvernement popula-
te)»119. Тем не менее, Белльевр сделал попытку предложить в
Лондоне парламенту мирное посредничество французского коро-
ля, но получил решительный, хотя и вежливый отказ. Тогда он
помчался в Ньюкасл к заключенному Карлу I, однако и там по-
терпел неудачу. Тщетно он и другие приближенные объясняли
королю, что дело идет о сохранении монархии, что его отказ от
признания пресвитерианской церкви «повлечет за собой превра-
щение монархического государства в республиканское», — Карл I
оставался непреклонным и полным надежд. Донесения Белль-
евра во Францию полны отчаяния120.
Когда Карл I заговорил о возможности отречься или уехать
к жене во Францию, Мазарини пишет Белльевру, что «король
Великобритании не мог бы принять решения, более могущего
погубить его окончательно», тогда как еще есть «путь, могущий
его восстановить»121. Впрочем, Мазарини извиняет непримири-
мость Карла I: «жестокость несчастья делает его достойным со-
чувствия»,— пишет он в начале 1647 г., но заклинает Белль-
евра ничем пока что не раздражать парламент, не ставить под
угрозу продолжающийся в Шотландии и Ирландии набор сол-
дат для французской армии 122.
118	J. Jusserand. Op. cit., р. 56.
119	Ibid., р. 57.
120	Ibid., р. 59-62.
121	Mazarin. Lettres, t. II, p. 337, 338, 370—371.
122	Ibid., p. 369, 371, 386, 449.
4 В. Ф. Поршнев
97
В начале 1647 г. Белльевр Покинул Ньюкасл и вернулся в
Лондон, «единственное место,— пишет он,— где еще можно на-
деяться предпринять какие-нибудь шаги, чтобы воспрепятство-
вать полному пресечению монархии на этом острове» 123. Маза-
рини, после выдачи шотландцами короля парламенту (о чем,
кстати, и Мазарини, и Генриетта-Мария своевременно предуп-
реждали Карла I), пишет Белльевру в апреле 1647 г. в том же
духе: теперь осталась одна забота — «хоть немного сдержать
парламент и помешать ему пойти на еще большие крайности»124.
Однако по переписке Мазарини с Белльевром можно видеть,
что в 1647 г. эта совершенно неосуществимая миссия — остано-
вить, затормозить развитие революции — понемногу отодвигает-
ся и уступает место другой: не допускать распространения рево-
люционной заразы из Англии на континент. По-видимому, ан-
гличане уже в 1647 г. начали организовывать во Франции рево-
люционную пропаганду. В сентябре 1647 г. Мазарини отвечает
на письмо Белльевра, к сожалению нам не известное: «Поскольку
главный пункт вашего письма от второго числа сего месяца ка-
сается вопроса об англичанах, имеющих дурные намерения в
отношении Франции, и о замысле послать агитаторов, как их
называют в этом государстве, я скажу вам, что вы должны тща-
тельно наблюдать, какое развитие получит этот замысел, и изве-
щать нас. И заверяю вас, что здесь как следует позаботятся, что-
бы не дать этой так называемой заразе распространиться среди
нас, к чему я не вижу особого расположения, но все же никакие
меры не будут упущены»125. Безразличный тон: «так называе-
мая зараза», «не вижу особого расположения»,— несомненно,
наигран: Белльевру незачем было знать, насколько велика была
эта опасность, да и письмо всегда могло быть перехвачено.
Мы, разумеется, точно не знаем, как широко падали в 1647
и первой половине 1648 г. английские семена на французскую
почву и какие они давали всходы. Об этой стадии мы можем
только догадываться по богатым плодам, появившимся во вто-
рой половине 1648 г., в атмосфере Фронды. Печатные издания,
посвященные непосредственно английским делам, в 1647 и на-
чале 1648 г. еще немногочисленны во Франции и по-прежнему
отражают только роялистские симпатии. В 1647 г. появляется
восторженное описание подвигов Монтроза, в том же году —
первое сводное изложение хода английских событий с 1637 по
1646 г. с приложением некоторых документов; характерно, что
оно вышло на латинском языке явно для того, чтобы не ввести в со-
блазн «малых сих».
В начале 1648 г. появляется памфлет Б. Жербье, разоблачающий
123 7. Jusserand. Op. cit., р. 62.
124 Mazarin. Lettres, t. II, p. 356, 417.
125 J. Jusserand. Op. cit., p. 63.	•
98
замыслы английского парламента, перевод постановления Оксфорд-
ского университета о «лиге и ковенанте» и некоторые другие изда-
ния, вовлекающие французское общественное мнение в круг ан-
глийских событий 126. Несомненно, что все эти памфлеты читались
с жадностью. Несомненно, что были в изобилии и иные источники
информации.
Короткая социально-политическая стабилизация во Франции
подходила к концу. Мы видели, что в 1647 г. военные действия
в Германии обернулись для Франции неблагоприятно. Не толь-
ко невозможно было заставить императора заключить мир, но и
приходилось думать о том, как остановить давление противни-
ка. Армия маршала Тюренна нуждалась в подкреплениях. Она
в самом деле была очень немногочисленна. И армия принца
Конде в Нидерландах настоятельно требовала пополнения. Сло-
вом, короткая передышка на внутреннем фронте, пауза в народ-
ных восстаниях, была достигнута лишь ценой недостаточного
обеспечения внешних фронтов,— ведь все сводилось к деньгам:
внутренний фронт — это была война за получение денег от на-
селения Франции, внешний фронт — война этими деньгами,
т. е. наемными войсками, с неприятелем. «Выжимание губок» не
могло быть длительным, не могло покрыть всех потребностей,
оно лишь расстроило финансы. Конечно, говоря отвлеченно,
французское правительство могло выйти из положения, сокра-
тив свои гигантские расходы на содержание пышного двора,
вельмож, семи тысяч придворных дворян, необъятного бюрокра-
тического аппарата и, использовав эту экономию для укрепления
фронтов, но в конкретной действительности это было невозмож-
но: ведь это было не надклассовое, а дворянское абсолютистское
правительство!
Новому генеральному контролеру финансов д’Эмери пред-
писано было во что бы то ни стало увеличить государственные
доходы — больше невозможно было тянуть с заключением мира,
значит, надо было мощным усилием сломить Габсбургов,
значит, нужно было мобилизовать большие суммы денег.
С 1647 г. д’Эмерп начал финансовое наступление на Францию.
С одной стороны, это были снова возросшие налоги, падавшие
на трудящиеся массы. И, как неизбежное следствие, массы сно-
ва зашевелились, огонь народного сопротивления, чуть покрыв-
шийся пеплом в предыдущие полтора-два года, снова разго-
релся. С другой стороны, д’Эмери попробовал перенести часть
бремени с «финансистов» на другие фракции французской бур-
жуазии: в 1647 г. права городов па октруа (ввозные пошлины)
были присвоены короной; в распродажу было пущено огромное
количество должностей, причем новые должности подчас созда-
вались просто путем удвоения прежних, что соответственно
>2в G. Ascoli. Op. cit., t. II, p. 192-196, 204.
99
4*
уменьшало доходы буржуа-чиновников; с «людей мантии» потре-
бовали уплаты за четыре года вперед «полетты» (ежегодного
взноса за наследственность их должностей); платежи рент, т. е.
процентов по государственным займам, были отсрочены и т. д.
Все это бесило и распаляло буржуазию, особенно ее наибо-
лее влиятельную и привилегированную часть — магистратов,
должностных лиц, буржуа-судей, буржуа-чиновников. Вскоре,
в первые месяцы 1648 г., они уже открыто возглавляли буржуаз-
ную антиабсолютистскую оппозицию. Им придавали смелости
как движения народных масс во Франции, так и борьба парла-
мента с королем в Англии. Парижский парламент, строго гово-
ря, не имевший ничего общего с английским парламентом, кро-
ме названия, уже с 1643—1644 гг. все чаще прибегал к аналогиям
с ним, отстаивая свои права 127’. Понемногу сложилась и к 1648 г.
была уже общепринятой среди должностных лиц парижского
парламента историко-юридическая концепция, гласившая, что
во Франции, как и в Англии, парламент (по преемственности от
генеральных штатов) обладает сюзеренитетом наряду с королем,
является второй властью, может ограничивать и даже сменять
королей. Лейтмотивом французского парламентского красноре-
чия накануне и в начале Фронды были аналогии и ассоциации
с английским конфликтом между парламентом и короной. Эти
сравнения звучали повседневно.
Собственно, и первый акт парламентской Фронды: созыв в
мае 1648 г. объединенных заседаний всех парижских парламент-
ских палат, отказ подчиниться королевскому приказу о прекра-
щении этих заседаний, выработка списка основных требований
к королю («постановлений палаты св. Людовика»), запрещаю-
щих ему впредь устанавливать налоги без согласия парламента,
арестовывать без немедленного предания суду и т. д.,— весь
этот первый акт парламентской Фронды был в огромной степени
подражанием Долгому парламенту128. Не будет преувеличением
сказать, что к началу Фронды английский «пример» владел ума-
ми парижских парламентских магистратов и следовавшей за ними
буржуазии.
Пока в недрах французского общества клокотали только одни
народные массы города и деревни, а буржуазия не решалась
их возглавить, еще не могло быть революционного переворота.
Но в 1648 г. буржуазия отважилась их возглавить. И смелости
ей придали не только финансовые обиды со стороны абсолютист-
ского правительства, но и воодушевляющие уроки англичан.
127 См. В. F. Porchnev. Les pretentions du Parlement de Paris durant la
Fronde... aux fonctions d’une institution representative.— «Anciens pays et
assemblees d’etats». Louvain — Paris, 1959.
128 Ср. P. R. Doolin. The Fronde. London, 1935.
100
Началась та «смута», которой так боялся Мазарини, и началась
раньше, чем он успел заключить Вестфальский мир.
В период с мая по август 1648 г. Франция переживала свое-
го рода конституционный конфликт между парламентом и коро-
ной: дело еще не доходило до открытой революции, до граждан-
ской войны. Естественно, что возникали ассоциации с первым
этапом английских событий, с конституционной оппозицией Дол-
гого парламента. Чаша весов явственно клонилась на сторону
парижского парламента, а отнюдь не двора Анны Австрийской.
Мазарини в течение этого периода маневрировал па внутрен-
нем фронте, глубоко уверенный, что недалека минута, когда он
сможет перейти в атаку не только во Франции, но и в Англии.
Бегство Карла I и начало второй гражданской войны возродили
надежду, что английские роялисты справятся своими силами.
Во французском высшем обществе распространялись преувели-
ченно радужные слухи, впрочем вперемешку с самыми песси-
мистическими и зловещими прогнозами, о возможной судьбе
Карла I129. Все эти неумеренные тревоги отражали роль англий-
ской гражданской войны в развитии французской «смуты». По-
следняя, действительно, нарастала, а мирные переговоры все
тянулись и тянулись. Не было и сокрушительных побед на
внешних фронтах, которые могли бы форсировать мир.
Наконец, было получено известие о крупной победе принца
Конде при Лансе над испанскими войсками. Мазарини решил не
ждать подписания мира и уже на следующий день после полу-
чения этого известия попробовал нанести удар парламентской
оппозиции: были арестованы два самых популярных оратора па-
рижского парламента — Бланмениль и Бруссель, развивавшие
идеи об исконных правах парламента и о поучительном примере
англичан. Но. по словам историка Федерна, «подобно тому, как
и в Лондоне несколько лет тому назад, когда Карл I попробовал
произвести подобный арест, [в Париже] вся буржуазия взялась
за оружие...» 130 Вернее было бы говорить не о всей буржуазии,
а о всем народе. Во всяком случае, действительно, попытка Ма-
зарини арестовать лидеров оппозиции, как в свое время попыт-
ка Карла I вызвала превращение конституционного конфликта
в открытое восстание.
26 и 27 августа 1648 г. толпа с оружием высыпала на улицу,
в Париже выросло 1200 баррикад, буржуа сражались бок о бок
с плебейством против растерянных королевских войск131.
129 G. Ascoli. On. cit., t. I, p. 70—71.
130 C. Federn. Mazarin. Paris, 1934, p. 137.
131 См. P. В. Лившиц. Народное восстание в Париже в 1648 году.—
«Ученые записки» (Ленингр. гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена), т. 68,
1948.
101
Мазарини понял, что совершил покушение с негодными средства-
ми, арестованных пришлось отпустить, и ликующая толпа на
плечах принесла их в парламент, как в 1642 г. толпа в Лондоне
с триумфом вернула в парламент Пима, Гэмпдена, Галльса,
Гэзильриджа и Строда. И как Карл I со своим двором и «кава-
лерами» бежал после того из Лондона и поднял знамя граждан-
ской войны против непокорного парламента, так вскоре двор мало-
летнего Людовика XTV, Анны Австрийской и Мазарини бежал
пз Парижа, чтобы начать войпу против мятежного парижского
парламента.
Мазарини сделал это только после того, как развязал cefje,
наконец, руки во внешней войне, подписав Вестфальский мир.
Но пока мир не был подписан, Мазарини продолжал отступать
на внутреннем фронте: в конце октября 1648 г. он опубликовал
королевскую декларацию, принимавшую большую часть консти-
туционных требований парижского парламента. Недаром Генриет-
та-Мария говорила, что «начатки английской катастрофы были
гораздо меньшими, чем те, какие она видит теперь во Франции» 132.
В самом деле Карл I никогда не приближался к столь полной ка-
питуляции. Но унижением Мазарини выигрывал время. По удиви-
тельному совпадению в тот самый день, когда парижские королев-
ские глашатаи читали на улицах эту декларацию, представлявшую
мыслимый предел отступления, в Мюнстере, наконец, подписывал-
ся окончательный текст Вестфальского мира — залог возможности
наступления.
Но зато последний этап переговоров о Вестфальском мире
был сплошным дипломатическим отступлением.
Испанская дипломатия торжествовала: как опа и рассчиты-
вала, мирные переговоры затянулись до начала «смуты» во Фран-
ции. Уже в мае 1648 г. Пеньяранда грозил уехать из Мюнстера,
полагая, что французская монархия испугается «какого-либо
восстания в стране, когда его отъезд из Мюнстера заставит па-
род думать, что на мир пет больше надежды». «Это особое упо-
вание Пепьяранды на мятежи, которые, полагает оп, могут про-
изойти во Франции... смешно» 133,— лицемерно пишет Мазарини
Сервьенпу. В первой половине августа испанская делегация дей-
ствительно разорвала переговоры п покинула Мюнстер. Испанцы
собирались официально разгласить во Франции, что они решили
«не слушать больше никаких разговоров о мире, пока во Фран-
ции останется нынешнее правительство» 134. Теперь Мазарини не-
зачем лукавить. «Несомненно, что это наши ссоры с парламентом
дали последний толчок этому решению»,— пишет он и прибав-
ляет: впрочем, Пепьярапда, еще заключая сепаратный испано-
132 N. Goulas. Memoiros, t. И. Paris, 1880, р. 446.
133 Mazarin. Lettres, t. TIT, p. 112.
134 Ibid., p. 208.
102
голландский мир, стремился к той же цели, считая, что он «воз-
будит большие беспорядки в нашем королевстве» 135.
Испанцы рассчитывали, что и имперская делегация одновре-
менно с ними уедет из Мюнстера. Но Мазарини уже раньше имел
секретные сведения из Вены, что император противится настоя-
ниям испанцев, «ибо при нынешнем положении дел Австрийского
дома ничего не может произойти для него более выгодного, чем
подписание мира» 136. Однако имперская делегация, не прерывая
переговоров, затягивала их, к своей выгоде.
Мазарини в письмах к Сервьенну инструктировал его ни на
чем не настаивать, лишь бы заключить мир. Он только неодно-
кратно предупреждал об основной трудности французской пози-
ции: если мы идем на уступки, писал он, противники тотчас объ-
ясняют это тем, что мы крайне нуждаемся в мире, и именно
поэтому отказываются подписать мир, предъявляя новые и новые
требования 137.
14 августа 1648 г., за несколько дней до «дня баррикад», Ма-
зарипи пишет Сервьенну такое конфиденциальное письмо: я, го-
ворит он, все время страстно хочу мира, «по очень может случить-
ся, что наше государство будет иметь в нем больше необходимо-
сти, чем когда-либо до сих пор. Вы... можете предугадать это, как
и я, если подумаете о всем том, что за последние месяцы происхо-
дило в этом королевстве». Что касается хода войны, то «никогда
дела наши не были в таком отрадном положении, дающем нам
право надеяться на победы над врагами, если они будут упорст-
вовать в желании продолжать войну, или на наилучшие условия
для французской короны, если они, наконец, решатся на мир. Но
я с несомненностью вижу и я проливаю кровавые слезы от того,
что, в то время как внешнее положение улыбается нам, внутрен-
нее — ужасающе испорчено и что по какой-то плачевной фаталь-
ности мы сами сейчас наносим себе то зло, которого не смогли
достичь наши враги. Почти нет такой части нашего тела, которая
не портилась бы с каждым днем». Гранды предъявляют претен-
зии. «Парламенты королевства, подражая парижскому парламенту
(который сам, как утверждает Мазарини в других местах, подра-
жал английскому парламенту.— Б. П.), считают, что могут безна-
казанно постановлять все, что им кажется выгоднее, и низшие
суды тоже решаются обезьянничать с них. Со всех сторон слышно
только о неповиновении, о насилиях над королевскими откупщи-
ками и сборщиками налогов. Народ начинает находить вкус в
злокозненно внушенных ему сладких надеждах не платить почти
ничего, а средством против этого зла может быть только насилие,
подчас еще худшее, чем само зло,— благонамеренные же малочис-
135 Ibid, р. 184.
136 Ibid, р. 120.
137 См, например, ibid, р. 123.
103
Леины и от них мало пользы... Весь кредит исчерпан; источники
денег иссякли...
Вся эта речь к тому,—продолжает Мазарини,—чтобы пока-
зать вам всю необходимость для нас мира как можно скорее. Как
я уже сказал, не враги меня затрудняют: мне кажется, их легко
можно было бы довести до столь плохого положения, в каком они
еще никогда не были, а может быть, и до такого, из которого им
никогда уже бы не подняться. Нет, меня пугают сами французы,
ведущие себя так, словно они хотят беспорядка любой ценой». От-
ветственным за дурной мир Мазарини считает мятежный париж-
ский парламент. В заключение Мазарини указывает пункты, по
которым следует немедленно уступить, и дипломатов, коих следу-
ет не щадя средств подкупить 138.
После разразившегося в Париже восстания Мазарини снова
шлет Сервьенну 4 сентября инструкцию заключить мир хотя бы
ценой отказа от уже согласованных важных статей139.
Итак, Мазарини расценивал Вестфальский мир как вынужден-
ный отказ Франции от победы над Габсбургами, как чудесное
спасение германского императора от неминуемой катастрофы.
23 октября 1648 г., накануне подписания в Мюнстере мира, Маза-
рини, подводя итоги этому плачевному, с его точки зрения, мир-
ному конгрессу, писал Сервьенну: «Несомненно, что самая боль-
шая помощь, какую только мог бы сейчас получить император,
это та, которую мы сами как бы насильно заставляем его принять,
и что иначе его гибель представлялась бы неизбежной» 14°. Па-
рижская пресса обрушилась на этот мир, трактуя его как измену,
ибо после стольких усилий и побед он дал Франции ничтожно
мало. К тому же он и не прекращал войну, ибо Испания так и
не захотела заключать мир, полагая, что наступившая «омута»
скоро приведет Францию к крушению. И все же Вестфальский
мир был в глазах Мазарини якорем спасения. Тотчас по получе-
нии известия о подписании мира, еще не ратифицированного, он
пишет 3 ноября в Лондон к Гриньону (заменившему Помпонна
де Белльевр): «Мир, заключенный ныне с Империей, и вероят-
ность того, что он облегчит также мир с Испанией, могут поспо-
собствовать примирению английского короля со своими подданны-
ми, ибо последние могут возыметь опасение, как бы, если будет
достигнут всеобщий мир, их государь не получил помощи королей
Франции, Испании и других государей, заинтересованных в том,
чтобы этот король не был утеснен и чтобы Англия не провозгла-
сила себя республикой» 141.
138 Mazarin. Lettres, t. Ill, p. 173—177.
139 Ibid., p. 203.
140 Ibid., p. 218—219.
141 ГПБ, Abt., 101/11, № 29; cp. Mazarin. Lettres, t. III.
104
Англичане, действительно, учли эту угрозу, но сделали из нее
обратный вывод: процессу Карла I была придана необычайная
спешность, удивлявшая позже историков. Уже в декабре 1648 г.
исход процесса был ясен, судя по донесениям Гриньона из Лондо-
на в Париж. Мазарини отвечал Гриньону 16 декабря 1648 г.: «Я
вне себя, когда вдумываюсь в то, что содержат ваши письма; не-
постижимо, как могут подданные дойти до подобных замыслов про-
тив своего короля... С ужасом читал я также требования армии.
Но я все же надеюсь, что бог не даст свершиться столь великому
несчастью с этим бедным государем, и никогда не поверю, чтобы
англичане дошли до осуществления столь мрачных решений в от-
ношении его» 142.
Мазарини не мог бы в этот момент осуществить свои угрозы.
Сначала надо было покончить с парламентской Фрондой. Уже в
ноябре 1648 г. Конде стал стягивать войска к Парижу. В начале
января 1649 г. двор бежал из Парижа и началась осада мятежной
столицы.
Гриньон же, со своей стороны, доносил об ужасном воздействии
событий, развертывающихся в Париже, на обострение дел в Лон-
доне. Он писал министру де Бриенну 8/18 января 1649 г.: «К
несчастью короля Великобритании вести о том, что происходит в
Париже, удваивают отвагу или, скорее, дерзость его врагов, ибо
последние всегда полагали, что только одна Франция и могла бы
на деле поддержать их короля». 11/21 января 1649 г. Гриньон
добавлял: «При нынешних обстоятельствах то, что произошло в
Париже (начало гражданской войны между парижанами и осаж-
дающим королевским войском. — Б. П.), столь высоко расцени-
вается, что думают направить в Париж уполномоченных и предло-
жить свою поддержку» 143.
Вести из Лондона подтверждали приближение развязки. Тогда,
в январе, Мазарини принял двоякое решение: во-первых, не затя-
гивать ни на минуту ратификацию Вестфальского мира (с чем
связаны были планы хотя бы некоторого его улучшения), во-вто-
рых, направить в Лондон специального посла с подобием ульти-
матума. Однако англичане действовали быстрее: 18 февраля
1649 г. состоялся обмен ратификационными грамотами и 19 фев-
раля французский посол должен был выехать в Лондон, но в тот
же день во Францию прибыло известие о казни Карла I. Церемо-
ниал Мюнстерского конгресса еще не был закончен, как Англия
уже была объявлена республикой.
142 Mazarin.. Lettres, t. Ill, p. 247.
143 Цит. no: D. A. Bigby. Op. cit., p. 148.
105
3. Отклики французского общественного мнения
на английскую буржуазную революцию
Вопрос об отражении событий английской буржуазной рево-
люции XVII в. в идейной борьбе и в политике европейских госу-
дарств привлекает возрастающее внимание советских истори-
ков 144. Отклики на английскую революцию во Франции особенно
обильны, по крайней мере с конца 1648 и на протяжении всего
1649 г. (в известной мере и следующих — 1650—1652 гг.). Это
связано с тем, что в условиях Фронды во Франции значительно
ослабели контроль над печатью и цензура; издания, отражающие
революционные события в Англии и откликающиеся на них,
стали очень многочисленны. Острая классовая политическая
борьба, развернувшаяся во Франции, побуждала все боровшиеся
общественные течения внимательно всматриваться в события по
ту сторону Ла-Манша и выявлять свое отношение к ним.
Посмотрим же, как падали английские семена на француз-
скую идейную почву. Тема эта представляет интерес именно
постольку, поскольку мы видим в начальной Фронде прогрессив-
ное движение, способное откликнуться на самое передовое ре-
волюционное событие своего времени.
Английский историк К. Хилл недавно отмечал связь англий-
ской буржуазной революции с другими одновременными револю-
ционными движениями в Европе (в частности, с восстанием
Мазаньелло в Неаполе, с восстанием Хмельницкого на Украине)
и особо подчеркнул то «большое влияние», которое имела анг-
лийская революция на французскую Фронду 145.
144 Особенно следует отметить кандидатские диссертации, защищен-
ные в 50-е годы: отклики на английскую революцию в Швеции освещены
в диссертации А. С. Кана «Шведское крестьянство в борьбе против усиле-
ния феодально-помещичьего гнета в 1020—1650 гг.» (1952); отклики па
английскую революцию в Голландии — в диссертации Н. Б. Тец-Акопяна
«Голландско-английское соперничество и политическая борьба в Голландии
в связи с английской революцией (1640—1660)» (1953); отклики на англий-
скую революцию во Франции — в диссертации Б. Л. Модель «Отражение
английской буржуазной революции в прессе Фронды» (1955); опублико-
ванные фрагменты диссертации цитируются ниже. Две последние из ука-
занных диссертаций были выполнены под руководством автора этих строк.
Он же порекомендовал тему п давал консультации для незавершенной,
к сожалению, докторской диссертации покойного 3. И. Рогинского «Рус-
ско-английские отношения во время английской революции XVII в.»;
опубликованные 3. И. Рогинским статьи и памятники будут упомянуты
ниже (гл. IV, раздел 2). См. также по вопросу о влиянии английской ре-
волюции на общественную мысль и политику других стран: G. Schilfert. Op.
cit.; J. Polisensky. Ceska otazka, habsburska politika a Anglicka revoluce 17.
stoleti.— «Sbornik historicky», V, 1957; L. Makkal. The Hungarian Puritans
and the English Revolution.— «Acta historic!» (Budapest), 1958, vol. V,
№ 1-2.
145 Ch, Hill. The English Revolution and the Brotherhood oF Man.—
«Science and Society», 1954, vol. XVIII, № 4, p. 299.
106
Другой английский историк, Е. Хобсбоум, в упоминавшейся
уже статье о XVII в., как якобы решающей фазе перехода от
феодализма к капитализму в Европе, правильно замечает, что
середина этого века наряду с английской буржуазной революцией
отмечена в ряде стран Европы «социальным бунтом» и что, в
частности, Фронда во Франции была «важным социальным дви-
жением» 14°. Автора следует упрекнуть лишь в том, что он без
оговорок применяет ко всем социальным движениям того време-
ни термин «революция», стирая тем самым различие между
движением в Англии и в других странах.
По выражению немецкого историка Федерна, «революцион-
ная гроза, которая готова была разразиться над Европой и уже
потрясла Англию, грохотала во французской столице» 146 147. Бур-
жуазный английский историк Мерримен выпустил книгу под
названием «Шесть одновременных революции», в число каковых
он неразборчиво включил «восстание в Каталонии, португаль-
скую революцию, неаполитанское восстание, пуританскую рево-
люцию, (Рронду, революцию в Нидерландах». Книга Мерримена
содержит псевдоученые параллели этих «шести революций»,
характеризует их идейные и политические взаимосвязи 148 149. Опи-
раясь на Мерримена, другой английский буржуазный историк,
Кларк, в книге «Семнадцатый век» утверждает, что переход от
первой половины XVII в. ко второй ознаменовался в Европе
рядом революций, и хотя их причины, характер, результаты
были различны, даже подчас противоположны, «все же везде
переход от старого мира к новому был как-то одинаков» 14Э. Все
эти буржуазные историки искажают историю не тем, что отме-
чают революционные движения и события, происходившие в
разных странах одновременно с английской революцией,— это
делают и историки-марксисты150 151 (например, С. И. Архангель-
ский101),—а тем, что смазывают грань между Англией, где были
объективные условия для победы революции, и странами, где
условий для победы не было, где эти движения были еще обре-
чены историей на поражение, хотя подчас, как, например, во
Франции, в Неаполе, достигали довольно высокого подъема. Ес-
тественно, что английская буржуазная революция привлекала к
себе огромное внимание в этих странах.
146 Е. J. Hobsbawm. The General Crisis of the European Economy in
the 17th Century (I).— «Past and Present», 1954, № 5, p. 37.
147 C. Federn. Op. cit., p. 150.
148 R. B. Merriman. Six Contemporaneous Revolutions. Oxford, 1938.
149 G. N. Clark. The Seventeenth Century, 2 ed. Oxford, 1947, p. IX.
150 Разумеется, антиоранжистский переворот в Нидерландах истори-
ки-марксисты не относят к революционным движениям.
151 С. И. Архангельский. Народно-освободительные движения в Юго-
Западной Европе в период английской буржуазной революции.— «Доклады
и сообщения Института истории АН СССР», 1954, вып. 3.
107
Что же знали во Франции во время Фронды об английских
революционных событиях?
Прежде всего, само английское индепендентское правитель-
ство выпускало брошюры специально для распространения за
границей, «дабы предупредить все ложные и неуместные сооб-
щения». Эти брошюры переводились на разные языки и печа-
тались пе в Англии, а в Голландии. На французском их печатал
в Гааге один английский типограф, затем их доставляли во
Францию, где нередко предприимчивые типографы переиздавали
их и в Париже, и в провинциях. В дальнейшем французские
издатели и сами стали подготавливать подобные переводы с анг-
лийского. Это было косвенным содействием английской пропа-
ганде. Именно эти брошюры и памфлеты английского происхож-
дения, по свидетельству современников, не только читались
нарасхват, но и распространялись в рукописных извлечениях
(«livres d’extraits»). У мемуаристов мы находим многочисленные
комментарии к ним, подчас проявления негодования по поводу
текста этих книг 152. Во время Фронды вообще получила широкое
распространение не только печатная, но и рукописная полити-
ческая литература, и в ней известное место занимали сообщения
о событиях в Англии. Наконец, дневники современников пока-
зывают, что разнообразная информация об английских делах
распространялась во Франции и из уст в уста 153.
Некоторые издатели пытались при помощи разных уловок
скрыть от цензуры свое содействие английской пропаганде. Так,
Жак Анго перевел и издал в Руане «Достоверный рассказ обо
всем, что происходило на процессе короля Великобритании»,
снабдив его неодобрительным предисловием. Но сам факт пере-
вода и публикации этого произведения все же был с полным
основанием понят современниками, в том числе и первым мини-
стром Мазарини, как сочувствие английским цареубийцам.
С другой стороны, во Франции возник целый поток пропа-
гандистской литературы, направленной против английской рево-
люции. На упомянутую книгу Анго придворный королевы Ген-
риетты-Марии Марсис ответил брошюрой, где данные тех же
английских отчетов уснащены нападками на «этих варваров,
более бесчеловечных, чем сами варвары», и призывами к госу-
дарям Европы организовать новый крестовый поход для «отмще-
ния за божию церковь на этом варварском острове» 154. В таком
же духе написано еще несколько брошюр, появившихся примерно
в то же время и у того же самого издателя (Преверэ) в
L'2 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 73—76.
13 См., например, Lefevre d’Ormesson. Journal, t. I, p. 678, 681 и др.;
J. Vallier. Journal, t. 1, p. 230, 233.
154 «Le proces, Fajournement personel, 1’interrogatoire et I’arret de mort
du roi d’Angleterre..., fidelement traduit de 1’anglais par le sieur de Marsys».
Paris, 1649.
108
Париже. Они сообщают все новые подробности Лондонского «ца-
реубийства», подчас правильные, подчас фантастические, и все
снова возобновляют призывы к европейским государям отомстить
«варварам». Появляются также различные сборники материалов
и документов, свидетельства очевидцев, систематические сводки
английских событий за последние годы. Характерны извинения
одного из авторов, что он выпускает еще одну книгу сверх мно-
гих, уже имеющихся на эту тему, но оправданием ему служит
то, что на французском языке еще нет столь полного п столь
тщательно проверенного по оригиналам сборника 155. Это объяс-
нение подчеркивает, как велик был спрос на новости. Появля-
лись во французских переводах, тотчас после выхода в Англии,
и важнейшие произведения английской политической публици-
стики, в том числе приписывавшийся Карлу I «Образ короля»,
позже памфлеты Сомэза, Мильтона и др.156
Итак, пресса Фронды давала читателям, с одной стороны, до-
вольно широкую информацию о событиях английской революции;
с другой — в прессе Фронды, в бесчисленных «мазаринадах» отра-
зилась и борьба мнений по поводу английских событий 157. Вы-
сказывания, касающиеся Англии, в этой прессе чрезвычайно
многообразны и заслуживают специального исследования 158. В дан-
ной главе будут освещены только некоторые стороны этой обшир-
ной темы.
155 G. D. Sommaire de tout се qui s’est passe de plus memorable an Ang-
leterre depuis 1’annee 1640 jusqu’au 1-er Janvier 1650... Paris, 1650.
156 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 77—81.
157 Наш источник может быть охарактеризован словом «пресса», так
как «мазаринады» правильнее всего сравнить с газетными статьями
и фельетонами, но только издававшимися отдельными выпусками. Газет,
кроме официальной «Gazette de France», тогда во Франции еще не было.
Их заменяли эти листовки и брошюрки, откликавшиеся на злободневные
темы, распространявшиеся и читавшиеся на улицах и площадях Парижа,
а также Руана, Бордо и других городов. Ежедневно мальчишки-продавцы
разносили и распродавали множество их, десятки и сотни выпусков,— са-
мого разного формата, вида, содержания. Эти листовки и брошюрки могли
выпускать мельчайшие типографии, так как оборудование требовалось
гораздо более простое, чем для печатания газеты. Одни типографии дейст-
вовали на свой страх и риск, других субсидировали боровшиеся партии,
правительство, частные лица. Спрос на эти издания-однодневки был
огромный, сохранились свидетельства современников, как их расхватыва-
ли, сколько бы ни было вынесено на улицу, как нередко тут же их чита-
ли вслух сбежавшейся толпе, как возникали споры и даже драки по пово-
ду той или иной «мазаринады».
158 См. указ, диссертацию Б. Л. Модель, а также опубликованные ею
статьи: «Новые источники по истории идеологической борьбы во Франции
в период Фронды»,— «Ученые записки Кишиневского гос. университета»,
т. 26 (исторический), 1957; она же. Пропаганда контрреволюционной ин-
тервенции в Англию во французской прессе времен Фронды,— «Ученые
записки Кишиневского государственного университета, т. 35 (историче-
ский), 1958; она же. Отклики французской прессы времен Фронды на про-
цесс и казнь Карла I.— Там же.
109
Подавляющее большинство этих высказываний носит харак-
тер пропаганды, направленной против английской революции.
Размах и пылкость этой пропаганды косвенно свидетельствуют
о том, что ее организаторы считали ее политически необходимой
для борьбы с распространяющимися симпатиями к английской
революции.
Но в некоторой части прессы, в радикальной, демократиче-
ской струе, мы находим небольшое число высказываний прямо
в пользу английской революции. Именно эти немногие примеры
особенно драгоценны для историка. Так, памфлет «Совет анг-
лийской королеве и Франции» излагает следующую точку зре-
ния: «Божество дало нам власти по нашему желанию, дабы им
повиноваться при условии, что они оказывают нам правосудие;
но тот же бог, который их дал, их и отнимал во множестве
случаев с помощью тех народов, которых они пытались тира-
нить... Те королевства, которые мы видим, порождены беспоря-
дочными республиками, а расстроенные монархии способны зачи-
нать республики... Вы говорите, что Англия виновата? Я спра-
шиваю вас, почему? Тем, что она публично умертвила мечом
своего суверена? А если бы она сделала это тайно при помощи
яда, она не была бы преступна?.. Предатели все делают впоть-
мах, а правые — при свете дпя... Если по их делам мы видим,
что они справедливо наказали тирана, кто сможет отомстить им,
раз бог па их стороне?.. Мудрый человек должен быть доволен
уже одной общественной пользой, что все короли на этом при-
мере получили занозу, которая будет их колоть страхом подоб-
ного же конца, когда они вздумают слишком притеснять своих
подданных» 159.
Памфлет под названием «Диалог двух кавалеров — одного
француза, другого англичанина» проводит прямую аналогию
между положением дел в Англии и Франции, призывает фран-
цузов последовать примеру англичан, сравнивает французов, по-
корно сносящих иго, с рабами или турками, объявляет верховным
принципом государства «1е saint du peuple» 16°.
В памфлете «Дух покойного короля Людовика Справедливого»
автор, обращаясь к Анне Австрийской и Людовику XIV и при-
бегая к аналогии с английскими событиями, говорит: «Пола-
гаете ли вы, что французы, угнетаемые равным образом, проявят
меньше мстительности, чем эти благородные островитяне, и что
подобные причины не произведут подобных следствий?.. И не
следует ли вам опасаться, что, попав в руки толпы, жаждущей
вашей крови, вы станете ее жертвой? Париж видывал подобные
зрелища не хуже, чем Лондон» 161. Автор другого памфлета
159 «Advis a la Reyne d’Angleterre et a la France...», 1650.
160 «Dialogue on entretien de deux cavaliers, 1’un frang.ois 1’autre anglois,
touchant les affaires de France et d’Angleterre», 1649.
161 «Esprit du feu roi Louis le Juste», 1652.
110
советует Анне Австрийской представить на примере Англии, что
ее ожидает здесь, «в этом королевстве, отдаленном от англий-
ского таким расстоянием, которое позволяет, не принимая непо-
средственного участия, почувствовать их несчастья» 162.
Памфлет «Размышления о нынешних делах и их отличие от
дел английских», сравнивая силы Сен-Жермена (резиденции
двора) и народных масс, поддерживающих парижский парламент,
предсказывает, что перевес может оказаться на стороне послед-
них, «обедневших до такой степени, что боязнь разориться не мо-
жет помешать им дойти до любой крайности. О чем легко судить
по исходу дел в Англии, где король не избежал падения, хотя
и имел огромные преимущества, которых партия Сен-Жермена
не имеет». Следует перечисление этих преимуществ: английский
король отменил налоги, тогда как французский двор упрямо
пытается их увеличить; английский король согласился на казнь
Страффорда, тогда как французский двор не соглашается даже
на отставку Мазарини; в Англии, в противоположность Франции,
на стороне двора были целиком и духовенство и знать. «Имея
такие преимущества, — продолжает памфлетист, — английский
король не погиб бы, когда бы народ Лондона не поддержал пар-
ламент с таким необычайным рвением и мужеством, какого я
не вижу даже среди наших парижан, хотя у них для этого
больше оснований и необходимости... Этих людей [англичан] на
такую крайность толкнули не отчаяние и не нищета, ибо этот
народ имел и достаток, и свободу. Но уже одно опасение зла, а
также пример Франции, стоны которой доносились до них силь-
нее, чем шум разделяющего нас моря, толкнули их к этой
жестокой предосторожности». Отсюда ясно, чего должен ожидать
французский Двор 163.
Любопытны два апокрифических памфлета, выпущенных от
имени английской королевы Генриетты-Марии, в которых она
как бы делится опытом с Анной Австрийской. В одном она пре-
дупреждает Анну Австрийскую по поводу абсолютистских иллю-
зий: «Вы можете сказать мне, что ваша власть абсолютна. Нет,
отвечу я вам, так как королей делают народы»164. В другом —
советует Анне помириться с народом, если хочет сохранить ко-
рону, и помпить, что английский король погиб в такое время,
«когда вся земля полна междоусобий и войн, когда, по-видимому,'
все подданные восстали против своих королей. И вы, и я знаем,
как испанцы хотели умертвить своего короля, вашего брата. Мы
знаем, как янычары убили своего султана Ибрагима, чтобы воз-
вести на трон его сына. Мы знаем, как государь Китая оказался
лишенным почти всех своих провинций. Не пытался ли Неаполь
182 «Advis d’un gentilhomme а la Reyne...», 1649.
103 «Raisonnement sur les affaires presontes...», 1649.
164 «Lettro de la Reine d’Angleterre», 1649.
Ш
сбросить иго Испании? Не роптал ли даже Рим против папы
и его племянницы синьоры Олимпии из-за дороговизны хлеба?
Вот в какое плачевное время, когда, похоже, все государи должны
лишиться своей власти и увидеть свои королевства превращен-
ными в республики и когда поэтому враги английской короны
увидели, что никто не сможет помешать их намерениям, они
заставили своего короля умереть на эшафоте, отбросив все чув-
ства, какие прежде к нему выражали... Таково зеркало, кото-
рое вы имеете перед своими глазами» 165.
Точно так же памфлет «Франция, разоренная фаворитами»
прямо грозит французскому королю и регентше судьбой англий-
ского короля 166. Другие памфлетисты, прибегая к тому же срав-
нению, все же выражают надежду, что французы воздержатся
от цареубийства. Такова, например, позиция автора «Частного
письма к королю» 167. Автор апокрифического «Предостережения
Ферфакса» вкладывает в уста Ферфакса оправдание «позорной
смерти короля Англии» как справедливого возмездия за то, что
он «раздражал свой народ», и следующие слова, обращенные к
французскому двору: «Остерегайтесь еще более раздражать свой
народ»; однако псевдо-Ферфакс делает при этом оговорку: «Весь
мир ждет для вас менее жестоких превратностей судьбы, чем
участь короля Англии. Ибо, зная доброту французов, полагают,
что они не дойдут до таких крайностей; но боятся, как бы некото-
рые неблагонамеренные и недовольные не улучили благоприятной
минуты и не низвергли вас на землю» 168 *.
Аналогии с событиями в Англии возникали не только по
поводу вопроса о судьбе короля. Повод для аналогий появлялся
всякий раз, как речь заходила о парижском парламенте, причем
к аналогиям прибегали авторы, стоявшие на самых разных поли-
тических позициях. Идет ли критика парижского парламента
слева, ему напоминают английский урок, где инициатива была
рырвана у колеблющегося парламента революционной армией.
Так, в одном памфлете говорится: «Франция клонится к упадку
под руководством своего парламента. Он занял выжидательную
позицию. Надо всем напомнить об Англии, где корона покатилась
под ударами Ферфакса» 16Э. Идет ли критика парижского парла-
мента справа, магистратам вменяется в вину, что вместо того,
чтобы явиться к королю «устрашенными английскими событиями
и повиниться в том, что проводили по ошибке параллель между
165 «Remontrance de la Reyne d’Angleterre a la Reyno regente», 1649.
166 «La France ruinee par les favoris», 1649.
167 «Lettre rendue an roi en particulier pour lui representer les dangers
auxquels les princes exposent leurs etats en poussant a bout la patience de
lours peuples», 1652.
168 «Remontrance de Fairfax», 1649.
169 «La guerre civile...», 1649.
ш
собой и английским парламентом, они стараются сделать свое
имя одиозным» 17°.
В самом парижском парламенте, среди магистратов, сравне-
ния с английским парламентом были более чем распространен-
ными. Президент парижского парламента Матье Молэ писал в
частном письме к Дюпюи: «Несчастье начинается во Франции
так же, как оно началось на том берегу пролива; оно пойдет
теми же путями. В ходе мятежных заседаний парижского пар-
ламента магистраты ссылались на пример того, что происходит
на берегах Темзы» 170 171. Но чем дальше, тем больше магистраты
отказывались от этого сравнения,
Авторы, близкие к парламентским кругам, тоже то увлекаются
английским примером, то всеми силами отмежевываются от него.
Автор «Совета королеве» напоминает Анне Австрийской, какая
страшная сила — народ; единственный способ избежать его гне-
ва — это «не отказать очень скромным требованиям наших де-
путатов из опасения, как бы ожесточенный народ не потерял
законного уважения к вашему величеству и как бы поэтому эти
необычайные революции, происходящие у соседей, не завершили
своего марша у нас, что, несомненно, случится, если мы не за-
ключим с вами мир, ибо теперь такое время, когда монархию
могут уничтожить, словно домик поселянина» 172. Другой пам-
флет, написанный в виде «Письма английского дворянина к ко-
ролеве-регентше», пытается одновременно и сравнивать, и раз-
личать позиции двух парламентов. «Английский дворянин» пото-
му и обращается к французской королеве, «что у него перед
глазами пример его родного государства, хотя причины возму-
щения в этих государствах различны»; парижский парламент
борется не против законного короля, но против Мазарини, однако
объединение парламента с народом может принести много вреда
регентше и малолетнему королю, как это случилось со взрослым
монархом в Англии; «английский дворянин» намекает на то, что
восставшие горожане, особенно если речь идет о Париже, «могут
не без успеха воевать с королевскими солдатами» 173.
Вопрос о претензии парижского парламента на роль предста-
вительного учреждения по аналогии с английским парламентом
рассмотрен мною в другой работе 174.
Привлек этот вопрос внимание и упомянутой английской ис-
следовательницы Бигби. Она отмечает в заключение своей кни-
ги: «Пример английского парламента широко способствовал
170 «Bandeau levee dessus les yeux des parisiens...», 1649.
171 Цит. no: L. Batiffol. Les idees de la revolution sous Louis XIV,— «La
Revue de Paris», 1928, t. IL
172 «Advis a la Reyne...», 1649.
173 «Lettre d’un milord anglois, escrite a la Reyne», 1649.
174 B. F. Porchnev. Les pretentions du Parlement de Paris durant la Fronde...
113
воодушевлению сопротивления парижского парламента»; «пример
английского парламента, профильтрованный через среду идей
французских, достиг кульминационного действия в дни париж-
ских баррикад; и это спасло индепендентов от вмешательства
(французского.— Б. П.} прежде, чем они довели до торжества
все логические выводы своего дела» 175 176.
В других случаях пресса, близкая к парламентским кругам,
прямо открещивается от сравнений с английским парламентом,
проявившим такое упорство, несмотря на все уступки короля г/6.
«Парижане так стремятся вернуть своего короля! Разве они
убили своего короля, как англичане, или продали, как шотланд-
цы... или избрали нового, как богемцы?» 177 Магистраты париж-
ского парламента «ненавидят и осуждают всякую узурпацию;
они упоминают с отвращением о Римской республике, не го-
воря о швейцарцах, голландских штатах и английском парламен-
те. Они стремятся только к возвеличению короны» 178. Чрезвы-
чайно характерно, что брошюра «Размышление о нынешних делах
и их сравнение (comparaison) с делами Англии» (1649) вскоре
была переиздана под измененным заглавием «Размышление о ны-
нешних делах и их отличие (difference) от дел Англии»; и в
самом деле, в ней более подчеркнуто отличие, чем сходство. Про-
тивопоставление целей английского и парижского парламентов
дано и в брошюре «Предупреждение королям»: армия английско-
го парламента хотела избавиться от короля, армия парижского
парламента — вернуть увезенного короля в столицу 179.
Подобные взгляды отражены в одном из сонетов Сент-Амана,
ставшего в 1649 г. поклонником парижского парламента, где он
призывает не сравнивать волнений на Темзе и на Сене, несмотря
на сходство претензий обоих парламентов, ибо там необузданный
поток ревет бессмысленно, а здесь он рокочет человеческим го-
лосом и разумно 18°.
По мере сближения парижского парламента с двором тон прес-
сы, связанной с парламентом, по отношению к Англии становил-
ся все более резким.
Автор памфлета «Решение вопроса» писал, что ничто во
Франции не напоминает «бешеную ярость англичан, своим мерз-
ким отцеубийством представивших потомству ужасный оригинал,
с которого самые отвратительные мятежники смогут снимать ко-
пии» 181. Этот тон вводит вас в атмосферу контрреволюционной
пропаганды, которой, как было отмечено, принадлежит первен-
175 D. A. Bigby. Op. cit., р. 153—154.
176 «Les calomnies du cardinal Mazarin...», 1649.
177 «Lettre au Rd pere...», 1649.
178 «Les souhaits de la France», H649.
179 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 96.
180 Saint-A mant. Oeuvres, t. I, p. 438.
181 «Decision de la question», 1649.
U4
ствующее место среди дошедших до пас французских изданий
того времени, касающихся Англии.
Характерно, что пропаганда была обращена к широчайшим
кругам общества. Встречаются брошюры, написанные на самом
простонародном языке. Одна из них в виршах изображает разго-
вор двух кумушек на рынке:
Скажу тебе в двух словах,
Что эти толстые образины,
-Чти бешеные свиньи, изменники
Рубанули (ont ache) голову своему господину.
Ты спросишь — почему?
Они не желают иметь короля!
Далее следуют брань и проклятия по адресу Ферфакса п парла-
мента 182. Другой лубок такого рода дает беседу двух крестьян на
деревенском жаргоне. Один наивно, с негодованием рассказывает
другому о казни Карла I «милордами» — «лютеранами»; другой
тоже возмущается, сообщая при этом, что уже сооружен мост, по
которому пройдут войска в Англию для наказания преступни-
ков 183.
Если вдуматься в эти примеры, становится очевидным, что
они не могут свидетельствовать о соответствующих настроениях
в народе: утрированный простонародный жаргон, наивность, если
не сказать глуповатость, собеседников,—все это говорит о твор-
честве не народа, а «для народа». Перед нами явная пропаганда.
Если она о чем-нибудь и свидетельствует косвенно, так именно
о том, что у народа были иные настроения, иначе не нужны были
бы подобные средства внушения.
По этой же причине памфлеты, выражающие негодование
против английских цареубийц, написаны преимущественно в сти-
хотворной форме: стихи доходчивее до широкого круга читателей,
чем проза. Эти стихи содержат безудержную брань по адресу
англичан, «милордов», потерявших образ человеческий184.
Стихотворная пропаганда против английской революции при-
обретала самые разнообразные формы. Марсис опубликовал «Оду
к его высочеству принцу Галльскому», Сент-Аман — три сонета,
в которых оплакивал Карла I и проклинал Ферфакса вместе со
всей Англией. Стихи и поэмы выражали пылкое сочувствие Ген-
риетте-Марии. Серия стихов Дени Кайуэ, приложенная к его пере-
182 «La Gazette de la place Maubert ou suite de la Gazette des Halles
touchant les affaires du temps», 1649.
183 «Agreable conference de deux paysans de Saint-Ouen et de Montmo-
rency sur les affaires du temps», 1649.
184 См., например, «Le bannissement du mauvaise riche, rempli de pieces
curieuses», 1649, p. 5; «Le transport et les pleurs du Hieremie anglais sur les
miseres du siecle, en vers burlesques», 1649, p. 6—7.
115
воду «Королевского портрета» и к другим изданиям, называлась
«Метаморфоза счастливых островов»; в одном из этих стихотво-
рений («Апофеоз короля Карла I») Кайуэ, клеймя английскую
революцию, между строк довольно прозрачно намекает на фран-
цузскую парламентскую Фронду:
Они сбросили маску, и это,
После того как восемь зим их маскировка служила
для отвода глаз
Обманутого простонародья, дает увидеть во
всей наготе души
Этих деспотов государств и их коварные козни:
Вот они, плоды «общественного блага», обещанные
так давно,
Вот они, «истинные друзья» государства и короля,
Намерения коих, если им верить, не шли дальше
желания
Защитить его жизнь и увеличить его славу...
В другом стихотворении («Совет королям и народам») Кайуэ
уже не намеками, а открыто извлекает из английских событий
политические уроки для всех королей:
Пусть любовь [к подданным] сделает вас строгими,
Ибо недостаточно
Дозволить им быть счастливыми:
Часто приходится их к этому принуждать.
За твердость вас будут лишь больше ценить:
Учитесь заставлять себя бояться,
Если вы хотите заставить себя любить...
Народы подобны коням,
Но будучи более своенравны и горячи, чем кони,
Они должны всегда чувствовать узду;
Твердая рука должна вести их:
Иначе их пылкость запугивает того,
Кто не умеет их запугать...
И подобно тому, как некогда солнечные кони, управляемые
неопытной рукой, произвели катастрофу, так и эти кони, народы,
если только они понесут,
Оставят землю в огне, государство разрушенным,
Мир лишенным света,
Погруженным в скорбь и ночь 185.
185 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 84.
116
Итак, победа народа над королем — вот что ожидает все коро-
левства, если не будут учтены английские уроки и если в первую
очередь не будет сурово подавлена французская Фронда. Эта же*
мысль, выраженная здесь в стихотворной форме, в разнообразных
вариантах выступает и в многочисленных прозаических памфле-
тах. Даже когда они говорят только об Англии, они метят во
французских «мятежников». Пропагандистская литература потому
с такой страстностью и бичевала английскую революцию, что,
говоря об Англии, она говорила о Фронде, о вещах, волновавших
умы всех французов.
По поводу прибытия во Францию сына казненного Карла I,
будущего Карла II, автор брошюры «Прием короля Англии в
Сен-Жермене» восклицает: «Небо восстановит вас на троне... Суд,
который вы совершите над этими убийцами, будет столь грозным
и кровавым, что все мятежники затрепещут в ужасе от своих
преступлений... Ваше величество утвердится на прахе этого сви-
репого и кровожадного народа» 186. В апокрифическом «Письме
английских милордов своему новому королю», имеющем даже
вымышленную дату «Лондон, 12 февраля 1649 г.», но сочиненном
во Франции французами и для французов, мнимые милорды за-
веряют Карла II в преданности английского дворянства, «ибо
дворянство может существовать только под суверенитетом еди-
ного государя, а не при демократии народа, заклятого врага
всех дворян» 187. Апокрифичны и ответ Карла II на это письмо 188,
и ряд других памфлетов, выпущенных от его имени, от имени
Генриетты-Марии и разных знатных англичан. Насколько все
это было лишь поводом для выражения определенных политиче-
ских мнений, ярко свидетельствует одно из произведений этого
рода: некий Пеллетье де Буало выпустил будто бы переведен-
ное им «Письмо одного английского принца к королеве», но при
этом автор не знал даже имени короля, смерть которого оплаки-
вал 189.
Большое число памфлетов и брошюр выражает пылкое со-
чувствие королеве Генриетте-Марии. Другие просто морализи-
руют и негодуют по поводу казни Карла I. Так, один памфлетист
пишет: «Мы знаем, что самые великие государи подвержены уда-
рам судьбы... История учит нас, что'многие короли становились
рабами, лишались царства, скипетра... но мы нигде не прочтем,
186 Suzanne de Nerveze. La reception du roi d’Angleterre a Saint-Germain-
en-Laye, et les souhaits des frangais pour son etablissement dans son royau-
me, 1649, p. 7.
187 «Lettre des milords d’Angleterre a leur nouveau roi, ci-devant prince
de Galles, a present dans la ville te Breda en Hollande, et le desaveu de
1’execrable meurtre commis en la personne du feu roi son рёге». Traduit
d’anglais en fran^ais (12 fevrier 1649). Paris, 1649.
188 «Reponse du nouveau; roi d’Angleterre, ci-devant prince de Galles, aux
milords d’Angleterre touchant la mort de son рёге». Paris, 1649.
189 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 86—87.
117
iio крайней море я до сих пор никогда не слыхал, чтобы какой-
либо парод был настолько нагл, бешен и жесток, чтобы пригово-
рить своего государя к смерти, как преступника, и лишить его
жизни. Это так же невероятно, как отвратительно, и, наверное,
если бы это не произошло с английским королем, все бы воспри-
нимали в наш век подобную вещь как басню. Потому что короли
зависят непосредственно только от бога, а, следовательно, всякое
нападение на них является преступлением, и какие бы они ни
совершали ошибки по отношению к государству или религии,
никто из подданных не имеет ни власти, пи авторитета выносить
приговор нх деяниям, порицать их или обвинять в .преступлениях,
тем паче устраивать процессы и подчинять их своим законам,
которые подданные фальсифицируют под предлогом защиты коро-
левской власти, чтобы оправдать свое неповиновение и свои
скверные цели» 190. В последних словах очень легко заметить
намеки на претензии парижского парламента. В ту же цель метит
и другой памфлетист, доказывающий, что суд над Карлом I при-
нес только вред самому английскому народу: «Ведь если сила без
закона может создавать новые законы королевства, то я не знаю,
кто из подданных Англии может быть уверен в своей жизни и
своей собственности».
Однако такое монархическое теоретизирование встречается
значительно реже, чем прямая брань по адресу английских царе-
убийц. В основном французская контрреволюционная пресса стре-
милась воздействовать на эмоции, а не на разум читателей. Автор
одного из бесчисленных «Правдивых описаний» с пафосом воскли-
цает: «Перо падает у меня из рук, и, кажется, я не смогу расска-
зать об этой кровавой трагедии, такой охватывает меня ужас...
Короля, лучшего короля на свете, потащили, как агнца, на зак-
лание!» 191 Автор мистической сцены «Свидание султана Ибра-
гима и английского короля» заставляет Карла I с того света пате-
тически обвинять Ферфакса и Кромвеля 192. «Дама Изабо Бернар
де Лань» осыпает отборной бранью сторонников английского
парламента193. Памфлет «Варварские народы — королеве англий-
ской» начинается угрозой Ферфаксу, что за каждую пролитую им
каплю крови он расплатится потоками своей; далее провозгла-
шается, что варварские народы, живущие «в крови, в мерзости, в
резне», все же выглядят мягкосердечными «рядом с этими бесче-
ловечными убийцами одного из самых обожаемых монархов на
193 «Apologie des escossais et les veritables raisons pour lesquelles ils
ont esleu Charles Second», 1649.
191 «Relation veritable...», 1649.
192 «L’entreuvue du sultan Hibraim empereur des Tures, et du roi d’Ang-
leterre aux Champs-Elysees», 1649.
193 «Reinontrances aux parlementaires d’Angleterre sur la mort ignomi-
nieuse de leur roi, dediees a la reine d’Angleterre par Dame Isabeau Bernard
de Lagnes».
118
земле» 194. Примеров такой эмоционально насыщенной, взвин-
ченной, почти истерической пропаганды можно привести мно-
жество.
Но наряду с нею, даже в еще большем объеме, в прессе пер-
вых лет Фронды выделяется другая группа текстов: политическая
информация об Англии. Если мы видим гораздо меньше открытой
пропаганды в пользу английской революции, чем против нее,—
такая открытая пропаганда была затруднительна уже хотя бы из-
за различия религий,— то зато нельзя забывать, что само вовле-
чение французских умов в круг английских событий действовало
сильнее всякой литературной пропаганды: потому и возникла по-
требность в такой широкой и страстной пропаганде против англий-
ской революции, что Франция была осведомлена о ней. Несом-
ненно, что распространявшиеся во Франции во множестве изданий
подлинные тексты судебного процесса над Карлом I, в том числе
подлинный текст приговора, присуждавшего его к отсечению
головы «как тирана, предателя, убийцу и врага общества» за то,
что «он изменнически и хитро поднял оружие против парламента
и парода» и «повинен во всех ужасах гражданской войны»,—
несомненно, что эти тексты в охваченной гражданской войной
Франции, в осажденном королевскими войсками Париже воспри-
нимались более остро, чем любые цитированные нами литератур-
ные памфлеты. Подробные описания и гравюры, изображавшие
казнь Карла I, делали французов как бы свидетелями этого со-
бытия. Детальные протокольные отчеты вполне объективно ин-
формировали их о заседаниях лондонского парламента. Ежене-
дельно публиковавшиеся в Лондоне начиная с середины 1649 г.
«Текущие новости» («Nouvelles ordinaires») на французском язы-
ке, специально для осведомления Европы об английских делах,
вовлекали немалое число французов во все перипетии поли-
тической борьбы в Англии 195. Все это и без комментариев произ-
водило огромное революционизирующее воздействие.
Разумеется, правящие круги Франции и английская рояли-
стская эмиграция со своей стороны влияли на характер публико-
вавшейся во Франции информации. Так, в 1649 г. были опублико-
ваны постановления шотландского парламента, провозглашавшие
Карла II королем, различные свидетельства верности шотландцев
и в особенности ирландцев новому королю (речи политических ли-
деров и и]).). Борьба Карла II за Шотландию и его иопытка интер-
венции тоже широко освещались в печати: в ряде брошюр были
опубликованы разные документы, исходящие от шотландцев, анг-
лийского парламента, Карла II. Манифест Карла II к англичанам
от 23 октября 1649 г. также был выпущен во Франции отдельным
изданием. Очень интересен анонимный памфлет «Христианский
194 «Los nations barbares a la reino d’Angleterre», 1C/i9.
195 Bastide. Op. cit., p. 129—151.
119
и политический совет Карлу II, королю Великобритании» (1649),
рекомендовавший Карлу II добиться реставрации при помощи
осторожной программы согласования разнородных политических
и религиозных интересов, — программы, нашедшей отражение
одиннадцать лет спустя в «Бредской декларации» Карла II196.
Но и эта разнообразная документация, хотя и роялистская по
своей направленности, объективно содействовала тому же резуль-
тату: знакомила множество французов со всеми аспектами англий-
ской революции, вовлекала их в круг английских общественно-по-
литических идей, взглядов, интересов. Выше мы отмечали, что
дневники, мемуары, письма современников говорят об обилии иных
каналов кроме прессы, по которым вести .из Англии достигали
французов, принося с собой свежий воздух английской республики
и свободы. «Отсюда рождались,— пишет один современник,— тыся-
чи рассуждений и в частных беседах и в публичных выступлениях,
направленные против королей, как против подлинных тиранов» 197.
Действительно, разнообразнейшие источники свидетельствуют о
том, что антимонархические идеи распространялись во Франции с
чрезвычайной быстротой и широтой. Это не значит, что они были
чисто наносным, английским явлением; у них была своя, француз-
ская питательная почва, но роль английского фермента в их разви-
тии была очень велика. В осажденном Париже на стенах появля-
лись плакаты, требовавшие установления республики; уличная тол-
па кричала: «Республику!». По словам Монгла, «было опасно
называть себя роялистом»; по словам Омер Талона, осажденные
парижане «намеревались уничтожить там королевскую власть и
установить республику»; по словам Ретца, «было бы легко провоз-
гласить республику», ибо подавляющее большинство парижан было
за нее 198. Когда стало известно о заключении парижским парла-
ментом предательского Рюэльского мира с двором, народ ворвался
в здание парламента с криками «Республику!», но поздно: за его
спиной парламентская буржуазная аристократия уже решила воп-
рос о капитуляции перед монархией. Точно так же и в прессе
Фронды многократно и на разные лады трактовался вопрос не
только о необходимости «переделать французскую монархию», но
и о том, что «пришло время с ней покончить», что и вообще «ко-
роли больше не в моде» 198а.
«Необходимы ли Франции короли?»—спрашивает один памф-
летист. И отвечает: «Нет! Древний Рим обходился без них. Он их
изгнал. Французы поступят с ними так же!»; «Доказывать необхо-
димость короля — это все равно, что защищать необходимость
196 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 88—92.
197 Цит. no: J. B. Bathery. Relations intellectuelles et sociales entre la
France et 1’Angleterre.— «Revue contomporaine», 1855, t. XXII, p. 163.
198 Подробнее см. В. Ф. Поршнев. Народные восстания..., стр. 568.
198а См. там же, стр. 567—568.
120
фантома, годного только для забавы идиотов». Один памфлет но-
сил характерное название: «Упадок королевской власти, явно вид-
ный из недостатка уважения народа ко всему, что исходит от ко-
роля». Содержание этого памфлета еще шире его заглавия, он дока-
зывает фактами, что в народе не осталось ни малейшего почтения
ни к королю, ни к его законам, ни к его уполномоченным, что в
городах и провинциях из одного духа противоречия делают обрат-
ное тому, что приказывает король. Памфлет «Свободное и правди-
вое рассуждение» доказывал, что происходящие во Франции собы-
тия — это «эпитафия монархии». Другой утверждал, что, поскольку
подданные смотрят теперь на своего короля не иначе, как с
вызовом, а суверен не является больше ни сильнейшим, ни господи-
ном страны, «падение трона» зависит «от одного толчка» 199.
Несомненно, что английский пример в немалой степени вдох-
новлял эти антимонархические настроения, хотя бы о нем и умал-
чивали; впрочем, это умолчание было подчас красноречивее всяких
слов: один памфлетист выпустил в 1649 г. листовку с сенсацион-
ным заглавием «Список императоров и королей, потерявших
жизнь в своем государстве по вине своих фаворитов и государст-
венных министров», в которой, однако, говорилось обо всем что
угодно, но почему-то ни слова о Карле I. Высказывать прямое
сочувствие английским революционерам было затруднительно, и
не столько по политическим причинам, сколько по церковным:
французы-католики не имели права радоваться успехам кальви-
нистской ереси. ’Однако не только среди французских гугенотов,
по, по справедливым и вполне обоснованным словам историка
Дедье, среди отдельных слоев французского общества распростра-
нились широчайшие симпатии к идеям и действиям английских
революционеров 20°.
Можно сказать, что идеи английской революции сквозят во
всей радикальной и революционной струе прессы Фронды, дохо-
дившей до таких призывов: «Когда дело идет о восстании, нет худ-
шей вины, чем чрезмерная умеренность». «Это глупость бедного
люда — позволять высасывать себя до последней капли крови, ког-
да только от народа зависит самому доотвалу насосаться кровью
тиранов,—у подданных никогда не будет лучшего суда, чем суд,
совершенный ими самими» 201. Это не внешнее подражание зарази-
тельному английскому примеру. Но его ободряющая роль чувст-
вуется даже тогда, когда речь идет о сугубо внутренних, француз-
ских мотивах борьбы с монархией. Автор острого антимонархиче-
ского «Послания провинциала к парижскому парламенту» видит
корни нынешней «революции» в том, что на протяжении послед-
них 30 лет «во Франции почти не было провинции или города»,
199 Цит. по: L. Batiffol. Op. cit., р. 103—105.
200 J. Dedieu. Op. cit., p. 15—16.
201 Цит. no: L. Batiffol. Op. cit., p. 103.
121
где парод не проявил бы ненависти к откупщикам и не был бы
жестоко наказан за это вооруженной силой; автор предупреждает,
что сейчас, когда все содействует восстанию народа, королевская
власть, может быть, и не решится его наказывать, чтобы не подли-
вать масла в огонь, и даже пойдет на кое-какие уступки, чтобы его
обуздать, но рано или поздно расправится с ним—«с королями не
может быть надежных соглашений». Он приводит множество исто-
рических примеров успешного свержения народами короле!! и мо-
нархий и, не называя Англии, прямо подразумевает ее, когда ана-
лизирует предпосылки подобных переворотов и обобщает: «Таким-
то образом и происходило большинство революций'В государст-
вах...» 202 Автор другого антимонархического памфлета подробно
обосновывает мысль, что если весь народ, доведенный до отчаяния
налогами и притеснениями чиновников, восстает против короля,
это уже не восстание, а процесс народа против короля; «природа в
этом случае заявляет о себе и предпринимает законную защиту
себя самой, попирая мнимые права», что и происходит в Англии,
Франции, Испании; в подобных случаях бывает, «что форма прав-
ления полностью сменяется»,— монархия заменяется или аристо-
кратией, или «народным государством», каковое учредили у себя
голландцы. «Что касается абсолютизма, то, скажем прямо, он пе
соответствует нашим нравам ни как христиан, ни как францу-
зов» 203.
«Письмо верного француза» к Анне Австрийской объясняет ей,
что восстание народа — это кара за преступления королей и их ми-
нистров, за рабство и тяжелую зависимость, в которых они держат
народ. Если французская королева вспомнит судьбу английского
короля Карла I, она содрогнется от ужаса при мысли о восстании
своих подданных, разоренных и предоставленных мучительству
и насилиям королевских фаворитов 204. Памфлет, специально по-
священный сравнению положения дел в Англин и Франции, кон-
статирует, что во Франции, как и в Англии, народу нечего терять,
тяготы, лежащие на нем, так велики, народ так беден, что боязнь
разориться никак не удержит его от крайностей 205.
Впрочем, ссылались не только на один английский пример. В
прессе Фронды очень выпукло выступает идея всеобщности, уни-
версальности восстания народов против тиранов, происходящего
якобы одновременно чуть ли не по всему земному шару. Наряду
с английскими событиями во многих памфлетах и изданиях под-
202 «Lettre d’avis a Messieurs du Parlement de Paris escrite par un Pro-
vincial», 1649.
203 «Epilogue, ou dernier appareil du bon citoyen sur les miseres publi-
ques», 1649.
204 «Lettre d’un fidel fran^ois a la reyne», 1649.
205 «Raisonnement sur les affaires presentes et leur difference de cellos
d’Angleterre», 1649.
122
робно обсуждались и освещались революционные события в Неа-
политанском королевстве, в том числе был издан перевод воззва-
ция Мазаньелло к народу. Встречаются упоминания о политичес-
ких событиях в Турции; некий «хороший гражданин» учит, что вы-
ступления народов против притесняющих их государей оканчи-
ваются пли ниспровержением монархии, как в Лондоне, или по
крайней мере сменой династии, как в Константинополе 206. Немало
рассыпало в памфлетах упоминаний о революционных событиях
в Каталонии и Португалии, о беспорядках в Риме, о крестьянском
движении в Польше, на Украине (о восстании под руководством
Хмельницкого) и в России 207. Встречаются упоминания о кресть-
янской войне и смутах 30—40-х годов XVII в. в Китае («Китай
разорван па части, там вот уже три-четыре года как зажжена вой-
на»), об Индии, «наполненной ныне пожирающими ее раздора-
ми» 208.
Цитированный только что памфлет обобщает: в течение пос-
ледних пяти-шести лет не было ни одного королевства, которое не
было бы охвачено волнениями. Вся Европа в смятении. Над ко-
ронованными головами разразился «божий суд». Другой памфлет
также констатирует, что «восстания подданных против своих госу-
дарей» есть явление в настоящее время «всеобщее» 209. В уже ци-
тированном апокрифическом обращении Генриетты-Марии к
Анне Австрийской говорится: «Король Англии мертв! И в какое
время умер он! В такое время, когда вся земля полна междоусобия-
ми и войнами и когда, кажется, все подданные поднялись против
своих королей... Это достойное сожаления время, когда, по-видимо-
му, государи должны лишиться своей власти и увидеть свои коро-
левства превращенными в республики» 210. Автор одной брошюры
спрашивает: нс небо ли внушило «сердцам народов это всеобщее
восстание?» — и отвечает: «Я затрудняюсь сказать, является ли
какое-нибудь хорошее пли дурное расположение светил причиной
всех этих гражданских войн, вспыхивающих на наших глазах по-
чти во всех королевствах Европы. Но каждый результат, по прави-
лам физики, должен иметь соразмерную причину. Таким образом,
если результат универсален пли очень обширен, то причина может
быть только общей. Всякий видит, что эта война, поднятая повсюду
против плохих правителей государства, является результатом недо-
вольства-не какого-нибудь отдельного лица или только некоторых
городов пли провинций, ио всего королевства целиком. Не одна
Франция сражается ныне за свою свободу, но и добрая часть Во-
стока, Запада и Севера. Неаполь, Каталония и Англия опередили
20Г' «Manuel du bon citoyen», 1G49.
207	См тикке, гл. IV.
208	«Arrive extraordinaire du courier franqois», 1649.
209	«Question si la voix du peuple est la voix de Dieu...», 1649.
210	«Remonstrance de la reyne d’Angleterre a la reyne regente», 1649.
123
ее, Франция окружена этими странами со всех сторон и как бы за-
ключена между ними, — судите об остальном сами... Небо своим
тайным влиянием привело народы к тому, чтобы поднять оружие
для восстановления своей свободы» 21 ’.
О том же кричит и реакционная пресса. Автор брошюры «Плач
английского Иеремии» видит в современности своего рода апока-
липтический конец для всех коронованных и высокопоставленных
особ в мире. «Мы видим, как смерть торжествует над тиарами и
коронами именитых людей в этот век ужаса и страха». «Иеремия»
вопиет о том, сколько в последние «кровавые времена» в разных
странах именитых властителей, великих государей, королев, гер-
цогов, знатных дам и им подобных насильственно низложено и ли-
шено жизни, и делает такой пессимистический прогноз: «Если бог
позволит нынешнему неистовству упрочиться в середине столетия,
то несомненно, что ни одна высокопоставленная персона не уви-
дит следующего века» 211 212. Любопытно отметить, что тот же самый
мотив мы обнаруживаем и в частной переписке «высокопоставлен-
ных персон» того времени. Кавалер де Севинье пишет герцогине
Савойской: «Если бог не сжалится над нами, мы обречены увидеть
всеобщее ниспровержение всех монархий» 213.
Как видим, факты снова и снова показывают, что сознание сов-
ременников ближе, чем сознание буржуазных историков, к мысли
Маркса о всеевропейском, а не узко английском масштабе поли-
тического «землетрясения» 1648 г. Но, конечно, и современники
видели именно в Англии эпицентр этого «землетрясения». Англий-
ский пример служил как бы основанием для всех обобщений.
Апокрифические «Последние слова английского короля» содер-
жат не только брань по адресу «безумного и варварского наро-
да»— англичан, но и утешения его семье (ибо государи всей все-
ленной отомстят за него) и обобщенный призыв к повсеместной
борьбе с «шумной толпой невежественного народа», которая не
только в Англии разрушила верховную власть: «Этот окаянный
народ вообще совершенно не желает королей, он враг всякой вер-
ховной власти, он вопреки всем божеским и человеческим законам
не желает терпеть никакого высшего начальника — ни светского,
ни духовного» 214.
Автор другого памфлета напоминает всем королям и государям
мира, что народ ужасен, когда он восстает, в этом можно убедить-
ся, взглянув на английские события. Восстание подобно пожару:
известно, где оно началось, но неизвестно, где оно закончится.
Главное — это не раздражать народ, утверждает автор, ибо народ,
211 «TiOeion de ]а maladie de 1’Estat», 1649.
212 «Le transport et les pleurs du Hieremie anglais...»
213 «Correspondence de Sevigne et de Christine de France, duchesse de
Savoie», publ. par J. Lemoine et F. Saulnier, 1911.
214 «Dernieres paroles du roy d’Angleterre», 1649.
124
начав восстание с малого — с борьбы против обидевшей его не-
справедливости, может в своей ярости дойти до самых гибельных
крайностей, может разрушить монархию, как это случилось в
Англии. Король Англии погиб именно потому, что раздражал свой
народ вместо того, чтобы его умиротворять. Отсюда вывод: все го-
судари должны прекратить войны и заключить между собой мир
прежде всего для того, чтобы военные тяготы не раздражали их
подданных и больше не давали поводов для восстаний народа215.
Словом, пример английской революции страшил одних, будил
мысль и симпатии у других.
Именно поэтому французская роялистская пресса не только из-
рыгала проклятия по адресу цареубийц, но снова и снова возвра-
щалась к практической стороне вопроса: к необходимости во что
бы то ни стало ликвидировать, подавить революционный англий-
ский очаг. Иногда она с отчаянием апеллирует к богу или к силам
природы. «Что будет с Англией, представляющей страшную кар-
тину,— восклицает один из авторов,— опрокинутое государство,
сброшенная корона, сломанный скипетр, эшафот, омытый кровью
короля? Бог не будет богом, если оставит это так» 216. «Бог,— го-
ворит другой автор,— который обязан защищать свои живые об-
разы на земле, каковыми и являются короли, и который желает,
чтобы они оставались неприкосновенными, как он провозглашает
устами своих пророков, не замедлит разрушить все английское го-
сударство» 217. Как бог свершит это? Первый из цитированных ав-
торов с отчаянием призывает океан «извергнуть воды из своей пу-
чины и затопить этот злосчастный остров», а все стихи — «всту-
пить в сговор для уничтожения этих варваров» 218. Но в огромном
большинстве случаев отмщение представляется гораздо более реа-
листически: авторы памфлетов призывают европейских государей
организовать интервенцию в Англию и детально обсуждают воз-
можность такого рода коалиции219 220.
Мотивы для интервенции достаточно ясны. По словам одного
памфлетиста, «англичане теперь должны ожидать этого, ведь пос-
ле столь варварского поступка, столь жестокого и противного при-
роде, у них теперь будет столько же врагов, сколько существует
держав и монархий на свете» 22°. Автор «Христианского и полити-
ческого совета» указывает в качестве средства, при помощи кото-
рого Карл II Стюарт сможет вернуть трон своего отца, содействие
215 «Avertissement aux rois et aux princes pour le traite de la paix etie
sujet de la mort du roi de la Grande-Bretagne», 1649.
216 «Relation veritable de la mort barbare et cruelle du roi d’Angleterre...»,
1649.
217 «L’entretien secret des messieurs de la cour de Saint-Germain...»,
1649.
218 «Relation veritable...»
219 См. В. Л. Модель. Пропаганда контрреволюционной интервенции...
220 «Lettre des milords d’Angleterre», 1649.
125
различных суверенных государств Европы: ведь все они, рассуж-
дает он, а король французский больше чем кто бы то ни было, за-
интересованы в том, чтобы защитить всякого государя в его коро-
левстве против «анархии»221. Автор сочинения «Интересы и моти-
вы, которые должны побудить христианских государей и прочие
державы Европы восстановить короля Великобритании», выступаю-
щий под псевдонимом «французский дворянин, преданный англий-
ской короне», подробно развивает идеи о гибельности английского
революционного примера для политической будущности всей фео-
дальной Европы. Он пишет: «Что сделала армия Ферфакса, погло-
тив лондонский парламент, опрокинув государственную религию и
святотатственно обагрив руки в крови своего короля, если не дала
тщеславным умам гибельный пример того, как можно нарушать
любые законы. Если эти несчастные не будут тотчас наказаны за
свое преступление, то весьма вероятно, что пример, который они
этим дали другим умам, заставит раскаяться державы Европы в
том, что они так медлили отомстить за особу короля». И желая во
что бы то ни стало разжечь интервенцию, этот «преданный анг-
лийской короне» дворянин не удерживается от намека, что не обя-
зательно восстанавливать на английском троне Стюартов, что в
Европе нет государя, который в силу тех или иных родственных
связей не мог бы законно претендовать на английскую корону 222.
Главное — не в восстановлении законности, а в пресечении «анг-
лийской заразы», ибо ко всему прочему, прибавляет автор, «нет
парода, более способного распространить свою заразу — как по-
тому, что они много путешествуют, так и по их природной способ-
ности влиять на умы» 223.
Эти призывы к европейским феодальным государствам, в том
числе и в первую очередь к самой французской монархии, повто-
ряются в прессе в многочисленных вариациях 224. Специальная бро-
шюра содержит «основания, которые должны побудить объединен-
ных католических государей способствовать восстановлению его
британского величества», другая, с аналогичным заглавием,—ад-
ресуется к «протестантским князьям и государствам» 225. Один пам-
флет для поощрения интервенции апеллирует к сознательности, к
221 «Advis chretien et politique a Charles II, roi de Grande-Bretagne»,
1649.
222 «Les interets et les motifs qui doivent obliger les princes cbreliens
et autres etats de 1’Europe a retablir le roi de la Grande-Bretagne, par un
gentilhomme fran^ois affectionne a la couronne d’Angleterre», 1649.
223 Ibidem.
224 Cm. G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 92.
225 «Memoire-sommaire contenant les raisons qui doivent obliger les
princes confederes catboliques de contribuer an retablisseinent de S. M. Bri-
tannique»; «Memoire-sommaire contenant les raisons qui doivent obliger les
princes et etats protestants de contribuer au retablissement de S. M. Britan-
nique».
126
рыцарским и христианским чувствам всего дворянства мира22*\
другой — заставляет Орлеанскую деву обращаться с увещевани-
ем ко всем государям земного шара: «Если вы потерпите это от-
вратительное преступление, смерть королей станет обыденным яв-
лением и способом для грубых народов выходить из повиновения
своим суверенам, и впредь почетнейшие права священных особ,
некогда абсолютно нерушимые, уже не смогут обеспечить госу-
дарю безопасность среди его народа» 226 227. Автор памфлета «Варвар-
ские народы — королеве Англии» уверяет' что даже варварские
народы готовы идти войной на Англию для наказания «мерзких
палачей» и отнеслись бы с презрением «к государям и суверенам,
если бы те не имели подобного же желания, ибо они должны это
сделать, чтобы помешать падению и гибели своих собственных тро-
нов и своих священных корон» 228.
Разумеется, вся эта контрреволюционная интервенционистская
литература оставалась именно политической литературой, публи-
цистикой,— не в ее власти было организовать международную ин-
тервенцию в Англии, она скорее отражала бессилие (но в то же
время и горячее желание) французских правительственных и роя-
листских кругов совершить интервенцию. Именно потому так
и бушевала пресса по поводу необходимости интервенции, что
французское правительство своими силами осуществить ее не
могло. Почему же? Две причины — внутреннее политическое по-
ложение во Франции и международная обстановка — лишали его
до поры до времени этой возможности, несмотря на всю скрытую
антианглийскую направленность Вестфальского мира.
Пока шла осада Парижа, нечего было и думать о направлении
французских войск в Англию. Те ограниченные силы, которые
международная обстановка позволила выделить сразу после за-
ключения Вестфальского мира, были целиком скованы борьбой
с внутренним противником во Франции. Их было даже недоста-
точно. Армия Конде так и не могла осилить оборонявшийся Па-
риж. Обе стороны — и двор и парижские фрондеры — слали бес-
численных курьеров к Тюренну, главе стоявшей в Германии, на
Рейне, большой бездействовавшей армии, самой старой и опытной
армии, созданной еще Бернардом Веймарским. Казалось, от реше-
ния Тюренна примкнуть к той или другой партии зависела судьба
Франции. Однако хотя Тюренн принял сторону Фронды, Мазари-
ни успел раздать его офицерам (преимущественно немцам) и сол-
226 «Six propositions d’une verite indubitable et qui meritent d’etre consi-
derees en 1’exigence des affaires presentes par tons les fideles sujets et chretiens
consciencieux», 1649.
227 «Exhortation de la Pucelle d’Orleans a tons les princes de la terre, de
faire une paix generale tons ensemble pour venger la mort du roi d’Angle-
terre par une guerre toute particuliere», 1649.
228 «Les nations barbares a la reine I’Angletorre».
127
Датам 300 тыс. ливров, так что в решительную минуту они изме-
нили Тюренпу, объявили себя «верными королю», и лишившийся
армии Тюренн принужден был бежать в Голландию. Однако и эта
армия еще не дала Мазарини решающего перевеса на внутреннем
фронте. Известно, что парижский парламент испугался в конце
концов не королевских войск, а народных масс.
Итак, интервенция в Англию была прежде всего невозможна
потому, что силы французской монархии были скованы войной
с Фрондой. Но какой это давало козырь в руки врагов Мазарини
в лагере буржуазно-парламентской умеренной оппозиции! Он
воюет с французами, преданными своему королю, вместо того,
чтобы послать войска против англичан-цареубийц! Иначе говоря,
умеренные фрондеры поворачивали вопрос так, что их политиче-
ская победа во Франции была бы совершенно несомненной, если
бы оружие, предназначенное для наказания варваров-англичан, не
оказалось обращенным против французов. Отсюда был уже один
шаг до обвинения Мазарини в тайном сговоре с английскими ре-
волюционерами или во всяком случае в нонустительстве им. Ав-
тор «Предостережения королям и государям», обращаясь к фран-
цузскому двору, вопрошает: «Неужели же эта безутешная госуда-
рыня, проживающая у вас в Лувре (Генриетта-Мария), должна
видеть, что ваше оружие занято войной против ваших добрых
подданных вместо того, чтобы быть обращенным против злокоз-
ненности ее подданных?» И памфлетист развивает теорию, что
собственно Мазарипи и является косвенным виновником всей
английской катастрофы и гибели Карла I, ибо из-за его дурной
внутренней политики у французской монархии в критическую ми-
нуту РУки оказались связанными: «Королю Великобритании,—
пишет он,— никогда не отрубили бы голову, не будь ссор, которые
кардинал [Мазарини] затеял с нами, благодаря которым они [ан-
гличане] и воснользовались удобным случаем в такой момент,
когда они считали, что наш монарх никак не может им в этом по-
мешать» 229. Другой памфлетист говорит о прямой измене: «Поми-
мо того, что наши министры извещали Ферфакса о всех намерени-
ях его государя [Карла I], последнему не хотели оказывать помо-
щи ни людьми, ни деньгами, и в конце концов они послали против
Парижа те войска, которые могли бы послать в Лондон против
пуритан» 23°. В других памфлетах утверждение об измене Мазари-
ни приобретает все более фантастические формы: Мазарини обви-
няют в прямых связях с правительством цареубийц, в поощрении
их планов завоевания Франции231. Позже, в 1650 и 1651 гг., йзда-
229 «Avertissement aux rois et aux princes pour le traite de la paix et le
su(jet de la mort du roi de la Grande-Bretagne», 1649.
230 «Reponse de la reine d’Angleterre au prince de Galles son fils», 1649.
231 «Dialogue, ou entretien de deux cavaliers...»
128
вались даже фальшивые, будто бы перехваченные документы о его
сношениях с английской республикой 232.
Таким образом, в умеренно фрондерской прессе наблюдается
очень своеобразная трансформация отношения к английской рево-
люции: вопрос об интервенции в Англию оборачивается как вопрос
жизни и смерти самой Фронды. С этим тесно связано и отмечен-
ное выше страстное желание тех же кругов размежеваться с ан-
глийской революцией п доказать, что события в Англии и Фран-
ции, хоть и сходны по форме, глубоко противоположны по сущест-
ву. Однако и слева и справа от этих кругов звучали иные мотивы,
раздавались голоса, подчеркивавшие именно сродство и взаимо-
связь политических битв по обе стороны Ла-Манша. Так, автор
цитированного выше памфлета «Совет английской королеве
и Франции» призывает французов не допустить французской ин-
тервенции в Англию, ибо восстановление рабства англичан озна-
чало бы и для французов порабощение. «Если кто и предпочитает
дурное рабство, он не должен сражаться против справедливой сво-
боды». «Хотите ли вы рисковать своими жизнями, отправившись
сокрушать английских сенаторов, чтобы только дать повод радо-
ваться французским тиранам и только побудить их этим удвоить
тяжесть вашего ярма? Вы будете смешны, если сделаете это. Не
будьте настолько безумны, чтобы стать в их руках розгой, кота-
рой вас же в конечном итоге высекут». Как явствует из этих слов,
автор видит в подавлении английской революции стимул к разгу-
лу реакции во Франции и, наоборот, в торжестве английской
«справедливой свободы» — благоприятную предпосылку для борь-
бы против ярма рабства во Франции. Автор совершенно чужд
мысли, что интервенция в Англию отвлечет силы французского
двора от борьбы с внутренним врагом, он скорее боится, что это
отвлечет силы французского народа от его истинных задач:
«Франция! — восклицает он.— Взгляни же трезво на все эти бес-
численные воздействия, которые на тебя оказывают кое-какие то
ли заинтересованные, то ли неблагоразумные пылкие умы с целью
ввергнуть тебя в войну с Англией, не окончив еще войну с Испа-
нией, и в такой момент, когда во всех твоих частях разгорается
гражданская война» 233.
Не только во Франции революционно настроенные умы искали
параллель и общность между английскими событиями и Фрондой:
тот же ход мысли отразился и в английской революционно-де-
мократической публицистике. Так, например, в одном из памфле-
232 «Advis a la reine d’Angleterre», 1650; «Entretien secret du card. Ma-
zarini avec la republique d’Angleterre», 1651 и др.; см. G. Ascoli. Op. cit., t. II,
p. 353.
233 «Advis a la reine d’Angleterre et a la France...»
5 Б. Ф. Поршнев	129
тов, распространявшихся в английской армии и отражавших на-
строения солдатской массы, датированном 1 марта 1649 г., солда-
ты обосновывают право народа восставать против тирании, между
прочим, ссылкой на примеры других стран: они говорят, что
Нидерланды боролись против испанского короля на тех же осно-
ваниях природы и разума, которые заставили англичан восстать
против своего короля; что английский парламент поднял оружие
против короля совершенно так же, «как сейчас поднял оружие
французский парламент» 234. Это — далеко не единичный пример
подобных параллелей 235. Даже официальные руководители англий-
ской республики, как адмирал Блейк, не стеснялись выражать
подобные мысли 236.
Но и французская интервенционистская пропаганда в отноше-
нии английской революции постоянно говорит об общности судеб
английской и французской смут. То это — уверенность, что подав-
ление английского мятежа парализует, дерзость и французских
мятежников. Например, один памфлетист взывает к Карлу II:
«Мы надеемся, что правосудие, которое вы воздадите за эти убий-
ства, будет столь грозным и кровавым, что повсюду мятежники
затрепещут в ужасе от своих преступлений» 237. То, напротив, это —
ожидание, что победы французского короля над французскими
мятежниками тем самым обеспечат и реставрацию Карла II в Ан-
глии, как, например, у Дени Кайуэ, заканчивающего памфлет
призывом:
Да будут самые мятежные разгромлены,
И народы тогда будут бояться
Впредь покушаться на короны 238.
Тотчас после заключения во Франции Рюэльского мира между
парламентом и двором некий «раскаявшийся фрондер» в «Сонете
по поводу примирения, обращенном к державам» вкладывает в
уста Англии такой призыв к Франции, сумевшей подавить у себя
демона революции:
О благородная амазонка, для которой нет
невозможного,
Ты заковала в цепи этого жестокого демона,
Собиравшегося вонзить свое оружие в твою
грудь
234 «The Hunting of Foxes».— «Somers Tracts», vol. VI, p. 46—47.
235 См. Конради. История революций. Л., 1925.
236 «Calendar of State Papers, Venice», vol. XXVIII, p. 170.
237 Suzanne de Nerveze. La reception du roi d’Angleterre...
238 «Avis aux roi et aux princes». Suppl. a la «Prediction ou se voit comme
le roi Charles II roi de la Grande-Bretagne doit etre remis aux royaumes
etc.». Rouen, 1650.
130
После того, как он у меня совершил столь
ужасное деяние.
Приди же, если честь королей тебя еще трогает.
Отмстить неправедную смерть праведного
суверена,
Ты, которая, даже держа оружие в руке,
Умела уважать своего суверена как своего
видимого бога 239.
Но и заключение Рюэльского мира в марте 1649 г. не означало
освобождения французских войск для интервенции в Англию. Этот
мир между французским двором и парижским парламентом был
ратифицирован последним только в августе, да и носле возвраще-
ния двора в Париж Франция отнюдь не была умиротворена. В те-
чение 1650 г. старая Фронда, едва притушенная, переросла в но-
вую Фронду, и новая гражданская война не только сковала воен-
ные силы правительства, но и вынудила его взывать о помощи к со-
седям, в том числе к недавнему противнику — к императору.
Итак, первая причина невозможности интервенции в Англию
состояла в том, что носле Вестфальского мира военные силы
Франции оказались скованными внутренней, гражданской войной.
Вторая причина лежала в международной обстановке, кото-
рая не позволяла и думать об образовании широкой коалиции про-
тив Англии. Дело не только в том, что Тридцатилетняя война
в сущности еще не кончилась — франко-испанская война продол-
жалась на всех границах, в Германии войска не были распущены,
и хрупкий лед непривычного мира мог еще проломиться в любую
минуту. Дело в том, что вся система государств, европейских
и внеевропейских, находилась в состоянии напряжения и потен-
циальных конфликтов, вся была изборождена межами диплома-
тических, военных и религиозных группировок. Отсюда — одержи-
мость французской прессы идеей некоего универсального мира
и союза между государствами для отмщения за смерть англий-
ского короля, идеей прекращения на время всякой международ-
ной вражды во имя общей для всех вражды к революции. Эта
идея— едва ли не самая кричащая (весьма интересная для исто-
рика) в бурном разноголосье французских откликов на английскую
революцию.
В сознании современников непосредственно сплетались вопро-
сы классовой борьбы с вопросами международных отношений. Для
того чтобы хотя бы ближайшие к Англии государства могли об-
рушить всю свою военную силу на победившую в Англии револю-
ционную стихию, они ничем не должны отвлекаться от этой зада-
чи и, следовательно, во всем мире должны быть устранены на это
239 V. R. Sonnets sur la pacification adresses aux puissances, 1649.
131
5*
время всякие внешние противоречия. В этом направлении
и устремлялась мысль публицистов.
Сент-Аман восклицал в стихах:
Разгневайтесь, смертные, объединитесь, властелины,
Обрушьтесь на это государство всеми своими государ-
ствами,
Вступайте всюду в мир, чтоб с ним вступить в войну!240
Целый ряд памфлетистов уговаривает государей забыть рели-
гиозные разногласия, политические споры, династические распри.
Характерны уже самые заглавия: «Предостережение королям
и принцам о необходимости заключить повсюду мир в связи со
смертью короля Великобритании»241, «Увещевание Орлеанской
девственницы, обращенное ко всем государям земли, заключить
всем вместе всеобщий мир, чтобы путем совсем особой войны ото-
мстить за смерть английского короля» 242 и т. п. В этом «Увеще-
вании» Орлеанская дева говорит, что нужны, конечно, и церков-
ные проклятия против англичан и воспитание всех народов в не-
нависти к ним, «но вы, о государи, которых это преступление
касается ближе, чем кого бы то ни было, неужели вы остановитесь
на этом? Из-за мнимых обид вы теряете время, что ослабляет вас,
и тех и других, между тем как крепнет то зло, которое атакует вас
всех... Оставьте оружие, вложенное вам в руки воображаемым
злом, дабы обратить его против действительного зла, сущест-
вующего на земле только для того, чтобы вас погубить... Пусть не
останется ни одного англичанина, который мог бы похвалиться,
что он нанес вашим священным особам это тягчайшее оскорбле-
ние».
Появились и соответствующие толкования снов. Парижанин
Кетье увидал во сне скалу, на которой лежала разрезанная на
две части большая рыба, й ручей со множеством мелких рыб,
возглавляемых четырьмя большими рыбами. Таинственный голос
объяснил ему этот сон: скала с разрезанной рыбой — это Англия,
где королю отрубили голову; рыбы в ручье — это морская армия,
которую отправят короли Франции, Испании, Венгрии и Польши
под предводительством четырех адмиралов отомстить англичанам
за смерть Карла I, ибо «нельзя презирать законы и позорить
королей смертью» 243.
Появилась сенсационная брошюра, выдававшая желаемое за
действительность: «Соглашение, состоявшееся между четырьмя
240 Satnt-A mant. Oeuvres, t. I, p. 440.
241 «Avertissement aux rois et aux princes pour la traite de la paix et le
sujet de la mort du roi de la Grande-Bretagne», 1649.
242 «Exhortation de la Pucelle d’Or!6ans...»
243 «Visions nocturnes de m-r Questier, parisien», 4-me partie, 1649.
132
императорами Востока и всеми императорами, королями, князь-
ями Запада, дабы отомстить за смерть короля Англии, по настоя-
нию французского дворянства». Автор этого любопытного апокри-
фического документа (не обнаруживший глубоких познаний в по-
литической географии: например, он называет Россию в числе
«провинций», которые турецкий император обязуется поднять на
войну), дабы подчеркнуть всеобщую связь политических судеб ми-
ровой системы государств, считает необходимым указать на обя-
зательства, принятые не только западноевропейскими, но и дале-
кими восточноевропейскими, азиатскими (Турцией и ее вассалами,
Ираном, великим ханом Татарии) и африканскими (Абиссинией)
державами 244.
Действительность противоречила всем этим надеждам и уве-
щеваниям. Феодальные государи земного шара не начинали кре-
стового похода против Англии. Французские политические пам-
флетисты не могли не поставить перед собой вопроса: почему это
так? что мешает государям? Характерный пример представляет
выпущенная в 1652 г. брошюра Сандрикура «Нынешнее положе-
ние судеб всех властителей и всех держав Европы». Это — шуточ-
ная политическая энциклопедия Европы, где каждое лицо и собы-
тие характеризуются какой-либо подходящей к случаю пословицей
или поговоркой. Но за шуточной формой развивается определен-
ная мысль. Государи выше головы заняты своими делами, и эти
дела — не столько” войны, сколько подавление внутренних беспо-
рядков в их собственных странах. Автор постепенно создает у чи-
тателей впечатление смятения в политической жизни Европы,
исключающего объединенные действия государей против Англии.
Но, разумеется, больше всего внимания уделялось самому
близкому сюжету — продолжающейся войне между Францией
и Испанией, мешающей борьбе с английскими мятежниками. Вест-
фальский мир не выполнил своего антианглийского назначения,
он не стал миром между государями для войны с цареубийцами.
Франко-испанская война по-прежнему стояла поперек пути. Про-
тив Мазарини снова выдвигались бесчисленные обвинения в том,
что он потворствует английским мятежникам, поскольку не хочет
заключить мир с Испанией. Знатные фрондеры особенно широко
использовали этот козырь; они сами уже состояли в тайном союзе
с Испанией, конечной целью которого демагогически провозглаша-
лось «дать мир всему миру» 245. Все, кто по тем или иным мотивам
хотел контрреволюционной интервенции в Англию, жаждали
прежде всего прекращения войны между Францией и Испанией.
244 «L’accord passe entre les quatres empereurs de 1’Orient et les empe-
reurs, rois, princes de FOccident, pour venger la mort du roi d’Angleterre,
a la sollicitation de la noblesse de France», 1649.
245 C. Federn. Mazarin, p. 290.
133
«Если бы короли французский и испанский были благоразумны, —
писал Лёфевр д’Ормессон,— они должны были бы заключить меж-
ду собой мир и объединить свое оружие для восстановления этого
королевского дома [Стюартов] на его троне» 246. К тому же
призывал Давид Ферран в стихах «Слезы и стенания английской
королевы» 247, а автор памфлета «Жалобные рыдания скорбящей
о смерти мужа королевы английской» вкладывает в уста казнен-
ного Карла I слова, якобы произнесенные им перед смертью:
«Прощайте, Франция и Испания, мои свойственницы, помните
обо мне и каким образом я умер» 248. В этих словах — и предо-
стережение французской и испанской монархиям, и в то же вре-
мя намек на их борьбу, облегчившую успех английской революции.
Дело было не в Мазарини. Его совершенно напрасно упрекали
в нежелании заключить мир с Испанией: он жаждал этого мира.
Но испанское правительство делало ставку на французскую «сму-
ту». Уполномоченный испанского короля вел переговоры с фрон-
дерами, он заверял в готовности Испании к миру и к тесному
союзу с Францией,— однако только после того, как Мазарини
будет низложен. Иначе говоря, Испания рассчитывала на разжи-
гание гражданской войны, на полное военное ослабление Франции
п, следовательно, па свое конечное торжество. Ради достижения
этой цели реакционнейшая католическая испанская монархия
искала даже дипломатического сближения с прогрессивной инде-
пендентской английской республикой,— временно были хороши
все средства, способные содействовать междоусобиям внутри
Франции, ее внешней изоляции, ее крушению, реваншу Габсбур-
гов. У Мазарини не было никакой возможности разрушить эти
надежды и принудить Испанию к миру, пока он не одолеет
«смуту» во Франции, хотя одним из главных источников этой
«смуты» ему не без основания представлялся английский источник,
для устранения и подавления которого требовался именно между-
народный мир, прежде всего мир с Испанией.
До самого Мазарини рассмотренные выше идеи доходили
отнюдь не через прессу. Он имел широкую политическую инфор-
мацию. Вот, например, что писал ему его агент Греймон из Шот-
ландии в октябре 1649 г.: «Здесь слуги короля великобританского
клянут континентальных королей и государей и преимущественно
его величество [короля Франции] за то, что не помогает их коро-
лю. Опп [английский народ] желали бы гибели всех других го-
сударей и открыто признаются, что будут всеми силами содей-
246 Lefevre d’Ormesson. Journal, t. I, p. 678.
247 D. Ferrand. Les larines et complaintes de la reine d’Angleterre sur la
mort de son epoux (1649).—«Varietes historiques et litteraires», t. X, publ.
par F. Fournier.
248 «Les sanglots pitoyables de 1’affligee reine d’Angleterre des trepas de
son mari», 1649.
134
Стйовать их истреблению, что, по йх мнению, весьма легко будет
сделать, раз уж народы на примере Англин вкусили сладость на-
родного правления. Они уже назначают Кромвеля исполнителем
этого великого замысла и преобразователем вселенной... и говорят,
что начнут с нас и что мы стоим того, потому что не думаем
о возвращении на престол короля английского, тогда как первыми
обязаны были бы позаботиться об этом» 249.
В этой связи вернемся к идее об аналогии между английской
революцией и Фрондой, которая и в 1650—1653 гг. настойчиво
возникала в сознании многих современников, в частности в созна-
нии самого Мазарини и вообще при французском дворе, хотя
именно придворные и мазаринистские круги менее всего могут
быть заподозрены в желании существования подобного паралле-
лизма.
В записных книжках Мазарини, которые он вел только для
самого себя, как и в его письмах к другим лицам, в различных
вырывавшихся у него высказываниях, зафиксированных самыми
разнообразными собеседниками, начиная с фрондера Ретца и кон-
чая венецианским послом Морозини, снова и снова звучит один
и тот же мотив: «Фрондеры были,— говорил он,— подлинными
Кромвелями, которые намеревались произвести во Франции то
же, что тот произвел в Англии» 25°. Мазарини пишет о «распрост-
ранении духа республики», об «отвращении к монархии и безум-
ных надеждах опрокинуть ее или превратить в республику», о
том, что Ретц (Гойди) «восхвалял постоянно поступки Кромвеля...
внушал народу идею республики или развивал ее у тех, кто уже
ее имел», и что он «еще превзойдет все замыслы Кромвеля» 251.
Упреки по адресу Ретца встречаются у Мазарини особенно часто.
Он упрекает Ретца, что тот «всегда с почитанием говорил о Кром-
веле, как о человеке, посланном в Англию богом», что Ретц «по-
заботился, чтобы в самом начале парижских беспорядков одним
его человеком были описаны и напечатаны все события англий-
ской революции (toutes les revolutions d’Angleterre), дабы все и
вся знали, какого надо держаться метода, и всем и вся дать по-
нять на этом примере, что это не трудно». Мазарини обвиняет
также Ретца в том, что тот сам «опубликовал резоны, на осно-
вании которых в Лондоне было приказано убить короля, и все
обстоятельства его смерти, дабы сделать столь отвратительное
деяние коротко знакомым (familiere) народным массам Фран-
ции», а также в том, будто тот содействовал всем памфлетистам,
которые оправдывали Кромвеля и «внедряли республику в умы
249 Из французских архивов иностранных дел. Цит. по кн.: Ф. Гизо.
История английской революции, т. 2. СПб., 1868, стр. 156.
250 Monglat. Memoires, р. 243.
251 Mazarin. Lettres, t. Ш, p. 971—972; t. IV, p. 62.
135
йарода» 252. Однажды в начале 1651 г. Ретц сам дойожйл в па-
рижском парламенте, что Мазарини, беседуя с ним, сравнивал
его с Ферфаксом, Бофора — с Кромвелем, парижский парла-
мент — с английской нижней палатой 253.
Эти параллели были, по-видимому, весьма приняты и обычны
при дворе. Библиотекарь и доверенный человек Мазарини, Нодэ,
пишет в сочинении «Mascurat», выпущенном во время Фронды:
«Англия находится в столь близком соседстве с нами, что исхо-
дящая из этой страны зараза не может не быть вредной для
нас» 254. Королева-регентша Франции, Анна Австрийская, гово-
рила, что «смерть короля Карла I является ударом, который дол-
жен заставить дрожать всех королей» 255.
Генриетта-Мария, заявлявшая, как мы отмечали, что «англий-
ская катастрофа началась с гораздо меньшего, чем то, что она
видит теперь во Франции», при первом известии о казни Карла I
призвала свою приближенную мадам де Моттвилль и, рыдая, про-
сила ее передать королеве-регентше Анне Австрийской нечто,
может быть, способное еще спасти хотя бы французскую монар-
хию: «разъяснить королеве положение, в котором та находится,
и сказать ей/ от ее [Генриетты-Марии] имени, что король, ее
повелитель... погиб только из-за полного незнания истинного по-
ложения; что она советует ни в коем случае не раздражать свой
народ, если только нет достаточной силы, чтобы его совершенно
укротить (dompter); что народ — свирепое животное, которое
никогда не может стать ручным; что она молит бога дать ей силы
обнаруживать правду, памятуя, что самое большое несчастье,
какое может случиться с королями и которое одно только и гу-
бит их державы, это — неведение» 256. В этих словах звучит дале-
ко идущая аналогия: в чем эта «правда», это «истинное положе-
ние вещей», как не в том, что во Франции, по мнению Генриетты-
Марии, происходят события, подобные английским? Такое мнение
приписывают Генриетте-Марии многие современники и в после-
дующие годы Фронды. Например, в 1652 г. в одной брошюре
воспроизводилась речь, якобы произнесенная Генриеттой-Марией
перед Анной Австрийской в Сен-Жермене в присутствии англий-
ской и французской придворной знати. В этой речи Генриетта-.
Мария уговаривает французскую королеву не наказывать своих
непослушных подданных слишком сурово, быть им доброй ма-
терью, не применять неосмотрительно против них оружия, ибо
«достаточно мгновения, чтобы сделать их неисправимыми». На
252 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 97.
253 C. Federn. Mazarin, p. 212,
254 Nod£. Mascurat, p. 685.
255 M-me de Motteville. Memoires, p. 254.
256 Ibid., p. 252-253.
136
вопрос Анны Австрийской: «Сестра моя, за какую же вы партию?
Желаете ли вы быть королевой?» — Генриетта-Мария при гробо-
вом молчании английских эмигрантов отвечает: «Я — уже ничто,
будьте вы чем-нибудь» («Je пе suis rien, soyez quelque chose») 257.
В этих словах опять ясно выражена мысль, что по существу си-
туации в Англии и во Франции аналогичны. Другая брошюра
1652 г. воспроизводит сходную речь, будто бы обращенную к
Анне Австрийской сыном Генриетты-Марии Карлом II Стюартом.
По его словам, «все, что она [Анна Австрийская] делает, служит
лишь к тому, чтобы ослабить королевскую власть и довести себя
до такого положения, в котором ныне находятся он сам и его
мать» 258 (т. е. до потери власти и эмиграции).
Не менее выпуклым образчиком идей параллелизма служит
и навязчивая аналогия, которую Мазарини постоянно проводил
между собой и лордом Страффордом. По-видимому, он искренно
верил, что если бы Анна Австрийская пожертвовала им, как
Карл I пожертвовал Страффордом, она погубила бы не только его,
но в конце концов и себя. «Когда английский король,— замечает
Мазарини в записной книжке, — подписывал смертный приговор
[Страффорду], он думал этим положить всему конец, но это было
только первым шагом к уничтожению королевской власти» 259.
Такую мысль Мазарини сумел полностью внушить и Анне Авст-
рийской; последняя заявила однажды, «что считает себя обязан-
ной не отпускать господина кардинала из страха, как бы с ней
не произошло то же, что с английским королем, и как бы, изгнав
его [Мазарини], не добрались и до нее» 260. Один из ближайших
единомышленников Мазарини, упомянутый его библиотекарь Но-
дэ, развивал ту же мысль: «Если бы королева покинула своего
министра, как это сделал со своим король Англии... то, может
быть, в один прекрасный день Францию увидели бы в том состоя-
нии, в каком ныне находятся Голландия и Англия»261.
Эти примеры достаточно убедительно показывают, что сравне-
ние английских и французских событий было привычным ходом
мысли не только в значительной части политической публицисти-
ки, но и в высказываниях правящих лиц Франции. Можно было
бы привести еще немало цитат, свидетельствующих о сохраняв-
257 «Le veritable entretien de la reine d’Angleterre avec le roi et la reine
a Saint-Germain-en-Laye, en presence de plusieurs seigneurs de la cour et
autres personnes de consideration; ensemble et particularites de ce qui s’est
passe de plus remarquable dans leurs resolutions, touchant les affaires pre-
serves pour la paix generale», 1652.
258 «Le harangue du roi de la Grande-Bretagne a la reine de la France,
faite au chateau de Saint-Germain-en-Laye le 6-e jour de mai 1652».
259 Lejevre d’Ormesson. Journal, t. I, p. 678, note.
260 M-me de Motteville. Memoires, p. 253—254.
261 Node. Mascurat, p. 683—687.
137
шемся пристрастии современников к подобным аналогиям в пе-
риод «Фронды принцев» 262, но все же интереснее и важнее под-
черкнуть обратное: что в этот период в политической литературе
и в политической практике все более прогрессировало, так ска-
зать, выворачивание этой аналогии наизнанку. Параллель отсту-
пает перед антитезой, идея связи двух революций — перед идеей
противоположности национальных и религиозных интересов,
вражда монархии к республике — перед необходимостью англо-
французского военного и дипломатического союза.
Мы уже отмечали выше идейные и политические зачатки этих
трансформаций. В частности, мы видели, что, по мнению фрон-
дерских политиков, французская контрреволюционная интервен-
ция в Англию отвлекла бы правительственное оружие от внутрен-
него фронта, Фронда в таком случае без труда победила бы, ли-
деры Фронды сменили бы Мазарини и мазаринистов у кормила
правления. Ясно, что и придя к власти, фрондеры должны были
бы продолжать войну с революционной Англией. Иными словами,
враждебность к английской революции становилась неотъемле-
мой частью фактической программы фрондерской партии, несмот-
ря на временные поиски сближения, о чем речь будет ниже. Чем
более сама Фронда преобразовывалась из «парламентской Фрон-
ды» во «Фронду принцев», тем более органической становилась
эта часть ее программы, как бы ни кокетничали принцы с Кром-
велем, тем более убежденно и убедительно звучали голоса, дока-
зывавшие, что между Фрондой и английской революцией сущест-
вует глубочайшее различие, даже противоположность.
В основе вырождения Фронды, ее превращения из большой
социально-политической бури в феодальное междоусобие лежала
капитуляция французской буржуазии, отступившей от открытой
борьбы с королевской властью. Для буржуазной революции фран-
цузская буржуазия как класс оказалась исторически недозревшей.
Поэтому английская буржуазная революция неизбежно должна
была ее в конце концов испугать. Но она была в то же время уже
достаточно зрелым классом, чтобы в победе английской буржуа-
зии увидеть торжество своего экономического конкурента и поэто-
му вдвойне невзлюбить английскую революцию. Последний мотив
(экономическое соперничество английских и французских бур-
жуа), может быть, и определил в конечном счете отрицательное
отношение французской буржуазии к английской республике.
Ведь даже голландская буржуазия, отнесшаяся сначала к англий-
ским событиям с огромным энтузиазмом, преисполнилась вскоре
желчи и злобы к своим удачливым собратьям по классу, по по-
262 См., например, N. Goulas. Memoires, t. П, р. 445—446; J. Vallier.
Journal, t. I, p. 233; cp. Dubose de Montandre. L’aveuglement de la France
depuis la minorite... 1650.
138
литике и по религии. Торжество английской революции и в пред-
ставлениях современников и в действительности было вместе с
тем торжеством английских купцов в борьбе за первенство в ми-
ровой торговле. Навигационный акт 1651 г. косвенно провозгла-
сил это, отвергнув претензию голландских купцов безраздельно
господствовать на морских торговых путях всего мира. Вспыхнула
ожесточенная англо-голландская морская война 1652—1654 гг.,
подтвердившая, что английская буржуазия по бесспорному праву
сильнейшего претендовала после революции на мировое торговое
первенство п чего доброго могла стать даже монополистом.
Французская буржуазия испытывала острую, жгучую ревность
к этим триумфам и мучительную тревогу за свои и без того шат-
кие международные коммерческие позиции. Фактическая, хотя и
не объявленная, морская война между английским и француз-
ским флотами началась па несколько лет раньше англо-голланд-
ской войны и успела причинить существенный урон французской
торговле, а в перспективе сулила полную катастрофу. Англичане
захватывали французские суда и отводили их в свои порты.
Французская пресса отнеслась к англо-голландской войне, к
смертельной схватке двух претендентов на мировое морское пре-
обладание, с огромным ажиотажем. Подавляющее большинство
желало победы голландцам, выражая надежду, что они разобьют
молодую английскую республику и вернут все к прежнему поло-
жению. Известный Лорэ, автор версифицированной политической
хроники, восклицал:
Я бы хотел, чтобы голландцы
Крепко дали по рукам
Этой госпоже республике.
При этом автор далее оговаривался, что он отнюдь не сочувст-
вует голландцам, ибо обе страны сходны в религиозном и поли-
тическом отношении:
И все их распри
Происходят всего лишь из-за селедок 263.
В этих словах скорее пренебрежение к собственно буржуаз-
ной, коммерческой стороне вопроса. Но рассмотрим один пример,
который покажет нам, что под кажущимся пренебрежением к про-
заической борьбе за преимущества на морях у современников
должно было скрываться достаточно глубокое понимание перспек-
тив и величайшего значения этой борьбы. Примером послужит
рассуждение Самюэля Сорбьера, очень своеобразного и несдер-
263 Loret. Muse historique, t. I, p. 183, 222.
139
жанного на язык представителя французской интеллигенции, про-
тестанта и вольнодумца, переводчика Мора и Гоббса, поклонника
Рабле и Шаррона. Эпатируя буржуазное общественное мнение,
Сорбьер в 1652 г. ярко живописал, какие плоды революции вскоре
пожнет английская буржуазия. Он спрашивает: «Каковы могут
быть намерения англичан в войне с Голландией?» В качестве
ответа он указывает на огромное значение, принадлежащее ныне
морской торговле, и на неслыханное богатство, которое извлечет
из нее вскоре Англия в случае победы. Сорбьер хвалит Кромвеля,
стремящегося предоставить своей стране все выгоды этой торгов-
ли; он говорит, что никогда война не имела более величественной
цели: «Ничто не сравнимо с замыслом подчинить весь земной шар
своей родине и сделать ее самой вознесенной и цветущей стра-
ной в мире»,— так как в будущем он видит остальную Европу
«в полном варварстве, ибо судоходство утянет в Англию всю изы-
сканность (toute la politesse) Европы вместе с изобилием, могу-
ществом и удобствами жизни» 264.
Эта мысль, в устах парадоксалиста Сорбьера звучавшая как
похвала Кромвелю, для всей французской буржуазии, для фран-
цузских купцов и судовладельцев была весьма реальной, неот-
ступно преследовавшей их угрозой. Вот одна из глубочайших
основ, заставлявших французскую буржуазию, хотя бы и вооду-
шевленную английской революцией, в то же время страстно же-
лать, чтобы последняя была подавлена. Буржуазная революция,
совершающаяся в какой-либо стране, сеет в других странах не
только революционные идеи и тенденции, но одновременно и бо-
язнь конкуренции со стороны буржуазии той страны, где победила
революция, боязнь, заставляющую буржуазию других стран во
внешней политике делать ставку на контрреволюцию, на интер-
венцию, на реставрацию. Эти чувства, наряду с внутриполитиче-
скими причинами, все более подталкивали французскую буржуа-
зию к поддержке своего абсолютистского правительства и к прок-
лятиям по адресу английской республики.
Особенно возросла тревога французской буржуазии, а вместе
с тем и ее антипатия к «цареубийцам», когда надежды па победу
голландцев рухнули и англо-голландская война закончилась в
1654 г. полным торжеством Англии. Казалось, прогнозы Сорбьера
теперь неминуемо осуществятся, во всяком случае французским
купцам придется поступиться своими и без того не блестящими
позициями в мировой морской торговле. Чрезвычайно вырази-
тельную оду посвятил этой теме тогда еще совсем юный Буало:
Как, этот ослепленный в своем преступлении народ,
Сделавший короля своей жертвой
И превративший трон в ужасную арену,
264 S. Sorbiere. Lettres et discours, 1660, p. 208—211.
140
Неужели думает он, что небо
Не имеет ни грома, ни молний
И станет соучастником этого рокового
жертвоприношения?
Уже их флот с поднятыми парусами,
Невзирая на [неблагоприятные] ветры и звезды,
Готовится подчинить себе всю вселенную
В надежде, что Европа,
Ошеломленная их неистовой смелостью,
Уступит им господство над морями.
Вооружись же, Франция! Пусть грянут твои
военные грцмы!
Именно тебе надлежит разнести в прах
Этих окровавленных врагов закона!
Следуй за зовущей тебя победой
И иди на этот мятежный парод
Отмстить дело королей!
О, сколько мертвецов увидят моря
На своих волнах в обоих полушариях
Плывущими по произволу судьбы!
Уже Нептун, преисполненный радости,
Видит, как во множестве собираются к этой добыче
Северные киты 265.
В этой оде Буало чрезвычайно наглядно отразились настрое-
ния немалой части “французской буржуазии, готовой даже воевать
за «дело королей» в надежде, что абсолютизм постоит за нее в
борьбе за «господство над морями». Известно, что Мазарини веко-,
ре после Фронды обманул все эти надежды и неблагодарно, нима-
ло не заботясь об интересах буржуазии, вступил не более не менее
как в союз с кромвелевской Англией.
4. «Вторая Фронда» и английская республика
В предыдущем разделе показана идея параллелизма, сходства
между событиями Фронды и Английской революции, пропаганди-
ровавшаяся на страницах листовок и памфлетов Фронды как ан-
тиабсолютистского, так и абсолютистского направления. В этой
прессе, как и в других памятниках французской общественно-по-
литической мысли первого периода Фронды, мы увидели сравне-
ние парижского парламента с английским, Мазарини — со Страф-
фордом, Анны Австрийской — с Карлом I, вождей Фронды — с
Ферфаксом и Кромвелем. Но мало-помалу параллели начинают
265 Boileau. Oeuvres, t. I.
141
уже в 1649 г. уступать место противопоставлениям. На материалах
1650—1653 гг. мы видим, как подготавливалось окончательное
превращение исходных позиций в собственную противополож-
ность.
В немалой мере карты смешивало пребывание во Франции
вдовы и сыновей казненного Карла I вместе с большим числом
английских аристократов. Вдова английского короля, Генриетта-
Мария, тетка малолетнего Людовика XVI, старалась все свое влия-
ние употребить на организацию интервенции против английской
республики. Для этого ей надо было добиваться прекращения во
Франции гражданской войны. Ее позиция волей-неволей оказыва-
лась близкой к позиции умеренных фрондеров, которые тоже ис-
кали примирения с двором на некоторых условиях и не имели бы
ничего против, если бы при этом королевские вооруженные силы
оказались отвлеченными от внутренних дел интервенцией в Анг-
лию. Когда двор покинул Париж, Генриетта-Мария осталась в
Лувре, надеясь играть роль примирительницы. Фрондерская прес-
са приписывала ей и ее окружению ряд высказываний, подчерки-
вавших верноподданные чувства французов, обвинявших в граж-
данской войне чуть ли не одного Мазарини, призывавших двор
к уступкам и к облегчению бедствий, вызвавших общественное
волнение,— словом, звучавших в духе умеренной Фронды 266.
В 1652 г. по поручению Генриетты-Марии ее второй сын, герцог
Йоркский (будущий Яков II), официально выступал перед Анной
Австрийской в роли мирного посредника, доказывая, что продол-
жение гражданской войны может иметь для Франции самые па-
губные последствия. Словом, как писал Лорэ в своей версифици-
рованной политической хронике:
Королева и король Англии
Сделали все возможное,
Чтобы постараться кончить миром войну 2б7.
Умеренно фрондерская пресса расценивала эти усилия к при-
мирению как сочувствие Фронде. Правда, народная масса, по-ви-
димому, не очень-то поддалась этому заблуждению, о чем мы мо-
жем судить, например, по такому эпизоду. 6 июня 1652 г., в мо-
мент, когда в Париже фрондерские войска готовились атаковать
войска изменившего Фронде Карла Лотарингского, оба сына
Карла I примчались галопом с криками «Мир! Мир!», и, внеся
266 См., например, «Remontrance de la reine d’Angleterre a la rcine
regente etc.», 1649; «Lettre de la reine dAngleterre a la reine regente, en
faveur de la France et pour la paix du royaume», 1649; L. D. A. Lettre d’un
seigneur fran^ais envoye au prince de Galles etc., 1649; «Reponse de la reine
d’Angleterre au prince de Galles son fils»; 1649; «Le veritable entretien etc.»,
1652; «La harangue du roi de la Grande-Bretagne etc.», 1652.
267 Loret. Muse historique, t. I, p. 237—238.
142
замешательство, дали возможность войскам Карла Лотарингского
ретироваться. Возмущенная толпа преследовала английских прин-
цев до самого Лувра, где они от нее скрылись, и кричала: «Они
хотят нам| несчастий, они хотят так же погубить Францию, как гу-
били Англию» 268. В этих народных возгласах, как и в появившем-
ся по этому поводу памфлете «Британская змея», перед нами
снова мотив аналогии, а не противопоставления. Но все же, в це-
лом, «миротворческая» позиция находившихся во Франции Стю-
артов, исходивших из собственных корыстных интересов, весьма
содействовала извращению политической перспективы: Стюарты
оказывались союзниками Фронды, по крайней мере умеренных
фрондерских группировок, тем самым и Фронда оказывалась союз-
ником Стюартов, а значит, и врагом английской республики.
Разумеется, все эти тенденции определились не сразу и не без
колебаний. В 1650—1653 гг. довольно сильно проявлялись и об-
ратные тенденции — к получению Фрондой прямой помощи со
стороны английской республики. Ведь столь распространенные во
французской, отчасти и в английской, прессе аналогии и парал-
лели между Фрондой и английской революцией не могли не вызы-
вать мыслей о возможном вмешательстве английских индепенден-
тов в борьбу, раздиравшую Францию: если Мазарини пока что
не смог вмешаться в английские дела на стороне роялистов, поче-
му бы Кромвелю после установления республики и ее упрочения
не перехватить инициативу и не оказать поддержки французским
фрондерам, обеспейив им этой поддержкой перевес, а следователь-
но, и поражение французского абсолютизма? Ближайшей целью
такой поддержки могло быть разжигание гражданской войны во
Франции, что исключало бы возможность интервенции в Англию;
более отдаленной — распространение и торжество принципов анг-
лийской революции на континенте Европы.
Что касается этой последней идеи, то она была глубоко прису-
ща английской революции, самым различным ее течениям и дея-
телям — индепендентам, левеллерам, диггерам, («людям пятой мо-
нархии» — и почти может быть названа официальной доктри-
ной 269. Дело идет не только о вере в повсеместное торжество дан-
ных принципов в силу их истинности, но и о необходимости
активного содействия этому как путем организации пропаганды
в других странах, так и с помощью английских армии и флота.
Сами лидеры и военачальники провозглашали это неоднократно.
Хью Петерс, выступая в палате общин в декабре 1648 г., заявил:
«Эта армия может вырвать с корнем монархию не только здесь,
но и во Франции и в прочих окрестных королевствах». Оливер
Кромвель, по-видимому, не имел ничего против, когда в 1650 г.
268 M-lle de Montpensier. Memoires, р. 116.
269 Ch. Hill. The English Revolution and the Brotherhood of Man.—
<<Science and Society», 1954, vol. XVIII, № 4.
14?
поэт Эндрью Марвелл провозглашал, что он, Кромвель, «вскоре
появится в решающий момент^как Цезарь — в Галлии, как Ганни-
бал в Италии, и во всех свободных государствах» 270. Диггеры со
своей стороны, например, ,в памфлете «Воззвание ко всем англи-
чанам», выпущенном в 1650 г. Джерардом Уинстенли и рядом дру-
гих, возвещали, что наступило время, когда и в других странах
кроме Англии цепи рабского страха будут разбиты и падут с
сердец людей. «Взоры народа всей страны, нет, я думаю, можно
сказать — взоры всех соседних наций обращены на вас в ожида-
нии, что вы сделаете»,— писал Уинстенли в обращении к Кром-
велю в 1651 г.271 Командовавший английским флотом, уже тогда
сильнейшим в мире, адмирал Роберт Блейк, прибыв в 1651 г. в
Испанию, публично заявил, выступая .в Кадицсе, что монархия —
такая форма правления, от которой мир устал, и он думает, что
все страны вскоре уничтожат тиранию и станут республиками.
«Англия уже сделала это, следующей в’“своем пробуждении ока-
залась Франция, а поскольку природная тяжеловесность испанцев
сказывается в некоторой замедленности их действий, он, Блейк,
дает им десять лет на революцию в их стране» 272. Во время сессии
Малого парламента 1653 г. «люди пятой монархии» проповедова-
ли, что флот Блейка должен нести евангелие к неправоверным 273.
Джон Мильтон в памфлете «Вторая защита народа Англии» в
1654 г. восклицал, что он уже провидит, как все нации земного
шара, вдохновленные английским примером, «возвращают себе
свою давно утраченную свободу» 274.
Но наряду с этим убеждением во всеобщем, всемирном харак-
тере дела английской революции политику индепендентской рес-
публики в отношении Фронды во Францйи вдохновляла и более
практическая надежда: что гражданская война во Франции сде-
лает невозможным осуществление грозного плана европейской
контрреволюционной интервенции в Англию.
Едва лишь республика встала па ноги, как Кромвель и его
сподвижники начали прощупывать возможность сближения с пар-
тией Фронды во Франции. В 1650 г. во Францию был направлен
сэр Генри Вэн Младший, по словам Ретца, «крупный парламен-
тарий и в высшей степени доверенный человек Кромвеля»; дей-
ствительно, он был одной из самых влиятельных фигур в прави-
тельстве индепендентской республики. Уже с этого первого шага
обнаружилась затруднительность для английского правительства
270 Цит. по: Ch. Hill. Op. cit., р. 297—298.
271 G. Winstanley. The Works. New York, 1941, p. 411, 502; Уинстенли.
Избранные памфлеты. M.— Л., 1950, стр. 183.
272 «Calendar of State Papers, Venice», t. XXVIII (1647—1652). London,
1927, p. 169—170; «Clarendon State Papers», t. Ill, 1786, p. 27.
273 Ch. Hill. Op. cit., p. 298.
274 J, Milton. Prose Works, t. I, p. 220.
144
связаться непосредственно с широкими массами Франции, борю-
щимися против существующего режима, необходимость искать
прежде всего контакт с «вождями», тогда как именно «вожди»
(в особенности после окончания «парламентской Фронды») мень-
ше всего выражали сущность движения и меньше всего были ре-
волюционерами: это была кучка знати, теснившаяся около власти
и домогавшаяся власти. Кромвель передал через Генри Вэна кар-
диналу Ретцу, умному политикану, претендовавшему в ходе Фрон-
ды на роль «народного трибуна», что «чувства, высказанные по-
следним в пользу общественной свободы, вызвали у него [Кромве-
ля] желание установить с ним тесную дружбу» 275. Но, разумеет-
ся, Ретц мог в лучшем случае немного по дипломатничать с анг-
лийской республикой. По его собственным последующим словам,
он «не ответил и не сделал ничего такого, что не было бы достойно
истинного католика и доброго француза» 276.
Эти два момента — религиозный и национальный — ив даль-
нейшем затрудняли все попытки контакта, но главным затрудне-
нием был все же полный отрыв, можно сказать — чудовищный
и противоестественный, «вождей» движения Фронды от его глу-
боких народных основ. Фронда на этом этапе представляла, по об-
разному выражению Тьерри, «мешанину из аристократических
заговоров и народных бунтов» 277. Именно с верхушечным слоем,
с аристократическими заговорами пришлось главным образом
иметь дело Генри Вэну и другим эмиссарам Кромвеля, и естест-
венно, что обе стороны, несмотря на взаимную заинтересован-
ность, внушали друг другу преимущественно неприязнь и недове-
рие. Регулярная переписка Генри Вэна с Ретцем продолжалась по
меньшей мере до конца 1653 г. В 1651 г. Кромвель прислал для1
сношений с официальными вождями Фронды — принцами Конде
и Конти — в качестве своего доверенного лица некоего Ступа
(Stoope) 278. С ним обсуждались очень далеко идущие проекты,
вплоть до предоставления французского порта для высадки анг-
лийских войск 279. Одновременно в Лондон были направлены
уполномоченные принца Конде — сначала Ривьер, затем Ла
Баррьер, Кюньяк, позже и другие лица. В 1651—1653 гг. сноше-
ния и переговоры носили очень оживленный характер. Но резуль-
таты их были зыбки.
С одной стороны, принц Конде не хотел подлинного сближения
с английской республикой, как не хотел он внутри Франции, в
частности в Бордо, действительных успехов своих формальных
275 Retz. Memoires.— Oeuvres, t. Ill, p. 115—116.
276 Ibid., t. IV, p. 267.
277 A. Thierry. Essai sur 1’histoire de la formation et des progres du tiers
etat. Paris, 1853, p. 196.
278 Может быть это был A. Scroopc, полковник парламентской армии''
279 V. Cousin. Madame de Longueville, t. II, 1895, p. 292—293,
Ж
союзников и сторонников — мелкобуржуазных демократов и рес-
публиканцев. В своих внешнеполитических интригах он гораздо
охотнее сближался с Испанией, чем с Англией. Более того, ведя
переговоры с Кромвелем по расчету, Конде, очевидно, по влече-
нию сердца, имел тайные связи с находившимся во Франции в
эмиграции Карлом Стюартом (будущим Карлом II). Довольно
естественно, что Мазарини, хорошо осведомленный об этом, по-
старался расстроить шаткое сближение английской республики и
французской Фронды. Уже в 1651 г. Мазарини послал в Англию
своего агента Жантилло с некоторыми авансами по поводу воз-
можности признания Францией правительства республики, кото-
рые, однако, были там сурово отвергнуты. Позже Мазарини не раз
-возобновлял свои попытки и одновременно компрометировал Кон-
де в глазах англичан сообщениями о его связях с Карлом Стюар-
том 28°.
С другой стороны, и Кромвель не испытывал влечения к иск-
реннему сближению с Конде. Этот принц крови был по Духу
бесконечно далек английской революции. Уполномоченный Кром-
веля Ступ в результате своей миссии во Франции составил весьма
неблагоприятное мнение об авантюристической и беспринципной
политике Конде и его окружения280 281, мнение, которое, несомнен-
но, должно было усилить холодность Кромвеля. Очень характерно
перехваченное тайное донесение из Англии во Францию, сохра-
нившееся в бумагах государственного секретаря Терло: в июне
1653 г., т. е. когда война Англии с Голландией близилась к конфу,
а походы в Ирландию и Шотландию были уже закончены, автор
донесения писал: «Наш генерал [Кромвель] считает, что его ар-
мии нехорошо долго оставаться в бездействии; и если бы только
он мог быть уверен, что принц Конде проявит р действительности
столько же любви к свободе, как об этом говорит, он уже в этом
месяце послал бы свою армию во Францию» 282. Но именно ника-
ких признаков искренней преданности «свободе», т. е. принципам
буржуазного общественно-политического устройства, Конде не об-
наруживал.
В конце концов Кромвель должен был выбирать: либо через
голову Конде непосредственно искать опоры в буржуазно-демо-
кратических движениях во Франции, которые Конде и его окру-
жение поддерживали лишь формально, либо искать союза не с
Фрондой, а с правительством Мазарини. Обстановка в Англии
не давала Кромвелю возможности сразу сделать выбор. Еще ца-
рившие в стране революционные настроения не позволяли избрать
второй путь. Но уже завершившийся поворот к обузданию рево-
люционных сил в Англии делал крайне затруднительным и пер-
280 V. Cousin. Op. cit., р. 294.
281 С. Federn. Op. cit., p. 295.
282 «А collection of the State Papers of John Thurloe», vol. I, 1742, p. 320
146
вый путь; то, что было все же сделано в этом направлении
в 1651 — 1653 гг., было сделано, как мы ниже увидим, не столько
индепендентами или самим Кромвелем, сколько той частью ле-
веллеров, с которой пндепендентская республика сначала еще
сотрудничала.
Первые сведения о попытке организовать реальную Вооружен-
ную поддержку Фронды со стороны английской республики отно-
сятся к июню — августу 1650 г., следовательно еще к финалу
«первой Фронды». Они связаны с событиями, разыгрывавшимися
тогда в Бордо, который на протяжении всей истории Фронды
оставался важнейшим очагом движения 283. В связи с распоряже-
нием правительства Мазарини во что бы то ни стало подавить этот
очаг возмущения венецианский посол в Париже Морозини доно-
сил в Венецию, что это может побудить бордосцев обратиться за
помощью к Англии, которую не придется долго уговаривать, по-
скольку ее отношения с французской монархией неприязненны.
Венецианский посол в Мадриде Базадонна сообщал целую серию
слухов о том, что такое соглашение уже осуществляется. Так,
8 июня 1650 г. он писал, будто барон Ваттевиль получил от анг-
лийского правительства для обороны Бордо помощь кораблями и
отрядами: 28 июля — будто десять английских кораблей находят-
ся в устье Гаронны, т. е. в Бордо, а английский флот, бывший у
берегов Португалии, блокируя там в устье Тахо флот принца Ру-
перта, тоже направляется на помощь восставшим бордосцам;
30 августа — что цоследние послали доверенное лицо договорить-
ся с начальником этого английского флота, стоявшего в устье
Тахо, об оказании им помощи, и поднесли ему ценный подарок 284.
Переговоры эти, судя по всему, остались незавершенными, по-
скольку Мазарини в сентябре 1650 г. форсировал осаду Бордо и
успел овладеть им.
Вскоре Мазарини предпринял, по-видимому, уже и попытку
переговоров с Кромвелем. Некий г-н де Саломон, отправляемый
в Англию под предлогом переговоров об имуществе французских
купцов, в докладной записке от 19 января 1650 г. делится с Ма-
зарини своими соображениями: «Если ваше преосвященство най-
дет удобным завязать со своей стороны некоторые частные пере-
говоры с генералом Кромвелем, я не сомневаюсь, что именно от
него будет зависеть успех договоров с Англией. Покойный карди-
283 Некоторые данные о народном восстании в Бордо в 1635 г. и о
начале Фронды в Бордо и Гиени в 1648—1649 гг. см. в кн.: Б. Ф. Поршнев.
Народные восстания...; см. также J. М. Berce. La bourgeoisie bordelaise et
le fisc sous Louis XIII,— «Revue historique de Bordeaux et du departement
de la Gironde», 1964.
284 «Calendar of State Papers, Venice», t. XXVIII, p. 103, 148, 151, 199;
С. И. Архангельский. Народно-освободительные движения в Юго-Западной
Европе в период английской революции,— «Доклады и сообщения Инсти-
тута истории АН СССР», 1954, вып. 3, стр. 103—104.
147
нал де Ришелье пользовался этим средством весьма успешно,
ведя непосредственно от своего имени и на свою частную ответ-
ственность переговоры с главарями парламента». Далее автор док-
ладной записки характеризует возрастающую в английской рес-
публике власть Кро/мвеля, который под предлогом свободы опи-
рается на мелкий люд, а также на армию, и поставил членов
парламента в зависимость от себя. Наконец, автор сообщает, что
среди французских буржуа и купцов он широко распространяет
сведения о своей командировке в Англию, чтобы заставить их
понять заботу, проявляемую кардиналом Мазарини как об общем
;благе государства, так и об интересах частных капиталов 285.
Однако этот зондаж не дал успеха, и менее чем через год, уже
в разгар «второй Фронды», мы видим дальнейший этап в разви-
тии планов союза Кромвеля с Фрондой.
В октябре 1651 г., тотчас после окончания шотландской кампа-
нии Кромвеля, перед правительством английской республики со
всей конкретностью стоял вопрос о вмешательстве в гражданскую
войну во Франции. Государственный совет серьезно дискутировал
вопрос об отправке экспедиционного корпуса. Местом высадки на-
мечался порт Ла-Рошель. Это был, очевидно, именно тот порт
военного типа с гарнизоном, который предложили уполномочен-
ные фрондеров, одновременно соблазнявшие англичан предостав-
лением им права свободной торговли во всей французской про-
винции Гиень. Формальным основанием для посылки английских
войск являлась соответствующая просьба муниципалитета Ла-Ро-
шели 286. Было, по-видимому, решено направить одновременно
(или, может быть, раньше, в качестве отвлекающей операции) де-
сантные части и в порты провинции Нормандия, которая, как и
Гиень, являлась одним из главных очагов Фронды. В ноябре
1651 г. у берегов Нормандии появился английский флот с поса-
женными на суда войсками, что создало во Франции впечатление
о подготовке десантной операции, т. е. начале сухопутной вой-
ны287. Однако этот флот был отозван и операция отменена. Во
всяком случае, шли не только долгие переговоры, но и практи-
ческие приготовления к посылке английских войск, по словам од-
ного враждебного свидетельства, «дабы довести и Францию до
того плачевного состояния, в котором ныне находится Англия»,
или, по словам другого, дабы помочь Франции обрести «драгоцен-
ную свободу», установленную республикой в Англии, тем путем,
на котором настаивали фрондерские представители перед анг-
лийским парламентом 288.
285 «Archives historiques du departement de la Gironde,», t. XIII. Borde-
aux, 1871-1872, № CXCI, p. 505-507.
286 R. B. Merriman. Six Contemporaneous Revolutions. Oxford, 1938, p. 176,
179; Ch. Hill. Op. cit., p. 299—300.
287 «Английская буржуазная революция XVII в.», т. II, стр. 30.
288 R. в. Merriman. Op. cit., р. 176—179; Ch. Hill. Op. cit., p. 299—300.
148
Однако в тот момент, в октябре — ноябре 1651 г., вопрос об
английской экспедиции во Францию был в конце концов решен
отрицательно. Это объясняется не только отмеченными внутрен-
ними противоречиями, характеризующими и Фронду, и англий-
скую республику, но и международным положением последней:
9 октября 1651 г. был издан «Акт об увеличении торгового флота'
и поощрении мореплавания английской нации» (знаменитый
«Навигационный акт»), означавший обострение отношений с
Голландией. Если планы союза и даже унии с Голландией (Рес-
публикой Соединенных Провинций), которые до этого индепен-
денты довольно настойчиво пытались осуществить, должны были
создать благоприятную обстановку для вмешательства англичан
во французскую гражданскую войну, то теперь, напротив, на
горизонте появилась грозовая туча войны с Голландией, а значит
одновременные военные действия на территории Франции были
бы безрассудны. К тому же в конце октября парламент вынужден
был принять постановление о посылке военной экспедиции в за-
океанские владения.
Начавшаяся через несколько месяцев англо-голландская вой-
на сделала неосуществимыми помыслы о поддержке Фронды
вплоть до июня — июля 1653 г. Эта война была, таким образом,
крайне благоприятна для правительства Анны Австрийской и Ма-
зарини, и недаром поэтому последний употребил все дипломати-
ческие средства, все связи с оранжистской партией в Голландии
для содействия возникновению вооруженного конфликта.
Но все же для английской республики это было лишь отсроч-
кой в решении вопроса об отношении к Фронде, отсрочкой, в те-
чение которой неизмеримо шире раскрылись возможности кон-
такта с более глубокими, более прогрессивными силами этого об-
щественного движения во Франции. Дело в том, что тогда же, в
1651 г., когда готовилась вооруженная интервенция во Францию,
были приняты меры для засылки туда отважных пропагандистов
для подготовки взаимопонимания английских революционных
войск с передовыми элементами французского общества. Части
этих агентов удалось нащупать наиболее благоприятные очаги
для своей деятельности. За два года пребывания во Франции они
успели достигнуть чрезвычайно многого — если не по масштабу,
то по идейно-политический значимости. Весьма показательно, что
эти новые пути и возможности англо-фрондерских связей были
найдены, собственно, не индепендентами, возглавлявшими рес-
публику, а частью левеллеров, теми из них, которые временно
поддерживали Кромвеля.
1649 год — кульминационная точка движения левеллеров.
После берфордских расстрелов в мае 1649 г. оно пошло на убыль.
Однако идеи левеллеров продолжали жить, и те из их бывших
руководителей, которые сохранили политические позиции при
Кромвеле, ввиду неудач движения в Англии, стали искать воз-
149
можности воплотить в жизнь принципы «Народного соглашения»
вне Англии. Искомая новая база, казалось, подсказывалась всей
логикой вещей: во французском городе Бордо, столице Гиени,
связанном с Англией тесными экономическими узами, Фронда
приобрела ярко выраженный демократический характер. Когда
во всей Франции разыгрывался уже реакционный эпилог Фронды
(«Фронда принцев»), в Бордо в сложном сплетении с этим шел
подъем мелкобуржуазного революционного движения. Социаль-
ный характер «Ормэ», своеобразной демократической организа-
ции, установившей подобие революционной власти в Бордо, был
весьма близок социальному характеру партии левеллеров 289.
На этой почве идейные семена левеллеров могли дать богатые
всходы. К тому же и вообще среди населения Бордо, и в данном
движении бордосцев наиболее активная роль принадлежала гу-
генотам,— тем самым здесь -отсутствовала одна из существенных
причин, затруднявших в других частях Франции проявление пря-
мой солидарности с английской революцией, «еретической» в
глазах католиков.
Мазарини, боявшийся воздействия английской революции на
французскую «смуту», усматривал в Бордо и во всей провинции
Гиень особенно угрожаемый в этом отношении участок (мы виде-
ли, что бордосцы действительно рассчитывали на поддержку анг-
лийского флота) и именно поэтому, подавляя Фронду в провинци-
ях в 1650 г., он не пожалел для умиротворения Бордо и Гиени ни
военных сил, ни миролюбивых уступок. Долгая осадд Бордо обош-
лась ему в 6 тыс. человек, а по мирному договору с бордоским пар-
ламентом пришлось обещать амнистию всем участникам движе-
ния, уменьшение тальи для населения Гиени и т. д. Однако куп-
ленное даже такой ценой замирение Бордо оказалось мимолет-
ным. Уже в 1651 г. в Бордо начался новый подъем революцион-
ного движения. От «Фронды принцев» — «Малой Фронды» —
здесь откололась «Большая Фронда», объединившая буржуазию
и массы, а в недрах «Большой Фронды» зародилась мелкобуржу-
азно-плебейская организация «Ормэ». Последняя к середине
1652 г. оттеснила на второй план бордоский парламент и устано-
вила свое фактическое господство в Бордо. Город был превращен
289 Фронде в Бордо была посвящена диссертация А. О. Букштейна, за-
щищенная в МГУ в 1940 г. Основные материалы об «Ормэ» см.: A. Commu-
nal/. L’Ormee a Bordeaux, 1887; обзор важнейших данных: Е. Rossmann.
Op. cit., р. 245—258. В упомянутой статье С. И. Архангельского «Народно-
освободительные движения в Юго-Западной Европе в период английской
буржуазной революции» сделана безуспешная попытка охарактеризовать
Фронду в Бордо на основании лишь «мазаринад» и нескольких современ-
ных депеш. Для характеристики социального состава того квартала Бордо
(Сен-Мишель), который служил оплотом «Ормэ», см.: Б. Ф. Поршнев.
Восстание в Бордо в 1675 г.— «Доклады и сообщения Исторического фа-
культета МГУ», 1945, вып. 2.
150
в своеобразную демократическую республику. На колокольне Сен-
Мишель развевалось красное знамя. Принцам Конде и Конти при-
шлось примириться со сложившимся положением, чтобы сохра-
нить хоть некоторое единство всех антимазаринист'ских сил. «Ор-
мисты» и были той средой, в которой пышно расцвели самые
безграничные и искренние симпатии к английской революции, ее
идеям и ее делу. Еще в мае 1652 г. венецианский посол во Фран-
ции Морозный писал в Венецию, что в Бордо народ ежедневно
собирается в известном месте 290 слушать и обсуждать новости;
собравшись в большом количестве, они начинают разговоры о тя-
желых временах, сопоставляя это с особым благополучием Англии,
что ведет к речам о свободе, к требованиям разгона бордоского
парламента и создания другого, народного291. С установлением
власти «Ормэ» в июле 1652 г. эти массовые митинги под вязами
отнюдь не прекратились,— в их атмосфере и созрели, несомнен-
но, те замечательные идейные плоды, семена которых были бро-
шены тут на благодарную почву английскими агитаторами.
В архивах Мазарини и Конде французскими историками было
найдено два варианта документа, который они называют «планом
кальвинистской республики в Бордо» и который с полным осно-
ванием можно бы назвать программой, или манифестом, «ормис-
тов». Наиболее вероятно датировать этот документ концом
1651 г.292, хотя, может быть, его первоначальное зарождение от-
носится еще к 1650 293, а последняя редакция — к 1653 г.294 Этот
документ, неоценимый для характеристики социально-политиче-
ских тенденций и требований «ормистской» партии в Бордо, явля-
ется в то же время не чем иным, как видоизмененным примени-
тельно к французским условиям «Народным соглашением» англий-
ской левеллерской партии. Французские историки даже пытались
трактовать его как памятник английской пропаганды, не привив-
шейся на французской почве. На одном из сохранившихся экзем-
пляров, принадлежавшем Мазарини, есть надпись: «Перевод с
английского», а на другом рукою Ленэ (приближенного принца
Конде) написано: «Мемуар, представленный его высочеству Кон-
ти господами Сексби (Saxebri) и Аранделом (Arrondel), который
я не одобряю, Англия». Тот же Ленэ писал Баррьеру в октябре
1653 г., что эти два агента призывают «подражать Англии в но-
вом способе правления» 295. Действительно, известно, что в конце
1651 г. правительство английской республики наряду с другими
290 На окраине города, на лужайке, обсаженной вязами (1’ormiere),
откуда и название этой народной группы.
291 «Calendar of States Papers, Venice», t. XXVIII, p. 238—239.
292 A. Cheruel. Histoire de France sous le ministere de Mazarin, t. I, p. 58;
Mazarin. Lettres, t. III. p. 741, note.
293 По мнению Бастида.
294 V. Cousin. Op. cit., t. II, p. 462.
295 Ibidem.
151
эмиссарами направило в южную Францию полковника Эдуарда
Сексби и еще четырех агентов (в том числе Аранд ела) со специ-
альной миссией. Один из этих агентов был арестован и казнен.
Сексби и Арандел, как видим, пытались поддерживать в Бордо са-
мые радикальные антиабсолютистские настроения.
Сексби был в прошлом пламенным левеллером, одним из сол-
датских «агитаторов», поднявшимся затем до высокого положения
в парламентской армии. Он был самой видной фигурой среди той
части левеллеров, которая перешла на сторону Кромвеля и под-
держивала его, но лишь постольку, поскольку верила, что Кромвель
сможет осуществить их идеалы. Однако к концу 1651 г. наверное
уже формировалось то разочарование, которое открыто и резко
проявилось после установления протектората два года спустя. От-
правка полковника Сексби с революционной миссией во Фран-
цию, по-виддмому, удовлетворяла тайные желания и его, и Кром-
веля. А именно: теряя надежды в Англии, люди левеллерского ми-
ровоззрения, как Сексби, могли надеяться во Франции, в Бордо,
осуществить свой идеал демократической республики, искажен-
ный индепендентами. Кромвель же, подавляя левеллеров в /Анг-
лии, мог, не иметь ничего против того, чтобы выходцы из их ря-
дов, верные ему, перенесли свой революционный опыт и свои
крайние тенденции подальше, во Францию, тем самым разжигая
там гражданскую войну.
Однако у нас есть бесспорное доказательство, что документ,
о котором идет речь, не только выражал желания английскиххаги-
таторов, но был принят «ормистами». На том экземпляре, кото-
рый сохранился в бумагах Мазарини, рукою самого Мазарини
сделана надпись: «Декларация о превращении в республику го-
рода Бордо, присланная муниципалитетом Бордо» («Declaration
pour eriger en republique la ville de Bordeaux, envoyee par M. M. de
Bordeaux»).
Несомненно, что выражение «М. М. de Bordeaux», являющееся
обычной формулой для обозначения городских властей, городского
муниципалитета, означает здесь именно «ормистскую» организа-
цию, захватившую власть в городе.
Документ может быть разбит на две части. Одна содержит
конкретный план будущего республиканского устройства, вторая
представляет своего рода революционно-демократический мани-
фест. Именно в первой части нетрудно узнать видоизмененное
левеллерское «Народное соглашение». В одной из дошедших до
нас рукописей эта часть так и озаглавлена: «L’accord du peuple».
Здесь воспроизведены основные идеи и даже основной план «На-
родного соглашения». Первые же пункты провозглашают замену
абсолютной королевской власти республикой: властью ежегодно
переизбираемого «народного представительного собрания»- Мы на-
ходим здесь и чисто левеллерское, чисто мелкобуржуазное огра-
ничение «всеобщего избирательного права» — изъятие из него на-
152
емных рабочих и безработных, а также и революционную меру —
лишение избирательных прав активных врагов республики: пра-
вом голоса обладают «мужчины в возрасте от 21 года и выше,
не являющиеся слугами, не живущие милостыней и не способст-
вующие сознательно действиям, направленным против нас».
Детальное сравнение этого бордоского документа с англий-
скими текстами «Народного соглашения» дает возможность уста-
новить тождественность большого числа статей, но в то же время
показывает, что перед нами отнюдь не механическое воспроизве-
дение левеллерского документа. В разных статьях можно обнару-
жить влияние не одной какой-либо, но разных редакций ^Народ-
ного соглашения». По-видимому, опыт Долгого парламента зас-
тавил авторов добавить особые, разделы, строго ограничивающие
функции будущего «представительного собрания»: 1) «Права,
данные народом парламенту», 2) «Дела, оставленные народом
вне ведения парламента». Впрочем, и здесь многое перекликается
с «Народным соглашением». Но самое интересное, что текст тща-
тельно приспособлен к французским условиям и не воспроизводит
ничего из «Народного соглашения», что носило бы специфиче-
ски английский характер.
Следовательно, авторы даже этой части «ормистской» програм-
мы, которые, возможно, и были англичанами, разрабатывали ее
совместно с бордоскими мелкобуржуазными революционерами.
Это — программа не наносная, а ориентирующаяся на настроение
бордоских масс.
Проповедь демократической республики здесь именно потому
и оказалась уместной, что умы уже явственно, склонялись к этой
идее. Так, еще в августе 1650 г. Мазарини в одном из писем к Ле
Телье упоминает о том, что некий священник в Бордо прямо про-
поведует народу республику, утверждая, что «город очень хоро-
шо расположен для этого» и что необходимо установить «свобод-
ное и независимое правительство» 296.
Вторая часть — «Манифест, объявляющий мнение народа и
жителей Бордо», — окончательно подтверждает впечатление о на-
личии у этого документа глубоких не только английских, но и
французских корней. Этот манифест носит чисто французский ха-
рактер, хотя и в нем требования, вызванные конкретной обстанов-
кой Франции, переплетаются с идеями английских левеллеров.
Вряд ли его писали англичане: в нем слишком много идейных
мотивов, характерных для памфлетной прессы Фронды,— он го-
ворит о праве народов восставать против тиранов, о положении
угнетенных народных масс Франции, о непосильных налогах
и т. д. Но заключительные требования снова воспроизводят многое
из левеллерского «Народного соглашения».
296 Mazarin. Lettres, t. ПТ, р. 741.
153
Анализ социально-политического содержания этого манифе-
ста уже давался мною 297 и позже независимо С. И. Архангель-
ским298, здесь нас интересует только специальный вопрос о
соотношении его английских и французских истоков. Оба автора
сошлись в выводе, что документ бесспорно отражает французскую
действительность и имеет французские идейно-политические кор-
ни, а в то же время несет отпечаток и сильного английского влия-
ния. Однако мы расходимся в характеристике источников этого
влияния. С. И. Архангельский, признавая влияние левеллерской
идеологии на республиканский политический идеал манифеста,
в то же время на первый план выдвигает влияние идеологии диг-
геров на социальную программу этого документа. «Призывы
Уинстенли нашли в Бордо мощный отзвук»,— утверждает
С. И. Архангельский и критикует авторов манифеста за непосле-
довательность, поскольку «они обращаются к планам диггеров»
в разрешении социального вопроса, «но останавливаются на
полпути». Мне представляется совершенно недоказанным наличие
какой бы то ни было связи этой «ормистской» программы с идея-
ми Уинстенли и диггеров. С. И. Архангельский делает свой вы-
вод всего лишь из содержащегося в ней требования полного
уничтожения феодальной юстиции и особенно из пункта 17-го,
гласящего: «Пусть всякое подчинение или права на рабское по-
виновение городов и деревень, данные сеньерам, что служит ос-
новой тирании, будут сразу отменены». Нет оснований назвать
это «немедленной отменой феодализма», «ликвидацией феодализ-
ма», как делает С. И. Архангельский, тем более — попыткой «раз-
решить и социальный вопрос, который обходили левеллеры
и ормисты». Требование действительно носит яркий антифеодаль-
ный характер, но непосредственно направлено лишь против нера-
венства юридического, против политических прерогатив и прав
сеньеров, как «основы тирании», что вполне входит в рамки
левеллерского понимания «равенства» и «свободы». Да и не мог-
ло быть диггерских социальных идей в этом документе, явно
рассчитанном на симпатии не только крестьянства и городских
ремесленников, но и буржуазии (требование «свободы торговли»,
в том числе с Англией, и др.), т. е. призванном играть роль ши-
рокой буржуазно-демократической платформы.
Таким образом, перед нами бесспорный факт большой идейной
близости, как бы синтез двух программ — левеллерской и «ормист-
ской», факт, объясняемый сходным классовым характером обеих
партий. В то же время в манифесте налицо многочисленные ссыл-
ки на существующие законы и порядки английской республики,
как на высший образец. Вожди радикальной бордоской Фронды
297 Б. Ф. Поршнев. Народные восстания..., стр. 569—570.
298 С. И. Архангельский. Народно-освободительные движения...,
стр. 106—110.
154
прямо предпосылают этому документу торжественную клятву
не идти на переговоры, не складывать оружия, доколе потребуется
«поддерживать интересы свободного народа, подражающего при-
меру более справедливых и лучше управляемых республик» 2".
Вся Франция знала, что это левое крыло Фронды, бордоская
«Ормэ», подражает примеру англичан. Вот, нанример, несколько
строф из весьма распространенной стихотворной хроники Лорэ
«Историческая муза». Еще в 1650 г. Лорэ сообщал читателям о
намерениях бордосцев:
Говорят, что к ним по морю
Из Англии вскоре прибудет помощь,
И хвалится ныне Бордо открыто,
Что наподобие Англии станет республикой.
В 1651 г. Лорэ свидетельствовал:
В Бордо господа ормисты
Так притесняют роялистов,
Что те уже не могут без страха
Сознаваться в любви к королю.
В 1652 г. Лорэ сообщал, что согласно письмам, получаемым
из Бордо,
Господа бордосцы,
Подстрекаемые кое-какими англичанами,
Не хотят больше быть монархистами,
А желают стать кромвелистами.
В 1653 г. Лорэ рассказывал уже о последнем этапе борьбы
осажденных бордосцев — они будто бы послали депутатов
в Англию:
Сказать Кромвелю громогласно,
Что если он срочной поддержкой
Окажет им помощь против Франции,
Которая очень их прижимает,
То все они — народ, граждане, муниципалитет —
Без того, чтобы их пришлось завоевывать,
Сами отдадутся Англии
Со своими душами, телами, требухой и кишками.
Тут же Лорэ указывает на два уже знакомых нам нренятствия
к осуществлению этих планов. Во-первых, на национальное:
Думаете ли вы, что легко будет
Сносить позорное иностранное иго?
299 A. Cheruel. Op. cit, р. 58. Остальной текст см.: V. Cousin. Op. cit,
t. II, p. 464—475.
255
во-вторых, на религиозное:
Все духовенство противится,
Чтобы этот сумасбродный народ
Протянул руку великому Кромвелю,
Который не папист и не католик 300.
О планах бордосцев Франция знала и из разнообразной другой
информации, в том числе из многочисленных листовок («мазари-
над»), издававшихся в Бордо и в Париже, а также и из издавав-
шихся в Лондоне на французском языке «Текущих новостей»
(«Nouvelles ordinaires»). Это важно подчеркнуть, потому что пла-
ны бордосцев и их английских советников вовсе и не были рассчи-
таны только на Бордо или на одн*у Гиень. Так, одна из изданных
в Бордо в 1652 г. листовок, тоже носившая название «Манифест
бордосцев», заявляет, что «Ормэ» установила демократическое
правительство (Gouvernement Democratique) и выражает надеж-
ду, что вся Франция одобрит эту политику и что лавры бордоского
правительства распространятся на все королевство, по крайней
мере прежде всего там, где не хотят видеть господства Мазари-
ни301. Словом, Бордо рассматривался лишь как исходная и опор-
ная база для демократического преобразования всей Франции.
На поддержку каких социальных сил мог быть рассчитан этот
план? Как уже сказано, манифест, рассмотренный выше, выдви-
гал и чисто буржуазные лозунги, вроде свободы торговли, подчер-
кивал нужды и интересы горожаттвообще, однако с наибольшей
силой описывал бедствия крестьян и именно крестьянство брал
под особую защиту. И это отвечало не только природе данного
мелкобуржуазного, демократического движения, но и представле-
нию английских революционеров о том, что во Франции именно
крестьянство является наиболее угнетенной и наиболее рвущейся
к свободе силой, на которую можно опереться 302. Еще в 1645 г.
Хью Петерс говорил в проповеди перед обеими палатами парла-
мента, ассамблеей богословов и олдерменами Лондона: «И фран-
цузские крестьяне, удерживаемые в благоговейном страхе, но
стремящиеся к своей давно утраченной вольности, и нидерландцы
оглядываются сейчас на то, как соседняя Англия своей кровью
цементирует свои стены и несчетными тысячами шиллингов поку-
пает свою свободу» 303. В этих словах сквозит, между прочим,
300 Loret. Op. cit., t. I, passim.
301 «Le Manifeste des bordelois, contenant le recit veritable de ce qui
s’est passe dans la ville de Bordeaux le 13 et 14 du passe», p. 7—8; cp.
С. И. Архангельский. Народно-освободительное движение..., стр. 105.
302 В этой связи можно действительно сослаться на Уинстенли, при-
бегавшего, чтобы подчеркнуть бесправие английских крестьян, к ритори-
ческому уподоблению его положению крестьянства «в Турции и во Фран-
ции» (G. Winstanley. Works, р. 288).
303 Цит. по: Ch. Hill. Op. cit., p. 297.
156
убеждение (отвечавшее действительности, вопреки легендам фран-
цузской католической историографии), что значительная масса
французского крестьянства в душе настроена не католически, а
сохраняет верность реформации, которую оно поддерживало
в XVI в. В самом деле, в ряде провинций Франции, являвшихся
важнейшими очагами народных восстаний, по крайней мере в тех,
которые прилегали к побережью, в крестьянской массе и в XVII в.
были широчайшим образом распространены традиции вальденства
и кальвинизма (сливавшиеся подчас в общем смутном понятии
«гугенотства»). Это должно было весьма облегчить вмешатель-
ство английской республики во французскую смуту. Известно,
что к южнофранцузскому вальденству Кромвель и позже проявлял
большое внимание, претендуя на роль его защитника.
Были ли в действительности налицо среди этих и других слоев
населения Франции такие же, как в Бордо, ожидания английского
вторжения и готовность оказать ему поддержку? Есть данные о
настроениях и волнениях такого рода среди гугенотских народных
масс Лангедока, Нормандии. Есть и косвенное свидетельство одно-
го парижского памфлета 1652 г. о широко распространенном
во Франции ожидании английского вторжения, хотя автор этого
памфлета как раз старается доказать необоснованность всех стра-
хов и всех надежд по этому поводу. «Хотя республика англи-
чан,— пишет он,— по всему земному шару показала себя гроз-
ной... все же воображаемый их переезд через море, с тем чтобы
явиться освободить нас от тирана и от тирании, это именно то,
чего не следует бояться и на что не следует надеяться. Они никог-
да не явятся сюда с этим намерением уже по одному тому, что их
сюда не зовут. При различии в религии между ними и нами мы
никогда не прибегнем к такому средству, которое противно нашей
вере» 304. Надо заметить, что этот единственный аргумент авто-
ра — различие в религии — звучит все же не очень убедительно
и даже не очень убежденно. По-видимому, во Франции действи-
тельно многие надеялись на приход англичан, а по примеру Бордо
мы знаем, что их и звали; другие, видимо, напротив, боялись этого.
Итак, Кромвелю надо было в конце концов решать: или рево-
люционная война против французского абсолютистского прави-
тельства с опорой на французских гугенотов и на антиабсолю-
тистское народное движение, или мир с французским абсолютиз-
мом. Союз с вельможными вождями Фронды, с принцами Конде и
Конти, сам по себе ничего не сулил, и, очевидно, прав английский
историк Гордон, утверждавший, что Кромвель и не придавал пере-
говорам с ними слишком серьезного значения 305.
Выбор определила в конце концов политическая эволюция са-
мого Кромвеля, развитие самой английской буржуазной революции
304 «Des canteles de la paix etc.». Paris, 1652.
305 G. S. Gordon. The Fronde. London, 1905, p. 62.
157
по пути к протекторату, к контрреволюционной диктатуре бур-
жуазии и дворянства, а не к расширению и углублению демокра-
тической революции. Внутреннее вырождение индепендентской
республики предопределило ее отношение к французской Фронде
не в меньшей мере, чем внутренняя эволюция самой Фронды.
Но до последнего вздоха бордоской Фронды Кромвель еще в
какой-то мере колебался и как бы снова и снова выяснял возмож-
ность первого пути.
Как известно, фактическая, хотя и не объявленная, торговая
морская война между Англией и Францией в Ла-Манше шла
не прекращаясь еще с 1648 г. На изданное во Франции запреще-
ние покупать и ввозить шерстяные и шелковые ткани английско
го происхождения под угрозой конфискации их и штрафа англий-
ская палата общин в августе 1649 г. ответила контрударом, запре-
тив ввоз в Англию аналогичных французских товаров. Каперские
операции английских корсаров против французских купеческих
кораблей стали еще более широкими 306. Французские военные
суда в свою очередь преследовали их. Эта малая морская война
знала даже яркие боевые эпизоды 307. Но с июня 1652 г. англий-
ская активность была сильно снижена из-за начала англо-гол-
ландской войны. По той же причине в течение первого решающе-
го года англо-голландской войны, как говорилось выше, на задний
план должны были отойти всякие помыслы о вмешательстве Анг-
лии в гражданскую войну во Франции, и уже по одному этому со-
вершенно тщетны были в то время все обращения к Кромвелю со
стороны как принцев Конде и Конти, так и бордосцев.
В 1651 г. эмиссар де Ривьер, а с 1652 г. эмиссары принцев
де Ла Баррьер, де Бриенн и особые депутации настойчиво добива-
лись от английского парламента посылки войск на помощь Бордо.
Средством экономического давления служило не только предло-
жение англичанам свободной торговли через Бордо с Биенью и
Гасконью, с тем чтобы совершенно вытеснить оттуда голландцев,
но и предупреждение, что в случае отказа англичан бордосцы
принуждены будут организовать сбыт своих вин и других товаров
иным образом (т. е. голландцам). Средством дипломатического
давления служило обещание английской республике военного
союза с Испанией, которая уже 17 лет вела войну с Францией
и поэтому охотно заключила теперь союз с принцем Конде как
вождем Фронды; иными словами, предлагался тройственный союз
Испании, Англии и Фронды, контролировавшей немалую часть
французской территории, против абсолютистского правительства
Франции 308.
306 «Английская буржуазная революция XVII в.», т. II, стр. 30.
307 С. Federn. Op. cit., р. 486.
308 «А collection of the State Papers of John Thurloe», vol. I, p. 216;
«Calendar of State Papers, Venice», t. XXVIII, p. 240, 246; С. А. Архангель-
ский. Народно-освободительное движение..., стр. 106.
158
Но правительство английской республики оставалось безразлич-
ным ко всему этому давлению. Правда, оно нимало не сближалось
и с абсолютистским правительством Франции. Направленный
последним в Англию в декабре 1652 г. официальный посол Антуан
де Бордо не был признан под тем предлогом, что его верительные
грамоты были адресованы не «республике Англии», а «парламен-
ту английского народа». Только через четыре месяца, оставаясь
в Лондоне в качестве неофициального лица, Антуан де Бор др
вступил в контакт с английскими дипломатами и получил завере-
ния в возможности заключения торгового соглашения 309, несом-
ненно, имевшие целью лишь отвлечь Францию от поддержки
Голландии.
Но летом 1653 г. наступил поворот в отношении английского
правительства к бордоской Фронде. Начался этап, когда вмеша-
тельство революционной Англии в ход борьбы, разыгрывавшейся
во Франции, едва не осуществилось. И достигнут был этот поворот
отнюдь не дипломатией принцев Конде и Конти. Гораздо большую
роль сыграли энергичные призывы и действия со стороны «Ормэ»
и, несомненно, стоявшего за спиной «ормистов» Эдуарда Сексби,
который все это время оставался в Бордо. Во второй половине
мая 1653 г., когда на подавление бордоской Фронды были направ-
лены крупные королевские войска и населению окруженного
Бордо неминуемо грозила рано или поздно либо голодная смерть,
либо гибель от руки карателей, в Лондон прибыла депутация с
большими полномочиями, имевшая задачей получение во что бы
то ни стало английской помощи. Представителем бордоского дво-
рянства и парламента в этой депутации считался Рене де Кё
сеньер де Транкар, представителями бордоского народа — горо-
жане Жан Бларю и Франсуа Дезерт310.
Однако все же и не их мольбы и уговоры вызвали поворот
в отношении английской республики к французской Фронде.
Причины этого поворота следует видеть в изменениях, произошед-
ших и во внешнем и во внутреннем положении республики.
Во-первых, весной 1653 г. полностью определился перевес
английского флота в войне с Голландией и скорое окончание вой-
ны было предрешено. Во-вторых, одновременно совершился до-
вольно крутой поворот влево в сложной, зигзагообразной внутрен-
ней истории английской республики. Он явился, несомненно, кос-
венным последствием большого размаха народных движений
в 1652—начале 1653 г.; в апреле — мае 1653 г. пылало крестьян-
ское восстание в Норфолке. 20 апреля 1653 г. Кромвель разогнал
Долгий парламент и Государственный совет. По словам Маркса,
это сделал сам народ в лице Кромвеля311. Действительно, этот шаг
309 «А collection of the State Papers of J. Thurloe», vol. I, p. 233.
310 «Calendar of State Papers, Venice», t. XXIX (1653—1654), p. 73.
311 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, стр. И.
159
означал ориентацию на народные силы революции. Кромвель, со-
вершая этот государственный переворот, опирался на радикальнй-
демократические пуританские секты в армии и населении, особен-
но на «людей пятой монархии», которые в известной мере заменили
собой подавленные партии левеллеров и диггеров. Из числа «лю-
дей пятой монархии» Кромвелем в значительной мере и был со-
ставлен Малый («Бёрбонский») парламент, на который он решил
опираться. Казалось, Англия вступила в новую полосу революци-
онного подъема. Воскресли и надежды левеллеров. Их вождь Джон
Лильберн, находившийся в изгнании в Голландии, узнав об этих
событиях, обратился к Кромвелю с письмом: еще недавно полный
ненависти к тирану, готовый его убить, Лильберн снова возлагает
на Кромвеля надежды и пишет ему, что разгон им Долгого парла-
мента — мера, ведущая к освобождению Англии. Можно себе
представить, какое впечатление должна была произвести на быв-
ших левеллеров вроде Сексби вся эта новая революционная весна,
казалось бы, вполне оправдывавшая их прошлые надежды на
Кромвеля. Не исключено, что именно поэтому Сексби и Арандел
добились срочного отправления, минуя принцев, депутации от Бор-
до в дышащий революционным торжеством и энтузиазмом Лондон.
«Святые», как иронически именовали членов Малого парламен-
та за их страстный пуританизм, с горячим сочувствием отнеслись
к делу бордосцев. Мы уже отмечали, что в этом парламенте и ок-
ружавшей его среде проповедовалась идея, что вообще миссия анг-
лийского флота — нести евангелие к неправоверным. Вот пример
выступления одного из «людей пятой монархии», Джона Роджер-
са, по поводу призыва бордосцев: «По божию закону мы обязаны
помогать своим соседям как самим себе и, следовательно, по-
соблять подданным других государей, которые преследуются за
истинную религию или находятся под гнетом тирании. Что' дума-
ют наши правители, не обращая больше внимания на это? Как
может наша армия оставаться недвижимой сейчас, когда ее дело —
действовать за границей? Разве протестанты во Франции и Герма-
нии не подвергаются в равной мере преследованиям? И~ разве
подданные Франции, находящиеся под железным ярмом тирании,
не шлют к нам, не просят, не молят нас о поддержке? О, горе нам,
«если мы не поможем господу (Книга Судий, V. 23) против силь-
ного», ибо это сам господь посылает нас туда и зовет по крайней
мере часть нашей армии во Францию... Как противно естествен-
ным законам то, что французский король хуже чем враг своим
собственным гражданам и подданным, так еще более противно
божеским законам, если мы, несмотря на все их призывы к нам
о помощи, окажемся им хуже чем просто соседи». Видимо, опро-
вергая какие-то возражения против посылки войска в .Бордо, Род-
жерс продолжает: «Пусть не спорят так много о том, законно ли
защищать чужую свободу или биться за нее, ибо если это было
законно в отношении нашей собственной свободы, очевидно, что
160
мы должны возлюбить своих соседей как самих себя. Если мы
любим Христа в своем собственном народе, то почему и не в
чужом?» 312
Мы цитировали выше тайное донесение из Англии во Фран-
цию, датированное июнем 1653 г., о том, что, по мнению самого
Кромвеля, его армии нельзя долго оставаться в бездействии и
что он готов был бы уже в этом месяце послать ее во Францию,
если бы был уверен в действительной любви принца Конде к
свободе313. Но шел июль, а Кромвель, теснимый «святыми», бор-
досцами и эмиссарами Конде, все оттягивал решение и медлил,
хотя и депутаты Бордо, и Ла Баррьер объясняли ему, что оборо-
на Бордо идет к развязке, в городе свирепствует голод, недостает
оружия, что в этих условиях необходимо торопиться, ибо «дни
равняются годам». В конце концов Кромвель все-таки сделал ре-
шительный шаг, который мог бы явиться переходом к большой
войне с Францией: послал в помощь Бордо эскадру из десяти
военных кораблей. Но промедления привели к тому, что эскадра
прибыла на место уже после капитуляции бордосцев перед коро-
левскими войсками, вступившими в город 3 августа 1653 г.
Итак, нерешительность и медлительность Кромвеля уже были
выбором. Этого нельзя не связать с тем, что в политике английской
республики происходил быстрый откат от революции к контррево-
люции. Кромвель и офицерство ощутили вскоре разочарование
в созданном ими «парламенте святых», после того как с помощью
радикально-демократических сил разгромили устаревшие респуб-
ликанские институты. Буржуазия и джентри хотели сильной
власти над народом, а не «народного соглашения». Вернувшийся
в Англию Лильберн в августе был заключен в Тауэр. В декабре
1653 г. Кромвель распустил Малый парламент за покушения на
священную частную собственность и порядок и принял звание
лорда-протектора, установив военную диктатуру.
Это был окончательный разрыв Кромвеля с революционными
традициями, одним из косвенных проявлений которого явился и
фактический отказ в помощи бордоской Фронде. Для непреклон-
ного революционера Сексби, вернувшегося в Англию тогда же,
в конце 1653 г., установление Кромвелем протектората и преда-
тельство им бордской «Ормэ» слились в одно — в измену рево-
люции. Он выпустил позже под чужим именем памфлет «Умер-
щвление — не убийство», оправдывавший тираноубийство и от-
крыто призывавший к умерщвлению Кромвеля. Последний со
своей стороны обрушился на Сексби при открытии второго парла-
мента протектората, клеймя его как ренегата, «лишенного совести
и чести» 314.
312	Цит. по: Ch. Hill. Op. cit., p. 300—301.
313	«А collection of the State Papers of J. Thurloe», vol. I, p. 320.
314	«Английская буржуазная революция XVII в.», т. II, стр. 21.
б Б. Ф. Поршнев
161
Зато теперь довольно быстро наладились отношения протекто-
рата с французским абсолютизмом. Как мы видели, Кромвель все
время вел двойственную политику в отношении Франции и ни-
когда полностью не отталкивал руку Мазарини.
Еще в 1652 г. французский правительственный эмиссар Жан-
тилло, находившийся в Лондоне как бы для разрешения вопроса
о возвращении захваченных французских судов, негласно добился
согласия английского правительства принять французского посла.
В декабре 1652 г., как уже упоминалось, официальный посол
Антуан де Бордо прибыл в Лондон и понемногу наладил перего-
воры. Он настаивал на прекращении сношений английского пра-
вительства с фрондерами, обещая за это признание Францией
английской республики. Англичане со своей стороны требовали,
чтобы Франция прекратила всякую помощь эмигрантам Стюартам
и даже удалила Карла II из Франции, обещая в таком случае
отказать в помощи принцу Конде и мятежным подданным фран-
цузского короля.
Сделка между двумя государствами-антиподами, так сказать,
закончившая превращение противоположностей, в конце концов
состоялась. Мы не будем прослеживать всю сложную цепь англо-
французских переговоров, ведущую к договору 1655 г. Здесь нас
интересует только идеологическая сторона этого удивительного
превращения. Как мог Мазарини решиться на поддержку «рес-
публики цареубийц», самое существование которой на политиче-
ской карте он считал смертельной угрозой бытию французской
абсолютной монархии?
Было бы недостаточно сослаться на те письма Мазарини, ко-
торые показывают, что он очень опасался английской помощи
фрондерам и считал, что признание Францией английской рес-
публики помешает Кромвелю вмешиваться во французские дела315.
Для ответа на поставленный вопрос важнее те письма и
документы, которые показывают глубокое понимание кардиналом
Мазарини контрреволюционных оттенков, появившихся в поли-
тике Кромвеля. Если французская пресса с середины 50-х годов
с нескрываемым почтительным уважением говорит о «великом
протекторе», сумевшем подавить «анархию» и создать «твердую
власть»316, то прозорливый Мазарини понял, куда идет дело в
Англии, значительно раньше других. Пользуясь известным сравне-
нием Энгельса, можно сказать, что в лице Кромвеля Мазарини
признал отнюдь не Робеспьера английской революции, но ее На-
полеона. Более того, признавая республику, Мазарини был глу-
бочайшим образом уверен, что он в сущности признает новую ан-
глийскую монархию, которая неминуемо в недалеком будущем
315 Mazarin. Lettres, t. V, р. 194, 322, 511—512, 626.
316 G. Ascoli. Op. cit., t. I, p. 117—119.
162
и оформится как таковая, т. е. протекторат служит лишь пере-
ходной ступенью к принятию Кромвелем королевского или даже
императорского титула. С удивительным, почти навязчивым упор-
ством в письмах и инструкциях своим послам в Лондоне Мазари-
ни снова и снова возвращается к этому вопросу — о крайней же-
лательности коронации великого лорда-протектора и дальнейшего
роста его величия и власти317. Так снова восстанавливаются ана-
логия и параллелизм, но уже не между двумя «смутами», а между
двумя сильными централизованными государствами — как ни
была различна их классовая основа.
Итак, рассмотренный бордоский эпизод показал нам, что дей-
ствительно во Фронде были налицо элементы, близкие к самому
передовому движению во всемирной истории XVII в.— к англий-
ской буржуазной революции, именно к ее демократическому, ле-
веллерскому крылу. Этот эпизод особенно доказателен в том
смысле, что свидетельствует уже не только о распространении во
Франции идей и опыта английской .революции через прессу Фрон-
ды, не только о горячем сочувствии известной части общественных
сил, боровшихся во Франции, делу английской революции, но и
о прямой связи двух революционных движений, причем о связи
бордоской Фронды как раз с теми силами Англии, которые бо-
ролись'за продолжение восходящей линии революции. Следова-
тельно, историки имеют полное право сравнивать хотя бы неко-
торые аспекты Фронды с событиями, разыгрывавшимися по ту
сторону Ла-Манша, видеть во Фронде черты буржуазно-револю-
ционного движения.
Но то, что сейчас приходится доказывать, современники ви-
дели совершенно ясно. Конечно, Мазарини не располагал нашими
научными понятиями для объяснения политических событий, но
он отчетливо представлял себе гигантскую потенциальную силу
воздействия «английского примера» на социально-политическую
борьбу, разгоревшуюся во Франции. Он вполне отдавал себе в
этом отчет еще в 1648 г., когда факты, к которым может прибег-
нуть историк, еще не выплыли так отчетливо на поверхность.
Наше изучение воздействия английской революции на Фронду в
последующие годы — в 1649—1653 гг. — служит, лишь проверкой
обоснованности, правильности тех прогнозов, которые Мазарини
сделал в 1644—1648 гг. Он поспешил заключить Вестфальский
мир, как мы знаем, почти полностью отказавшись от всего достиг-
нутого Францией в Тридцатилетней войне, именно потому, что
в Англии пылала победоносная революция, а во Франции начина-
лась Фронда.
317 Mazarin. Lettres, t. VI, р. Ill, 121, 131—132, 135, 183, 384; t. VII,
р. 127 и др.
163
6
ШВЕЦИЯ
И ВЕСТФАЛЬСКИЕ МИРНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ
Работа шведского историка Однера «Политика Швеции на
Вестфальском мирном конгрессе», вышедшая в 1877 г.1, при всем
ее капитальном значении не исчерпала тему. Правда, с тех пор
шведские и немецкие историки, касаясь этой темы, в основном
воспроизводят данные Однера2. Но анализ шведской международ-
ной политики в конце Тридцатилетней войны, как будет показано
ниже, далеко еще не завершен и должен быть продолжен.
К этой задаче нас привел как раз предложенный выше пере-
смотр традиционных воззрений на мотивы и характер внешней
политики Франции в конце и тотчас после Тридцатилетней вой-
ны. Поскольку роль Франции в вестфальских мирных переговорах
выступила в новом свете, с необходимостью встали и новые вопро-
сы относительно политики Швеции в этих переговорах. Преды-
дущая глава, таким образом, повлекла за собой и настоящую
главу. С другой стороны, к новому ацализу шведской внешней по-
литики подтолкнуло изучение событий в Польше в 1646—1648 гг.
и освободительной войны украинского народа 1648—1654 гг. под
руководством Хмельницкого, чему посвящена следующая глава.
В качестве исходного пункта мы возьмем 1646 г. Это был в
известном смысле важнейший и самый трудный год вестфальских
мирных переговоров.
Как мы установили, уже с 1644 г., а еще более определенно с
1646 г., основная политика Франции в Тридцатилетней войне и
на Вестфальском конгрессе заключалась в стремлении к миру
во что бы то ни стало. Несмотря на то что военная кампания
каждого года приносила успехи, особенно в Германии, и перспек-
1 С. Т. Odhner. Die Politik Schwedens im Westphalischen Friedenskong-
ress und die Griindung der schwedischen Herrschaft im Deutschland. Gotha,
1877.
2 См., например, C. F. Palmstierna. Utrikesforvaltnings historia 1611—
1648 (Den svenska utrikesforvaltnings historia). Uppsala, 1935; L. Bate
(hrsg.). Der Friede in Osnabriick 1648.— «Beitrage zur seiner Geschichte».
Oldenburg1, 4948; F. Dickmann. Der Westfalische Frieden. Munster, 1959; 2-e
изд.— Munster, 1965; W. Tham. Den svenska utrikespolitikens historia, 1560—
1648. Stockholm, 1960.
164
тивы войны все улучшались, Франция решительно повернула к
скорейшему прекращению войны. Этот курс временами с замин-
ками, с прощупыванием других возможностей в общем был ге-
неральной линией французской политики в Мюнстере, где про-
текали переговоры Франции с Империей.
Имперская дипломатия со своей стороны также не могла не
стремиться к миру. В военном отношении положение императора
Фердинанда III и его армии после 1645 г. стало окончательно бес-
перспективным. Поскольку его единственная союзница, испанская
монархия, сама изнемогала и переживала с 1640 г., по выражению
одного историка (Уэджвуд), «коллапс», императору Германии не
на кого было рассчитывать. Правда, специфика войн той эпохи,
войн относительно малыми по количеству, но относительно очень
дорогими наемными армиями, давала возможность затягивать фи-
нал на годы: оккупировать всю страну противник не имел возмож-
ности, проиграв сражение и даже потеряв армию, можно было
в другом месте выставить новую армию, если только было на что
ее нанять и содержать. Однако все же Тридцатилетняя война
медленно шла к неотвратимому для Австрийского дома финалу:
к полному поражению. Поэтому неожиданная готовность победи-
тельницы — Франции к миру любой ценой была для венского
двора поистине, как выразился Мазарини, тем же, чем доска
для потерпевшего кораблекрушение. Торжественная медлитель-
ность имперской делегации на Вестфальском конгрессе, возглав-
ляемой Траутмансдорфом и Фольмаром, только прикрывала
страстное стремление к заключению этого мира. Медлительность
была рассчитана лишь на то, чтобы заставить Францию, об-
наружившую свое нетерпение уже самим фактом согласия прер-
вать войну, мало-помалу отказаться от завоеваний и претензий и
согласиться на мир по возможности без аннексий и контрибуций.
Казалось бы, если обе воюющие стороны стремятся к заключе-
нию мира, что может им мешать? В действительности, однако,
это обоюдное стремление было неосуществимо долгое время.
И причиной к тому являлась Швеция. Франция вела войну с Им-
перией в союзе с Швецией. Как мы уже отмечали, для того чтобы
война была прервана и мир заключен, требовалось желание Шве-
ции. Французское правительство ясно видело, что оторваться от
союзницы-Швеции, искать сепаратного мира с Империей — зна-
чило бы оказаться в полнейшей зависимости от Империи, т. е.
абсолютно ничего не выиграть от Тридцатилетней войны, мало
того, стать жертвой испано-австрийского габсбургского диктата.
Франция должна была добиваться мира не иначе, как вместе с
Швецией. По своему экономическому и политическому потенци-
алу Франция была намного могущественнее Швеции. Швеция и
воевала-то в Германии в значительной степени на французские
субсидии. И тем не менее следует повторить, что Франция оказа-
лась в зависимости от Швеции: дабы заключение этого остро не-
обходимого для Франции мира стало возможным, требовалось
165
согласие Швеции со своей стороны заключить мир с императором,
как раз тогда, когда она снова могла обратить все силы на герман-
ский театр, когда началась новая серия успехов шведского ору-
жия в Германии. Французский посол в Швеции Шаню3 писал
в мае 1646 г.: «В Швеции считают, что Франция хочет добиться
мира какой угодно ценой, и сильно в этом убеждены; по словам
большинства, Франция настолько нуждается в мире, что не будет
затруднений с удовлетворением ее претензий и, следовательно,
вся трудность этого мира состоит в удовлетворении шведов» 4.
Франко-имперские переговоры в Мюнстере, естественно, отошли
па второй план перед шведско-имперскими переговорами в Ос-
набрюке. Современники подчеркивали, что уже не шведы зависе-
ли от Франции, а наоборот; так, венецианский посол Контарини,
участвовавший в конгрессе в качестве посредника5, в письмах с
конгресса в конце 1645 — начале 1646 г. к другому венецианскому
дипломату, Нани, находившемуся в Париже, утверждал, что фран-
цузские послы на конгрессе оказались в совершенной зависимости
от шведских6.
Но были ли у руководящих кругов Швеции те причины, ка-
кие были у Франции, чтобы хотеть прервать войну в Германии?
Утверждать, что подобных причин не имелось вовсе, значило
бы упростить вопрос. В известной мере подобные причины дейст-
вовали и в Швеции. После волны крестьянских и плебейских вол
нений, падающих на середину 30-х годов, непосредственно после
смерти Густава-Адольфа, к концу 30-х годов в Швеции как буд-
то сгладилась острота внутреннего положения, однако в течение
40-х годов неуклонно нарастало новое обострение. Правда, в сво-
ем темпе это нарастание классовых столкновений в Швеции отста-
ло от большинства европейских стран, так что его кульминацион-
ная точка пришлась не на 1648 г., а на 1650—1653 гг.7 Однако
к 1646 г. уже имелось довольно симптомов, чтобы государственные
деятели Швеции могли сделать верный прогноз.
О крестьянских антиналоговых волнениях, о мерах, принима-
емых для предотвращения народных «мятежей», говорят уже
3 Напомним, что это был очень близкий друг Декарта. Последний
писал к нему в 1646 г., через два года после знакомства: «С первых часов
нашего знакомства, я был уже вашим; ...я люблю вас так сердечно, как
если бы всю свою жизнь провел с вами» (R. Descartes. Oeuvres, t. IV, р. 378).
4 Linage de Vauciennes. Memoires de ce qui s’est passe en Suede et aux
provinces voisines, depuis 1’annee 1645 jusques en 1’annee 1655. Ensemble de
demele de la Suede avec la Pologne. Tirez des depeches de Monsieur Chanut
ambassadeur pour le Roy en Suede, t. I. Paris, 1675, p. 32.
5 Вторым посредником на конгрессе в Мюнстере был папский легат Фа-
био Киджи; на конгрессе в Оснабрюке посредника вообще не было.
6 С. Т. Odhner. Op. cit., s. 129.
7 См. А. С. Кан. Антифеодальные выступления шведского крестьянства
в XVII в. (1620—1650 гг.).— «Средние века», т. 6. М., 1955.
166
источники 1639—1640 гг. В протоколах Государственного совета
(риксрода) несколько раз отмечалась важная роль духовенства в
деле успокоения крестьян и предотвращения крестьянских вос-
станий. В 1641—1642 гг. в Государственном совете неоднократно,
подчас по настоянию самого канцлера, принимались решения о
соблюдении осторожности при обложении крестьян, чтобы не по-
будить их к весьма возможным волнениям и возмущениям, при-
чем канцлер указывал на крестьянские выступления, имевшие
место в Дальсланде. Обсуждались в Государственном сове-
те и выступления «простонародья», ремесленников, рабочих каме-
ноломен в 1642 г. в городах Норчёпинге и Стокгольме. «Мелкие
мятежи должны быть подавлены в зародыше», пока они не успели
разрастись в крупные, говорил в Государственном совете канцлер
и изъявлял намерение лично ехать в Норчёпинг для наказания
мятежников8. В 1643 г. Государственный совет предупреждает
фельдмаршала Врангеля, что «легко довести государственных кре-
стьян до возмущения и восстания» 9. В 1644 г. губернатор Далар-
не и Коппарберга сообщал канцлеру о массовом отказе местных
крестьян идти в поход на Норвегию и о некоторых волнениях в
связи с этим, пресеченных арестом зачинщиков. В том же году
канцлер Оксеншерна указывал в Государственном совете на опас-
ность крестьянских возмущений в связи с нехваткой соли в годы
шведско-датской войны, а в 1645 г. он мотивировал свою готов-
ность пойти навстречу крестьянам тем, что в противном случае
они станут бунтовать 10. В анонимном памфлете 1644 г., направ-
ленном против аристократии, речь шла также об угрозе народного
восстания, а в 1645 г. появился памфлет, оправдывавший кресть-
ян провинции Вермланд, поднявших за семь лет до того большое
антиналоговое восстание. В те же годы шведско-датской войны
в Швеции имели хождение и датские памфлеты, разжигавшие оп-
позицию в стране. Канцлер и правящие круги склонны были в не-
малой мере приписывать недовольство в народе датскому подстре-
кательству. Так, во время риксдага 1643 г. решено было не опуб-
ликовывать для всеобщего сведения резолюцию правительства на
ходатайства крестьянских депутатов, чтобы не давать пищи для
иностранной агитации среди крестьян п. Но в действительности,
конечно, достаточно было внутренних, чисто шведских причин для
роста недовольства и сопротивления народных масс. Источники
свидетельствуют о возрастании в 40-е годы числа жалоб крестьян
в суды и в государственные органы на своих господ, отказов
крестьян от выполнения различных повинностей, побегов кресть-
ян от рекрутчины и притеснений, особенно из пограничных
8 «Svenska riksradets protokoll», d. VII, s. 420; d. VIII, s. 42, 770; d. IX,
s. 28, 233, 264, 303.
9 Ibid., d. X, s. 31.
10 Ibid., s. 497; d. XII, s. 73.
1; Ibid., d. X, s. 340.
167
областей, в Данию, Норвегию и, более всего, в Московское государ-
ство, наконец, о возрастании материального ущерба, наносимого
крестьянами помещикам, крестьянского «разбоя». В письмах к
канцлеру Оксеншерна за 1643 г. содержатся подробные сетования
графа Лейонхувуда о сильном развитии крестьянского разбоя во
вверенной ему области, об ущербе, наносимом разбойниками
окрестным жителям, о полной невозможности проезда по лесным
дорогам и т. п.12 Естественно, что и окончание шведско-датской
войны в 1645 г. ничего не изменило в растущем обострении клас-
совых противоречий. В марте 1647 г. в Государственном совете
говорилось о том, что достаточно такого толчка, как непорядки
в ямской службе, чтобы в стране вспыхнули крестьянские вол-
нения 13.
Однако классовая борьба в Швеции была еще не настолько раз-
вита и остра, чтобы заставить правительство испугаться англий-
ской революции. Тесно связанное с шотландской военной верхуш-
кой, в частности с возглавившим шотландскую пресвитериан-
скую армию Александром Лесли, до того бывшим фельдмаршалом
в шведской армии, шведское правительство, хотя и располагало
достаточно подробной информацией о гражданской войне в Анг-
лии, вплоть до 1648 г. не проявляло никакой классовой солидар-
ности с английской дворянской монархией Стюартов. Формально
оно занимало позицию нейтралитета по отношению к роялистам и
парламенту в Англии. Однако общеизвестно было презрительно-
отрицательное отношение шведского канцлера Оксеншерна к ре-
жиму и политике Стюартов и его расположение к парламенту 14.
Часть шведской знати во главе с королевой Христиной держалась
противоположных взглядов, видя в английской революции угрозу
монархическому принципу и дворянскому порядку вообще. Одна-
ко эти взгляды открыто проявились только после казни Карла I.
Только тогда королева Христина обратилась с полным горячего
сочувствия письмом к его сыну 15, провозгласила во всеуслышание,
что необходимо помочь роялистам, принцу Уэльскому, «ибо инте-
ресы королей являются общими» (quia regum communis est cau-
sa) 16, и, согласно ее собственному позднейшему утверждению,
«оказала мощную поддержку английскому королю», т. е. будущему
Карлу II17, а в среде шведской знати всерьез заговорили о необ-
12 См. А. С. Кан. Антифеодальные выступления шведского крестьянства
в XVII веке (1620-1650 гг.).-
13 «Svenska riksradets protokoll», d. XII, s. 73.
14 См. диссертацию А. С. Кана «Шведское крестьянство в борьбе про-
тив усиления феодально-помещичьего гнета в 1620—1650 гг.» (М., 1952).
15 Arckenholtz. Memo ires concernant Christine reine de Suede. Amster-
dam — Leipzig, 1751—1760, t. Ill, p. 213 et Appendice.
16 «Svenska riksradets protokoll», d. XIII, s. 16.
17 Arckenholtz. Op. cit., t. Ill, p. 213. Установлено, что через купцов Хри-
стина переслала роялистам 6 тыс. мушкетов, 1 тыс. пар пистолетов, столько
168
ходимости отправки войска-в Англию с целью отомстить за убий-
ство короля 18. Впрочем, даже и тогда все это отнюдь не привело
к интервенции или хотя бы к разрыву с английской республикой:
партия канцлера Оксеншерна продолжала считать это ненужным,
«прощая», как говорили, английскому парламенту казнь Карла I,
так что королеве Христине пришлось в 1649 г. скрепя сердце
принять посла Кромвеля и согласиться на его настоятельные пред-
ложения мира и дружбы 19. В интересующем же нас 1646 г. такого
рода настроения партии Христины оставались еще скрытыми и не
могли оказать решающего воздействия на внешнюю политику
Швеции.
Тем не менее партия Христины настаивала уже в 1645—
1646 гг. на прекращении войны в Германии, и основным мотивом
являлось именно обострение классовых противоречий и классовой
борьбы в Швеции20. В начале 1647 г. Христина писала из Сток-
гольма своему доверенному лицу на Вестфальском конгрессе Саль-
виусу: «Я настолько опасаюсь получить у нас здесь премного хло-
пот, что возблагодарю господа, если смогла бы тем или иным
способом достигнуть удовлетворительного мира. Вам известно,
сколь трудна и подвержена случайностям обязанность управлять
сразу всем...» 21 А немного спустя, в мае того же года, она гово-
рила французскому послу, что надеется на немедленное заключе-
ние мира, «а если мир будет упущен сейчас, когда он так близок,
то придется ожидать больших революций в политических делах» 22.
Симптомы надвигающейся внутренней смуты — вот что, как ви-
дим, в особенности побуждало Христину желать прекращения
Тридцатилетней войны и заключения мира. Другую причину
вскрывает одно из первых донесений того же французского посла
Шаню, направленного в конце 1645 г. в Швецию со специальным
заданием всячески способствовать согласию Швеции на мир. Его
донесения за 1646—1655 гг. были обработаны Линаж де Восьен-
ном и изданы в 1675—1677 гг. в трех томах, цитируемых истори-
ками обычно под условным названием «Мемуары Шаню». Хотя
шведский историк Вейбулл подверг основательной критике это из-
дание, показав, что составитель использовал донесения Шаню
очень неполно, а в последних частях опирался уже не на Шаню,
а на его секретаря Пикэ23, первый том все же является первосте-
;ко шпаг и кирас, 12 пушек. Остальная помощь покрыта мраком неизвест-
ности.
18	По данным диссертации А. С. Кана.
19	Arckenholtz. Op. cit., t. Ill, p. 213.
20	О борьбе двух партий в правящих кругах Швеции, в том числе и о
роли крестьянского вопроса см. В. Sindelar. Comenius und der Westfalische
Friedenkongress.— «Historica» (Praha), 1963, V; S. Gdransson. Religion och
utrikespolitik under drottning Kristina, 1644—1654. Stockholm, 1955.
21	Arckenholtz. Op. cit., t. I, p. 92.
22	Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I (1675), p. 138.
23	Cm. G. Jacobson. Fran Geijer till Hjarne. Stockholm, 1945, s. 239—240.
169
пенным источником по нашей теме. Прибыв в Швецию и разобра-
вшись в обстановке, Шаню сообщил французскому двору позиции
двух группировок в шведских правительственных кругах по во-
просам войны и мира. По поводу позиции королевы Христины он
писал: «Говорят, что она колебалась некоторое время, отвечает ли
ее собственным интересам обрести мир, и в конце концов решила,
что ей действительно важно избавиться от войны: ибо, имея с
большинством своих соседей договор только о перемирии или если
и бессрочный мир, то ненадежный (paix fouree), она должна опа-
саться, как бы не пришлось в один прекрасный день выдерживать
одновременно напор императора, Польши и Дании, чего она не
сможет обеспечить, если в течение нескольких лет не будет мира,
который даст возможность восстановить население провинций,
обезлюдевших из-за долгих войн, которые Швеция вела» 24. Далее
отмечается совершенно «экстраординарная» по пышности церемо-
ния приема Христиной московских послов в июне 1646 г.25 По-
скольку в тот момент отношения Швеции и с Данией26 и с Мос-
ковским государством27 были удовлетворительными, в сообщении
Шаню как реальную следует выделить угрозу столкновения Шве-
ции с Польшей одновременно с войной против германского импе-
ратора. Эта угроза, как мы увидим ниже, действительно являлась
в некоторые моменты одним из определяющих факторов шведской
внешней политики, и отлично была использована французской
дипломатией. Недаром шведско-польские отношения мало-помалу
становятся центральной темой донесений Шаню из Стокгольма в
Париж.
Чтобы закончить обзор мотивов, заставлявших Христину и ее
круг стремиться к скорейшему миру в Германии, отметим кроме
двух главных — опасения внутренних беспорядков и опасения вой-
ны с Польшей — еще и те, на которые указывал ее первый биограф
и историограф Аркенхольц: «Голландия, покинувшая своих союз-
ников, заключила свой особый мир с Испанией, а во Франции начи-
налась уже смута, так что Швеция рисковала одна остаться отя-
гощенной всем бременем войцы; ...сословия Германии устали от.
войны и могли принять решения, продиктованные отчаянием, в
случае если бы заключение мира слишком долго откладывалось.
Добавьте к этому, что немецким солдатам, составлявшим значи-
тельную часть шведской армии, война до такой степени надоела,
что они уже почти вовсе не питали страха или почтения к своим
командирам...» 28
24 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 36—37.
25 Ibid., p. 39.
26 Y. Lorents. Efter Bromsebrofreden. Svenska och danska forbindelser
med Frankrike och Holland 1645—1649, 1916.
27 См. ниже.
28 Arckenholtz. Op. cit., t. I, p. 148—149.
170
И все же все эти веские мотивы перевешивались другими, ко-
торыми руководствовались канцлер Аксель Оксеншерна, большин-
ство членов Государственного совета п особенно генералитет, про-
тивившиеся заключению мира. Они упорно хотели продолжения
войны.
Канцлер, как мы видели, отлично сознавал опасность внутрен-
них беспорядков. Но он, видимо, считал, что внешняя война не
усугубляет эту опасность, скорее удаляет из страны в качестве
рекрутов наиболее воинственные элементы. Датский резидент в
Швеции Вибе писал в 1643 г. в «Реляции о состоянии Швеции»,
что регенты вынуждены продолжать войну в Германии отчасти
именно вследствие беспокойной и мятежной натуры шведского на-
рода: внешняя война необходима для сохранения внутреннего мира
в Швеции,— это, по словам Вибе, понял уже Густав-Адольф, и ре-
генты следуют тому же правилу 29.
К тому же, если шведское правительство хотело иметь сколь-
ко-нибудь значительную армию на случай внутренней необходи-
мости, оно могло иметь ее только при условии внешней войны:
за счет иностранных субсидий и за счет оккупированных тер-
риторий. Сальвиус, государственный деятель, весьма компетент-
ный в шведской политике, немного позже Вестфальского мира
так объяснял необходимость новой войны: «Если другие государ-
ства начинают войну потому, что они богаты, то Швеция — по-
тому, что она бедна» 30. Если Швеция хотела держать свое войско
под ружьем, она должна была снова и снова воевать.
Главное же было в том, что начиная с 1646 г. шведская армия
в Германии одерживала новые победы под руководством Вран-
геля, сменившего престарелого Торстенсона. Полное поражение
императора казалось неминуемым, стоило лишь немножко еще
затянуть войну31. Тот же Аркенхольц так резюмирует позицию
партии Оксеншерна в 1648 г., сразу после подписания Вестфаль-
ского мира: «Имелись все же люди весьма рассудительные, кото-
рые считали, что шведы слишком поспешили с заключением это-
го мира; что они отдали за слишком низкую цену выигранные
ими преимущества, а могли бы выговорить как для себя, так и
для других гораздо более выгодные условия, если бы продолжали
войну еще некоторое время, тогда как теперь, после того как они
сложат оружие, с ними уже не будут больше столь считаться.
Следует добавить, что шведы, владея в Германии более чем ста
крепостями, в которых они имели гарнизоны, как в наследствен-
ных землях Австрийского дома, так и в других областях Импе-
рии, могли обложить контрибуцией всю страну от Балтийского
моря до Констанцского озера; что число их войск превосходило
29 См. Lovgren. Standsstridens uppkomst. Uppsala, 1915, s. 27 ff.
30 W. Czermak. Studya historyczne. Krakow, 1901, s. 245.
31 G. Jacobson. Fran Femern och Jankow till westfaliska freden, 1948.
171
70 тыс. человек (армия громаднейшая пи тому времени), все лю-
дей отборных, старых солдат, опытных и отлично знавших воен-
ное дело; что командовавшие ими генералы и прочие офицеры
могли считаться храбрейшими среди полководцев своего времени,
так что не было во всей Европе такого государя, который имел
бы столь внушительную армию. Из всего этого делали вывод, что
если бы подождали еще один год, можно было бы перенести вой-
ну на ту сторону Дуная, в самое сердце Австрии, и заставить
трепетать императора. Читатель мог уже видеть, что этот столь
поспешный мир отнюдь не был приятен ни канцлеру Оксеншер-
на, ни другим генералам» 32. В общем примерно такие же настрое-
ния характеризовали отношение этих лиц к Вестфальским мир-
ным переговорам и в 1646 г.
Конечные цели, которые ставила перед собой эта партия на
случай полной победы в Германии, навряд ли были вполне Опре-
деленны. Как известно, зачинатель шведской войны в Германии,
Густав-Адольф, стремился к завоеванию всей Германии вместе
с короной императора и к объединению Германии в некий «еван-
гелический корпус». Канцлер Аксель Оксеншерна, который при
жизни Густава-Адольфа стоял в некоторой оппозиции к его пла-
нам, после его смерти чем дальше, тем больше проникался ими
п становился их носителем. Французский посол Шаню доносил
в 1647 г., что «канцлер никогда не имел склонности к миру и не
мог расстаться с тем первоначальным планом, который в прош-
лом он согласовал с покойным королем Густавом-Адольфом в
разгар его успехов» 33. Однако поскольку он вел войну с 1635 г.
в открытом союзе с Францией, речь могла идти уже лишь о раз-
деле власти над Германией между двумя союзными коронами.
Несомненно, что такая перспектива учитывалась в франко-швед-
ских сношениях еще при жизни Ришелье, а затем при Мазарини,
как нечто вполне естественное до тех пор, пока Франция не стала
круто поворачивать к миру во что бы то ни стало. Да и тогда,
лишь только брезжило изменение этого курса в связи с военными
успехами, как снова выражение «раздел» всплывало в диплома-
тической практике. Так было в шведско-французских перегово-
рах в августе — сентябре 1647 г. В сентябре Шаню доносил: «По-
скольку Франция желала произвести зондаж, какого рода согла-
шение устроило бы шведов на случай, если бы надо было решиться
на продолжение войны, какую часть она получила бы из их за-
воеваний и как были бы поделены квартиры [территории окку-
пации], сьер Шаню искусно заставил, королеву [Христину] вы-
сказать ее предположения, что надлежит предпринять Франции
и Швеции, если противники откажутся от подписания мира. Ее
величество ответила ему в духе, позволяющем рассчитывать, что
32 Arckenholtz. Op. cit., р. 148.
33 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 140.
172
если бы обе короны пожелали со всей решимостью приняться за
полное ниспровержение Австрийского дома в Германии, они мог-
ли бы не только поделить его государства (ses Estats), но и дать
новую форму Империи, заставив ее совершенно изменить облик,
имея в виду слабость, в какой находятся все князья и все госу-
дарства. Предлагаемый ею раздел является довольно равным, но
(последующие слова, может быть, Шаню говорит уже от себя.—
Б. П.) осуществить его было бы не легко и, может быть, не впол-
не справедливо. Из этой речи он [Шаню] заключил, что если бы
политика Франции была расположена к продолжению войны,
шведов было бы нетрудно побудить к этому» 34. Несомненно, что
этот ответ шведской королевы французскому послу был не импро-
визацией и не выражением ее личного мнения, а подготовлен
Государственным советом. Для нас этот текст особенно важен
тем, что в нем по всему видно, насколько речь идет не о чем-либо
новом, напротив, насколько естественно ассоциируется с идеей про-
должения войны вполне привычная идея раздела Германии меж-
ду Швецией и Францией. Что за новую форму и облик примет
Империя под действием оккупирующих держав благодаря, с одной
стороны, низвержению Габсбургов, с другой — ослаблению кня-
зей, навряд ли сами эти державы знали точно. Они имели в ви-
ду, вероятно, любую форму, которая предотвращала бы новую
агрессию со стороны претендентов на «универсальную», т. е. все-
европейскую, власть «священных римских императоров». Но
известно, что канцлер Оксеншерна поддерживал и один из более
или менее определенных планов политического переустройства
Империи: еще в 1640 г. Оксеншерна лично и самым непосред-
ственным образом содействовал опубликованию в Штеттине нашу-
мевшей книги «De ratione status in imperio nostro Romano-Germa-
nico», вышедшей под псевдонимом Hippolitus a Lapide и принад-
лежавшей перу Борислава Филиппа Хемница, ставшего позднее
официальным шведским историографом. .Автор этого сочинения
требует продолжать войну до полного усмирения и, если возмож-
но, смещения столь гибельного для Германии Габсбургского дома,
а после того—(«восстановить» законное аристократическо-рес-
публиканское устройство Империи, при котором суверенитет дол-
жен принадлежать только немецкому парламенту — рейхстагу
(сейму), а император может быть лишь председателем и первым
чиновником рейхстага, чем-то вроде дожа в Венецианской респуб-
лике. Эта книга в той или иной мере отражала взгляды Оксен-
шерна. Возможно, что шведско-французский план (в начале 40-х
годов) и состоял не только в оккупации территории Германии,
но и в использовании проектируемого переустройства Империи
для обеспечения за Швецией и Францией преобладающего поло-
жения в рейхстаге — на правах членов Империи, владельцев
34 Ibid., р. 174.
173
важных имперских ленов. Отголоски этого плана можно видеть
в том, что шведы действительно добились по Вестфальскому ми-
ру нескольких голосов в рейхстаге, а французы допустили в тексте
договора такую двусмысленную формулировку в отношении Верх-
него и Нижнего Эльзаса, которая позволяла при желании трак-
товать их «ландграфские права» на эти территории как импер-
ский лен 35.
Автор упомянутого основательного исследования о политике
шведов на Вестфальском мирном конгрессе, историк Однер, по-
пытался в таких словах резюмировать этот вопрос: «Тридцати-
летняя война была... последней решающей битвой между двумя
политическими системами, которые со средних веков боролись за
господство в Германской империи, а именно монархической и
имперско-княжеской, или территориальной». В ходе войны, про-
должает Однер, был момент, когда, казалось, Германия станет
монархией: пока не был сломлен Валленштейн, поборник мо-
нархических принципов; однако мощная реакция членов Импе-
рии, отстаивавших свою самостоятельность, дала в полной мере
почувствовать всю силу этой самостоятельности. Властная натура
Густава-Адольфа, хотя он и собирался создать «евангелический
корпус», навряд ли могла бы длительно мириться с федератив-
ным устройством, но уже вскоре после Густава-Адольфа шведы
оставили планы переустройства Германской империи и помышля-
ли лишь о своей части и своей чести. «Однако Оксеншерна не
забыл этих планов, и когда счастье снова стало благоприятство-
вать шведскому оружию, он снова вернулся к ним» 36. В этом ре-
зюме Однера, при всей его недостаточности, есть, несомненно,
зерно истины.
Вот эта политика партии канцлера Оксеншерна, контуры кото-
рой мы постарались набросать, и противостояла не без успеха
политике партии королевы Христины. Шаню, направляясь в Сток-
гольм, имел приказание французского двора выяснить отношение
шведских кругов к миру, к которому стремилась Франция. Одно
из первых донесений Шаню в апреле 1646 г. гласит, что шведы
это скрывают, но он все же установил, что правящие круги раз-
делены на две трупы: «с одной стороны, королева, дом конне-
табля, высшие придворные и маршал Торстенсон — желающие
мира, ибо королева надеется во время мира укрепить свою власть,
сделать ее абсолютной, ослабить власть канцлера; с другой сторо-
ны — канцлер Оксеншерна, маршал Горн, генерал Врангель и
все члены Государственного совета» 37. Весь первый том так на-
зываемых мемуаров Шаню изобилует конкретными фактами,
35 См. G. Pages. La guerre de trente ans 1618—1648. Paris, 1939, p. 289—
293
38 С. T. Odhner. Op. cit., s. 91.
37 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut. t. I, p. 28—29.
174
характеризующими настроения *и борьбу этих двух группировок.
Разумеется, ее не надо представлять себе как обнаженную и не-
примиримую борьбу. Читая протоколы заседаний шведского Госу-
дарственного совета с участием королевы, мы видим, как повсед-
невно достигались компромиссы и формировалась некая равно-
действующая политическая линия с колебаниями то в ту, то в
другую сторону. Но на мирном конгрессе в Оснабрюке эта борьба
двух политических курсов выступала довольно ясно, поскольку
Швеция была представлена двумя формально равноправными
послами (как и другие державы), из которых один, Иоганн Адлер
Ольвиус, пользовался величайшим покровительством и доверен-
ностью королевы Христины, другой, Иоганн Оксеншерна, был
сыном, а вместе с тем и конфидентом канцлера Акселя Оксен-
шерна. Взаимная антипатия двух шведских послов, то и дело пе-
рераставшая в острые конфликты, привлекла внимание как сов-
ременников, так и историков многолетнего Вестфальского кон-
гресса. Обычно дело сводят к тому, что каждый хотел играть
первую роль. В действительности в личных отношениях лишь
отражалась борьба за преобладание того или другого политиче-
ского курса. И наблюдатели не могли не заметить, что победите-
лем из всех стычек неизменно выходил Иоганн Оксеншерна, хотя
Сальвиус как дипломат и превосходил его 38 39. С того момента, как
Иоганн Оксеншерна в 1645 г. прибыл в Оснабрюк с необычай-
ной пышностью, с трубами и музыкой, он старался великоле-
пием затмить не только своего коллегу, но всех на конгрессе,
как бы подчеркивая этим доминирующую роль в судьбах мирных
переговоров той политики, которую олицетворял он.
Выше уже было сказано, что исход вестфальских переговоров
зависел от Швеции и, следовательно, она могла предъявить наи-
более 'высокие требования. Французский историк Пажес в книге
о Тридцатилетней войне подчеркивает парадоксальность того фак-
та, что слабая, малолюдная И неразвитая Швеция выиграла от Ве-
стфальского мира неизмеримо больше, чем Франция со всеми ее
богатствами, силой и многочисленным населением З9. Хотя Пажес
правильно объясняет это тем, что Франция в момент Вестфальско-
го мира переживала серьезный внутренний кризис, а также оста-
лась связанной войной с Испанией, он все же вопреки логике
старается представить политику Франции на конгрессе как нас-
тупательную и якобы давшую Франции какие-то крупные выгоды.
Но верно, что приобретения Швеции выглядят прямо-таки несо-
измеримыми рядом с приобретениями Франции. Однако и эти при-
обретения Швеции были результатом отказа шведской дипломатии
от первоначальных притязаний под давлением Франции извне и
38 S. Lundgren. Johan Adler Salvius. Problem kring freden, krigsekono-
mien och maktkampen. Lund, 1945.
39 G. Pages. Op. cit., p. 299—300.
175
партии королевы Христины внутри. Обе эти политические силы,
стремившиеся к скорейшему миру, действовали в тесном контак-
те против политики канцлера Оксеншерна: в Стокгольме француз-
ский посол Шаню имел доступ к Христине, оказывал на нее пов-
седневно большое влияние и всячески поддерживал ее, в Париж
Христина направляла своих самых доверенных людей, в частно-
сти в 1646 г. своего любимца графа Магнуса Габриеля Делагарди,
активно и искренне предлагая французскому двору близость и
дружбу, и встречала там полную взаимность, в Оснабрюке и Мюн-
стере Сальвиус работал в тесном контакте с французскими полно-
мочными послами на конгрессе — д’Аво и Сервьенном. Даже фи-
лософское, религиозное и общественно-политическое мировоззре-
ние Христины все более клонилось к французским образцам: кар-
тезианству, католицизму, абсолютизму.
Вот под этим сдвоенным давлением Государственному совету
Швеции и пришлось согласиться в принципе на очень существен-
ное ограничение шведских требований в Германии. Швеция, го-
ворит Пажес, после долгого упорства отказалась от плана обосно-
ваться на просторах Германии — в Силезии или в долине Рейна 40.
Уже в конце 1645 г. шведы объявили, что они удовлетворяются «ком-
пенсацией», как тогда выражались, в виде Померании (с Висма-
ром, Бременом и Верденом). Это было бесконечно далеко от гер-
манских планов Густава-Адольфа, унаследованных, как сказано
выше, в той или иной мере и канцлером Оксеншерна. Но это удов-
летворяло прямые, собственно шведские интересы — интересы
шведской олигархии, побуждавшие ее в течение уже целого сто-
летия к экспансии по всему побережью Балтийского моря, во все
прилегавшие к побережью Балтики районы, устья всех ведших
в Балтику рек — путей из глубинных сельскохозяйственных обла-
стей. Это давало шведам не только померанское побережье, с ко-
торого началось в 1630 г. вторжение шведской армии в Германию,
но и господство над устьями Везера и Эльбы, двух главных тран-
спортных путей из центральной Германии — из Вестфальского и
Нижнесаксонского округов. Dominium maris Balthici и тем самым,
возможность превратить в источник сказочного обогащения искус-
ственно поддерживаемую и монопольно присваеваемую разницу
цен на товары в Балтийском бассейне и в Западной Европе — ста-
новились почти уже достигнутым идеалом41. Таким образом, тре-
бование шведов было и очень умеренным, сравнительно с теми
субъективными перспективами, которыми им пришлось пожерт-
вовать, и все же очень выгодным для них по своему объективному
экономическому значению.
Борьба вокруг этого шведского требования и стала основным
стержнем Вестфальского конгресса. Русский историк Форстен
40 G. Pages. Op. cit, р. 294.
41 W. Czaplinski. Le probleme baltique au XVI s. et XVII s.— «XI Congres
intern, des sciences hist. Rapports. Histoire moderne». Stockholm, 1960;
/, Lisk The Struggle for Supremacy in the Baltic 1600—1725. New York, 1968.
176
историю вестфальских переговоров почти полностью сводит к «по-
меранскому вопросу» 42. А так как юридические права на Поме-
ранию имел курфюрст Бранденбургский, то тем самым этот вто-
ростепенный германский государь оказался первостепенной фигу-
рой на шахматной доске дипломатической борьбы между Импери-
ей, с одной стороны, Францией и Швецией — с другой. Прусская
историография впоследствии создала легенду о какой-то необычай-
но мудрой дипломатии «великого курфюрста» Фридриха-Вильгель-
ма, с помощью которой он в конце Тридцатилетней войны возвы-
сил захудалое Бранденбургское княжество до значения европей-
ской державы. На самом деле его подняло вверх как бы силой
двух гигантских столкнувшихся льдин, так как на стыке их слу-
чайно оказался померанский вопрос. «Померанский вопрос,— пи-
шет цитированный уже историк Однер,— стал таким образом не
просто германским, но европейским вопросом огромного значения,
«жгучим вопросом», для всей Северной Европы, — не только для
Швеции и Бранденбурга, а и для Дании, Польши, Нидерландов.
Этот вопрос был первым поводом, втянувшим Бранденбург в боль-
шую европейскую политику и положившим основу тем широким
связям, которые в короткое время подняли это курфюршество до
положения значительной европейской державы» 43.
Юридическая сторона «померанского вопроса» очень запутана.
Исходным пунктом является договор, заключенный в 1630 г. швед-
ским королем Густавом-Адольфом с померанским герцогом Боги-
славом XIV, на земли которого шведы вступили как бы в порядке
временного военного союза. Статья 14-я этого договора оговарива-
ла права шведской короны в случае смерти Богислава XIV бездет-
ным удерживать за собой Померанию до тех пор, пока вопрос о
наследовании не будет решен (ближайшим наследником являлся
курфюрст Бранденбургский) и пока наследник не возместит шве-
дам военных издержек и не подтвердит данный шведско-померан-
ский союз. На основании этой статьи шведы и владели Померани-
ей с 1630 г. В 1637 г. герцог Богислав XIV умер бездетным.
К этому времени между Швецией и Бранденбургом в связи с при-
соединением Бранденбурга к Пражскому миру наступил разрыв.
Курфюрст Бранденбургский сделал было попытку вступить в по-
меранское наследство, получив от императора инвеституру на По-
меранию, но шведы не допустили его туда и накрепко установили
в Померании собственную администрацию. Старый курфюрст Георг-
Вильгельм настоял на том, чтобы местные померанские власти в
знак протеста против иноземной оккупации сложили свои полно-
мочия, что лишь облегчило положение шведов. Новый курфюрст
Фридрих-Вильгельм «великий» (если только вообще «курфюрст»
42 Г. В. Форстен. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544—
1648), т. II. Борьба Швеции с Польшей и Габсбургским домом (30-летняя
война). СПб., 1894, стр. 543—560.
43 С. Т. Odhner. Op. cit., S. 145.
177
может быть «великим», иронизировал Маркс), вступивший на
престол в 1640 г., в целях разрешения померанской проблемы начал
с 1642 г. настойчиво свататься к шведской королеве Христине (или,
вернее, возобновил сватовство, восходящее к 1631—1632 гг., когда
жених и невеста были еще наследниками). С исполнением этого
проекта, говорит Форстен, «пересоздались бы все европейские от-
ношения, возникла бы шведско-бранденбургская держава, господ-
ствующая на всем Балтийском море» 44. Но шведская олигархия
вовсе не собиралась делить господство с каким-то немецким кур-
фюрстом. С ним тянули эти переговоры о браке в 1643—1645 гг.
только для того, чтобы помешать ему вступить в союз с Данией,
с которой Швеция в то время вела войну45. После того как шве-
ды окончили войну с Данией и затем заявили свои претензии на
Померанию, они вскоре, к концу 1645 — началу 1646 г., дали по-
нять бранденбургскому жениху, что водили его за нос. Они теперь
просто требовали от него уступить им Померанию с тем, что Импе-
рия компенсирует его другими землями, например в Силезии.
Итак, исход Тридцатилетней войны уперся в такой малосуще-
ственный пункт, как согласие или несогласие бранденбургского
курфюрста Фридриха-Вильгельма Гогенцоллерна уступить шведам
Померанию, которой он фактически еще и не владел, к тому же за
территориальную компенсацию. Однако конкретно-исторические
условия — своеобразие политического строя Империи, франко-
шведские отношения и т. д.— привели именно к такому парадок-
сальному положению. И нельзя даже сказать, что курфюрст сумел
отлично использовать эту ситуацию для своего возвышения, вер-
нее, что каждая из политических сил сама возвышала его в сво-
их интересах, а ой в этой политической буре плыл, куда гнали его
ветры. Он проявил только невероятную цепкость.
Было совершенно очевидно, что ему следует не соглашаться
на шведское требование, и именно потому, что этого согласия хо-
тели обе воевавшие стороны, и Франция, и Империя, стремившие-
ся по разным причинам к окончанию войны. Несогласие курфюр-
ста делало его силой, так как привлекало на его сторону всех, кто
внутри Германии и вне ее хотел обеспечить и свои выгоды в связи
с миром, а Францию и императора заставляло искать его дружбы.
В 1645 г. еще до официального выдвижения Швецией требова-
ния на Померанию, Фридрих-Вильгельм снискал себе популяр-
ность среди всех немецких князей, возглавив их домогательства,
чтобы им дано было право послать своих депутатов на Вестфаль-
ский мирный конгресс. Это домогательство было поддержано
Францией и Швецией с целью ослабить дипломатическую пози-
цию императора, который претендовал на то, чтобы вести перего-
воры от лица всей Германии. Бранденбург завел на этой почве
44 Г. В. Форстен. Указ, соч., стр. 544.
45 A. Waddington. Le grand electeur Frederic Guillaume de Brandenbourg.
Sa politique exterieure 1640—1688, t. I (1640—1660), 1905, p. 113—133,
J78
тайные сношения с Францией еще в 1644 г. Императору при-
шлось уступить, и свыше 130 послов от немецких князей, не только
католических, но и протестантских, в сентябре 1645 г. явились уча-
ствовать в конгрессе с правом голоса46. Это событие, кстати, липт-
ний раз подчеркивает, что вовсе не Вестфальский мир 1648 г. дал
право каждому немецкому князю вести внешнюю политику, как
твердит немецкая шовинистическая историография: князья и до
подписания Вестфальского мира пользовались этим антинацио-
нальным правом, с крайнего злоупотребления которым и началось
«служение Гогенцоллернов национальной идее», так прославлен-
ное немецко-прусской историографией. Снискав этим себе реноме
«национального» лидера среди князей, курфюрст Бранденбургский
далее и свой отказ уступить шведам Померанию прикрывал ло-
зунгом, что иноземные государи не имеют права претендовать на
имперские земли,— лозунгом, пользовавшимся особенным сочув-
ствием, например, у представителей ганзейских городов 47
История французско-бранденбургского сближения начинается с
конца 1644 г.— начала 1645 г., с того времени, когда политика
Франции сделала установку на мир. Бранденбургу же, хотя и
подвергавшемуся в течение всей Тридцатилетней войны угрозе
опустошения и в страхе лавировавшему между воевавшими коа-
лициями, все-таки продолжение войны представлялось выгоднее
мира. Во всяком случае, бранденбургская дипломатия давала по-
нять французам, что она не очень-то ищет мира. Французская
дипломатия всеми возможными средствами старалась побудить
Бранденбург согласиться на шведские требования, уступить По-
меранию. В награду французский двор сулил курфюрсту всяче-
скую поддержку, выдвигал различные приманки, в том числе сна-
чала обещал помощр в его сватовстве к Христине, затем предла-
гал ему брак с любой из французских принцесс, в том числе с не-
безызвестной Grande Mademoiselle — дочерью герцога Орлеанско-
го (брата Людовика XIII),— плата за необходимый Франции мир
хоть и пышная, принимая во внимание скромное положение кур-
фюрста, но не разорительная. Впрочем, пропасть между католи-
цизмом и кальвинизмом и боязнь Фридриха-Вильгельма оказать-
ся слишком втянутым во французский фарватер парализовали эти
усилия Мазарини. Фридрих-Вильгельм предпочел связать себя в
конце 1646 г. брачными узами с Голландией, женившись на доче-
ри штатгальтера, тоже весьма популярной тогда mademoiselle —
«Mademoiselle d’Orange». Однако франко-шведские отношения с
1645 г., особенно в следующие годы, развивались весьма актив-
но — через французских послов в Мюнстере д’Аво и Сервьенна,
через французского посла в Польше Брежи и других французских
уполномоченных, с одной стороны, а с другой — через специаль-
ных послов, приезжавших из Бранденбурга в Париж,— Дона, Вик-
46 См. Stockert. Die Admission der deutsch^n Reichsstande zum Westpha-
lischen Friedenskongress, 1869.
47 Г. В. Форстен. Указ, соч., стр. 551.
179
фора и др. Дело доходило даже до переговоров в ноябре 1647 г.
о тесном военном франко-бранденбургском союзе 48.
Имперская дипломатия со своей стороны искала способов воз-
действия на Бранденбург — и приманками, и давлением.
Дипломатическая борьба в конце Тридцатилетней войны шла
преимущественно по линии попыток расколоть противную коали-
цию: так, французская дипломатия старалась разъединить Импе-
рию и Испанию, императора и курфюрста Баварского; испанская
дипломатия старалась отколоть Голландию от союза с Францией
и достигла цели; имперская дипломатия стремилась расколоть
французско-шведский союз 49. План имперского уполномоченного
Траутмансдорфа, с тех пор как он прибыл на конгресс, состоял
в том, чтобы, удовлетворив в первую очередь шведов и заключив
с ними сепаратный мир, тем самым изолировать Францию. Это
был план, выработанный испанской дипломатией, которая еще
раньше внушала шведам, что сама Франция развязала им руки,
заключив сепаратный договор с Баварией. Осуществление этого
плана имперско-шведского сепаратного мира (наряду с удавшимся
планом испанско-голландского сепаратного мира) открывало бы
надежду на то, что изолированная Франция будет принуждена к
полной капитуляции или что она будет побеждена соединенными
испанскими и имперскими силами,— словом, открывало надежду
на возрождение и триумф Габсбургского союза. Впрочем, Траут-
мансдорфа в этом плане больше привлекала внутригерманская сто-
рона дела: пойдя на существенные уступки Швеции, он в известной
мере успокоил бы протестантскую оппозицию в Империи. Шве-
ция выступала в роли защитницы протестантских интересов,
Франция — своих собственных интересов, поэтому, говорит Однер,
«всеобщее настроение было таково, что пусть уж лучше Швеция
получит более значительное территориальное приращение, чем
Франция хотя бы и меньшее» 50-
Правда, узнав о территориальных требованиях Швеции, Траут-
мансдорф сказал: если бы император Фердинанд III находился в
Стокгольме пленником королевы Христины, как некогда Фран-
циск I в Мадриде, то и тогда трудно было бы придумать более тя-
желые условия. Шведы возражали, что ведь они требуют эти земли
на ленных началах: у императора будет более сильный вассал51.
Уже в начале 1646 г. Траутмансдорф выразил согласие на то,
чтобы Швеции досталась хоть и не вся Померания, но ее запад-
48 Всю документацию об отношениях Бранденбурга с Францией см.:
«Urkunden und Actenstiicke zur Geschichte des Kurfiirsten Friderich Wilhelm
von Brandenburg», Bd. II, 1865 (первая часть этого тома охватывает бран-
денбургско-французские отношения за 1640—1654 гг.). Ср. A. Waddington.
Op. cit., р. 133—136, 158—165.
49 С. V. Wedgwood. The Thirty Years War. New Haven, 1939, p. 481.
50 С. T. Odhner. Op. cit., S. 128—130.
51 Г. В. Форстен. Указ, соч., стр. 552.
180
ная часть, а также Бремен и Верден. Один из двух шведских по-
слов на конгрессе, Сальвиус, горячо поддерживал этот проект, до-
казывая своему правительству, что неплодородная и бедная вос-
точная часть Померании шведам менее нужна, тогда как именно
на ее отчуждение будет труднее всего получить согласие Бран-
денбургского курфюста, поскольку в его руках она могла слу-
жить как бы «оплотом (Vormauer) против Польши»52. Однако
шведское правительство долгое время продолжало настаивать на
всей Померании. Позже Траутмансдорф готов был уже пойти и
на это требование, лишь бы побудить Швецию к заключению се-
паратного мира, но он принужден был оговариваться, что на ус-
тупку той или иной территорий потребуется согласие заинтере-
сованных князей и имперских чинов. Вопрос, таким образом, ос-
тавался в зависимости от согласия Бранденбурга. Имперская ди-
пломатия наперебой с французской пускала в ход все ухищрения
для сближения с Бранденбургом. Курфюрсту сулили самые щед-
рые компенсации за уступку шведам Померании. Вместе с тем
Траутмансдорф убеждал его послов на конгрессе, что от его сог-
ласия зависит возможность мира, в котором император очень нуж-
дается: Бавария требует мира, турки угрожают, словом, пришло
время кончать дебаты с «коронами» (т. е. с Францией и Швеци-
ей), а ведь курфюрст владеет Померанией не 600 лет, как импера-
тор Эльзасом, которого требуют французы, а всего-навсего 9 лет 53.
Наряду с уговорами и посулами пускались в ход и угрозы. Фран-
цузы довели до сведения курфюрста, что император якобы сделал
им тайное предложение объединиться против Бранденбурга54-
Наконец Фридриху-Вильгельму давали понять, что могут и Ьез его
согласия разрешить шведам остаться в Померании.
Однако чем больше давили на Фридриха-Вильгельма, тем боль-
ше он упирался. Последней угрозы, что могут обойтись без его
согласия, он не боялся. Французскому дипломату Сен-Ромену,
приезжавшему его уговаривать, при бранденбургском дворе «нес-
колько раз» объяснили: «Если бы Швеция удержала всю Помера-
нию силой и против нашего согласия, как могла бы она разору-
житься? А если Швеция не разоружится, то ни император, ни
другие также не разоружатся, а стало быть не будет и мира» 55.
Это был шантаж, основанный на том, что и правительству Фран-
ции, и императору нужен был именно мир, настоящий мир, даю-
щий возможность использовать войска в другом месте.
В течение всего 1646 г. послы курфюрста Бранденбургского
неоднократно объявляли на конгрессе, что, пока шведы не отка-
52 С. Т. Odhner. Op. cit, S. 135.
53 A. Waddington. Op. cit., p. 177.
54 Г. В. Форстен. Указ, соч., стр. 551.
55 Saint-Romain. Relation du voyage que j’ai fait a la Haye vers 1’electe-
ur de Brandenburg, dat. Munster, 1 janv. 1647.— «Urkunden und Actenstiicke»,
Bd. II, S. 12—13
181
жутся От своего «нехристианского» требования всей Померании,
Фридрих-Вильгельм вообще отказывается вести переговоры и да-
же грозит отозвать своих послов. Он считает Померанию своим
форпостом, без которого невозможно прочное соединение Бран-
денбурга с Пруссией. Он готов воевать за нее и уверен, что его
поддержат и Дания, и Польша, и Нидерланды, не говоря о мо-
ральной поддержке Франции, императора и померанских сословий
(в действительности померанские сословия протестовали лишь
против того, чтобы Померания была поделена между двумя госу-
дарями и готовы были признать любого из них, если он сохра-
нит цельность страны, — с чем в конце концов не посчитались).
Если же Швеция откажется от своего требования, курфюрст изъ-
являл милостивое согласие уступить остров Рюген и какой-нибудь
небольшой кусочек Померании при условии вполне удовлетворя-
ющей его замены, разумеется, значительно превосходящей поте-
рянную им территорию 56.
В упомянутых книгах Однера, Бете, Баддингтона, Форстена
можно найти обзоры разнообразных вариантов решения «померан-
ского вопроса», предлагавшихся один за другим в течение 1646 г.,
и соответствующих зигзагов в ходе Вестфальского конгресса. Здесь
нет необходимости воспроизводить все это. Достаточно сказать, что
все создаваемые дипломатами разных стран варианты отвергались
либо Швецией, либо Бранденбургом. У многих дипломатов, вклю-
чая Траутмансдорфа, появлялось опасение, что мирный конгресс
зашел в тупик. Некоторые послы уже стали покидать конгресс.
Французские историки — от отца Бужана, первого историогра-
фа Вестфальского конгресса, до Пажеса — приписывают измене-
ние положения усилиям французской дипломатии. В этом утвер-
ждении есть истина, хотя, как увидим, и не полная. Дело, конечно,
не в каких-то особых талантах д’Аво, который, перебравшись из
Мюнстера в Оснабрюк, якобы своими уговорами чего-то «добился»
от курфюрста, «вырвал» у шведов какое-то согласие. Такие объ-
яснения ничего не объясняют в истории международных отноше-
ний. Дело в том, что правительству Франции перед угрозой сепа-
ратного шведско-имперского мира, пришлось волей-неволей спеш-
но выложить на стол свои весьма скромные мирные условия и
тем поставить теперь уже правительство Швеции перед угрозой
сепаратного франко-имперского мира. Правда, император, прини-
мая эти французские условия, нарушал Габсбургский союз, отвора-
чивался от Испании и от заветных испанско-имперских планов сов-
местного разгрома Франции57. Иезуиты при венском дворе за та-
кой поворот политики обвинили Траутмансдорфа в измене габ-
56 «Urkunden und Actenstiicke», Bd. IV, S. 439, 445—446, 450—456.
57 См. M. Mecenseffy. Habsburger im 17. Jahrhundert.. Die Beziehungen
der Hofe von Wien und Madrid wahrend des Dreissigjahrigen Krieges.— «Ar
chiv fur osterreichische Geschichte», Bd. 121, H. 1. Wien, 1955.
182
сбургско-католическому делу и даже в конце 1647 г. временно до-
бились его отозвания с конгресса. Но военное положение Импе-
рии было настолько плачевным, что было бы безумием отказаться
от того единственного и спасительного пути к миру, который пред-
ставляла позиция Франции. До 1646 г. французская делегация не
открывала свои карты. Перед князьями афишировали «беско-
рыстие» Франции. Открыто говорилось лишь о формальном под-
тверждении прав Франции на «три епископства» (Мец, Туль и
Верден), принадлежавшие Франции уже 100 лет, что, конечно, бы-
ло бы только символическим актом. Но все ожидали, что Франция
таит большие аннексионистские притязания. Для Империи было
неожиданным и весьма приятным разочарованием, когда летом
1646 г. в порядке совершенно секретных переговоров француз-
ская делегация изложила свои требования, и оказалось, что из всех
территорий, оккупированных Францией в Германии, она хочет
удержать только Эльзас, да и то не весь. Траутмансдорф дважды
ездил из Оснабрюка, где шли бесплодные переговоры со шведа-
ми, в Мюнстер, где уже к сентябрю 1646 г. на базе этих француз-
ских условий было достигнуто официальное соглашение об «удов-
летворении» Франции.
Этой стремительностью и умеренностью Мазарини парировал
опасность сепаратного мира между Швецией и Империей. Еще за
год до того, в сентябре 1645 г., он, излагая свои тревоги, писал
французской делегации в Мюнстере, что шведы, узнав о перего-
ворах Франции с Максимилианом Баварским, могут воспользо-
ваться этим предлогом для заключения сепаратного мира с импе-
ратором, а тогда и Максимилиан Баварский, видя Францию остав-
шейся без союзников, откажется от своих обязательств. «Явля-
ется бесспорным, — писал Мазарини, — что по славе и могуществу
Франция стоит гораздо выше, чем Швеция, и кое-кому покажется
парадоксом, если сказать, что стоящему выше надлежит терпеть от
более слабого; тем не менее в данном случае и в ряде других я не-
редко замечал, что эта истина имеет основание» 58. Упорство шведов
в «померанском вопросе» заставило Мазарини еще раз познать эту
истину. Но теперь, после того как «удовлетворение» Франции было
так или иначе согласовано, угроза оказаться в изоляции встала уже
перед Швецией. Это давали ей понять и имперцы, и недавние ее
косвенные союзники голландцы, которые, договорившись с Испа-
нией о своих мирных условиях, грозили через имперцев уже
в июле — августе 1646 г., что упорство Швеции в «померанском
вопросе» может привести к разрыву голландско-шведских друже-
ственных отношений 59. То же давали ей понять в наиболее завуа-
лированной форме и сами французы.
58 «Lettres du cardinal de Mazarin...», rec. et publ. par A. Cheruel (да-
лее— Mazarin. Lettres), t. II, (1866), p. 224.
59 С. T. Odhner. Op. cit., S. 514.
183
Из донесений Шаню осенью 1646 г. отчетливо видно, как Фран-
ция теснит Швецию к миру. Шаню настойчиво объясняет шведам,
«воображающим, будто полное крушение Габсбургского дома за-
висит только от крушения императора», что Франции приходится
одновременно вести тяжелую борьбу с Испанией на испанском,
фландрском и итальянском фронтах, «что Франция не сможет дол-
гое время изыскивать средства для содержания стольких армий, и
следовательно, надлежит серьезно подумать о заключении мира» 60.
От имени Анны Австрийской Шаню заклинает Христину быть
уступчивее и, отказавшись от требования обязательно всей Поме-
рании, облегчить заключение мира61. По поручению французского
правительства он излагает шведской королеве всяческие аргумен-
ты, «которые должны побудить ее поступиться кое-чем во имя
покоя христианства. Он обратил ее внимание на то, что сговорчи-
вость Франции, уже доведшей до сведения Империи свою готов-
ность удовольствоваться самым малым, открывает теперь перед
Швецией выгоду быть единственным арбитром мира. А так как
это в высшей степени почетно для нее, она должна использовать
эту выгоду и тем приобрести признательность всей Европы, обеспе-
чив столь желанный мир. Но, с другой стороны, она по тем же при-
чинам должна опасаться стать ненавистной всем народам и обре-
менить собственную совесть перед богом всеми бедствиями войны,
если она одна помешает завершению уже столь продвинувшихся
переговоров ради мелкого интереса получить немного больше или
немного меньше в Померании» 62. Столь же интенсивно обрабаты-
вали одновременно в Париже прибывшего туда графа Магнуса Габ-
риеля Делагарди. Мазарини писал в октябре 1646 г. принцу Конде
об отъезде из Парижа этого чрезвычайного шведского посла, под-
вергавшегося среди ошеломившего его великолепия и почета непре-
рывным внушениям: «Я особенно постарался запечатлеть в его
мозгу резоны как государственные, так и относящиеся лично к ко-
ролеве шведской, которые должны заставить ее величество заклю-
чить мир безотлагательно и облегчить выдвигаемые ею требования
об удовлетворении» 63.
Еще в августе на все эти уговоры Шаню категорически отвечали
в Стокгольме, что Швеция настаивает и будет настаивать на по-
лучении всей Померании и ни в коем случае не удовольствуется
половиной64. Поскольку шведское правительство отлично знало
окончательный отказ Бранденбурга, то вступать на этой базе в пе-
реговоры означало лишь одно — фактический отказ от заключения
мира. Канцлер Аксель Оксеншерна умело перекладывал мораль-
60 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 71.
61 Ibid., p. 53.
62 Ibid, p. 65—68. .
63 Mazarin. Lettres, t. II, p. 327.
64 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 53,
184
йую ответственность за невозможность мира на имперцев, широко
распространяя мнение, что они в действительности не собираются
его заключить, что, если только турки не обрушатся на наследст-
венные владения Габсбургов, «они никогда не смогут решиться
на этот странный отказ от надежд Австрийского дома» 65. В августе
Швеция еще категорически требовала всю Померанию. Но во вто-
рой половине сентября шведским послам на конгрессе было пос-
лано предписание удовольствоваться Западной Померанией и
Штеттином, Воллином, Висмаром и Бременом, а от требования Во-
сточной Померании отказаться.
По протоколам шведского Государственного совета можно про-
следить, как подготавливалось это решение на ряде заседаний с 10
по 17 сентября 1646 г.66 Однер напрасно подчеркивает, что на за-
седаниях 13 и 17 сентября канцлер отсутствовал «якобы по болез-
ни», и совет склонился к мнению Христины67; канцлер действи-
тельно отсутствовал, но прислал 17 сентября свое мотивированное
мнение, как раз рекомендуя принять предложение об «удовлетво-
рении» Швеции одной западной половины Померании68. Правда,
и Сальвиус воспринял новую инструкцию, полученную шведскими
послами на конгрессе в начале октября, как свидетельство того,
что влиянию обоих Оксеншерна пришел конец, и трубил об этом в
Мюнстере и Оснабрюке. Однако глубоко ненаучно было бы в самом
деле выводить изменение внешней политики Швеции из причин,
как утверждает Однер, «преимущественно чисто личного характе-
ра»: из упадка влияния на королеву со стороны канцлера, роста
влияния Магнуса Габриеля Делагарди и французов69. На самом
деле, наоборот, весы этих «влияний» колебались в зависимости от
хода объективных международных событий, толкавших к полити-
ческому курсу, олицетворенному более или менее близко в том
или ином деятеле обычно в связи с его прошлыми акциями и вы-
сказываниями. Чтобы не потерять своего положения, канцлеру
Оксеншерна действительно пришлось скоро уступить курсу, оли-
цетворяемому его противниками.
Какие же объективные события потребовали этой уступки со
стороны Швеции? Несомненно, что известную роль сыграло ука-
занное выше изменение политики Франции. Еще в марте 1646 г.
канцлер Оксеншерна говорил в Государственном совете в связи со
слухами, будто французы вообще ничего, даже Эльзаса, не соби-
раются требовать от императора: «невыгодно, если французы от-
кажутся от Эльзаса и не станут воевать за нашу сатисфакцию, как
8	' 1 bid. р. 44.
86	«Svenska riksradets protokoll», d. XI, s. 448—454.
67	С. T. Odhner. Op. cit., S. 164.
68	«Svenska riksradets protokoll», d. XI, s. 454.
69	С. T. Odhner. Op. cit., S. 171; A. Heimer. Grefve Magnus Gabriel de la
Gardies ambassad till Frankrike 1646, 1901; R. Fahreus. Magnus Gabriel de la
Gardie, 1936; S. Goransson. Op. cit.
185
только сами получат удовлетворение»70. Французско-имперское
соглашение относительно Эльзаса не могло не встревожить по этой
же причине шведское правительство.
На заседании 10 сентября 1646 г. при обсуждении вопроса,
продолжать ли настаивать на получении всей Померании, канцлер
Оксеншерна, взвешивая все «за» и «против», между прочим, гово-
рил: «Если мы будем требовать слишком многого, то все [союзники]
обратятся против нас» 71. А 13 сентября граф Яков Брахе заявил:
«худшее, что может с нами случиться, это если Франция и Нидер-
ланды покинут нас» 72. Таким образом, данный мотив засвидетель-
ствован документально. Однако из протоколов видно, что он все же
далеко не играл первостепенной роли. Двумя приведенными реп-
ликами в прениях исчерпывается все, что было сказано прямо и
косвенно о Франции. Да это и естественно: всерьез шведы все-таки
не верили в возможность сепаратного мира между Францией и Им-
перией. Франция просто не могла в действительности довести до
конца этот план, она могла только грозить, что осуществит его:
ей во что бы то ни стало нужен был союз с Швецией до тех пор,
пока она продолжала войну с Испанией, иначе, без ее союза с Шве-
цией, неизбежно против нее возродился бы габсбургский испанско-
имперский союз.
У нас есть и одно бесспорное доказательство того, что угроза
оказаться в изоляции из-за французско-имперского соглашения об
Эльзасе не была ни единственной, ни главной причиной неожидан-
ного решения Швеции по поводу Померании: это решение швед-
ского правительства было в известной степени отменено уже через
два месяца, хотя ничего не изменилось во французско-имперских
отношениях. На заседании Государственного совета 5 ноября
1646 г. канцлер Оксеншерна поставил вопрос о том, -что следует
делать в отношении курфюрста Бранденбургского: «Он так повы-
сил свой голос, — не следует ли показать ему зубы?» На следую-
щий день, 6 ноября, канцлер после развернутых прений, лишь при
слабом сопротивлении королевы провел новую инструкцию швед-
ским послам в Оснабрюке: предъявить курфюрсту альтернативу —
1) или Швеция с согласия курфюрста получит Западную Помера-
нию с о. Рюгеном, с Воллином, Штеттином и устьем Одера, 2) или
Швеция удержит всю Померанию без всякого его согласия, под га-
рантией императора и Империи, с которыми будет заключен мир
на этом условии. Второй вариант рассматривался даже как более
желательный, судя по письмам как правительства, так и лично
канцлера в ноябре и начале декабря 1646 г.73 Но, как мы внаем,
курфюрст Бранденбургский не раз заявлял, что, если шведы будут
70 «Svenska riksradets protokoll», d. XI, s. 314—315.
71 Ibid., s. 448.
72 Ibid., s. 450.
73 Ibid., s. 500-510; С. T. Odhner. Op. cit., S. 172.
186
требовать всю Померанию, он вообще отзовет своих послов с кон-
гресса. Тем более можно было ожидать разрыва переговоров при
угрозе, что вся Померания будет взята даже без всякого согласия
курфюрста. Первый вариант был сохранен, по-видимому, лишь
для приличия, чтобы шведов нельзя было упрекнуть в отказе
от уже объявленной ранее уступки. Фактически снова победил курс
Оксеншерна.
Ясно, что кроме французской политики была какая-то другая
причина, определявшая эти повороты шведского курса. Достаточ-
но проанализировать те же протоколы риксрода, донесения Шаню
и другие источники, чтобы установить ее. Однако, прежде чем
сделать это, взглянем, как же разрешился померанский вопрос.
Курфюрст Фридрих-Вильгельм во время своего предшествовав-
шего маневрирования уже давал было согласие уступить за со-
лидное вознаграждение Западную Померанию. Однако как только
он узнал в октябре, что шведы в свою очередь уступают Восточную
Померанию и что соглашение тем самым стало возможно, он проя-
вил еще больше несговорчивости, цепляясь за любой предлог. Так,
он заявил, что лучше потеряет голову, чем отдаст город Штеттин
и устье Одера 74. Он чувствовал, что ему выгоднее продолжать уп-
рямиться. Правда, лето 1646 г. принесло серьезные успехи в перего-
ворах не только между Францией и Империей, но и между князь-
ями, на которых он сначала пытался опереться, по религиозному
вопросу и по отдельным германским вопросам. Но тщетно князья-
лютеране, не сочувствовавшие бранденбургскому кальвинизму,
теснили теперь Фридриха-Вильгельма доводами, что «для общест-
венного блага и имперского мира» Бранденбург должен поступить-
ся некоторыми землями75. Тщетно уговаривали его французские
и имперские дипломаты, предлагая ему наивыгоднейшие терри-
ториальные возмещения на Западную Померанию со Штеттином.
Чем более его уговаривали, тем более он грозил, что будет отстаи-
вать «свою» Померанию путем войны.
Не имея сколько-нибудь значительной военной силы, Бранден-
бург приобретал значение силы, поскольку грозил стать централь-
ным звеном антишведской коалиции: Голландия — Дания — Бран-
денбург — Польша. Французские дипломаты не раз объясняли
Фридриху-Вильгельму, что ему не помогут ни Дания, еще не оп-
равившаяся от неудачной войны с Швецией, ни Польша, на ко-
торую Франция якобы имела достаточно сильное влияние 76. Оста-
валась лишь Голландия. В историографии Вестфальского мира
широко распространено утверждение, что именно надеждой на
помощь Голландии и объясняется длительное упорство Фридри-
74 «Urkunden und Actenstiicke», Bd. IV, S. 463, 465, 467
75 Г. В. Форстен. Указ, соч., стр. 553.
76 Там же, утр. 554.
187
ха-Вильгельма, а отказом Голландии в помощи — его неожидан-
ная капитуляция в «померанском вопросе» в январе 1647 г. Ко-
нечно, такое объяснение серьезнее, чем объяснение этой капиту-
ляции «уговорами» бранденбургских!, французских или щругих
дипломатов. Но, приглядевшись к фактам, мы увидим, что это
объяснение является мнимым, ошибочным, по меньшей мере со-
вершенно недостаточным.
Генеральные Штаты Нидерландов во время датско-шведской
войны 1643—1645 гг. поддерживали Швецию, так как Дания при-
тесняла в проливах голландских купцов, ведших балтийскую тор-
говлю. После поражения Дании Штаты заметно изменили свою
политику и стали выступать против Швеции, чтобы не дать ей
совершенно вытеснить Данию, т. е. чтобы сохранить равновесие
на Балтике между этими двумя скандинавскими державами.
Борьба за балтийскую торговлю, таким образом, в известной мере
обостряла голландско-шведские отношения 77. Поскольку голланд-
цам приходилось на Балтике пользоваться гаванями, почти неог-
раниченно принадлежавшими Швеции, они были заинтересованы
в том, чтобы Померанией вместо Швеции владел Бранденбург.
Общность кальвинистского вероисповедания облегчала сближе-
ние Бранденбурга с Голландией. Интересы оранжистской и анти-
оранжистской партий не расходились в отношении Бранденбур-
га. Все это привело к тому, что голландцы поддержали и в Мюн-
стере, и в Стокгольме бранденбургскую позицию в отношении По-
мерании и вступили в переговоры о женитьбе курфюрста на до-
чери штатгальтера Фридриха-Генриха Оранского78. Однако от
этого было еще далеко до военного выступления против Швеции,
на которое в той или иной мере надеялся курфюрст Бранден-
бургский. В октябре 1646 г. он перебрался из Берлина в свое
западное владение Клеве, поближе к Голландии, откуда и вел все
переговоры по поводу Померании, как бы демонстрируя свою
опору на Голландию. А накануне получения шведского ультима-
тума о Померании Фридрих-Вильгельм в середине ноября из Кле-
ве выехал в Гаагу. Его сватовство быстро завершилось свадьбой.
Едва явившись в Гаагу, курфюрст на аудиенции у Генеральных
Штатов открыто просил тесного антишведского союза. Перегово-
ры велись очень активно, и курфюрст обнадеживающе писал
своим послам на Вестфальский конгресс, чтобы они держались
крепко 79.
Мазарини, получая в Париже информацию обо всем этом, де-
лился своими тревогами с французскими послами на Вестфальском
конгрессе: «Испанские министры надеются, что, поскольку Бран-
77 Y. Lorenis. Op. cit.
78 Aitzema. Saeken van Staet en Oorlogh, Bd. VI, s. 226; Siccama. Schets
van de diplomatieke betrekkingen tusschen Nederland en Brandenburg 1596—
1678, s. 126; «Urkunden und Actenstiicke», Bd. Ill, S. 55 ff.; Bd. IV, S. 56.
79 «Urkunden und Actenstiicke», Bd. IV, S. 62—70, 478.
188
денбургский курфюрст никак не соглашается на претензию швед-
ской короны удержать одну из Помераний и часть другой, Штаты
в конце концов стакнутся с ним по причине того, что они с не-
удовольствием видят морские порты в руках шведов и посодейст-
вуют, чтобы ему не мешали отобрать их у шведов. Испанские ми-
нистры уверены, что в таком случае с голландцами и Бранденбур-
гом соединятся также датский король, польский король и неко-
торые имперские города, встревоженные ростом могущества шве-
дов. А чтобы попытаться довести до такого положения вещей, они
тем временем под рукой не упускают никаких стараний, дабы
убедить этого курфюрста держаться крепко, и, к моему сожалению,
им нетрудно будет достигнуть этой цели, поскольку почва уже
весьма подготовлена. Я не думаю, чтобы все это должно было про-
изойти, но неплохо, если вы, господа, будете осведомлены обо всех
их замыслах, ибо, может быть, вам удастся с пользой похвалиться
этим перед шведскими министрами, дабы побудить их облегчить
условия мира в большей мере, чем они сделали до сих пор, из
опасения неприятностей, которые может породить их чрезмерная
твердость» 80.
Однако, как видим, и Мазарини не думал, что голландско-бран-
денбургский союз действительно осуществится,— он рассчиты-
вал лишь, что это может припугнуть шведов. Но и шведы, судя по
протоколам Государственного совета за декабрь 1646 г., не верили
такой угрозе и решили твердо держаться последней инструкции
в отношении Померании81. И в самом деле, вступление Голландии
в войну с Швецией, когда еще и голландско-испанский мир не
был подписан, когда внутри Голландии обострялась борьба партий,
когда так осложнились ее отношения с Францией и Англией, было
вещью совершенно нереальной. Естественно, что воинственные
призывы Бранденбургского курфюрста сразу натолкнулись в Гол-
ландии на противодействие. Шведский резидент в Голландии Пе-
тер Спиринг Сильверкрон сумел организовать вместе с антиоран-
жистской партией весьма сильную оппозицию. В военном союзе
Бранденбургу было отказано. Штаты отказались даже направить
новое посольство в Швецию и ограничились лишь новым письмом
к Христине с обоснованием прав курфюрста Бранденбургского
на Померанию и указаниями своим послам на Вестфальском кон-
грессе в духе охраны свободы Балтики 82.
'Первая часть четвертого тома неоднократно цитированной
выше немецкой публикации «Источники и документы к истории
курфюрста Бранденбургского Фридриха-Вильгельма» содер-
жит все документы о бранденбургско-голландских переговорах.
В третьей части того же тома мы находим всю документацию
80 Mazarin. Lettres, t. II, р. 350—351.
81 «Svenska riksradets protokoll», d. XI, s. 528—544.
82 Siccama. Op. cit., s. 130; Aitzema. Op. cit., Bd. VI, s. 288 ff., 368; «Ur-
kunden und Actenstiicke», Bd. Ill, S. 8 ff.; Bd. IV, S. 471.
189
о позиции Бранденбурга по померанскому вопросу на Вестфаль-
ских мирных переговорах. Достаточно хронологически сопоста-
вить эти документы, чтобы убедиться, что и после получения от-
каза в Голландии Фридрих-Вильгельм еще некоторое время
продолжал занимать прежнюю непримиримую позицию в поме-
ранском вопросе. Следовательно, неверна версия, будто он упор-
ствовал, пока оставалась надежда на военное вмешательство Гол-
ландии, и капитулировал, когда эта надежда рухнула. Даты хоть
и незначительно, но расходятся., В декабре в Гаагу прибыли из
Германии два специальных уполномоченных, посланных угова-
ривать курфюрста уступить Западную Померанию со Штеттином
и устьем Одера: с письмом от коллегии курфюрстов и императо-
ра — Плеттенберг, от Франции — Сен-Ромен. Когда курфюрст
принимал их, позиция Штатов была уже совершенно ясна. И тем
не менее он ответил снова самым резким, решительным отказом
и Плеттенбергу, и Сен-Ромену. Мы уже цитировали из отчета Сен-
Ромена от 31 декабря 1646 г. слова курфюрста, что если Помера-
ния будет отдана шведам без его согласия, то оккупирующие ее
шведы не смогут разоружиться, а значит, не сможет разоружить-
ся и император и мира не будет. Он вообще говорил очень воин-
ственно: при всем желании быть в согласии со Швецией, объяснял
он Сен-Ромену, он категорически отказывается отдать ей Штет-
тин, Гарц и Воллин, так как это означало бы, что Швеция будет
господствовать над Одером; «он заверяет, что никогда не согла-'
сится на это, говоря, что гораздо охотнее вообще все бросит, оста-
вив дело на произвол судьбы, чем согласится на плохой договор,
делающий его рабом шведской короны. Если устье Одера у Волли-
на и город Штеттин, принадлежащие к Восточной Померании,
останутся у шведов, он и все его владения будут в полной от них
зависимости. Могут сделать сейчас что угодно путем насилия, го-
ворит он, но добровольно он не даст заковать себя в оковы, ни-
когда он не дойдет до этого малодушия. Он говорит с огромной
твердостью и великой обидой о тревожности своего нынешнего
положения. Я спросил его, чтобы побудить высказаться,— про-
должает Сен-Ромен,— неужели Штаты ничего не сделают для
него. Он ответил с раздражением и гневом, что слишком многие
тут на содержании у Швеции, и проявил весьма малое удовлетво-
рение Штатами». Он сам спросил Сен-Ромена, защитит ли его
Франция, если Швеция нападет на него, на что Сен-Ромен не мог
ответить; этот вопрос связан с вестями, пришедшими из Сток-
гольма, что лишь только курфюрст двинет свои войска в Помера-
нию, шведы вторгнутся в его собственные земли и разорят все
дотла 83.
Как видим, уже не надеясь на Голландию, курфюрст продолжал
83 «Urkunden und Actenstiicke», Bd. II, S. 11—13; Г. Л. Форстен. Указ,
соч., стр. 155—159.
190
упорствовать. Видимо, за его «твердостью» крылась надежда не
столько на голландцев, сколько на что-то другое. Как в ноябре он
заявлял, что на требуемый от него шаг не пойдет ни за что в
жизни, хотя «все участвуют в заговоре, направленном к нашему ра-
зорению и погибели», так это же он повторял и в декабре и еще
раз повторил в начале января 1647 г., уже вернувшись из Голлан-
дии в Клеве84.
А в середине января он вдруг капитулировал, принял полно-
стью первую из возможностей шведской альтернативы: уступку
шведам всей Западной Померании с устьем Одера и некоторыми
пунктами Восточной Померании (Штеттином, Воллином и др.) 85.
не считая передачи шведам Империей секуляризованных епи-
скопств Бремен и Верден в «компенсацию» за отказ шведов от
остальной Восточной Померании. Правда, отдав 6500 кв. километ-
ров, курфюрст получал в возмещение 9500 кв. километров (епи-
скопства Хальберштадт и Минден и архиепископство Магдебург),
но это предлагалось ему и раньше, однако он, несомненно, рассчи-
тывал до начала января на какой-то фактор, суливший ему еще
большую выгоду.
Для объяснения капитуляции курфюрста у Однера и других
историков снова появляется спасительная отмычка: «уговоры». Как
только курфюрст вернулся из Голландии в Клеве, туда ринулся
глава бранденбургской делегации на конгрессе граф Витгенштейн.
Он «убедил» курфюрста изменить курс и не только уступить тре-
бованиям Швеции, а искать отныне тесного сближения с Швеци-
ей. 16 января Витгенштейн явился от курфюрста на конгресс, по
выражению современников, «как ангел с небес»: как вестник ус-
тупки, делавшей, наконец, возможным заключение мира. Однако
для науки важно, чем же именно, какими аргументами, какими
объективными фактами «убедил» Витгенштейн курфюрста в том, в
чем его до этого никто не мог «убеддть». Субъективизм и психо-
логизм тут неуместны.
Та же многотомная публикация «Источники и документы к
истории курфюрста Бранденбургского Фридриха-Вильгельма»
дает возможность установить, какие же новые факты, возникшие
в ноябре — декабре 1646 г., мог сообщить Витгенштейн курфюрсту.
Первая часть первого тома содержит документы о сношениях Бран-
денбурга и Польши. Документы эти весьма обильны. Вспомним,
что как герцог Пруссии Фридрих-Вильгельм Гогенцоллерн был
вассалом польского короля. Первые два года своего правления
(1640—1641) он провел в Пруссии и был поглощен делами не бран-
денбургскими, а исключительно прусскими, урегулированием сво-
их вассальных отношений с Польшей86, да и в следующие годы
84	«Urkunden und Actenstiicke», Bd. IV, S. 467—487.
85	Ibid., S. 493—508.
86	Cm. A. Waddington. Op. cit.; Wl. Czapltnski. Polska a Prusy i Bran-
denburgia za Wladyslawa IV. Wroclaw, 1947.
191
сношения с Польшей стояли едва ли не на самом первом плане в
его внешней политике. Через донесения своих резидентов в Вар-
шаве и Гданьске (Данциге) он был всегда отлично осведомлен о
польских делах и событиях.
Поскольку Швеция претендовала на обладание Пруссией,
всякое сближение Фридриха-Вильгельма с Швецией, особенно
его проекты женитьбы на шведской королеве Христине, расце-
нивались в Польше как измена, как нарушение его вассальных
обязанностей по отношению к Польше. Отсюда — напряжен-
ность, натянутость отношений между Польшей и Фридрихом-
Вильгельмом в 1642—1645 гг.87 Напротив, по той же причине
ссора курфюрста с Швецией была воспринята в Польше одобри-
тельно. В 1646 г. его дипломатические сношения с польским
двором очень оживились. Однако сближение не могло произой-
ти, поскольку он тогда же серьезно ущемил интересы польского
короля, лишив его традиционной части доходов от таможенных
сборов в прусских гаванях («эльбингской пошлины»). Натяну-
тость в отношениях сохранилась88. Но объективные условия
обеспечивали курфюрсту поддержку со стороны Польши.
Польское правительство многократно и настойчиво заявляло
на Вестфальском конгрессе свои протесты против притязаний
шведов на Померанию, особенно на Восточную. Польский король
сам заявлял права на Восточную Померанию. Польша хоть и не
принимала официального участия в конгрессе, но с лета 1646 г.
имела постоянными резидентами в Оснабрюке — Матиаса фон
Кроков, а в Мюнстере — Ронкали, которые и передавали эти
протесты венецианскому посреднику Контарини89. Хотя проте-
сты эти мотивировались собственными притязаниями польской
короны на Померанию, они в дипломатической борьбе служили
важной поддержкой Бранденбургскому курфюрсту. Уполномо-.
ченные польского короля вели переговоры, направленные про-
тив Швеции, в Берлине и Париже, в Гааге и Копенгагене, где
испанская дипломатия всячески старалась продвинуть заключе-
ние военного союза Польши и Дании90.
Бранденбургскому курфюрсту незачем было ехать в Варша-
ву, так как незачем было поощрять или подталкивать то, что
шло без его участия. Именно потому, что дело было верное, он
о своих расчетах на Польшу меньше всего шумел, а устремил
87 A. Waddington. Op. cit, р. 103—104; Wt. Czaplinski. Polska a Prusy..,
s. 263—267.
88 A. Waddington. Op. cit, p. 143—144; Wt. Czaplinski. Polska a Baltyk w
latach 1632—1648. Dzieje floty i polityki morskiej. Wroclaw, 1952, s. 137; «Ur-
kunden und Actenstiicke», Bd. IV, S. 272—273.
89 Wt. Czaplinski. Polska a Baltyk..., s. 412—470.
90 С. T. Odhner. Op. cit, S. 144, 154.
192
свою активность в сторону менее обеспеченной позиции: напра-
вился в противоположную от Польши сторону, в Голландию,
чем и ввел в заблуждение если не всех современников, то всех
историков.
Для Польши дело было, конечно, не в померанском вопросе.
Явится ли Померания, Пруссия, Лифляндия, Силезия непо-
средственным поводом и ареной для столкновения с Швецией,
это еще было рано решать. Важно было то, что польский король
Владислав IV из династии Ваза, законный претендент на швед-
ский престол (поскольку шведская ветвь Ваза оборвалась без
мужского потомства со смертью Густава-Адольфа), энергично
готовился к войне. С весны 1646 г. эти приготовления, до того
сохранявшиеся в глубокой тайне, велись уже совершенно откры-
то. От имени короля производился наем значительной армии,
заготовлялось военное снаряжение. Официально цель этих во-
енных приготовлений Владислава IV не была объявлена, но в
секретных дипломатических сношениях, как и среди польской
знати, он широко распространил версию, что готовится к вели-
кому крестовому походу на Турцию, что он претендует на право
встать во главе коалиции ряда христианских европейских наро-
дов в войне с неверными. Об этом «великом замысле» Владисла-
ва IV, его «планах турецкой войны» польскими историками
написано немало, к чему мы и обратимся в следующей
главе.
Здесь же достаточно сказать, что многие державы, особенно в
Северной Европе, в частности и Бранденбург, и Швеция, не ве-
рили, что военные приготовления Владислава IV обращены
против Турции, а считали, что они в действительности обраще-
ны против Швеции. И это гораздо важнее вопроса, что думают
о замыслах Владислава IV историки. Руководящие круги и
бранденбургского, и шведского государства исходили из своего
понимания польских дел, опираясь на свой политический опыт,
и делали соответствующие практические выводы в своей поли-
тике.
Военные приготовления Владислава IV, сложная, извили-
стая судьба этих приготовлений как раз и оказываются тем зве-
ном, которого нам недоставало для объяснения поворотов в по-
литике как Швеции, так и Бранденбурга. Чем более мы вгля-
дываемся в историю Тридцатилетней войны, тем яснее высту-
пает огромная роль Польско-Литовского государства в между-
народных отношениях, в системе государств того времени. Она
остается в тени или кажется малозначительным фактором лишь
для поверхностного, невнимательного взгляда. Не будучи формаль-
но участником Тридцатилетней войны и Вестфальского конгресса,
Польско-Литовское государство не случайно, а с серьезным основа-
нием претендовало начиная с 1638 г. на то, чтобы его пригласили
на роль генерального посредника, своего рода арбитра, между все-
7 Б. Ф. Поршнев
193
ми воюющими державами. Польские историки Чермак91 и Ча-
плиньский92, выступившие со специальными работами о политике
Польши в отношении Тридцатилетней войны, как и другие поль-
ские историки, вскрыли еще далеко не полно объективное, нередко
косвенное, значение Польши для истории Тридцатилетней войны.
В частности, не освещено еще влияние политических событий
в Речи Посполитой в 1646 г. на борьбу вокруг «померанского во-
проса», главного камня преткновения Вестфальского мирного
конгресса.
Чем дальше шла Тридцатилетняя война, тем чаще Аксель
Оксеншерна должен был озираться на Польшу и вспоминать
угрожающие слова Владислава IV: «Если не добьюсь миром,
не упущу ничего, чтобы добыть шведскую корону, хотя бы с
оружием в руках» 93. В 1644—1645 гг. Швеция, ведя войну не
только с императором, но еще и вторую войну — с Данией,
одновременно принуждена была укреплять свои замки в Ливо-
нии на случай выступления Польши. В 1645 г. наступило как
будто улучшение отношений, и Владислав IV заверял, что ради
отечества он оставил надежды на возвращение Швеции. Но ему
в Швеции не верили. С весны 1646 г. в шведских правительст-
венных кругах с возраставшей тревогой ждали нападения Вла-
дислава IV вместо Турции на Швецию. Для Швеции, пока она
была занята войной в Германии, это была величайшая опас-
ность. К этой опасности было приковано внимание Густава-
Адольфа с того времени, как он вторгся в Германию, а затем
Акселя Оксеншерна. Последний считал неизбежным столкно-
вение с Польшей после окончания войны в Германии, но ни в
крем случае не до того.
В Польше знали, какую опасность представляла бы для
Швеции эта двойная война. Так, в Варшаве в начале 1646 г.
стало известно мнение шведского главнокомандующего, ве-
личайшего военного авторитета, Торстенсона о том, что, хотя
Швеция и могла вести войну с Данией, не прерывая войны в
Германии, это было бы невозможно, если бы вместо Дании
была Польша: «Не должны же их считать такими большими
глупцами, — сказал он, — чтобы не понимать разницы между
королевством датским и этой [польской] короной: в то время
как там они могли, оккупировав перешеек, блокировать всю
датскую державу как один город, здесь картина оказалась бы
совсем другая...» Об этом заявлении Торстенсона доносили из
91 W. Czermak. Polska wobec wyniku woj|ny 30-letniej.— «Studya historyc-
ne». Krakow, 1901.
92 Wl. Czaplinskl. Wladyslaw IV wobec wojny 30-letniej (1637—1645).
Krakow, 1937.
93 W. Czermak. Plany wojny. Tureckiej Wladyslawa IV. Krakow, 1895,
p. 351.
194
Варшавы бранденбургские резиденты в Берлин курфюрсту Фрид-
риху-Вильгельму 94.
Если в феврале 1646 г. канцлер Оксеншерна еще успокои-
тельно пишет в одном из писем к своему сыну: «С поляками
все тихо, на границе ни о чем другом не говорят, как только
высказывают догадки о будущем»95, — то уже' в начале июня
он сообщает сыну с большой тревогой об усиленной вербовке
войск, проводимой польским королем в Польше и Пруссии под
предлогом борьбы против турок, причем канцлер говорит, что
этому предлогу он не верит, и время покажет, что за этим кро-
ется96. О тех же военных приготовлениях Владислава IV Оксе-
ншерна с возрастающим беспокойством пишет сыну в июле и
в августе 1646 г.97
Донесения Шаню из Стокгольма в Париж содержат очень
большой материал о том, как воспринимались и расценивались
при шведском дворе вести о вооружениях польского короля.
Этот источник тоже свидетельствует о том, что начало тревоги
относится к концу мая — началу июня 1646 г. В начале июня
Шаню сообщал, что известия о намерениях Владислава IV объ-
явить войну Турции и лично возглавить поход за Дунай «поро-
дили в шведском совете подозрение, что все эти приготовления
направлены против них... Королева Швеции из-за такого опа-
сения приказала генералу Торстенсону остаться на несколько
месяцев в Померании, и о силе ее подозрения можно судить
по мощи подкреплений, посланных ею туда, где они отнюдь не
казались нужными: посылка туда этой махины имеет совсем
иную цель, чем просто размещение рекрутов по гарнизонам» 98 99.
Правда, тут же шведами учитывается и та единственная пре
града, которая сможет остановить польского короля: «Трудно
поверить, чтобы польский сейм согласился на разрыв переми-
рия [с Швецией], а некоторые вельможи королевства [поль-
ского], узнав об этих вооружениях, производящихся единствен-
но властью короля, стали со своей стороны тоже созывать вой-
ска, чтобы воспрепятствовать замыслам, принятым им без со-
гласия Речи Посполитой» ".
Затем появляются опровержения слухов, но Оксеншерна
выдвигает то сомнение, что Владислав IV сделал бы уж
слишком очевидную ошибку, навлекши на себя силы турецко-
го султана, ибо тогда Швеция могла бы оказаться не прочь
94 «Urkunden und Actenstiicke», Bd. I, S. 109.
95 «Bref ifran Grefve Axel Oxenstierna till Grefve Johan Oxenstierna»
d. II, s. 245.
96 Ibid., s. 269.
97 Ibid., s. 278, 283.
93 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 40—41.
99 Ibidem.
195
7*
нарушить перемирие с ним, к чему, как добавила королева Хри-
стина, Польша уже дала вполне достаточно поводов 10°. Вско-
ре, в июне же, Шаню сообщает, что шведские государственные
деятели отвергают по перечисляемым им веским соображени-
ям возможность того, чтобы вооружения польского короля были
направлены против московитов, против императора или про-
тив турок. Остается, следовательно, только четвертая возмож-
ность: вооружения направлены против шведов, «что и расцени-
вается как наиболее правдоподобное, принимая во внимание
нрав этого государя и его претензии на корону Швеции, кото-
рых он не может забыть»; в лучшем случае эти вооружения
представляют меру предосторожности на случай, если Швеция,
заключив мир в Германии, тотчас обернула бы свое оружие
против Польши 101.
В июле 1646 г. Шаню сообщал, что «вооружение, продол-
жающееся в Польше, увеличило подозрение, имевшееся в Шве-
ции». Оксеншерна, сообщает Шаню после аудиенции у канцле-
ра, «не может избавиться от тревоги, которую внушают ему
эти войска». Он, конечно, допускает, что они предназначены
для обороны в случае внезапного нападения турок или шведов;
но вероятнее ему представляется, что они предназначены для
нарушения перемирия со стороны Польши в том случае, если
в ходе германской кампании шведские армии потерпели бы
какую-нибудь неудачу; возможно, в худшем случае, что Поль-
ша и просто собирается напасть на Швецию, судя по тому, что
все руководящие лица, которым поручен этот набор войск, из-
вестны своей крайней враждебностью к шведам102. Позже,
когда граф де Брежи, французский дипломат, зондировал в
Стокгольме почву по поводу возможности какого-либо урегули-
рования между Швецией и Польшей, он встретил еще более
откровенный ответ. «Вооружения польского короля вызывали
слишком большие подозрения у министров Швеции, которые
сказали, что, как ни трудно раскусить их, приписать их можно
только тайному намерению захватить Швецию врасплох», по-
этому каковы бы ни были словесные заверения Владисла-
ва IV, «шведы не могут избавиться от своих подозрений и не-
доверия» 103.
Протоколы шведского Государственного совета содержат яркие
свидетельства того, как нарастала в течение 1646 г. тревога по
поводу польских вооружений. В январе 1646 г. Оксеншерна,
выступая в присутствии королевы по вопросу об отношении
держав к Швеции, говорил: «Французов следует поддерживать,
Ibid., р. 43—44.
19! Ibid., р 44—45.
102 Ibid , р. 47.
103 Ibid , р. 78.
196
все остальные недоброжелательны к ее величеству за исключе-
нием русских (undantagande Ryssen); Польша, Дания, импера-
тор, Испания — ненавидят ее величество и настроены враждеб-
но» 101 * * 104. Как видим, Польша названа тут на первом месте, даже
впереди открытых военных противников.
Еще не зная о военных приготовлениях в Польше, Государ-
ственный совет в марте 1646 г. учитывает, что поляки могут
«из Великой Польши вступить в Германию и там приобрести
величайшую мощь», что «пока мы находимся в Германии, надо
следить за Силезией и за Польшей» 105. А 27 мая Оксеншерна
зачитывает в присутствии королевы сообщения о вербовках,
происходящих в Польше. Хотя еще неизвестно официально,
для чего они предназначаются, канцлер не сомневается, что
они направлены против Швеции. На том же заседании разверты-
вается обсуждение вопроса о возможном направлении польско-
го удара и о необходимых военных мероприятиях со стороны
шведов. Канцлер настаивает на том, что надо готовиться к
обороне и в Лифляндии, и в Германии, «раз появился новый
враг»; 29 мая он добавляет, что, по его мнению, польский ко-
роль направит первый удар на Восточную Померанию, поэтому
ее оборону надо в первую очередь укреплять 106. Мы уже знаем
из донесений Шаню, что так и было сделано. В июне на заседа-
ниях Государственного совета опять-таки зачитываются раз-
личные известия из Польши о военных приготовлениях, кото-
рые трактуются как безусловно направленные против Швеции,
хотя некоторые голоса (например, Якова Делагарди) и выска-
зывают сомнение 107. В июле эти тревожные новости нарастают,
герцог Курляндский спешит объявить о своем нейтралитете в
предстоящей польско-шведской войне108. В августе Государст-
венный совет снова занят изучением вопроса о польских воен
ных приготовлениях и о положении дел в Польше 1(?9.
Канцлер Оксеншерна был отлично осведомлен о делах Поль-
ши, в том числе и о самых секретных. Он знал о состоянии
польской казны, о переговорах Владислава IV с Венецией, ко-
торой Владислав, между прочим, «обещал казаков», о количе-
стве чаек, которые должны были выставить казаки на Черном
море по тайной договоренности с Владиславом IV110. Он знал,
что Владислав IV ищет в запорожских казаках противовес
I
101 «Svenska riksradets protokoll», d. XI, s. 290.
10’ Ibid., s. 310, 316.
1O'; Ibid., s. 367—370.
107 Ibid., s. 408, 428.
108 Ibid., s. 436.
109 Ibid., s. 367-370.
110 H. В. Молчановский. Вступительная статья к Актам Шведского го-
сударственного архива, относящимся к истории Малороссии.— «Архив Юго-
Западной России», ч. III, т. VI. Киев, 1908, стр. 42.
197
магнатско-шляхетской оппозиции своим планам, пытается в ка-
кой-то мере опереться на казаков и ведет с ними тайные пере-
говоры. По словам неизвестного корреспондента канцлера
Оксеншерна, видимо близкого к Владиславу IV, написанным в
конце июня, «поляки» (несомненно, можновладство, шляхта)
подозревают, что все это дело с казаками затеяно королем «к
подавлению нашей свободы» 1И. В августе гданьский корреспон-
дент канцлера Оксеншерна доносил ему, что из всей этой
затеи может получиться восстание (rebellion), т. е. что поль-
ский король играет с огнем111 112. Примечательно в этих данных,
извлеченных русским исследователем из шведского государст-
венного архива, что в Швеции уже в 1646 г. имели некоторое
представление о назревании восстания на Украине. Но. ио-ви-
димому, канцлер именно потому, что он хорошо знал Польшу,
рассчитывал на срыв «затеи» Владислава IV сеймом. В конце
августа появились вести, что эти надежды рушатся, «что поль-
ский король наконец заставил сословия своего королевства
дать согласие на войну с турком. Эта новость,— пишет Шаню,—'
раздосадовала Швецию, так как она не хочет видеть этого го-
сударя вооруженным под каким бы то ни было предлогом» 113.
Возможно, это известие и было последним толчком к реше-
нию шведского правительства в середине сентября отказаться
от требования всей Померании у Бранденбургского курфюр-,
ста. Во всяком случае данное решение вытекало из нараставшей
в июне, июле и августе тревоги по поводу польских вооруже-
ний. Если так, мы нашли тот фактор, который заставил канц-
лера Оксеншерна на время отступить от своей линии на Вест-
фальском конгрессе. Это и прямо подтверждается протоколами
жарких заседаний шведского Государственного совета 10—17
сентября, когда принималась новая инструкция послам по по-
меранскому вопросу. 10 сентября, высказываясь в принципе за
продолжение войны в Германии, канцлер все же был вынужден
привести и аргументы в пользу прекращения войны, среди
них: «Есть опасность со стороны Польши, в войну с которой
мы можем быть тем временем втянуты» 114. 13 сентября высший
шведский государственный советник граф Пер Брахе среди
аргументов против требования от Бранденбурга Восточной По-
мерании указывал, что в случае сохранения Восточной Поме-
рании за собой шведам придется там держать в гарнизонах
множество войска ввиду границы с Польшей115. 17 сентября
111 Там же, стр. 41.
112 Там же.
113 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, т. I, p. 52.
114 «Syenska riksradets protokoll», d. XI, s. 448.
115 Ibid., s. 451. Оксеншерна еще в марте 1646 г. высказал однажды со-
ображение, что захват Восточной Померании оскорбит и курфюрста, и
198
канцлер прислал совету свое мнение о неооходимости принять
предложение Бранденбурга о западной половине Померании
не только потому, что оно сделано с согласия императора и
сам курфюрст им доволен (следовательно, мир в Германии на
этом условии возможен), но и потому, что отказ Швеции при-
нять это предложение «курфюрст использует для еще большего
разжигания вражды к нам, одинаковой и на Западе и на Восто-
ке Балтики» н6. Под Западом Балтики канцлер разумеет тут
Данию, под Востоком — Польшу.
Итак, уступить в «померанском вопросе» пришлось в значи-
тельной степени из-за польской опасности. Эта уступка, во-пер-
вых, сулила шведам быстрое заключение мира в Германии, что-
бы развязать себе руки для войны с Польшей. Во-вторых, отказ
от Восточной Померании устранял прямой повод для столкно-
вения с Польшей, так как именно на Восточную Померанию
Владислав IV сам заявлял свои права117. В-третьих, передача
Восточной Померании в руки курфюрста Бранденбургского соз-
дала бы нейтральную прослойку между шведским владением в
Западной Померании и Польшей, уничтожила бы непосредст-
венный шведско-польский контакт в Германии. В экономиче-
ском же отношении Восточная Померания не представляла
особенной ценности для Швеции, и уступка эта сама по себе не
была тяжела — раз уж приходилось войну в Германии прекра-
тить.
Действительно, одновременно с этим решением были при-
няты экстренные военные меры в наиболее вероятном районе
столкновения с Польшей: шведское правительство отдало при-
каз о секретной вербовке войск в Лифляндии и отправке туда
полков из Швеции; одновременно оно направило в Лифляндию
одного из своих самых испытанных и прославленных воена-
чальников, фельдмаршала Горна, поручив ему под предлогом
ревизии своих имений тщательно изучить польскую границу и
расследовать, что происходит в Польше118. Вслед за тем для
дипломатического зондажа был послан гонец с письмом к поль-
скому королю119. Сообщая в Париж о концентрации шведских
войск в Лифляндии, Шаню объяснял: «Ибо какова бы ни была
польского короля и приведет к появлению слишком больших границ с ни-
ми обоими. Не следует, заметил он, иметь этой границы с Польшей, не
лучГпе ли вместо Восточной Померании получить Бремен и Верден, чтобы
«держать за шиворот» Данию (ibid., s. 313).
116	Ibid., s. 454.
117	Об этих претензиях и о сношениях Владислава IV с померанскими
сословиями, между прочим, доносит и бранденбургский резидент в Варша-
ве Ховербек курфюрсту в ноябре 1646 г. («Urkunden und Actenstucke», Bd.
1, S. 211—212).
118	L. Kubala. lerzy Ossolinski.— «Dziela L. Kubali», t. I, 1924, s. 214.
1,9	«Svenska riksradets protokoll», d. XI, s. 471.
199
уверенность в замыслах польского короля против турка (а
французскому послу было поручено заверить шведский двор,
что французская дипломатия в Польше содействует только
этим замыслам Владислава IV.— Б. П.), канцлер ни за что не
хочет поддаться этой видимости и все время настаивает,
что по здравому рассуждению поляки должны иметь совсем
другую цель, чем гневить султана» 120.
Почему же шведский Государственный совет, как мы виде-
ли, через два месяца снова изменил свой курс и фактически
взял обратно уступку, сделанную Бранденбургу?
Потому что к этому времени, к началу ноября, из Польши
поступила информация о том, что Владислав IV со своими воен-
ными приготовлениями натолкнулся на самый решительный
отпор со стороны сейма, открывшегося 25 октября. Прозорли-
вый Оксеншерна мигом оценил изменение перспективы. Свое
выступление на том заседании Государственного совета, где он
провел новую инструкцию послам на Вестфальском конгрессе,
он посвятил преимущественно положению в Польше. С востор-
гом говорит шведский канцлер о столкновении польского коро-
ля с сословиями: «Если они вцепятся друг другу в волосы,
наше положение будет тем прочнее». Он ссылается на сообщен-
ное ему мнение герцога Курляндского, что польские военные
приготовления пойдут не против турок или шведов, а на внут-
реннюю войну. Он доказывает, что в настоящий момент Вла-
дислав IV уже не зарится на Швецию 121.
В этой атмосфере и было решено предъявить Бранденбург-
скому курфюрсту ультиматум: или Западная Померания (со
Штеттином и пр.) с его согласия, или вся Померания без его
согласия. Мы уже знаем, что согласие курфюрста представля-
лось почти невероятным, ультиматум был рассчитан на срыв
переговоров в Оснабрюке.
Однако курфюрст вскоре сдался. Изучив бумаги курфюрста,
мы убедимся, что его заставила капитулировать та же самая
причина, которая толкнула канцлера Оксеншерна к перемене
курса.
Как уже сказано, Бранденбург имел весьма обильную ин-
формацию от своих резидентов о всем, что происходило в Поль-
ско-Литовском государстве. Когда курфюрст уезжал в Голлан-
дию, дело еще шло вполне в соответствии с его надеждами: Влади-
слав IV деятельно готовил армию, несмотря на некоторую оппози-
цию сословий. Вполне вероятной представлялась антишвед-
ская направленность этих приготовлений несмотря на проклами-
руемые антитурецкие цели. Приготовления эти должны были
120 Linage de Vauciennes. Memories... de Chanut. t. I, p. 64—65.
121 ««Svenska riksradets protokoll», d. XI, s. 502.
200
с каждым месяцем все более теснить шведов к сговорчивости на
Вестфальском конгрессе, так как и в Польше понимали, что,
«пока шведы принуждены воевать в Германии, они не могут
рассориться с Польшей» 122. О решительном столкновении поль-
ского короля с сословиями по поводу набора войск бранденбург-
ский резидент Ховербек доносит из Варшавы не сразу после
открытия сейма, а лишь 18 ноября. Однако он еще высказыва-
ет сомнение, следует ли принимать всерьез отказ Владисла-
ва IV от набора войск 123. Следующее письмо тоже говорит еще
о попытках Владислава сохранить армию тайным образом во-
преки публичным заявлениям124. Только 4 декабря Ховербек
пишет наконец о полном поражении Владислава на сейме, а
8 декабря — о закрытии сейма125 *. 10 декабря бранденбургской
делегации на Вестфальском конгрессе пишет другой резидент,
Адерсбах, донесение о полном поражении Владислава на сейме
и роспуске набранных им войск125.
Эти известия должны были бы привести к капитуляции кур-
фюрста уже в декабре. Но он находился в этот момент в Гол-
ландии, а в след за вышеприведенными вестями от бранден-
бургских резидентов в Варшаве и Гданьске начали было снова
поступать вести, оставлявшие некоторое время луч надежды.
14 декабря курфюрсту сообщают о продолжающихся колеба-
ниях польского короля по поводу роспуска войск, о применя-
емых им увертках и затяжках, о продолжающейся угрозе Прус-
сии 127, 16 декабря — о перемещении польских войск в Прус-
сии 128. 21 декабря — о том, что роспуск войска все еще иллюзо-
рен 129 130. Только 4 января 1647 г. Бергманн доносит наконец под-
робные сведения о действительно происходящем роспуске
войск 13°. 11 января 1647 г. Ховербек известил о ликвидации
армии польского короля 131.
Теперь мы знаем, какие новости сообщил Витгенштейн кур-
фюрсту, примчавшись к нему в Клеве, и чем он его «уговорил».
Эти новости означали, что Швеции, по крайней мере на время,
уже не грозит польская война, что, следовательно, исчез тот
«аргумент», который должен был побудить шведов к уступчи-
вости на Вестфальском конгрессе. Более того, необходимо было
отчаянно спешить принять первую половину шведской альтерна-
122 «Urkunden und Actenstiicke», Bd. I, S. 199.
123 Ibid.. S. 212 — 215.
124 Ibid.. S 215.
125 Ibid., S. 215—217.
123 Ibid.. 4. 220.
127 Ibid.i S. 221—222.
128 Ibid., S. 222—223
129 Ibid., S. 223—224.
130 Ibid., S. 224—225.
131 Ibid., S. 225—226.
20J.
тивы, пока шведы не успели снять ее под тем или иным пред-
логом, раз у них развязаны руки для продолжения герман-
ской войны. Вот почему Витгенштейн и явился от курфюрста
на конгресс, «как ангел с небес». Вся Европа была взволнована.
Вестфальский мир стал возможен,— хотя до подписания его
прошло еще более полутора лет.
Остается проверить наше объяснение мотивов Фридриха-
Вильгельма, обратившись снова к политике Швеции. Шведское
правительство должно было понимать, чего испугался кур-
фюрст, и, исходя из тех же соображений, постараться отменить
компромисс.
Так оно и было. Еще до получения в Стокгольме известия из
Оснабрюка о капитуляции курфюрста Бранденбургского в прави-
тельственных кругах было решено отказаться от первой половины
альтернативы и, мотивируя несговорчивостью курфюрста, требо-
вать всю Померанию, хотя бы и без его согласия 132. Правда, и
в Стокгольм приходили сначала известия, что польский король «не
хочет распускать свои войска, как он обещал Речи Посполитой»,
что вызвало некоторые колебания 133. Но, убедившись в действи-
тельном начале роспуска войск в Польше, шведское правительст-
во взяло решительный курс.
По поручению французских послов на Вестфальском конгрес-
се Шаню в январе 1647 г. обратился к шведскому правительству
с просьбой пойти еще на какие-нибудь уступки в померанском
вопросе ввиду упорства курфюрста Бранденбургского; он натолк-
нулся не только на полный отказ, но и на весьма воинственные
намерения: не уводить войск ни из одного занятого пункта в Гер-
мании, настаивать на всей Померании 134. Узнав о капитуляции
Бранденбурга, шведское правительство 26 января 1647 г. отпра-
вило в Оснабрюк шведским послам новую инструкцию, а затем
ряд решительных указаний — требовать всю Померанию. Для от-
ступления от согласованных решений послам давался тот пред-
лог, что курфюрст «слишком поздно» принял ультиматум. На за-
седании Государственного совета генерал-губернатор Померании
Торстенсон выступал против отказа от Восточной Померании,
поскольку она являлась базой шведского войска. Сама Христина
принуждена была поддержать новую инструкцию. Неофициально
через дипломатические каналы было сообщено повсюду, что не-
последовательность шведской политики объясняется капризами
королевы, которая без всякой необходимости и без совета канц-
лера согласилась отказаться от Восточной Померании. Канцлер
лично инструктировал Иоганна Оксеншерна держаться твердо и
не следовать за французской дипломатией во главе с д’Аво, спе-
132 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 76, 80, 95.
133 Ibid., p. 96.
134 Ibid., p. 97.
202
шившей на конгрессе зафиксировать компромисс, пока еще не
прибыла новая инструкция шведским послам 135.
Но новая инструкция шведским послам действительно прибыла
в Оснабрюк с опозданием. В Оснабрюке в эти дни развернулась ки-
пучая деятельность. Д’Аво с одной стороны, Сальвиус — с другой,
Витгенштейн — с третьей, Траутмансдорф — с четвертой проявили
огромную энергию и поспешность. Заседания проходили днем и
ночью. Исходя из прежней инструкции и под нажимом всех де-
легаций шведские послы к 28 января (7 февраля) согласились
ограничиться Западной Померанией с некоторыми пунктами из
Восточной и устьем Одера. Уже 1 (11) февраля согласованный
компромисс («Punktation») был визирован секретарями обоих
посольств. Этот документ и стал в дальнейшем краеугольным кам-
нем Оснабрюкского договора, хотя в нем еще далеко не все воп-
росы были разрешены (денежные споры, вопрос о территориаль-
ной компенсации Бранденбурга и др.).
Сальвиус знал, что королева Христина не будет недовольна им
за эту поспешность и сговорчивость. Но все же соглашение, дос-
тигнутое в Оснабрюке, поставило шведское правительство в зат-
руднительное положение и навлекло на голову послов бурю. По
словам Шаню, королева Христина, узнав, «что договор подписан,
приняла эту весть с открытыми выражениями чрезвычайного удо-
вольствия. Но все министры убеждены, что, если бы послы дер-
жались твердо, они могли получить всю Померанию полностью.
Следует опасаться, как бы на основании нового приказа, послан-
ного им с опозданием на два-три дня, они не пересмотрели зак-
люченный ими договор, ибо это скандализировало бы весь конгресс,
заставив считать, что Швеция не хотела мира и разыгрывала сво-
их союзников... Многие влиятельные лица в сенате высказывают-
ся за то, чтобы дезавуировать послов» 136.
В конце концов в Швеции решено было формально не деза-
вуировать послов и заключенного ими соглашения, но в то же
время подчеркивалось, что окончательное решение еще не приня-
то, что Швеция еще не отказалась от своих требований 137. «На-
конец,— доносил Шаню в марте 1647 г.,— пришло известие, что
договор подписан и вручен графу д’Аво, и даже, что достигнуто
полное удовлетворение Швеции. Однако те, кто надеется задер-
жать заключение мира, не могут удержаться от высказываний,
что шведские послы из-за своей поспешности упустили этим до-
говором все преимущества. Сам канцлер едва может молчать по
поводу этого соглашения и заявил во всеуслышание, что, если б
он там был, он не упустил бы ни пяди померанской земли, ибо
135 С. Т. Odhner. Op. cit., S. 191—196.
136 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 107.
137 Ibid., p. 108—109.
203
курфюрст не заслужил ни малейшей милости от Швеции; что им-
ператор находится в столь плачевном состоянии, когда он не мо-
жет ни в чем отказать, не имея ни сил, ни средств, да еще будучи
снова в ужасе перед угрозами турецкого султана. Однако в зак-
лючение канцлер сказал, что раз в Оснабрюке постановили, а в
Стокгольме одобрили, придется это терпеть 138.
Оксеншерна в марте — мае 1647 г. колебался между двумя
возможными перспективами. Одна состояла в том, чтобы, прими-
рившись с фактом заключения мира в Германии, воспользоваться
временем, «нока войска еще не распущены», а в Польше, напро-
тив, распущены, чтобы принудить поляков нод угрозой войны
подписать вечный мир на самых выгодных для Швеции условиях
с полным отказом Владислава IV от претензий на шведскую ко-
рону, от Лифляндии и Пруссии. После сейма 1646 г. правящие
круги Польско-Литовского государства действительно намерева-
лись начать со Швецией переговоры, а Владислав IV извещал ее
через тайных агентов, что он согласится на все эти требования,
если ему взамен помогут получить Силезию в наследственную
собственность, а Христина выйдет замуж за его семилетнего сына 139.
Канцлер Оксеншерна даже похвалялся, что, заключив после гер-
манского мира еще и мир с Польшей к удовлетворению и славе,
Швеции, он завершит все начинания покойного Густава-Адольфа
и оставит, умирая, свое отечество в полном мире 14°. Однако при-
ступать к мирным переговорам с Польшей до окончания войны в
Германии было невыгодно: нечем было грозить. Поэтому нока де-
ло оттягивалось нод предлогом сноров о городе, где должен со-
браться мирный конгресс, и о державе, которая должна быть при-
глашена в качестве посредника 141.
Другая перспектива состояла в том, чтобы сохранить де-факто
состояние войны в Германии, затянуть надолго подписание Вест-
фальского!,мьр‘!. В л"чрте 1647 г. Шаню доносил, что канцлер и
его сын проявляют очень мало склонности к миру; канцлер зая-
вил, что мир вовсе не так близок, как это кажется, и что нечему
радоваться. Ряд признаков заставляет Шаню полагать, «что Го-
сударственный совет Швеции отнюдь не имеет намерения торо-
питься с заключением мирного договора, то ли обращая взоры к
тем преимуществам, которые время может принести, то ли по-
тому, что Швеция хочет оставаться вооруженной пока будет де-
лать попытки заключить мир с Польшей» 142.
В начале 1647 г. снова ничто, казалось бы, не мешало Швеции
вести германскую войну до полной победы. На Вестфальском
138 Ibid., р. 109-110.
133 1Ыа., р. 78, 102, 108, 113—114, 128—129.
143 Ibid., р. 136.
14‘ «Svenska riksradets protokoll», d. XII, ss. 5—6, 59.
l"2 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 120.
204
конгрессе понимали этот реальный перевес воинствующей Шве-
ции над всеми, кто хотел мира. Посредник Контарини доносил
правительству Венеции: «Все пришло в путаницу и смущение,
шведы не встречают больше никакого противодействия. Если мир
не будет вскоре заключен, то императору грозит опасность поте-
рять свои наследственные земли, а может быть, и свою корону, и
шведские послы не стесняются прямо это говорить. Они открыто
заявляют, что обладают ныне такой силой в Империи, когда уже
не зависят больше от поддержки Франции, а сама Франция долж-
на будет бояться в случае, если они захотят объединиться против
нее с князьями католиками» 143.
Правда, эта линия встречала все растущее сопротивление со
стороны Христины и ее профранцузского окружения. Через Шаню,
Магнуса Габриеля Делагарди и других лиц Христина была еще
теснее, чем прежде, связана с Парижем и с французской деле-
гацией на конгрессе. Это был, говорит Однер, целый заговор
Христины с Францией, направленный против Оксеншерна и его
внешней политики; она тайно контролировала весь его образ
действий 144.
Франция всячески побуждала Христину к скорейшему подпи-
санию мира, доведя до ее сведения, что она потеряет в конце кон-
цов дружбу и поддержку французского двора, если даст втянуть
себя злонамеренными советами в состояние бесконечно продол-
жающейся войны 145. Шаню наряду с уговорами не предъявлять к
опустошенной Германии слишком разорительных и жестоких де-
нежных требований, чем растрогал Христину до слез, объявил ей
и нечто вроде официального ультиматума: Франция, добросовестно
и полностью выполнив все свои союзные обязательства перед
Швецией, «принуждена ныне использовать свои силы для собст-
венного сохранения, отозвав маршала Тюренна к своим границам
и употребив деньги, которые шли на субсидию [Щврцня], или для
обороны королевства, или для облегчения бремени подданных его
величества, крайне в этом нуждающихся» 146. В этих словах зву-
чит уже предчувствие Фронды. Но Христина и сама, как мы зна-
ем, испытывала тревогу перед грозой, возможной в ее собственной
стране.
10 апреля 1647 г. Христина обратилась через голову канцлера
с резким посланием к шведским представителям на конгрессе. Од-
новременно в частном письме она предупредила Сальвиуса, что это
грозное послание, хотя и адресовано обоим, фактически имеет в
виду Иоганна Оксеншерна. Оно очень выразительно. Христина ка-
тегорически требует прекратить всякие проволочки с миром,
143 Цит. по: С. Т. Odhner. Op. cit., S. 212.
144 Ibid., S. 210.
145 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 108—109.
146 Ibid., p. 128, 131-132.
205
поскольку основной вопрос уже решен. «Не дайте, — пишет она, —
отвратить себя от этой цели фантазиями некоторых властолюби-
вых персон, по крайней мере, если вы не хотите навлечь на себя
мою величайшую немилость и негодование и предстать передо
мною бледнея и краснея. Можете быть уверены, что тогда ни ваше
положение, ни поддержка знатных семей не помешают мне проя-
вить перед всеми свое неудовольствие действиями, лишенными
смысла. Ибо я уверена, что если переговоры будут продвигаться
плохо, я по вашей вине окажусь в таком лабиринте, из которого
ни вы, ни те, что чинят все эти козни, меня пе вызволят. Поэтому
поостерегитесь за себя...» 147
Шаню был на приеме у Христины вскоре после отправки этого
наделавшего шума послания. Она прямо призналась ему, что «ее
канцлер питает отвращение к миру», чему она имеет точные до-
казательства в его частных письмах в Оснабрюк. Но она сама тоже
частным образом написала Сальвиусу, «дабы укрепить того против
его коллеги, если последний будет упорствовать в затягивании
дел надолго» 148.
Таким образом, конфликт между канцлером и королевой приоб-
рел очень острый характер. В июне 1647 г. при посредничестве
маршалов произошло примирение между ними, предотвратившее
открытый взрыв 149 *. Хотя каждый продолжал давать собственные
указания в Оснабрюк, их позиции в некоторой мере сблизились.
С одной стороны, успехи шведской армии в Германии заставили
Христину несколько уступить вожделениям генералитета и Госу-
дарственного совета. По поведению шведских послов в Оснабрюке
Шаню заключил, что шведский двор «охотнее предпочел бы рас-
ширять дальше свои завоевания, чем держаться того, что ему вы-
делено по договорам», и, прямо спросив об этом Христину, он ус-
лышал, что она, конечно, по-прежнему желает мира, «но если
противники принудят нас идти далее, я без труда решусь принять
то, что военное счастье принесет нам в дальнейшем» 15°.
С другой стороны, Оксеншерна в мае — июне 1647 г. проявлял
больше склонности к подписанию мира, чем перед этим. Причину
этого следует видеть в возрождении военных приготовлений Вла-
дислава IV. В мае 1647 г. в Варшаве состоялся новый сейм, в ре-
зультате которого положение Владислава IV несколько улучши-
лось. Правда, вопрос о праве короля набирать войско из чужезем-
цев был отложен до следующего сейма, но уже и это было обна-
деживающим достижением короля и канцлера Оссолиньского. Кро-
ме того, сейм принял удобную для короля и канцлера ссылку на
решение сейма 1643 г. о кварценном войске, давшее право королю
147 Arckenholtz. Op. cit., t. I, p. 110—111.
148 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 126—127.
149 Arckenholtz. Op. cit., t. I, p. 106.
159 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. 1, p. 172.
206
использовать для военных надобностей известные суммы и часть
местных войск. Владислав IV снова стал настойчиво готовиться к
осуществлению своих замыслов 151 152. Внимание Европы снова было
привлечено к возобновляющейся военной подготовке Польши. «Га-
зет де Франс» от 1 июня 1647 г. даже превратила решение майско-
го сейма в постановление об объявлении некоей наступательной
войны !52.
Канцлер Оксеншерна, конечно, знал, насколько эти слухи пре-
увеличенны. Но активизация Владислава IV не могла возродить
в нем недавних предположений о целях польского короля. Чрез-
мерная затяжка с Вестфальским миром могла в конце концов вер-
нуть Швецию к тревожной ситуации 1646 г. или во всяком случае
сделать невозможной ту бескровную победу над Польшей на под-
готовлявшемся мирном конгрессе, о которой мечтал Оксеншерна.
Именно этим следует объяснить, что на Вестфальском конгрессе
в мае — июне шведская делегация проявляла волю к компромиссу.
По ряду пунктов было сравнительно легко достигнуто соглашение.
В июне 1647 г. переговоры приближались к концу 153.
В этот момент в историю Вестфальского конгресса вмешался
новый фактор, который снова отсрочил мир: изменилась позиция
Франции, поскольку революционные события в испанских владе-
ниях в Италии открывали ей шанс принудить и Испанию присое-
диниться к Вестфальскому миру, поставить ее на колени, сорвать
сепаратный испанско-голландский договор. Теперь уже Франция
затягивала мир. Конгресс снова был в тупике. В начале июля
1647 г. Траутмансдорф уехал с конгресса. Прошло известное вре-
мя, прежде чем Франция вернулась к прежнему курсу. Но все
это — особая тема, к которой мы вернемся в V главе 154.
Предшествующее исследрвание привело нас к выводам, кото-
рые в известной мере противоречат всей прежней историографии
Вестфальского мира. Западноевропейские историки решительно не
желали видеть Польско-Литовского государства. Они смотрели
на Польшу XVII в. сквозь призму ее последующего упадка. Они
искусственно отрезали историю Западной и Центральной Европы
от истории Восточной Европы. Поэтому и международные отноше-
ния Западной и Центральной Европы нередко не могли быть пра-
вильно объяснены.
Мы убедились, что если Вестфальский мир находился в ре-
шающей зависимости от «померанского вопроса», то судьба «по-
151 L. Kubala. Op. cit., s. 250; W. Czermak. Plany..., p. 273—278; W. Ko-
nopczynski. Dzieje Polski nowozytnej, t. I (1936), s. 334.
152 W. Czermak. Plany..., p. 278.
153 С. T. Odhner. Op. cit, S. 216—217.
154 О дальнейшем развитии шведско-французских отношений см. G. Ja-
cobson. Sverige och Frankrike 1648—1652. Alliansens upplosning efter West-
faliska freden. Uppsala, 1911.
207
меранского вопроса» находилась в решающей зависимости от из-
менений в политическом положении Польско-Литовского госу-
дарства.
Если мы хотим распутывать дальше эту нить, нам придется
покинуть и Швецию, и Вестфальский конгресс и обратиться к вы-
яснению вопроса: а каковы же были причины измененип в поли-
тическом положении Польско-Литовского государства в 1646—
1648 гг.?
История финала Тридцатилетней войны теснейшим образом
связана с положением в Восточной Европе и не может быть исчер-
пывающим образом объяснена без учета этого фактора.
4
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ
И СОЦИАЛЬНЫЕ БУРИ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ
1. Польско-Литовское государство
в международной жизни
Еще сто лет назад польский историк Шайноха обратил внима-
ние на то, что два года — 1646 и 1648 — занимают какое-то осо-
бенно значительное место в истории Польши, требуют специаль-
ного пристального изучения. Он так и назвал свой двухтомный
труд: «Два года нашей истории (1646—1648)» !. Это была по-свое-
му прогрессивная и для своего времени ученая книга, хотя сейчас
она уже очень устарела (но документальные приложения сохра-
няют всю свою ценность). Главное значение сочинения Шайнохи
состоит в том, что оно привлекло научное внимание к этим исклю-
чительно сложным и важным страницам истории Польши и дало
толчок дальнейшим исследованиям. Краковская Академия наук
даже объявила конкурс на лучшее исследование «планов турецкой
войны» Владислава IV.
Плодом этого повышенного интереса к данной эпохе (уже не
только к двум годам) кроме различных статей и явились два упо-
минавшихся выше капитальных научных труда: сначала «Ежи
Оссолиньский» Кубали1 2, затем «Планы турецкой войны Влади-
слава IV» Чермака3. При всей ограниченности кругозора этих
буржуазных историков эти две монографии представляют неоце-
нимое собрание фактов, засвидетельствованных источниками.
Дальнейшие исследователи царствования Владислава IV (Годзи-
шевский, Чаплиньский) для политической истории его последних
лет, т. е. 1646—1648 гг., смогли добавить мало нового к материа-
лам Кубали и Чермака. Причем если книга Кубали страдает пси-
хологизмом и однобокой концентрацией материала вокруг лич-
ности канцлера Оссолиньского, то Чермак проявляет немало ре-
ализма ш прозорливости в распутывании сложных политических
узлов,-и многие его выводы могут быть приняты.
1 К. Szajnocha. Dwa lata dziejow naszych (1646—1648), t. I—II. Lwow,
1869.
2 L. Kubala. lerzy Ossolinsky.— «Dziela L. Kubali», t. I, 1924.
3 W. Czermak. Plany wojny Tureckiej Wladyslawa IV. Krakow, 1895.
209
В небольшой статье, написанной, может быть, прежде указан-
ной монографии, озаглавленной «Польша и исход Тридцатилетней
войны», Чермак выступил против традиционного объяснения поль-
ско-шведского антагонизма борьбой между польскими и шведски-
ми Ваза, личными династическими претензиями Сигизмунда III
и Владислава IV на шведскую корону. Он подчеркнул значение в
отношениях Польши и Швеции борьбы за Балтийское побережье,
за dominium man’s Balthici. С его точки зрения как раз гибельным
для Польши было то, что она проявила пассивность в этой борьбе
и дала Швеции восторжествовать. В то же время Польша не ис-
пользовала крайнюю заинтересованность Империи в ее поддержке,
особенно в последнее пятилетие Тридцатилетней войны. Импера-
тор неоднократно предлагал Польше Силезию в награду за воору-
женное выступление против Швеции. Хотя, правда, при венском
дворе и надеялись обойтись на деле без этой крайней жертвы, ио
для Польши эти предложения всегда могли послужить достаточ-
ным юридическим поводом для захвата Силезии. Однако, говорит
Чермак, в 40-е годы Польша не использовала ни возможности ог-
раничить шведское могущество, ни возможности по праву раздви-
нуть свои границы на западе до Одера, путем присоединения габ-
сбургской Силезии. Польша осталась пассивной, несмотря на все
возможности, несмотря на волю Владислава IV. Почему? «Только
потому, — отвечает Чермак, — что большинство шляхты было в
принципе против всякой войны, и в особенности войны с Швецией,
усматривая в ней единственное средство, которое могло бы послу-
жить польским Ваза к получению шведского наследства, а тем
самым к увеличению их внутреннего могущества, чего никоим об-
разом из опасения за собственные свободы польские можновладцы
не хотели допустить». Вот из-за чего Польша осталась пассивной в
конце Тридцатилетней войны, немощной перед внешними силами.
Она расплатилась тем, что Вестфальский мир усилил Швецию к
величайшему ущербу для нее: отсюда вытекли и шведское вторже-
ние в 1655 г., и утеря герцогской Пруссии в 1657 г., и дальнейшие
пагубные последствия 4.
Прогрессивно в этой концепции то, что она усматривает дли-
тельный исторический интерес Польши в борьбе не за восточные, а
за западные территории, за исконные польские земли до Одера.
Прогрессивно в этой концепции и то, что она возлагает вину за ут-
рату представлявшихся возможностей и за внешнеполитическую не-
мощь Польши не на тех или иных отдельных государственных дея-
телей, а на шляхту и на можновладцев, готовых принести в жертву
любые национальные и даже глубинные классовые интересы, лишь
бы не возникла в стране сила, способная ущемить их самоуправст-
во, их «злотую вольность». Однако дискредитирует идею Чермака
4 W. Czermak. Studya historyczne, р. 237—247.
210
то, что, по его мнению, Польша должна была, дабы обеспечить свои
национальные интересы, выступить в Тридцатилетней войне на
стороне реакционной Империи, реакционнейшего габсбургского
блока, против антигабсбургского блока, частью которого была Шве-
ция. Ничего хорошего союз с Габсбургами не принес Польше ни в
царствование Сигизмунда III, ни в первую половину царствования
Владислава IV, — он принес ей не прогресс, а реакцию, потому что
содействовал повороту ее военной активности не на запад, а на
восток.
В эпоху Тридцатилетней войны, когда вся Европа была раско-
лота на два политических лагеря, не могло быть внешней политики
какого-либо государства, независимой от этого раскола. Мы увидим,
как бесплодны были усилия Владислава IV выискать какой-то про-
межуточный путь.
Но прежде всего надо уяснить, что внешняя политика Вла-
дислава IV диктовалась внутренней политикой и проистекала из
нее.
Экономическое развитие Полыни в первой половине XVII в. —
распространение фольварочной системы, рост барщинно-крепост-
нической эксплуатации крестьянства — подняло на новую ступень
антагонизм эксплуатируемых и эксплуататоров. Крестьянские су-
дебные жалобы па помещиков и «нерадение» на барщине, отказы
от выполнения повинностей и побеги, расправы с господской ад-
министрацией и вспышки восстаний — всем этим жизнь польской
деревни была насыщена как никогда. История средних веков де-
монстрирует на множестве фактов, что в таких условиях либо гос-
подствующий класс должен, поступившись своими «вольностями»,
усилить надстройку, укрепить государство как орган обуздания и
подавления масс, поднять мощь центральной королевской власти,
либо страна обречена рано или поздно на разделы и развал. Обыч-
но королевская власть прибегала к временному блоку с городами
и иногда даже с частью крестьянства, чтобы, осилив феодальные
«вольности», затем поработить своих мимолетных союзников. Но
города в Польше были слишком незначительны и слабы, а шляхет-
ские «вольности», окрепшие на благодатной почве порабощения
украинского и белорусского народов, особенно сильны.
Политика Владислава IV и его ближайшего окружения, поли-
тика, отвечавшая объективной необходимости, состояла в поисках
путей к возвышению королевской власти над полуанархической
шляхетской «Республикой», Речью Посполитой, славившейся в
дворянских. кругах Европы как «самое свободное государство в
мире», поскольку король не был властен ни над армией, ни над
финансами, ни над законами, а каждый шляхтич был сам себе ко-
ролем. Конечно, часть шляхты, особенно мелкой, не только поддер-
живала попытки Владислава, но и толкала его на этот путь.
Но этой части было недостаточно, чтобы преодолеть на какой бы
то пи было легальной почве упорство большинства, приходившего
211
в неистовство от одного слова, что король намеревается превратить
свою власть в наследственную или обзавестись собственной
армией.
Вот что делает фигуру Владислава IV примечательной и траги-
ческой, а последние годы его царствования (1646—1648) — дейст-
вительно одной из важных страниц польской истории.
Недостающую опору для насильственного укрепления королев-
ской власти, для насильственного обуздания шляхты, даже если
бы она прибегла к «законному мятежу» — рокошу, Владислав IV
мог и пытался искать двумя путями: 1) вступить внутри страны
в союз с силами, которые могли бы противостоять шляхетскому
ополчению, 2) добыть новые страны, те или иные земли, которые
составили бы его личное владение, юридически независимое от
власти «республики» (Речи Посполитой), явившись тем самым
источником его собственных доходов, а следовательно, и его соб-
ственных наемных войск, расположенных у границ или в границах
Польши.
Владислав IV пытался действовать и тем и другим путем.
Внутри страны была достаточно мощная вооруженная сила:
запорожское казачество. В течение 30-х годов запорожские казаки
поднимали восстание за восстанием. Но Владислав IV и его бли-
жайший круг не могли не понимать, что невозможно с уверенно-
стью обособить казаков от массы украинского крестьянства, что
весьма рискованно поджигать тот самый пожар, для подавления
которого в конечном-то счете и нужно было все это усиление коро-
левской власти. Впрочем, такая надежда все же была. Никто не
предвидел того, что развернулось в дальнейшем. Ориентировались
на казацкую старшину, полагая, что вполне в ее власти ограничи-
вать и направлять действия казаков. Рассчитывали на, казалось
бы, проверенных и надежных вожаков.
Есть некоторые основания полагать, что двор содействовал
первоначальному выдвижению самого Богдана Хмельницкого
именно с таким расчетом и что рекомендовал его вниманию двора
французский посол граф де Брежи, пользовавшийся в то время ог-
ромным доверием Владислава IV. Из посвящения графу Брежи
книги хорошо осведомленного современника Пьера Шевалье «Ис-
тория войны казаков против Польши» мы знаем, что еще до по-
сольства Брежи в Польшу Хмельницкий, будучи во Франции, был
с Брежи связан и пользовался его покровительством и что Брежи
и во время пребывания в Польше высоко ценил Хмельницкого 5.
5 Р. Chevalier. Histoire de la guerre des cosaques contre la Pologne... Pa-
ris, 1663, p. 1—И. Шевалье, бывший при Брежи в Польше чем-то вроде во-
енного атташе, утверждает, что уже в 1646 г. Владислав IV наметил Хмель-
ницкого командующим казаками, на которых он рассчитывал как на глав-
ную силу в своем плане изгнания из Крыма татар. Но Хмельницкий пред-
почел воспользоваться «тем стремлением к освобождению, которое он об-
наружил среди русских (украинцев.— Б. 27.)» (ibid., р. 5—7).
212
Но если такие расчеты на Хмельницкого и строились, они оказа-
лись построенными на песке.
Есть любопытный источник, косвенно свидетельствующий о
том, что многие современники ставили тайные сношения Влади-
слава IV с казацкой старшиной в связь с его стремлением к укреп-
лению королевской власти. Это — изданная в Париже в 1674 г.
книга «Истинное происхождение восстания казаков против Поль-
ши». Хотя автором ее значится уже известный нам Линаж де
Восьенн (издатель мемуаров Шаню), она в действительности пред-
ставляет собой мемуары одного из ближайших сподвижников
Владислава IV — подканцлера Радзейовского. Принужденный бе-
жать из Польши после смерти Владислава IV, прожив много лет в
скандинавских странах, Радзейовский на старости нашел приста-
нище в Париже, при дворе герцога д’Арпажона, который в 1648 г.
ездил с чрезвычайным посольством в Польшу и был одним из тех,
кто направлял польскую политику французского двора. Здесь Рад-
зейовский продиктовал свои мемуары Линаж де Восьенну. По на-
меку последнего на «двух именитых персон», разъяснивших ему
тайну происхождения восстания казаков, можно догадываться, что
к составлению этих мемуаров был причастен и герцог д’Арпажон,
видимо, пожелавший остаться в тени.
В мемуарах Радзейовского немало путаницы, ненадежных све-
дений, они тенденциозно заострены против канцлера Оссолиньско-
го как якобы единственного виновника неудачи «великого замыс-
ла» Владислава IV. Но ценность мемуаров Радзейовского не в том,
что он старается доказать по поводу восстания казаков, а в том,
что он старается оспорить и опровергнуть. Его мемуары — это по-
лемический памфлет, призванный покончить с распространенной,
как он сам говорит, в Польше и во Франции версией и тем реаби-
литировать и Владислава IV и себя (может быть, в этом была за-
интересована и французская дипломатия).
«Вот уже 20 лет говорят о войне Польши с казаками,— так
начинает автор, — и во многих историях можно найти рассказ о
многих достопримечательных событиях, происшедших в этом ко-
ролевстве во время этих беспорядков», но об их причинах распро-
странено совершенно ложное мнение6. Враги Владислава IV не
верят, что его сношения с казаками имели целью вызвать войну с
Турцией, поставить сейм перед фактом военных действий на юж-
ных рубежах. Я знаю, говорит подканцлер, что после смерти Вла-
дислава его враги, в том числе и во Франции, стараются изобра-
зить иначе мотивы, толкнувшие его к этому возмущению казаков:
говорят, «что он никогда не имел этих мыслей, которые мы ему
приписываем, что его мотивы отнюдь не следует искать в султан-
6 Linage de Vauciennes. L’origine veritable du soulevement des cosaques
contre la Pologne. Paris, 1674, p. 11.
213
ской Порте, поскольку они лежат в Польском королевстве, и что
установлено, будто этот государь не имел иной цели в этом воору-
женном выступлении казаков, кроме как получить предлог для
увеличения королевской власти и превращения ее в наследствен-
ную» 7. При всей «правдоподобности» этих слухов, имеющих сто-
ронников среди польской знати, Владислав не виновен в этом
«преступлении», клянется подканцлер, ссылаясь на свое участие
во всех переговорах и полную осведомленность 8. Противники при-
водят ряд как будто убедительных доказательств неосновательно-
сти и неосуществимости всего антитурецкого плана, указывают на
явно неопреодолимые препятствия, как прямое свидетельство того,
что он служит лишь ширмой для подлинного замысла Владислава.
Последнему приписывается, между прочим, стремление опереться
на мелкую шляхту и противопоставить ее магнатам и сейму 9.
Кстати, сам Радзейовский был выходцем именно из небогатой
шляхты, одним из тех, кого Владислав IV возвысил в обход знати.
Радзейовский безгранично предан Владиславу и враждебен к мож-
новладству. Но теперь, находясь в изгнании, стремясь к реабилита-
ции, четверть века спустя, он — по-видимому, искренне — видит
прошлое в другом свете и отвергает возможность подобных стрем-
лений у Владислава.
Путем характеристики военного потенциала и взаимоотноше-
ний членов антитурецкой лиги (Московского государства, Тран-
сильвании, Крыма) Радзейовский доказывает осуществимость
плана войны с Турцией и опровергает мысль о «бессилии польско-
го короля, которое ему приписывают, дабы убедить, что его наме-
рением было увеличить власть короля и сделать ее наследственной
в своем доме» 10. Радзейовский уверяет, что именно это намерение
было бы неосновательным, так как поляки никогда не допустили
бы этого, ибо они ценят свою свободу дороже всего в жизни,
а Владиславу не было смысла преследовать эту цель ради не по-
мышлявшего тогда о короне брата (Яна-Казимира), поскольку сам
он был бездетен 11 (что, кстати, неверно: у Владислава IV был тог-
да малолетний сын).
Тайна сношений Владислава IV с казаками, которую Радзей-
овский решил открыть для истребления подобных наветов, состо-
ит, по его словам, в следующем. В нее было посвящено всего четы-
ре человека: сам он, великий гетман, великий канцлер польский и
великий канцлер литовский; не был в нее посвящен даже корон-
ный канцлер Оссолиньский, хотя и считался ближайшим сподвиж-
ником короля. Однажды Владислав, собрав их четырех, сообщил
7 Ibid., р. 25—26.
8 Ibid., р. 27—28.
9 Ibid., р 29—35.
10 Ibid., р. 72.
11 Ibid., р. 72—75.
214
им, что нашел, наконец, давно искомый предлог для развязывания
турецкой войны. Он решил отправить [тайных уполномочен-
ных] ,— говорил король,— к главным среди казаков, дабы побудить
тех притвориться, будто они собираются восстать; и если удастся
побудить их к этому притворному мятежу, то он не сомневается в
успехе своего предприятия»: это дало бы ему основание двинуть
войска па юг, превратив на деле поход в антитурецкий. После
тайных совещаний, повествует Радзейовский, было решено в самом
деле «отважиться поднять казаков на восстание, подкупивши наи-
более влиятельных среди них и приняв основательные меры пре-
досторожности для общественной безопасности». Сам Радзейовский
и был послан к казакам с этими предложениями (под предлогом
ревизии имений жены). «Казаки неохотно поддавались на уговоры,
помня, как наказывали их отцов за восстания, и боясь ловушки и
провокации». Однако ему удалось сдружиться с одним из влиятель-
ных лиц среди казаков (намек на Хмельницкого), который сумел
преодолеть недоверие казацкой массы. Тайные переговоры с ка-
заками увенчались успехом 12. Едва я вернулся, продолжает Рад-
зейовский, как магнаты из порубежных земель стали слать вести
о подготовке казаками какого-то восстания; это соответствовало
истине, «по они не знали, что этот народ и я имели согласие со
стороны короля на все ими совершаемое» 13.
Однако дело затянулось на год, а затем, утверждает автор,
Оссолиньский проник в тайну и все испортил, внушая Влади-
славу IV другой способ вызвать турецкую войну: побудить казаков
не восставать, а задирать и провоцировать татар и турок. Оссолинь-
ский сам вел переговоры с их вождями, в том числе с Хмельниц-
ким, уговаривая их не поднимать оружия, а действовать в мирном
согласии с двором. Вернувшись к себе, уполномоченные казаков,
не интересуясь, почему король изменил прежний договор, стали
собирать войско для войны с татарами 14. Время шло, Владислав IV
скончался, не осуществив своего замысла. «Однако казаки остава-
лись вооруженными. Им послали приказ положить оружие, но к
своему огорчению мы убедились, что вкладывать его в руки наро-
да всегда опасно...» 15 Заканчивая, Радзейовский берет полностью
на себя ответственность за первоначальную организацию восста-
ния казаков. Они проявили лишь послушание воле короля, за что
и были объявлены преступниками, как и он сам. Хмельницкий и
другие вожди казаков пытались вступиться за него, но это лишь
ухудшило его положение, и он принужден был покинуть и двор
Яна-Казимира, и родину 16.
12 Ibid., р. 12—24.
13 Ibid., р. 91.
14 Ibid., р. 138—139.
14 Ibid., р. 106.
16 Ibid., р. 197.
215
В этой апологии Радзейовского сквозь явные наслоения неправ-
доподобия и обманов памяти выступает бесспорная распространен-
ность того взгляда на действия Владислава IV, который он стара-
ется опровергнуть. Проступает и наличие каких-то действительных
проб королевского двора использовать силу стихийно назревавшего
нового казацкого восстания, относящихся, по-видимому, к 1645 г.
(ибо уже в апреле 1646 г. в Варшаве происходили те тайные ноч-
ные переговоры с четырьмя представителями казацкой старшины,
включая Хмельницкого, о подготовке столкновений с татарами и
турками, которые автор трактует как отказ от первоначального
плана использовать восстание).
Чермак в своем исследовании ссылается на много свидетельств
современников, что среди польской шляхты в 1648 г. были широко
распространены слухи о тайном соглашении в предыдущие годы
между королем и казаками, направленном не столько против Тур-
ции, сколько против шляхты, для усиления королевской власти
путем казацкого восстания и предоставления казакам вольностей 17.
В 1648 г. в «Газетт де Франс» было напечатано сообщение
Кемени из Польши, что Хмелышцкий выступил так смело и ре-
шительно, поскольку знал, что, предпринимая бунт, он действует
по воле короля 18.
Отметим попутно другой источник, тоже французского проис-
хождения, свидетельствующий о том, что версия, отстаиваемая
Радзейовским, не была им сочинена много лет спустя после собы-
тий, а распространялась в Польше уже вскоре после них, возмож-
но, как оправдание в глазах общественного мнения тех действий
Владислава IV, которые иначе считались бы просто «преступлени-
ем». Ее зафиксировал упомянутый французский офицер Шевалье,
очевидец гражданской войны в Польско-Литовском государстве,
писавший не позже, чем в 1651 или 1652 г. Повествуя об отноше-
ниях Владислава IV с Хмельницким около 1646 г., Шевалье от-
мечает: «Иные полагали с большим правдоподобием, что король
Владислав, намереваясь вернуться к своему замыслу похода про-
тив татар, поддерживал с казаками тайные сношения и приказал
под рукой поднять их на восстание, дабы принудить Речь Поспо-
литую дать ему армию для приведения их к повиновению; когда
же он приблизится к ним, они присоединятся к его войскам, како-
вые, будучи составлены в большинстве из иностранцев и под ко-
мандованием его доверенных лиц, не станут беспокоиться о при-
казах Речи Посполитой, а последуют за королем против татар и
даже турок, с которыми волей-неволей Польше пришлось бы даль-
ше воевать, раз уж она напала на них первой» 19. Здесь игра с
17 W. Czermak. PJany..., р. 302—303.
18 Ibidem.
19 Р. Chevalier. Op. cit., p. 7—8.
216
огнем казацкого восстания, как и у Радзейовкого, выступает в
виде безобидной проделки с целью одурачить сейм.
Да и в самом деле, едва прикоснувшись к огню, король и его
советники должны были обжечь себе пальцы и испугаться собст-
венной смелости. Недаром нодканцлер Радзейовский должен был
начать с «основательных мер предосторожности для [охраны]
общественной безопасности». Недаром вскоре возобладало благора-
зумие канцлера Оссолиньского, от которого эти затеи приходилось
держать в секрете и о котором Владислав сказал: «Он предал меня,
как Иуда — Христа».
Опора на вооруженное выступление запорожских казаков не
могла занять серьезного места в поисках Владиславом IV пути к
усилению королевской власти. История переговоров и сношений
Владислава IV с казахами накануне восстания Хмельницкого,
с того времени, как она может быть документирована, изучена со
всей возможной тщательностью и историками Украины (Косто-
маровым, Бантыш-Каменским), и историками Польши (Шайно-
хой, Кубалей, Чермаком). О самой смелой, но мимолетной началь-
ной фазе можно только строить гипотезы, хотя характерно, что
Чермак считает правильным отнести именно к 1645 г. сохранив-
шийся в изустной традиции среди казаков ответ Владислава IV на
их жалобы против поляков: «Если вы — добрые воины, имеете
саблю и силу, кто же вам за себя стоять воспрещает?»
Очень скоро ему пришлось не только для общественного мне-
ния, но и на самом деле отвести казакам лишь подчиненную роль,
перенеся центр тяжести на план турецкой войны, причем дело шло
уже не о восстании казаков, а об их якобы самовольных набегах
на турок и татар, как средстве вызвать войну. Эта фаза, тесно
связанная с именем Оссолиньского, выступает более ясно. Оссо-
линьский готов был нойти на нарушение конституции Речи Поспо-
литой, но не глубочайших интересов господствующего класса.
Впрочем, поскольку поощряли казаков обещанием расширения их
прав, постольку призрак казацкого восстания все-таки примеши-
вался ко всем планам турецкой войны, хотя лишь далеко на заднем
плане.	'
Итак, один нуть для возвышения королевской власти — опора
на силу внутри страны — был невозможен. Поэтому в центре вни-
мания Владислава IV стоял второй путь, уже по самой природе
своей уродливый: поиски возможности приобрести вне страны
«наследственную, вотчинную собственность» 20, опираясь на ко-
торую можно было бы укрепить свою власть и власть своего дома
в Польско-Литовском государстве. Но важно, что таким путем вся
внешняя политика его царствования (1632 — 1648) объясняется
20 W. Czermak. Plany..., р. 18.
217
из внутренней политики, из стремления к «независимости и сво-
боде рук» в Польше, как приметил еще Чермак21.
Где было добыть эту желанную вотчину за рубежами Польско-
Литовского государства? Четыре страны света — восток, север, за-
пад и юг — открывались глазам Владислава IV и ни одну из них
он не оставил без внимания.
Проще всего представлялось возможным претендовать на две
страны, на востоке и на севере, на Московское государство и па
Швецию, поскольку, уже вступая на престол, он носил хоть и пус-
тые, но громкие титулы «царя московского» и «короля шведско-
го». Оставалось превратить ту или другую корону из иллюзии в
реальность — и задача будет решена. Раньше всего он попробо-
вал устремиться на восток и раньше всего отказался от надежды
добиться успеха в этом направлении. Лично руководя обороной
Смоленска, Владислав IV скоро убедился в безнадежности каких-
либо планов реализации своих «прав» на московский престол.
В настоящее время можно считать доказанным 22, что уже в ходе
смоленской кампании он склонился к решению искать не москов-
ской, а шведской короны и использовать свои частичные успехи
в России лишь как вспомогательное средство ддя подготовки
борьбы за Швецию. К тому же он уже тогда столкнулся с доволь-
но неожиданным, поскольку речь шла о русских землях, «миро-
любием» польской шляхты в отношении Московского государства,
отлично понявшей, что ей грозит, и потребовавшей прекращения
войны и отказа Владислава IV от претензий на царскую корону.
Заключая Поляновский мир 1634 г., Владислав IV считал, что он
обменивает свое полное отречение от этих «прав» на обеспечен-
ный союз с Москвой против Швеции, что Москва, можно сказать,
своими руками добудет ему шведскую корону, так что и шляхта
не сможет ничем помешать. За это он даже обещал Москве от-
дать ей все, что отнял 23.
Надежда эта сорвалась, но Швеция отныне осталась главным
центром притяжения всей внешней политики Владислава IV. Как
стрелка компаса, сколько ни отклоняясь, он снова обращался на
север. Там лежала его желанная вотчина. Что стремление к
шведской короне было путеводной звездой политики Владисла-
ва IV, вокруг которой располагались все другие его предприятия
и начинания, это видели и современники, и историки. Это понимали
в Стокгольме и в Париже, в Москве и в Вене. Папский нунций
Висконти писал, что все помыслы Владислава вращаются вокруг
одного полюса — шведской короны 24. Лучше других понимала это
польская шляхта. Несмотря на крайнюю экономическую заинте-
21 Ibidem.
22 Wl. Godziszewski. Polska a Moskwa za Wladyslawa IV, 1930, p. 10—12.
23 Ibid., p. 13—17. Письмо Владислава IV к Александру Пьясечиньскому
в ноябре — декабре 1634 г. см. ibid., р. 71—72.
24 W. Czermak. Plany..., р. 352.
218
ресованность именно польской шляхты в Балтийском море, она
заставляла Владислава IV отречься от прав на шведскую корону
еще при заключении Стумсдорфского мира с Польшей в 1635 г.
Она мало-помалу не только принудила его отказаться от нача-
того им в 1632 г. строительства большого балтийского флота, но
добилась в 1640—1645 гг. полной ликвидации польского флота
на Балтике и превращения Польши в чисто сухопутную дер-
жаву 25.
Тем упорнее клялся Владислав IV получить шведскую коро-
ну «не миром, так оружием». «Миром» — это значило женитьбой
на королеве Христине (после женитьбы на французской прин-
цессе он прочил в мужья Христине своего малолетнего сына).
Но шведский двор отвергал его сватовство, Оксеншерна не сом-
невался, что Владислав подчинил бы интересы Швеции своим ин-
тересам как польского короля26. Чтобы принудить шведский
двор, требовалось политическое давление,— отсюда идея до-
биться роли посредника в Тридцатилетней войне, идея, напра-
вившая дипломатию Владислава IV сначала, с 1638 г., на сбли-
жение с императором, дававшим было обязательство поддержать
его претензии на шведскую корону, затем, с 1644 г.,— с Фран-
цией. Однако Швеция решительно противилась польскому по-
средничеству. Когда парижский двор предложил Владиславу IV
женитьбу на французской принцессе, он прямо отвечал фран-
цузской королеве, что «прежде всего его интересует получение
шведской короны» и что женитьбой на Христине он мог до-
биться этого мирным путем; только в случае непреодолимых
препятствий он готов думать о французском браке, при условии,
что Франция обещает ему помощь в получении шведской короны
другим путем, хотя бы насильственно, после того как окончится
германская война и франко-шведский союз придет к концу27.
В самом деле, приходилось больше думать о достижении цели
не миром, а оружием. Во время шведско-датской войны 1643—
1645 гг. Владислав IV рвался ввязаться в бой. Дания, с одной
стороны, император — с другой, готовы были очень много дать
за его вмешательство. Дипломатическая и военная подготовка
шла полным ходом 28. Ему связали руки, с одной стороны, отказ
Московского государства вступить в коалицию, с другой — его
союз с Францией. Мазарини в 1645 и 1646 гг. в доказательство
того, что Швеция своим величием обязана Франции, среди глав-
ных заслуг указывал на устройство французского брака Влади-
25 Wl. Czaplinski. Polska a Baltyk w latach 1632—1648. Dzieje floty i po-
lityki morskiej. Wroclaw, 1952.
2€ W. Czermak. Plany..., p. 362.
27 Ibid., s. 352—356; Wt. Czaplinski. Wladyslaw IV wobec wojny 30-letniej
(1637—1645). Krakow, 1937, p. 95—96.
28 Wl. Czaplinski. Polska a Baltyk..., p. 132—137; idem. Wladyslaw IV...
219
слава IV, «помешавшего ему принять участие в войне короля
датского со Швецией и заставившего его с безразличием взирать
на упадок дел Австрийского дома», т. е. приписывал себе обес-
печение нейтралитета Полыни в этой войне29. Но главной поме-
хой снова явилось противодействие «сословий» внутри Польши.
Польский историк Конопчиньский метко озаглавил всю эту
большую европейскую политику Владислава IV: «Игра без козы-
рей» 30. Все вращалось в замкнутом кругу. Чтобы приобрести
вотчину за рубежом, нужна была реальная сила, а чтобы при-
обрести реальную силу, нужна была вотчина за рубежом; чтобы
иметь армию, надо было наполнить королевскую казну, а чтобы
наполнить королевскую казну, нужно было иметь армию, завое-
вать вотчину. Эта головоломка и толкала Владислава IV к по-
искам либо каких-нибудь других территориальных приобрете-
ний, которые дали бы ему источник доходов, либо каких-нибудь
других военных целей, которые дали бы ему согласие сейма на
создание большой армии с тем, чтобы в удобную минуту обра-
тить все это на войну с Швецией и в угрозу шляхте. Таким-то
путем возник в конце концов знаменитый южный план — «план
турецкой войны».
Но сначала скажем о третьем направлении поисков Влади-
слава IV— на западе.
Выше было приведено мнение Чермака, что если бы только
Владислав IV соединился с императором против Швеции, им-
ператор отдал бы ему Силезию. Чермак упустил одно обстоя-
тельство: предложения Силезии со стороны императора ничего
не стоили, так как пока наибольшая часть Силезии находилась
в руках не императора, а шведской армии. Тем не менее Влади-
слав IV с 1643 г. настойчиво требовал от венского двора фор-
мальной передачи ему всех прав на Силезию, прежде чем он
начнет военные действия, а венский двор всячески затягивал
это. Лишь часть Силезии фактически оставалась под властью им-
ператора, а в 1644 г. Владислав IV при участии гетмана и канц-
лера согласовал с имперским генералом Баудиссином и с Дани-
ей план сделать эту часть Силезии сборным пунктом для 5 тыс.
запорожских казаков, которые должны были пройти туда с Днеп-
ра вдоль Карпат, с тем, чтобы ударить по Померании вместе с
4 тыс. имперских войск, в то время как Баудиссин одновремен-
но ударит по Лифляндии. Это было бы началом фактической
оккупации Силезии. Казаки, по-видимому, выступили. Но план
отпал в связп с общей позицией Польши в отношении датско-
шведской войны31.
:9 Mazarin. Lettres, t. II, р. 209—260, 283—284.
30 W. Konopszynski. Dzieje Polski nowozytnej, t. I, P- 321—322.
31 Wl. Czaplinski. Wladyslaw IV..., p. 93; idem. Polska a Baltyk..., p. 135—
136.
220
Вскоре, в 1645 г., Владислав IV все же добился от императора
шага к передаче находившейся в его руках части Силезии: им-
ператор отдал ему в залог княжества Опольское и Ратиборское.
Но так как Владислав IV не смог доплатить 200 тыс. дукатов,
чтобы иметь право вступить во владение ими на 50 лет, импе-
ратор не выводил оттуда полностью своих гарнизонов. Они там
и оставались, сколько ни настаивал Владислав IV в 1646 г., ссы-
лаясь на то, что все его деньги ушли на подготовку полезной
для Австрии турецкой войны32.
Очень важно отметить, что к концу 1646 г. Владислав IV по-
нял, что гораздо правильнее было бы добиваться Силезии не у
императора, а у шведов: через француза Брежи он передал им
знаменательное предложение, что готов отказаться от всяких
прав и претензий на шведскую корону, «если Швеция захотела
бы помочь ему овладеть Силезией, где он встречает большие
трудности»33. В апреле 1647 г. тайный агент Владислава IV
снова делал предложение Швеции — «пусть сделают так, чтобы
Силезия попала ему в руки как наследственное владение» 34. Но
Швеция, полная недоверия, не подхватила этот шанс, который
мог бы стать исходным пунктом совершенно новой ситуации и для
нее, и для Польши. Император же, напротив, весной 1647 г. по-
шел навстречу Владиславу IV. Польские войска вступили в
горную Силезию35.
В конце того же года в Силезии чуть не вспыхнули военные
действия: командовавшие шведскими гарнизонами герцог Вюр-
тембергский и генерал Мюллер организовали поход в перешед-
шие к Владиславу IV княжества Ополье и Ратибор, взимая воен-
ную контрибуцию с населения, как они это делали в 1646 г. Испу-
ганное известиями о ярости Владислава IV, шведское правительст-
во при активном участии французов Брежи и Шаню дезавуировало
действия своих генералов и направило герцогу Вюртембергскому
чрезвычайные распоряжения36. Но положение в Силезии, види-
мо, оставалось еще некоторое время очень напряженным, судя
по тому, что еще в июне 1648 г. французские дипломаты про-
сили Христину приказать герцогу Вюртембергскому отложить
пока всякие споры о контрибуциях с Ополья и Ратибора и из-
бегать действий, способных не понравиться Польше 37.
Одновременно с Силезией Владислав IV добивался и Во-
сточной Померании. Он пытался действовать и через Вестфаль-
ский мирный конгресс. С огромной настойчивостью он посредст-
32 W. Czermak. Plany..., р. 203—204; W. Konopczynski. Op. cit., p. 324.
33 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 78.
34 Ibid., p. 128—129.
35 W. Konopczynski. Op. cit., p. 325.
36 Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. I, p. 251—258.
87 Ibid., p. 305.
221
вом польских резидентов на конгрессе, как отмечалось выше,
заявлял протесты против передачи Восточной Померании до
Одера как Швеции, так и Бранденбургу, доказывая свои исто-
рические права на нее38. В 1646 г. он вступил в тайные сноше-
ния с представителями померанских сословий39. В то же время
шведское правительство имело какие-то основания для твердой
уверенности в 1646 г., что основным стратегическим направле-
нием в случае вооруженного наступления Владислава IV будет
удар из Великой Польши в земли Империи, и в частности в
Восточную Померанию. На заседаниях Государственного совета
королева Христина говорила об этом в связи с известиями, что
польское правительство «зарится» на Восточную Померанию и
заявляет претензии на Штеттин, а канцлер Оксеншерна прямо
утверждал, что «король польский скорее всего пойдет на Штеттин
и другие пункты, которых он добивается в Померании» 40. Как
мы видели, в 1644 г. Владислав IV собирался сконцентрировать
казаков в Силезии опять-таки с целью последующего удара по
Померании.
Все эти факты показывают, что Владислав IV серьезно ста-
рался использовать обстановку конца Тридцатилетней войны для
расширения своих владений в единственно естественном, истори-
чески оправданном направлении: на запад до Одера. Он даже
склонялся было рассматривать это не как вспомогательное
средство в борьбе за шведскую корону, а как цель достаточно
достойную, чтобы ради нее отказаться от шведской короны.
Действительно, не союз с императором и габсбургским лагерем
в Тридцатилетней войне, как думал Чермак, а союз с Швецией
и аптигабсбургским лагерем мог бы быть единственным путем к
приобретению Силезии и Восточной Померании. Если Оксеншер-
на издевался над курфюрстом Бранденбургским за то, что тот
упустил Силезию, когда шведы ее ему предлагали в качестве
компенсации, то, конечно, шведы отдали бы ее Владиславу IV
за военный союз. И если шведы уступили Восточную Помера-
нию курфюрсту Бранденбургскому главным образом из-за поль-
ской опасности, то конечно, им проще было уступить ее в обмен
за полное устранение этой опасности. Бессильные протесты
курфюрста навряд ли смутили бы их в условиях, когда они
могли бы без оглядки на Польшу, а напротив, вместе с ней раз-
вивать военные действия в Германии.
Другой вопрос, что поворот Польско-Литовского государства к
серьезной борьбе за западные польские земли в союзе с аптигабс-
38 «Urkunden und Actenstiicke», Bd. IV, S. 412, 415, 423, 437, 441, 442,
445, 450, 453, 455, 456, 461, 462, 468, 470.
39 Ibid., Bd. I. S. 211-212.
40 «Svenska riksradets protokoll», d. XI, s. 310, 370.
222
бургскими силами с необходимостью должен был, как увидим ниже,
потребовать столь же серьезных территориальных уступок на вос-
токе. Пока важно отметить, что и в самом деле во внешней поли-
тике Владислава IV наметилась тенденция отхода от союза с Габс-
бургами и сближения с Францией. Это был важный шаг к поворо-
ту. В 1644 г. умерла первая жена Владислава IV, связывавшая
его с Габсбургским домом, Цецилия-Рената, что облегчило уже на-
метившееся французско-польское сближение. История этого сбли-
жения много и детально изучалась польскими историками Вали-
шевским 41, Ч ап л иньским42, а также Кубалей, Чермаком, Коноп-
чиньским и другими.
Инициатива сближения в значительной степени исходила от
Франции, а непосредственным поводом к нему послужил вопрос о
Трансильвании. Во французских планах войны в Германии на про-
тяжении 30-х и 40-х годов отводилось значительное место вовле-
чению Трансильвании в коалицию и в активные действия про-
тив императора, согласованные с действиями французских и швед-
ских войск. История этих усилий, в известной мере успешных,
исследована французским историком Сейус 43, венгерским истори-
ком Силади 44, румынским историком Худита 45. Три раза — в 1639,
1643 и 1645 гг. — Франции удавалось заключить с государем
Трансильвании Георгием I Ракоци 46 военный союз против импе-
ратора на условии предоставления ею денежных субсидий и не-
заключения сепаратного мира, два раза Георгий Ракоци выступал
в поход, но всякий раз принужден был отказываться от борьбы из-
за запрещения турецкого султана, в вассальной зависимости от ко-
торого он находился. Для императора и его наследственных зе-
мель эти попытки представляли большую угрозу. Поэтому импер-
ская дипломатия активно парировала усилия французской дипло-
матии, действуя и в Турции, и в Польше. Побудить Польшу к
противодействию вооружениям Георгия Ракоци должно было то,
что он, следуя традициям Бетлена Габора, притязал на польскую
корону и поэтому поддерживал сношения с диссидентами и все-
ми недовольными в Польско-Литовском государстве. Поэтому поль-
ское правительство все время занималось мирным посредничеством
между императором и Ракоци. Задача французской дипломатии и
41 К. Waliszewski. Polsko-francuskie stosunki w XVII wieku. Krakow,
1889
42 Wl. Czaplinski. Wladyslaw IV...
43 F. Sayous. Les relations de la France avec les princes de Transylvanie
pendant la guerre de Trent-ans.— «^eances et travaur de 1’Academie des sci-
ences morales et politiques», t. CIV, 1875.
44 S. Szilagyi. I. Rakoczy Gyorgy. Budapest. 1883.
45 I. Hudita. Histoire des relations diplomatiques entre la France et la
Transylvanie au XVII-e siecle. Paris, 1928.
4? Сношения Мазарини с Георгием I Ракоци: Mazarin. Lettres, t. II,
p. 202, 209, 260, 283 и т. д., а также p. 665 и т. д.
223
состояла в том, чтобы дать Польше гарантию от таких покушений.
В 1645 г. Мазарини в ответ на упреки шведов в неискренности
Франции приводил доказательства обратного: «Не служат ли та-
ковыми прежде всего те французские деньги, которые вооружи
ли и подняли против императора государя Трансильвании, хотя
плоды его побед прежде всего соберут шведы, а мы сможем при-
общиться к ним лишь косвенно и издали? Не являются ли доказа-
тельствами и жертвы, принесенные министрами [французского]
монарха, которые заставили короля Польши не проявлять тревоги
по поводу вооружений этого государя?» 47
Но кроме трансильванского вопроса для поисков сближения
Франции с Польшей имелось и более глубокое основание: Мазари-
ни лучше чем кто-либо понимал роль Польши как фактора, кото-
рый может радикально воздействовать на Швецию и тем самым
изменить течение Тридцатилетней войны и Вестфальского конгрес-
са. Их преждевременный конфликт был бы в данный момент ги-
белен для французской политики; однако нужно было, чтобы пер-
спектива тревожила шведов. Корреспонденция Мазарини 1644 —
1648 гг. пестрит письмами, относящимися к Польше 48. Недаром и
французскую делегацию на Вестфальском конгрессе он составил
из двух человек, считавшихся преимущественно специалистами по
польскому вопросу, — д’Аво и Сервьенна, которые, кстати, и сос-
тавили инструкцию при первом отъезде французского посла графа
де Врежи в Польшу в 1644 г.49 В 1644—1645 гг. польский резидент
в Париже Ронкали (легко подкупленный Мазарини) и дважды
ездивший с посольством в Варшаву Брежи содействовали француз-
ско-польскому сближению. Оно выразилось в женитьбе Владислава
IV в 1645 г. на французской принцессе крови — Марии-Людвике
Гонзаго-Невер. Благодаря ей, сразу с головой окунувшейся в поль-
скую политику, французы заняли в окружении Владислава IV
исключительное положение.
Но это не привело к включению Польско-Литовского государст-
ва в антигабсбургский блок, к сближению с Швецией, хотя Бре-
жи и курсировал в 1646—1647 гг. в качестве мирного посредника
между Варшавой и Стокгольмом. Изучая все стадии переговоров
и всю переписку по поводу «французского брака», мы не можем не
заметить, что со стороны Владислава IV дело шло не о переме-
не политического курса, не об отказе от надежд на шведскую ко-
рону, которые лишь откладывались, не о дружбе с другом Фран-
47 Mazarin. Lettres. t. II, р. 209.
48 Это была настоящая дипломатическая баталия за Польшу и вокруг
Польши. Переписка Мазарини с французским послом в Польше Брежи.
польской королевой и французским послом в Швеции Шаню особенно воз-
растает в 1647 г., в том числе и в связи с вербовкой в Польше солдат на
французскую службу. См. письма от 1 марта, 4, 20, 26 апреля, 3, 10 мая, 16,
20 августа, 22 ноября, 27 декабря 1647 г. (Mazarin. Lettres, t. II).
49 Wt. Czaplinski. Wladyslaw IV..., p. 94.
224
ции, не о разрыве с врагом Франции, а преимущественно, почти
исключительно о коммерческой сделке. Не имея иных «козырей» и
иной собственности, кроме своей королевской персоны, он превра-
тил пустующее брачное ложе в средство добыть начальные день-
ги для осуществления своих планов, ведущих к возвышению коро-
левской власти. Он выбрал французскую невесту прежде всего по-
тому, что одновременно наседавшие габсбургские сваты не могли
предложить такого крупного приданого. Упоминаемые Мазарини
«жертвы», принесенные Францией,— это 200 тыс. талеров при-
даного Марии-Людвики от французского двора, плюс 100 тыс.—
от герцога Мантуанского, плюс вывезенные ею личные ценности
(от продажи ее владений), оцениваемые в несколько сот тысяч50.
Это были значительные деньги, во всяком случае достаточные как
своего рода начальный капитал для вложения в какое-либо завое-
вание, которое в свою очередь дало бы Владиславу IV еще более
значительные доходы. На деньги Марии-Людвики он вскоре и
начал, минуя сейм, от своего собственного имени вербовать войска.
За время переговоров с Францией определилось и направление
завоевательного похода. На этот раз это был юг.
Здесь нет ни возможности, ни надобности воспроизводить всю
историю «плана турецкой войны» Владислава IV, о котором напи-
сано уже так много, включая исчерпывающее исследование Чер-
мака. Первым толчком к нему послужила крупная победа гетма-
нов Конецпольского и Потоцкого над татарами под Охматовом в
1644 г.51
Шаткое положение Ислам-Гирея в Крымском ханстве увеличи-
вало шансы на сокрушительный разгром татар в случае войны.
Обострение русско-татарской борьбы открывало возможность сою-
за с Москвой. Другим толчком явилось возникновение в апреле
1645 г. войны между Турцией и Венецией: 348 турецких судов об-
рушились на Крит — ворота Италии, вскоре крепость Каны дос-
талась туркам. Началась ожесточенная и долгая борьба на Среди-
земном море за Кандию 52. Все государства Италии, как и Испа-
ния, Австрия и Франция, были встревожены; впрочем, Мазарини
видел в этих событиях скорее удачный предлог для объяснения
на Вестфальском конгрессе, почему Франция вдруг решила искать
мира, чтобы скрыть за ним подлинные причины53.
Турецко-венецианская война открыла перед Владиславом IV
шансы на союз с Венецией, а затем и с римским папой, и со все-
ми итальянскими государями. В связи с этим в Варшаву в 1645 г.
50 Waliszewski. Op. cit, р. 12—16; Konopczynski. Op. cit., p. 328—329;
Wt. Czaplinski. Wladyslaw IV..., p. Д06—112.
51 B. Baranowski. Stosunki polsko-tatarskie w latach 1632—1648. L6dz,
1949, p. 123-159.
52 Cm. Dara. Histoire de la republique de Venise, t. V. Paris, 1821,
p. ‘20—35.	1
53 Mazarin. Lettres, t. II, p. 180—181, 206 etc.
8 Б. Ф. Поршнев	225
прибыл венецианский посол Тьеполо, занимающий место на аван-
сцене всей дальнейшей истории «плана турецкой войны». Вла-
дислав IV добивался от будущих союзников одного: денег на под-
готовку войны. Хотя и Венецианская республика, и папа обещали
ему в ходе переговоров весьма крупные суммы, они не хотели ни-
чего давать, пока он не начнет военных действий. Это можно объ-
яснить только тем, что они не меньше чем Швеция сомневались,
не будут ли в последнюю минуту все военные приготовления об-
ращены им не на юг, а на север, а также не встретит ли он непрео-
долимого препятствия в лице сейма к осуществлению своих планов.
При всей напористости и даже пронырливости Тьеполо Влади-
слав IV реально получил через него от Венеции лишь 18 тыс. зло-
тых, которые и были тогда же, в 1646 г., тайно отданы уполномо-
ченным казаков на строительство чаек на Черном море, а так как
чайки не были построены, вернее будет сказать, что эти деньги
просто пошли на укрепление связей Владислава IV с казаками.
Поэтому вся история деятельности Тьеполо не заслуживает того
внимания, которое ей уделяется, если не говорить о большой цен-
ности как исторического источника его писем венецианскому се-
нату, свидетельствующих о редкой осведомленности во всех секре-
тах, включая запорожские дела.
План турецкой войны имел в глазах Владислава IV и канцле-
ра Оссолиньского, во-первых, то преимущество, что по отношению
к борьбе габсбургского и антигабсбургского блока в Европе он был
нейтральным. Он позволял оставаться в хороших отношениях и с
Францией, и с Австрией, получать поддержку и той и другой. Мало
того, впереди рисовалась картина разрастания его в «крестовый
поход» всего христианского мира под идейной эгидой папства и
при первенствующей роли польского короля.
Во-вторых, и этот план довольно неожиданно сулил «вотчину»:
Мария-Людвика Гонзага-Невер считалась прямой и последней на-
следницей Палеологов, последних императоров Византии. Это афи-
шировалось в дипломатической переписке, особенно подчеркива-
лось, что кто-то предсказал ей греческую корону54. Ее отец 20
лет назад уже претендовал на наследие Палеологов, пытался под-
нять угнетенные народы против турецкого господства и вел ак-
тивную подготовку к вооруженной борьбе при поддержке ряда
европейских дворов 55. Теперь и Владислав IV рассчитывал в ка-
честве преемника опереться на борьбу этих порабощенных наро-
дов, особенно Молдавии и Валахии, прямо обещавших ему вос-
стание. Благоразумный Оссолиньский как раз считал, что надо
ограничиться целью подчинения королю южных территорий и го-
сударств до Дуная, отбросив фантазии о Восточной Римской Им-
перии. Подчас план суживался до задачи выйти на Черномор-
54 W. Konopczynski. Op. cit., s. 328; L. Kubala. Op. cit., p. 191.
55 L. Kubala. Op. cit., s. 241.
226
ское побережье и вытеснить буджацких татар из Причерноморья
в Крым, забрав их земли.
В-третьих, преимущество этого плана состояло в том, что если
бы удалось спровоцировать нападение татар и Турции на Польшу,
это и обеспечило бы создание большой королевской армии и га-
рантировало бы предложениям Владислава IV на сейме под-
держку Вишневецких, Заславских, Радзивиллов — всех тех маг-
натов, которые владели необозримыми имениями на юге. Иными
словами, этот план обеспечил бы расширение базы политики Вла-
дислава IV в рядах господствующего класса Польши, уменьшил
бы и расколол шляхетскую оппозицию. Может быть, это и было
главным, что толкало Владислава IV к «плану турецкой войны»,
как к единственному шансу провести вопрос об армии через сейм.
Поэтому же «план турецкой войны» поддерживал и продвигал
канцлер Оссолиньский — средоточие политического разума гос-
подствующего класса.
Дипломатическая предыстория плана турецкой войны восходит
к 1644 г.— началу переговоров и поисков союза с Московским го-
сударством. Это было первым условием не только обеспечения мира
на восточном фланге Польско-Литовского государства в случае
войны на юге, но и возможности реально планировать успешные
военные действия против главного вассала Османской Турции —
крымских татар. Начались попытки тщательного развязывания
всех узлов польско-русских противоречий, занявшие 1644, 1645,
1646 гг. Но всю эту группу вопросов мы рассмотрим позже, в раз-
деле, посвященном Московскому государству.
Весьма важным аспектом плана турецкой войны было обеспе-
чение союза или по крайней мере благоприятствования со сторо-
ны Персии — грозного и традиционного военного противника Тур-
ции с востока. Соответствующее посольство Ди Лука было направ-
лено в Иран в 1645 г., однако он достиг места назначения только
в 1647 г. и встретил при шахском дворе отказ в какой-либо под-
держке. В самом деле, момент был выбран неблагоприятный, ибо
как раз в это время между Ираном и Турцией имело место за-
мирение; оно-то и служило предпосылкой возобновления Турцией
активной военной политики на Средиземном море: как упомяну-
то, с 1645 г. началась турецко-венецианская война за Крит.
Естественно, что главного союзника дипломатия Владислава IV
и Оссолиньского должна была искать в Венеции, как и обратно,
Венецианская республика, естественно, должна была проявить
максимальное внимание к этому их плану. Действительно, едва
ли не центральной фигурой, по крайней мере на переднем плане,
в дипломатической подготовке турецкой войны выступил при
польском дворе указанный венецианский посол Тьеполо.
Однако заинтересованность сторон была различной. Посколь-
ку Венеция уже находилась в состоянии войны с Турцией, ясно,
что военные действия Владислава IV были бы для нее в высокой
227
8*
мере ценны. Но необходимо было посредством Тьеполо и окольны-
ми путями вызнать: не намерены ли ближайшие советники Вла-
дислава IV следовать программе гетмана Конецпольского (умер в
1646 г.) — ограничиться войной с татарами, стараясь избежать
прямого столкновения с Турцией. Тьеполо всемерно зондировал
почву и подталкивал сторонников более смелых замыслов. Он по-
хвалялся перед сенатом, что добился многого. Но он довольно трез-
во понимал, что сама по себе Польша не имеет причин для большой
войны с Турцией, и использовал это обстоятельство, дабы припи-
сать себе лично появление таких намерений у Владислава IV.
«Польша,— доносил он,— будучи спокойной, не имеет никакой
необходимости нарушать мир, но я внушил королю такие замыс-
лы, которые нам принесут пользу, а Польше — чрезвычайные по-
тери» 56.
Для Владислава IV вопрос стоял совсем иначе: раз Венеция
заинтересована в союзнике для войны против Турции, пусть она
из своих богатств и из казны других итальянских государей выде-
ляет ему ежегодно 500 тыс. скудо — в таком случае набор армии
и перспектива войны сразу приобретут четкие очертания. Тьеполо
поддерживал эту идею, но боролся за уменьшение суммы. Ни ве-
нецианский сенат, ни папский двор, ни итальянские князья не хо-
тели рисковать столь большими деньгами; ведь Владислав IV мог
употребить их, как понимала вся Европа, на свои династические
и монархические нужды57.
Однако Тьеполо нашел мощных союзников в лице новой коро-
левы Марии-Людвики и политически руководившего ею Мазарини.
Со времени приезда Марии-Людвики в Варшаву Тьеполо действо-
вал в контакте с нею, а также и через связывавшего ее с париж-
ским двором итальянца Ронкали. С того же времени, с конца
1645 г., военные замыслы Владислава IV начинают занимать все
более видное место во внешнеполитической переписке кардинала
Мазарини. Он прекрасно понял весомость этого фактора для дав-
ления и на Швецию, и на Турцию.
С января до мая 1646 г. Мазарини в переписке с послом Брежи
неоднократно возвращается к поддержке планов турецкой войны
Владислава IV. Министр Бриенн в депеше от 3 марта 1646 г. под
величайшим секретом заверял даже, что свою армию, находившую-
ся в Германии, Франция склонна отдать под руководство польско-
го короля в том смысле, что оставит ее на своем содержании, од-
нако без открытого объявления войны Порте. Согласно этой инст-
рукции, Брежи не должен обещать Владиславу участия Франции
в замысле, дабы Владислав не подумал, что Франция хочет толк-
56 Цит. по: Н. Костомаров. Богдан Хмельницкий, т. I. СПб., 1884, стр. 214.
57 W. Czermak. Plany..., р. 79—82; В. А. Голобуцкий. Дипломатическая
история освободительной войны украинского народа 1648—1654 гг. Киев,
1962, стр. 76—78.
228
путь его на войну. Нет, Франция всего лишь проявляет благоже-
лательность к ставшему ей известным собственному замыслу коро-
ля и обнадеживает его возможной помощью. Сам Мазарини обра-
щался через посредство Брежи к Владиславу IV: он указывал на
турецко-венецианскую войну, сообщал о готовности Франции все-
ми способами ускорить мир в Германии, чтобы иметь возможность
скорее содействовать осуществлению замысла Владислава. Эти ре-
шающие демарши дошли до Варшавы в первой половине апреля.
Брежи торопил Владислава и отнюдь не подчеркивал, что выпол-
нение французских обещаний может наступить только после мира
в Германии. Владислав отныне тоже, не заикаясь о мире в Герма-
нии, постоянно говорил о французской поддержке как о совершен-
но обеспеченной стороне своей политики 58.
В этот же период сближения с Францией отношения двора Вла-
дислава IV как с австрийским двором, так и с испанским резко
ухудшились. Навряд ли это способствовало реалистичности и даже
правдоподобию планов войны Польши с Турцией. Польские маг-
наты, особенно в южных, украинских землях, напротив, постоян-
но искали поддержки австрийских Габсбургов и Ватикана.
В марте 1646 г. умер гетман Конецпольский, что было сущест-
венным уроном для замыслов рассчитывавшего на него Владисла-
ва. О плане Владислава IV до апреля 1646 г. знали очень немно-
гие: Оссолиньский, Тьеполо, нунций Фонтони. После смерти Конец-
польского Владислав намеревался «удерживать руководство арми-
ей в своей руке», как он заявил Тьеполо. Но вскоре он вовлек в
свои планы нового гетмана Потоцкого, Радзивилла, Кйшку. Вер-
бовщики от имени короля уже нанимали солдат и офицеров за гра-
ницей. Варшава стала наполняться жолнерами, король самолично
формировал части и назначал офицеров, часто посещал арсенал, где
концентрировалось оружие. Все это переправлялось под Львов — к
месту сбора войска, куда и сам король предполагал в недалеком
будущем выехать.
Но война должна была завязаться как бы против его воли и оп-
равдать в глазах Речи Посполитой все эти приготовления. Пред-
ставлялось, что легко спровоцировать конфликт с помощью мор-
ских вылазок казаков. Последние должны были действовать как бы
самовольно. На деле важный акт политики Владислава IV состоял-
ся около 20 апреля 1646 г. в Варшаве, куда тайно прибыли и тай-
но были приняты королем вызванные им казацкие старшины Ба-
рабаш, Ильяш Караимович, Нестеренко и Богдан Хмельницкий.
Последний в 1645 г. ездил во Францию и теперь, по-видимому,
имел поддержку Брежи. Встреча с королем происходила совершен-
но секретно, глубокой ночью, в присутствии лишь семи доверен-
ных лиц Владислава. Даже дсеведущиц Тьеполо узнал об этом сви-
дании лишь три месяца спустя. Вернувшиеся домой казацкие ли-
- 58 W. Czermak. Plany..., р. 94—97.
229
деры в свою очередь целый год держали в тайне переговоры и по-
лученный от короля привилей. Но ряд письменных источников
впоследствии подтвердил факт этих переговоров 59. Казакам было
вручено 18 тыс. злотых на постройку чаек для операций на Черном
море, разрешено тайно навербовать на Украине значительно боль-
шее войско, чем допускал установленный реестр, гарантировано,
что польские войска не будут на Украине размещаться дальше Бе-
лой Церкви.
Все это было первым шагом Владислава на пути нарушений по-
литических норм, «конституции» Речи Посполитой. В мае Владис-
лав уже перестал скрывать свои военные планы перед сенаторами.
Если деньги, полученные от Тьеполо, пошли казакам, то приданое
Марии-Людвики послужило для энергичнейшего приготовления ко-
ролевской армии. Но средства истощаются, и Владислав в мае
делает усилия, но тщетные, добыть деньги от Венеции, папы или
Франции.
Там, за рубежом, все еще сильно подозревали, что военные при-
готовления могут на деле обернуться против Швеции. Он даже и
сам содействовал версии, объявленной им Тьеполо, что для усып-
ления подозрений Порты намерен пока загородиться как предлогом
боязнью нападения со стороны Швеции. Может быть, он и в самом
деле ждал нападения Швеции в любой момент, как только кончат-
ся военные действия в Германии. В конце марта 1646 г. эти трево-
ги были велики, в апреле и мае французской дипломатии удалось
несколько ослабить их, однако Владислав продолжал говорить сво-
ему окружению, особенно послам австрийскому и французскому,
что в слухах о намерении Швеции напасть на Польшу есть много
правдоподобного. Австрийский посол разжигал подозрения Влади-
слава IV, французский старался их разрушить, но и тот и другой
в донесениях своим правительствам отмечали в мае, что король по-
стоянно скрыто помышляет о расправе со шведами и что эта по-
следняя цель может даже служить подлинным основанием его во-
енных приготовлений. Как мы видели, об этом знали и при дворе
курфюрста Бранденбургского. Мы видели также, что этот фактор
влиял и на дипломатию шведов в Оснабрюке.
Но уже в мае стали появляться признаки, что расчет Владисла-
ва на поддержку сената не оправдывается. Так, Альбрехт Радзи-
вилл заявил, что лучше он отдаст на отсечение свою правую руку,
чем подпишется под планом турецкой войны. Маневрируя, Вла-
дислав соглашается отложить обсуждение в сенате до июля, а гет-
ман Потоцкий рассылает письма об агрессивных приготовлениях
Турции, об ее намерении напасть на Польшу. Все же заседание се-
ната 17—18 июля протекало крайне обостренно. Король пытался
убедить сенаторов в легальности своих действий и намерений и
просил поддержать его на предстоящем сейме. Но ему было предъ-
59 В. А. Голобуцкий. Указ, соч., стр. 78, 79.
230
Явлено требование пока что прекратить всякие военные приготов-
ления и отказаться от поездки в лагерь под Львовом. В ближайшие
после этого дни Владислав заявил Тьеполо, что он не покидает сво-
их намерений и дело поправится, если поспеет венецианская по-
мощь, но все будет потеряно, если они запоздают с присылкой
денег.
28 июля Брежи выведал на охоте у Владислава его планы. Ко-
роль более всего был озабочен поддержанием наилучшего взаимо-
понимания с Москвой, войска которой уже вышли в поле против
татар. Взаимодействие с московским войском должен будет осуще-
ствить гетман Потоцкий, который расположился с коронной диви-
зией близ Днепра и Черного моря. Гетман Радзивилл будет проти-
водействовать туркам в Молдавии и по возможности изгонит их
оттуда. Сам же он, король, несмотря на запрещение сената, выез-
жает в лагерь под Львовом.
Действительно, 28 июля он вместе с королевой выехал во Львов
и 5 августа был уже там. Это была своего рода демонстрация и пе-
ред Речью Посполитой, и перед Европой намерений осуществить
план турецкой войны. Но на Речь Посполитую самовольство короля
подействовало как вызов. Еще до его выезда сенаторы направили
командующему коронным войском под Львовом Калиновскому пред-
писание не выполнять королевских распоряжений, пока не будет
решения сейма. Калиновскому пришлось выбирать, кому подчи-
няться. Он предпочел подчиниться сенату, и тогда королю ничего
не оставалось, как вернуться в столицу. Атмосфера была накален-
ной. Считали, -что король вместе с канцлером Оссолиньским пред-
принял попытку государственного переворота. Автор анонимной
брошюры, ходившей в это время по рукам, писал: «Давно уже кан-
цлер замыслил уничтожить шляхту и установить власть оптима-
тов». Этот автор имеет в виду абсолютизм королевского двора и,
ссылаясь на мнения других, называет канцлера Оссолиньского
«польским Ришелье» 60.
В сентябре 1646 г. на местах происходили сеймики. Шляхта
была крайне возбуждена против короля. Распространялся слух,
будто король готовит Варфоломеевскую ночь для своих противни-
ков. Послами на сейм отправляли самых ярых критиков Владисла-
ва IV, грозивших низложить его и избрать нового монарха. В этот
момент особенно отчетливо выступила социально-политическая сто-
рона всей этой борьбы вокруг создания королевской армии под
предлогом якобы неумолимо надвигающейся турецкой войны. Сей-
мики высказывались против дальнейшего нацма солдат и за рос-
пуск набранных^ грозили в противном случае рокошем — воору-
женным выступлением шляхты и магнатов.
Но Владислав в это самое время, в сентябре, невзирая на оппо-
зицию и спеша поставить сейм перед свершившимся фактом, стре-
60 L. Kubala. Op. cit., t. I, p. 212—213.
231
мительно развертывал военные приготовления, благо можно было
расплатиться с офицерами деньгами королевы. Однако субсидий ни
от папства, ни от Венеции, ни от Франции не поступало,— свиде-
тельство недоверия, выжидания. Владислав располагал определен-
но выраженными союзническими обязательствами лишь со сторо-
ны тяготившихся турецким господством господарей Молдавии и
Валахии и государя Трансильвании Ракоци. В связи с московско-
татарскими военными столкновениями (битвы в августе на реках
Кагальник и Дон) строились расчеты и на соглашение с Москов-
ским государством.
Наконец настал критический момент: с 25 октября по 8 декаб-
ря 1646 г. происходил сейм. Он был целиком в руках олигархии
магнатов, действовавших через свои креатуры. Сейм в сущности не
занимался внешней политикой. Тщетно допущенный к выступле-
нию французский посол Брежи говорил о перспективах франко-
польской дружбы и о желании Франции видеть Польшу посредни-
ком в вестфальских мирных переговорах, тщетно венецианский
посол Тьеполо призывал к борьбе с неверными и обещал от имени
республики значительные субсидии, тщетно молдавский и тран-
сильванский послы испрашивали аудиенции сейма. Последний был
занят только тем, как бы не допустить увеличения власти короля.
Так, Понятовский выразил опасения, что в случае победы вновь
завоеванные народы, как более привыкшие к послушанию, стали
бы главной опорой короля, а поляков ждала бы судьба древних ма-
кедонян: выступив в поход Александра свободными, они верну-
лись рабами.
Перед угрозой рокоша Владислав капитулировал на сейме, Вот-
это-то и стало тотчас известно курфюрсту Бранденбургскому как
факт, безусловно ослабляющий польскую угрозу Швеции. Напом-
ним еще раз, что шведское правительство все это время с тревогой
следило за развитием военных приготовлений польского короля.
Об этом ярко свидетельствуют мемуары французского посла в Сток-
гольме Шаню, использованные нами в предыдущей главе.
В правительственных кругах Швеции отлично понимали, что
Стумсдорфское перемирие 1635 г. Владислав IV подписал только
под давлением сословий, знали, что в 1644 г. он перешел от габс-
бургской ориентации к французской с прежней надеждой добиться
в конце концов шведской короны, что в 1645 г. он все-таки готов
был к союзу с Империей и Данией против Швеции и лишь мос-
ковские дела сорвали этот союз. В этой связи Шаню отмечает со-
вершенно «экстраординарную» по пышности церемонию приема
Христиной московских послов в июне 1646 г.61
Тогда же, в июне 1646 г., в Швеции распространился слух,
встревоживший Государственный совет, что польский король во-
оружается для войны с Турцией, но на доле готов разорвать Стум-
61 Linage de Vaucienne. Memoire... de Chanut, p. 39.
232
сдорфское перемирие и обратить оружие против Швеции. В связи
с этим генералу Торстенсону в Померанию было направлено круп-
ное подкрепление и приказано оставаться там на случай польской
диверсии.
Поговаривали, что действия польского короля дают Швеции
право считать, что он уже нарушил мир. Канцлер Оксеншерна по-
лагал, что, начав войну с Турцией, Владислав IV сделал был вели-
кую ошибку с точки зрения своих собственных интересов, но так-
же затруднил бы заключение мира в Германии, ибо император уже
не испытывал бы турецкого давления, которое одно способно его
сломить. Шведские политики считали, что Речь Посполитая не
позволит Владиславу IV войны с Османской империей, которая по-
шла бы на пользу лишь венецианцам и императору, а самой Поль-
ше лишь грозила бы вторжением страшных султанских армий на
ее просторы. Отсюда умозаключали, что, предвидя все это, Влади-
слав IV вооружается все-таки либо для нападения на Швецию,
либо для обороны против шведской агрессии после заключения
мира в Германии62.
В июле 1646 г. канцлер Оксеншерна снова говорит французско-
му послу о тревоге, которую внушают ему эти набираемые поль-
ским королем войска; пусть последние непосредственно и предназ-
начены для обороны, будь то против турок или против шведов, но
малейшая неудача шведских войск в Германии могла бы быть ис-
пользована для нарушения Стумсдорфского перемирия и нападе-
ния с тыла на шведские гарнизоны и армии в Германии63. В авгу-
сте 1646 г. еще более тревожный слух — будто польский сейм дал
согласие на турецкую войну. В октябре 1646 г. — направление не-
которого числа шведских войск в Ливонию, «так как, несмотря на
несомненность намерений польского короля против Турции, канц-
лер никогда не хотел поддаться этой видимости и настаивал, что по
здравом рассмотрении поляки должны иметь совсем иной умысел,
нежели дразнить султана» 64.
В декабре 1646 г., еще не имея сведений о поражении Владисла-
ва IV на сейме, шведские правящие круги с величайщим недове-
рием относятся к посредническим усилиям графа Брежи оконча-
тельно примирить Польшу и Швецию на условии, что Владис-
лав IV откажется от претензий на шведскую корону, если швед-
ские войска помогут ему завладеть Силезией и Богемией 65. Все же
после сейма, как мы знаем из предыдущей главы, настороженность
шведских политиков ослабевает, хотя уже в январе 1647 г. им ста-
новится известным, что, несмотря на капитуляцию перед сеймом,
Владислав IV на деле не хочет распустить свои войска.
62 Ibid., р. 40—45.
63 Ibid., р. 47.
64 Ibid., р. 52, 64-65.
65 Ibid., р. 78.
233
Далее события развивались быстро. В феврале 1647 г. по прось-
бе шведского правительства герцог Курляндский едет в Польшу
для переговоров о мирном трактате, но уже 20 февраля, как мы ви-
дели, шведские уполномоченные в Оснабрюке экстренно подписали
основные условия Вестфальского мира и общеполитическая ситуа-
ция в Европе существенно изменилась. Теперь шведское прави-
тельство обращается мыслью к тому, чтобы действительно заклю-
чить мир с Польшей, причем раньше, чем шведские войска в Гер-
мании будут распущены, т. е. заключить мир под прямым военным
давлением п, разумеется, не только без каких-либо территориаль-
ных приращений к Польско-Литовскому государству, а еще и с
восстановлением шведского господства в Ливонии 66.
Тщетно в апреле 1647 г. тайный агент Владислава IV в Сток-
гольме еще раз рекомендует как условие мира «сделать так, чтобы
Силезия перешла в его руки и осталась его наследственным владе-
нием», а также предложить королеве Христине повременить со
вступлением в брак и в дальнейшем выйти замуж за сына Влади-
слава. При шведском дворе в это время одерживала верх политика
канцлера Оксеншерна. Тот вообще хотел не мира, а войны «и не
мог отказаться от первоначального плана, который он согласовал
с покойным королем Густавом в ходе его успехов» 67. Как мы зна-
ем, план этот включал как раздел Германии между Швецией и
Францией, так и раздел Польско-Литовского государства между
Швецией и Московским государством.
Все историки согласны в том, что после поражения на сейме
в декабре 1646 г. Владиславу IV, решившему действовать через
голову сейма, ничего не оставалось, как, по выражению Радзивил-
ла, «положить надежду на казаков». В самом деле, попытка Вла-
дислава в феврале 1647 г. в письменном обращении к сеймикам
изъяснить им опасность турецких планов заселить татарами Мол-
давию и Валахию и т. п., словом, попытка опереться на сеймики,
на местную шляхту, как и аналогичные действия гетмана Потоц-
кого в конце марта, как и тонкое маневрирование еще более сбли-
зившегося с королем канцлера Оссолиньского,— все это не увенча-
лось успехом. Новое энергичное усилие найти финансовую и поли-
тическую поддержку папства, Италии, Франции, Испании,
Империи также дало очень мало.
Что касается, в частности, Франции, то детальный анализ по-
литики Мазарини этих лет дан в упомянутой книге Чермака, в том
числе в превосходной главе XIII «Франция и Швеция в отноше-
нии планов турецкой войны Владислава». Автор доказал, что един-
ственная цель политики Мазарини в польских делах — отвлечь
Польшу от Швеции, любой ценой предохранить Швецию от поль-
ской опасности, даже в ущерб некоторым французским интересам,
66 Linage de Vaucienne. Memoire... de Chanut, p 113—114,
67 Ibid., p. 128—129, 140.
234
Поэтому — заключает Чермак — сколько раз при польском дворе
намечалось ухудшение отношений со Швецией, столько раз Ма-
зарини усиливал свое поощрение планов крестового похода против
неверной Турции, и наоборот68. Естественно, что это поощрение
поблекло теперь, в момент поисков самим Владиславом миролю-
бивого варианта на севере. В апреле 1647 г. французское прави-
тельство выслало инструкцию своему послу в Польше: если сейм
утвердит войну с Турцией, обещать единовременную субсидию в
200 тыс. рейхсталеров. В депеше от 28 апреля условие получения
этой субсидии еще облегчено: речь идет о войне не с Турцией, а с
татарами69.
Однако обе французские депеши пришли в Варшаву после но-
вого, майского сейма. Последний, избегая окончательного разрыва
с королем, занимался другими вопросами и отложил вопросы на-
бора войск и внешней политики. Это увеличило надежду короля
и его окружения на то, чтобы вызвать сначала оборонительную
войну с татарами, а позже уже трансформировать ее в наступа-
тельную. Поэтому Владислав IV писал Мазарини 6 июля 1647 г.:
«На последнем сейме наших сословий нам не удалось собственно
добиться открытого разрыва с татарами, но в результате того, что
не были утверждены требуемые ими подарки и было отклонено по-
сольство в Порту, эти нехристи будут, как нам кажется, в извест-
ной мере принуждены к захватническому выступлению, чем втя-
нут нас в форменную с собой войну, до которой недалеко будет
после какого-либо столкновения».
На деле теперь все сводилось к расчету побудить запорожских
казаков к «самовольным» военным действиям против татар на
море и на суше и даже к инсценированному бунту — к актам не-
послушания польским магнатам на украинском юге Польско-Ли-
товского государства. Эта ставка Владислава IV и канцлера Ос-
солиньского на казачество, именно на более действенную часть
казацкой старшины, наглядно проявилась в новых тайных перего-
ворах с Богданом Хмельницким. Тот прибыл в Варшаву перед са-
мым роспуском сейма, в конце мая или начале июня 1647 г., в со-
провождении десяти казаков. За время, прошедшее с предыдущей
встречи, между казацкими лидерами произошел раскол. Барабаш
и Ильяш отражали мнение тех казаков, которые полагали, что в
случае затеваемой войны их все равно растопчут и лишат воль-
ностей либо турки, либо поляки, поэтому они перешли на сторону
магнатской оппозиции королю. Богдан же Хмельницкий, как бы
подгоняемый к решению крепчавшим антифеодальным напором
низов, смело устремился к использованию комбинации Владисла-
ва IV. Он отнял у Барабаша бездействовавший королевский при-
вилей и при этой второй встрече с Владиславом IV уже мог обе-
68 W. Czermak. Plany..., р. 363.
69 Ibid., р. 299.
235
щать ему набор «охочего» казацкого войска. Вскоре, в начале
августа 1647 г., на Украину выехал коронный, канцлер Оссолинь-
ский. Он снова встретился с Хмельницким, предложил ему от име-
ни короля знаки гетманской власти, передал деньги для постройки
чаек на Черном море и дозволение создавать отряды из казаков.
Известно, что около этого времени, в 1647 г. Хмельницкий присту-
пил к закупке на значительную сумму оружия, свинца и пороха
во Львове и других ремесленных центрах.
Мы знаем, что французский абсолютизм принужден был искать
срочного мира на мюнстерских переговорах, так как борьба двух
структур международных отношений была возмущена и откло-
нена от прямолинейного исхода силой классовой борьбы: к своей
кульминации поднималась Английская революция, разбрасывав-
шая свои искры и на континент. Вот точно так же могучее извер-
жение вулкана классовой борьбы видоизменило всю картину воен-
но-дипломатических комбинаций внутри и на границах Польско-
Литовского государства. Вскоре после переговоров с Оссолиньским
Богдан Хмельницкий оказался уже вождем огромного стихийного
народного восстания — «российским Кромвелем». Польское кресть-
янство со своей, стороны разогнуло спину и начало бунты.
Но чтобы закончить характеристику внешней политики Влади-
слава IV и Оссолиньского, следует сказать, что они уповали все
же не только на казаков. Одновременно были предприняты боль-
шие усилия к тому, чтобы иметь военного союзника против татар
в лице Московского государства. Ведь уже в сражении с татарами
на р. Кагальник в 1646 г. на стороне русских участвовал отряд
запорожских казаков. Развить далее это начало стало непремен-
ной задачей королевской политики. В случае полного успеха можно
было бы рассчитывать вообще перебросить тяжесть войны на руки
московских воевод, а королевское войско придерживать для даль-
нейших династических задач. Союз с Москвой во всяком случае
должен был бы наложить некоторую узду на дальнейшие дейст-
вия запорожского казачества.
После военных событий лета и осени 1646 г. московское прави-
тельство решительно отказалось от планов наступательных дейст-
вий в отношении Крыма. В начале 1647 г. царская грамота к Вла-
диславу IV допускала лишь оборонительный союз против татар,
но ни в коем случае не против Турции. Вскоре после майского
сейма 1647 г., 28 июня, выехал в Москву киевский каштелян Адам
Кисель. В августе он застал разгар переговоров между Москвой и
Крымом, Москвой и Константинополем, которые не сулили его
миссии успеха. Да и он со своей стороны не имел полномочий от
Речи Посполитой для заключения союза с царем, а должен был
лишь выяснить условия будущего соглашения и доложить их сле-
дующему сейму. Может быть, Владислав IV рассчитывал на под-
держание прямых связей с Адамом Киселем, вознамерившись в ав-
густе 1647 г., после посещения Литвы, ехать в Киев. Однако
236
сдержанный прием, оказанный Адаму Киселю в Москве, где обе-
щали договориться о взаимной поддержке в случае нападения та-
тар, но ни в коем случае не о том, чтобы вызывать их на войну,
не сулил благоприятного развития дела. Действительно, когда в ян-
варе 1648 г. Кисель, ссылаясь на достигнутое предварительное
соглашение, взывал о московской помощи против татар, воевода
Долгорукий объяснил ему, что царь не обязался высылать войска
дальше Днепра70.
Тогда стало ясно, что без этого фактора, без военно-политиче-
ского союза с Московским государством, Владислав IV и Оссо-
линьский не могут как бы то ни было связать и направить ту силу,
которую они сами в какой-то степени развязали. Вскоре это и
объявилось открыто, когда казачий сход провозгласил Богдана
Хмельницкого гетманом, однако для войны не против татар, а про-
тив панской и королевской Польши, заключив временный союз с
крымским ханом. Но уже зрело намерение искать главного союз-
ника в лице Московского государства71.
2. Московское государство и европейская политика
в 40-х годах XVII в.
Внешнюю политику Московского государства после Полянов-
ского мира 1634 г. до его разрыва в 1654 г. можно ясно разде-
лить на три этапа.
а)	С 1635’по меньшей мере по 1642 г.— это использование всех
ресурсов государства на строительство Белгородской засечной
черты (продолжавшееся, впрочем, до 1651 г.). Это была оборони-
тельная система на южной границе Московского государства,
состоявшая из отдельных крепостей (городов) и земляных валов,
острожков и засек между ними. Белгородская черта восходит к
концу XVI в. (Белгород — Воронеж), но лишь в указанные годы
она интенсивно превращается в цельную линию укреплений От
Ахтырки на р. Ворксле через Нижний Оскол, Козлов и Тамбов и
далее на восток. Она отделяла территорию Московского государ-
ства от «Дикого поля»72. Это значит, что ее функция была не
только внешнеполитической, имея в виду оборону Замосковного
края От татарских набегов, но и социальной — она пресекала сво-
бодный уход крепостного населения в «вольные казаки», как и
70 «Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России», т. 3.
СПб., 1861, стр. 119—130.
71 См. В. А. Голобуцкий. Указ, соч.; ср. В. Baranowski. Op. cit.
72 А. И. Яковлев. Засечная черта Московского государства в XVII ве-
ке. М,, 1916; Ю. В. Готье. Заметки по истории защиты южных границ Мо-
сковского государства.— «Исторические известия», 1917, № 2; А. В. Ники-
тин. Оборонительные сооружения Засечной черты XVI—XVII вв.— «Ма-
териалы и исследования по археологии СССР», № 44, М., 1955.
237
вторжения последних внутрь Московского государства. Поскольку
решающие усилия к созданию этой черты были реализованы в
1636 г., невозможно не связать ее историю с подавлением «бала-
шовского» движения крестьянско-казацкой вольницы в 1634 г.,
когда основное ядро восставших сумело отойти в «Дикое поле» 73.
Но если Белгородская черта и была в известной мере актом ан-
титатарской политики (что тоже являлось уроком Смоленской вой-
ны), то московское правительство отнюдь не намеревалось превра-
тить эту политику и в антитурецкую. В отношении Крыма это была
именно строго оборонительная политика. Однако донское и запо-
рожское казачество активно стремилось превратить ее в антиту-
рецкую и наступательную. В 1637 г. казачий отряд овладел укреп-
ленной турецкой крепостью Азовом, «Азовское сидение» продол-
жалось до 1643 г. Кульминационной точкой был 1642 год, когда
московскому правительству и Земскому собору пришлось решать
вопрос о помощи казакам и тем самым о войне с Турцией. Вы-
бор зависел в немалой мере от предпочтения союза с Польско-Ли-
товским государством (против Турции и логикой вещей против
Швеции) или с былым союзником — Швецией. Отказ от присоеди-
нения Азова к России был косвенно отказом от развития курса
Ивана Грамотина на сближение с Польшей и на разрыв с Шве-
цией.
б)	Однако с 1643 г. возобновились энергичные усилия запад-
ной дипломатии активизировать антишведские (пропольские)
тенденции московской политики. В это время началась датско-
шведская война — последняя надежда, последняя ставка габсбург-
ско-католической международной политики в условиях почти
проигранной европейской войны: попытка отвлечь Швецию от
германской войны, вернуть ее к заботам, касающимся Балтий-
ского моря, а Францию оставить тем самым в борьбе с Габсбур-
гами без стратегически столь необходимого ей союзника — Шве-
ции.
Заставить датского короля Христиана IV предать антигабс-
бургский лагерь, свою собственную прежнюю политику — это была
не простая задача. Габсбургская дипломатия справилась с ней.
Христиан IV ввязался в эту свою вторую войну так же без рас-
чета и оглядки, как и в первую (1625—1629). Следующая по оче-
редности задача габсбургской дипломатии состояла в том, чтобы
подбросить Христиану IV союзников и тем уже намертво ско-
вать Швецию кольцом военных угроз. Таким союзником должна
была выступить Польша. Имперские послы и иезуиты немало
потрудились в 1643—1644 гг. над тем, чтобы побудить Владисла-
/3 Б. Ф. Поршнев. Социально-политическая обстановка в России во
время Смоленской войны.— «История СССР», 1957 г., № 5; он же. Развитие
«балашовского» движения в феврале — марте 1634 г.— «Проблемы общест-
венно-политической истории России и славянских стран». Сборник статей
к 70-летию акад. М. Н. Тихомирова. М., 1963.
238
ва IV к военному союзу с Христианом IV против Швеции. Союз
этот казался почти созревшим. Но Польско-Литовское государство
могло бы избрать этот вариант внешней политики только при одном
непременном условии: оно должно было иметь уверенность не
только в нерушимом соблюдении Москвой Поляновского «вечного»
мира, но и в военно-политическом союзе с ней против общих со-
седей — против Швеции и против татар.
Для того чтобы втянуть Московское государство в антишвед-
скую коалицию, были сделаны двоякого рода усилия: заключение
династического брака и тем самым политического союза между
датским двором и русским и улучшение политических отношений,
в том числе и в области пограничных проблем, как и в области
совместной обороны против крымских татар, между Польско-Ли-
товским государством и Московским государством. Оба цикла уси-
лий были тесно переплетены между собой.
Отметим прежде всего ясно выраженную активизацию католи-
ческой церкви, папской дипломатии в поисках сближения с
православной церковью как раз в 1643—1645 гг. 74 Эти источники в
исторической литературе не рассматриваются в связи с борьбой
за создание антишведской коалиции, между тем, они обретают
смысл только в данном контексте. Далее нельзя не обратить вни-
мания на происходившую в это время перегруппировку лиц, влия-
ющих на внешнюю политику царского правительства и лично на
Михаила Федоровича. В этой связи следует коснуться весьма
дискуссионного, но ставшего неприкосновенной традицией возве-
личения в русской историографии фигуры боярина А. Л. Ордина-
Нащокина. Первое его возвышение относится как раз к 1643—
1645 гг.
Историографическая традиция вознесла А. Л. Ордина-Нащо-
кина как «предшественника» реформ и политики Петра I. Но
историческая наука должна употреблять слово предшественник
с большой осторожностью: ведь всякому овощу свое время, и нет
большой заслуги выдвигать программу не вовремя, некстати, хо-
тя бы в уме потомков это и ассоциировалось с тем, что лишь мно-
го позже станет реальным и полезным. Что за заслуга — ратовать
за ориентацию, которая для своего времени была и ошибочной,
и реакционной, прокатолической? Чтобы пересмотреть легенду
об Ордине-Нащокине, надо ясно представить себе колебание двух
чаш весов, борьбу двух линий во внешней политике Московского
государства.
Генеральной и прогрессивной задачей Московского государ-
ства была борьба за воссоединение «двух Россий», разошедшихся,
когда одна из них была под монгольским игом, т. е. борьба за
74 Е. Winter. Russland und das Papstturn, Tl. I. Von der Christianisie
rung bis zu den Anfangen der Aufklarung. Berlin, 1960, S. 314,
239
русские, украинские и^елорусские земли, оказавшиеся под гнетом
польских и литовских иноземцев. Все, что мешало этому под каким
бы то ни было предлогом, было объективно на пользу общеевро-
пейской габсбургско-католической реакции, во вред объединению
России. Тем более энергично польско-католические круги продви-
гали своих людей к кормилу русской внешней политики. Увы,
их-то, в частности И. Грамотина и А. Ордина-Нащокина, особен-
но расхвалили впоследствии некоторые близорукие историки.
Думный дьяк И. Грамотин, верный адепт польско-литовских ин-
тересов, был с основанием отставлен и сослан патриархом Филаре-
том Никитичем. Он лишь ненадолго триумфатором вернулся к
власти после насильственного, судя по всему, устранения Филаре-
та Никитича в 1633 г. Вскоре жизнь засвидетельствовала непри-
годность его пропольского, следовательно, антишведского курса, и
уже с 1636 г. он лишился влияния на дела. Однако, вероятно, в
душе Михаила Федоровича глубоко укоренились семена антипа-
тии к политическому наследию его всевластного отца, основате-
ля российского абсолютизма. И вот в 1643—1645 гг. он склоняет
слух свой к новым советникам в духе покойного И. Грамотина,
в том числе Ф. И. Шереметеву, которые подталкивали его и к упор-
ству в намерении выдать дочь Ирину за сына датского короля,
включившись тем самым в антишведскую комбинацию, и к уступ-
кам в межевых спорах с Польско-Литовским государством, как
и к ухудшению отношений с запорожским казачеством.
Вот в этом ансамбле советников и появился впервые на боль-
шой политической сцене А. Ордин-Нащокин. Данный курс снова
настолько противоречил объективной закономерности, что послед-
няя внесла свой корректив, как можно думать, через дворцовый
переворот: Михаил Федорович скоропостижно исчез из жизни
13 июля 1645 г., а через месяц за ним исчезла и его жена Евдокия.
в)	Есть основания приписать переворот Б. И. Морозову — «дядь-
ке» и «второму отцу» наследника престола Алексея Михайловича,
ставшему продолжателем абсолютизма Филарета Никитича и его
внешнеполитического курса. В дальнейшем поднялась и другая
фигура преемника внутренних и внешних традиций Филарета —
фигура «великого государя» патриарха Никона. Эта цепь обрыва-
ется на короткое время в условиях русско-шведской войны 1656—
1658 гг., вторично поднявшей на поверхность антагониста этого
курса А. Ордина-Нащокина. Последний сделал все, что мог, что-
бы остановить или сдержать войну России с Польско-Литовским
государством и ограничить по Андрусовскому миру 1667 г. возвра-
щение к России западных территорий75. Эта незавершенная за-
дача отныне была оторочена на целых сто лет. Лишь через пять
75 См. обстоятельную, но весьма предвзятую и субъективную статью
И. В. Галактионова «Россия и Польша накануне переговоров в Андрусове»
(«Ученые записки Института славяноведения», т. XVIII. М., 1959),
240
лет после Андрусовского мира вредность политики Ордина-Нащо-
кина была оценена и его сменил у власти А. С. Матвеев — снова
кое в чем продолжатель Филарета и уже действительный, а не
вымышленный предшественник петровских реформ.
Если заглянуть в историографию, мы увидим две противопо-
ложные традиции в оценке деятельности Ордина-Нащокина и
Андрусовского перемирия 1667 г.: разоблачительную и апологети-
ческую (пусть и с оговорками). Первая восходит к Костомарову,
Павлищеву, Иловайскому, Маркевичу, в советской же историо-
графии она в особенности представлена А. А. Савичем76 77. Здесь
Андрусовское перемирие выступает как сделка царизма с панской
Польшей ценою предательства в отношении большой части Укра-
ины, а сам Ордин-Нащокин — как агент или пособник этой пан-
ской Польши. Начало обратной тенденции можно усмотреть у Со-
ловьева и Ключевского, затем у Бахрушина, но детальную раз-
работку она получила в сочинениях советских историков И. В. Га-
лактионова, И. Б. Грекова, Е. В. Чистяковой, Ю. В. Курскова,
Т. Н. Копреевой. У этих авторов русско-польские отношения
XVII в., далекого исторического прошлого, рассматриваются через
призму современных отношений Советского и Польского госу-
дарств, как якобы «поиск сближения двух славянских народов
в борьбе против общих врагов» 11. Чтобы выбраться из этого спо-
ра, необходимо взять большой исторический масштаб.
Историк, руководящийся презумпцией, что возможным, необ-
ходимым и исторически первоочередным было сближение Москов-
ского И Польско-Литовского государств, конечно, (закроет глаза на
все доводы, доказывающие, что Ордин-Нащокин выполнял не-
гласные задания польского правительства. Однако это видно со
всей однозначностью уже в 1643 и в 1645 гг., когда он из Ясс и из
Пскова информировал Москву о готовности польской стороны бла-
гоприятно рассмотреть межевые споры, и оба раза его «прогноз»
в точности подтверждался на деле, поскольку антишведские пла-
ны варшавского правительства действительно как раз требовали
тогда урегулирования с Московским государством. Можно про-
следить и каналы секретной связи этого русского разведчика-дип-
ломата с польскими сенаторами, и многократные его усилия к
опровержению и пресечению слухов о враждебных намерениях
польско-литовского правительства, и многолетнюю службу его
перебежчика-сына при польском дворе. Здесь нет необходимости
76 О. А. Савич. Андруйвське перемир’я 1667 року.— «Науков! записки
АН УРСР», кн. 2. КиТв, 1946; он же. Борьба за Белоруссию и Украину в
1654—1667 гг,— «Ученые записки МГПИ им. Потемкина», т. 2, вып. 2. М.,
1947.
77 См. И. В. Галактионов. Из истории русско-польского сближения в
50—60-х годах XVII века (Андрусовское перемирие 1667 г.). Саратов, 1960;
И. Галактионов, Е. Чистякова. А. Л. Ордин-Нащокин — русский дипломат
XVII в. М., 1961.
241
приводить все относящиеся к вопросу аргументы — их список мог
бы быть умножен. Важнее перенести внимание на то, что и в ро-
ли составителя проектов государственно-экономических реформ
А. Л. Ордин-Нащокин выступает перед нами не столько как ум,
руководящийся государственными интересами, сколько как круп-
ный перекупщик-экспортер русских товаров на Балтике. Напри-
мер, в 1655—1656 гг. его торговый оборот составлял 3168 руб.78
Этот представитель торгового капитала стремился навязать свои
корыстные интересы правительству Московского государства,
хотя в целом в то время балтийская торговля отнюдь не занимала
ведущего места в экономике страны. Характерная фигура небрезг-
ливого ® средствах рыцаря первоначального накопления.
Но тот или иной дипломат не делает международную политику,
как не делают ее и взаимоотношения между всего лишь двумя го-
сударствами, — ее делает только совокупная система международ-
ных противоречий. Важно не то, каковы были собственные мо-
тивы А. Л. Ордина-Нащокина, а то, что его пропольская актив-
ность отвечала в определенные моменты указаниям барометра
московского двора, что через посредство некоторых политических
персонажей его линия получала одобрение царя Михаила Федоро-
вича в 1643—1645 гг. и царя Алексея Михайловича во второй
половцне 50-х годов и в 60-х годах. Историку же для истинной
оценки дипломатических зигзагов должны дать масштаб по край-
ней мере следующие три фундаментальных факта.
Вочтервых, коренным условием политического сближения Рос-
сии и Польши не только тогда, но и в последующей истории оста-
валось отделение Белоруссии и Украины от Польши и их вос-
соединение с Россией. Рядом с этим борьба с Швецией за Прибал-
тику отступает далеко на второй план. Конечно, Балтика уже и
тогда представляла немаловажную политическую цель. Но поль-
ская проблема должна была быть хоть отчасти, хоть неполностью
разрешена, прежде чем борьба с флангами «барьера» — со Шве-
цией и Турцией — за выход в Балтику и Черноморье выступила
в истории на передний план. В свою очередь прорыв на этих флан-
гах XVIII в. сделал возможным дальнейший успех в централь-
ном звене «барьера» — в борьбе за выделение и воссоединение
Белоруссии и Украины.
Во-вторых, Польско-Литовское государство было в то время в
конечном счете, несмотря на временные отклонения, составной
частью габсбургского лагеря в европейской политике, лагеря фео-
дально-католической реакции, лагеря борьбы с ростками капита-
лизма и передовыми общественными силами всюду, от берегов
Атлантического океана до Восточной Европы. Ко времени Вели-
кой Северной войны это было уже совсем не так: остатки габсбург-
78 Э. Д. Рухманова. Русско-шведская торговля на Балтике в середине
XVII века.— «Скандинавский сборник», II. Таллин, 1957, стр. 55—56.
242
ского лагеря были стерты я годы воины за Испанское наследство».
Без этой предпосылки балтийская политика Петра I была бы не-
мыслима.
В третьих, сближение Московского государства с Польско-Ли-
товским необходимо подразумевало бы их войну с Турцией (как
и полагал А. Л. Ордин-Нащокин) 79, тогда как коренной ход поли-
тического развития России в то время подразумевал длительную
русско-турецкую уравновешенность.
Нам надо было окинуть взглядом эту панораму этапов русского
абсолютизма от Филарета до Петра, этапов в высшей степени пре-
емственных и во внешней политике и во внутренней (включая
историю культуры), прерываемую лишь двумя вторжениями ино-
го начала, оба раза в известной мере символизированного А. Л. Ор-
диным-Нащокиным, чтобы суметь на этом фоне оценить полити-
ческую обстановку последних трех лет царствования Михаила Фе-
доровича и первых лет царствования Алексея Михайловича.
На фоне этих крупных контуров перейдем к некоторым де-
талям внешнеполитических отношений Московского государства.
Замысел сосватать русскую царевну Ирину Михайловну за
датского королевича Вальдемара восходит еще к 1640 г., когда не
было оснований видеть в Дании врага Швеции, напротив, когда
они рисовались соучастниками антигабсбургского лагеря. В 1641 г.
Вальдемар посетил Москву во главе посольства. В 1642 г. ответ-
ное посольство во главе с Проестевым и Патрикеевым начало в
Копенгагене переговоры о браке, затем они велись через датс-
кого купца и дипломата Петра Марселиса. Это был, несомненно,
поиск серьезного сближения как с Данией, так и с Голландией
(не считая добрых отношений с Швецией), т. е. с протестантски-
ми странами Северной Европы, что безусловно отвечало традици-
ям Филарета и Густава-Адольфа. Королевичу Вальдемару было
обещано, что его не станут принуждать перейти в православие,
если он сам того не захочет. В 1643 г. датско-шведские отношения
круто изменились, и Вальдемар выехал в Россию вместе с двумя
послами уже не через Швецию, а через Польшу. Вся затея стала
принимать новый смысл.
Датский король Христиан IV, отправляя сына с огромной сви-
той в Россию для женитьбы, говорил, что остатки волос на голове
Оксеншерна поседеют в тот день, когда он узнает об этом успехе
Дании. Русские историки (Бантыш-Каменский, Соловьев, Цве-
таев и др.) совсем не вскрыли международного значения эпизода
с Вальдемаром, принявшего под их пером оттенок курьеза и сво-
его рода московитского антиевропеизма. Только работа польского
историка В. Чаплиньского пролила некоторый свет на близкую
причастность этого эпизода к истории Тридцатилетней войны80.
79 Z. Wojcik. Traktat Andruszowski. Warszawa. 1959.
80 Wl. Czaplinski. Wladyslaw IV...
243
Вслед за ним и О. Л. Вайнштейн поставил сватовство Вальде-
мара в истинную связь с европейской политикой81.
Здесь достаточно упомянуть, что почти одновременно с от-
правлением королевича Вальдемара в Россию, в конце октября
1643 г., датская дипломатия, форсируя события под сильным давле-
нием дипломатии венского двора императора Фердинанда III, вы-
зывающе повысила зундскую пошлину: это было перчаткой, бро-
шенной Швеции. А в тот момент, когда Вальдемар совершал тор-
жественный въезд в Москву, в январе 1644 г., Европа была оглу-
шена сенсацией о вторжении шведских войск в пределы Дании.
Между началом и концом путешествия Вальдемар провел не-
которое время в Польше. Сам король Владислав IV выехал ему
навстречу. Свидание польского короля с датским королевичем и
тайные переговоры между ними происходили в Вильнюсе в декаб-
ре 1643 г. Но фоном и основой тут служили сношения польского
двора с венским. Последний требовал от Владислава IV поддерж-
ки Дании против Швеции. Вот сделанное О. Вайнштейном резюме
исследований В. Чаплиньского на этот счет. «Владиславу IV не
приходилось рассчитывать на согласие сейма нарушить Стумс-
дорфский договор со Швецией. Только участие России в войне со
шведами давало бы ему шансы преодолеть внутреннюю оппози-
цию и получить нужные средства. Без России его союз с Данией
имел чисто платонический характер. Это превосходно понимали
и в Швеции, и в Вене. При венском дворе польский посол Фан-
тони в мае 1643 г. зондировал почву насчет уступки Силезии Поль-
ше в качестве награды за организацию антишведской коалиции.
Фантони пришлось уверять министров Фердинанда III не только
в искреннем намерении датского короля Христиана IV воевать со
Швецией, но и в том, что участие России в этой войне почти обес-
печено. С этого времени императорский посол в Польше Вальде-
роде систематически информирует Вену о всех событиях, имею-
щих отношение к предстоящему браку... В письме, датированном
декабрем 1643 г., Вальдероде, находившийся в свите польского
короля Владислава IV в Вильнюсе, сообщал своему правительству
сведения, добытые придворными иезуитами, о том активном уча-
стии, которое принимал Владислав в подготовке русско-датского
брака... Владислав IV получил известия о шведском ударе против
Дании от своего посла в Копенгагене Денгофа 19 января 1644 г.
Немедленно после этого в Москву из Варшавы был отправлен го-
нец Ян Жебровский с письмами к Вальдемару и к Петру Марсе-
лису от короля и канцлера Оссолиньского. Оба письма содержали
указание всеми средствами нажимать на царя, чтобы он двинул
свои войска в Ливонию и заставил таким образом шведов снять
81 О. Л. Вайнштейн. Россия и Тридцатилетняя война 1618—1648 гг.
Очерки из истории внешней политики Московского государства в первой
половине XVII в. М., 1947.
244
с датского театра войны большую часть своих сил для защиты
шведско-русской границы. Вальдемар в беседах с царем неодно-
кратно поднимал вопрос о русской помощи против шведов, но
каждый раз безуспешно» 82.
Несомненно, шведское правительство потому и предприняло
столь поспешное превентивное вторжение в Данию, что стремилось
опередить ее союз с Россией. Было вполне ясно, что поляки без
этого не поспешат на помощь Христиану IV. Последний был за-
стигнут врасплох, изолированная Дания не могла долго сопротив-
ляться. И Владислав IV и Христиан IV оказались в зависимости
от позиции России. Как видим, речь идет не о романтической
новелле, не о пылкой любви и православной тупости.
Москва искала свою политику. В мае 1643 г. был издан приказ
о ликвидации кирок83, но это еще не лежит в русле дипломатии.
Около этого времени во главе Посольского приказа Ф. Лихачев
был заменен Г. Львовым, который и правил там последующие три
года — годы пропольского зигзага, пока не был смещен в начале
нового царствования. С 1644 г. вопрос быть или не быть браку стал
уже вопросом быть или не быть России в составе датско-польской
коалиции против Швеции. Место политического руководителя го-
сударства И. Б. Черкасского, умершего в 1642 г., занял другой все-
властный правитель, князь Ф. И. Шереметев, который через по-
средство Дубровского узнал и выдвинул Ордина-Нащокина.
Новым курсом был увлечен и лично царь Михаил Федоро-
вич. Он упорствовал в заключении этого брака и тогда, когда
идея участия в датско-польской коалиции встретила нарастающее
противодействие-в московских правящих верхах. Последние, дабы
расстроить брак, использовали духовенство: царь был поставлен
перед категорическим требованием, чтобы датский жених до
свадьбы перешел из лютеранской веры в православную. Вальде-
мар наотрез отказывался. В распоряжении светских властей оста-
валось еще одно средство — насильно не отпускать его домой
и этим фактическим арестом усиливать воздействие царских уго-
воров и религиозных диспутов. Прения между московскими
книжниками и пастором Фельгабером, сопровождавшим короле-
вича, представляют историко-догматический интерес84. Но рыцар-
ственного королевича это мало интересовало, однажды со своей
свитой он предпринял попытку ночью вырваться из Москвы, од-
нако был водворен русскими стрельцами на свой двор. Пытался
он и покончить самоубийством. И только после скоропостижной
смерти Михаила Федоровича и последовавшей полной перемены
82 О. Л. Вайнштейн. Россия и Тридцатилетпяя война..., стр. 206—207.
йа Д. Цветаев. Протестантство и протестанты в России до эпохи преоб-
разований. М., 1890, стр. 63—74.
84 См. А. Голубцов. Памятники прений о вере, возникших по делу ко-
ролевича Вольдемара и царевны Ирины Михайловны. М., 1892.
245
внешнеполитического курса датский плвппйк 17 августа 1645 г.
был отпущеп восвояси85.
На 1643—1645 гг. приходится и оживление русско-польских
переговоров. После Поляновского мира 1634 г. остались нерешеп-
пые вопросы размежевания границ, по в течепие ряда лет съезды
межевых судей пе вели дальше бесплодных препирательств86.
В 1643 г. русскому разведчику, тайпо обосновавшемуся па время
при дворе молдавского господаря Василе Лупу, А. Л. Ордину-На-
щокину, но, по-видимому, разоблачеппому польско-литовскими
агентами и попавшему в зависимость от пих, последние поручили,
как бы от его собственного имени, передать шифровкой в Москву '
готовность польской стороны к мирному урегулированию межевых
споров 87.
В самом деле, политика Владислава IV, как мы видели, как раз
в это время начала поворот, при котором всякие помыслы о ссоре
с Москвой должны были быть отброшены и требовалось, наоборот,
гарантировать полную устойчивость на восточной границе Поль-
ско-Литовского государства. Исходя из полученной информации,
Московское правительство в 1644 г. направило в Варшаву полно-
мочных послов Львова, Пушкина и Волошенипова88. Им действи-
тельно удалось урегулировать и вопрос о титулах обоих государей
в дипломатической переписке, и спор о некоторых пограничных
местах и городах, в том числе поляки довольно легко уступили
Московскому государству город Трубчевск с уездом и волостями
и несколько городищ Путивльского уезда.
Затруднение возникло лишь по поводу персоны некоего воспи-
танника польского шляхтича Белинского: этот последний то утверж-
дал, что сына Лжедимитрия и Марины Мпишек он в свое время
подменил в Москве перед самой казнью сыном шляхтича Лубы,
то утверждал, что подмена в последнюю минуту пе удалась. Ве-
роятность обеих версий можно считать равной. Сам юпоша боль-
ше доверял второй из пих. Но для того чтобы засвидетельствовать
перед Москвой полную дружественность, Львову с товарищами
обещали, что Луба будет прислан в Москву и русское правительст-
во сможет удостовериться в отсутствии у пего всяких претензий.
Действительно, вскоре в Москву прибыло ответное великое по-
сольство Стемпковского с товарищами, привезшее с собой в знак
миролюбия и этого квазисамозвапца для демонстрации его неви-
новности89; оп был отпущен только после воцарения Алексея
Михайловича.
85	См. С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, кн. V.
М., 1961, стр. 229—248, 460.
86	Н. Н. Бантыш-Каменский. Переписка между Россией и Польшей,
ч. III (1613—1645). М., 1862.
87	И. В. Галактионов. Ранняя переписка Ордина-Нащокина 1642—
1645 гг. Саратов, 1968.
88	ЦГАДА, Дела польские, № 66—67 (1643—1644).
89	ЦГАДА, Дела польские, № 68 (1644—1646).
246
Как уже говорилось, новое царствование нришло вместе с но-
вым политическим курсом. Правда, со стороны польско-литовско-
го правительства были переданы новые неофициальные носулы
уступок в межевых вопросах, но московская дипломатия теперь
если и поддерживала контакты, то с новой целью: направить силы
Польско-Литовского государства на запад или на юг — против Им-
перии или, еще лучше, против Крымского ханства. Можно не сом-
неваться, что в Москве придали значение такому, например, из-
вестию из Польши: передача России Трубчевска с землями, сог-
ласно прежней договоренности, натолкнулась на сопротивле-
ние — вплоть до угрозы войны — тамошних польских владетельных
феодалов — Вишневецкого и окрестных помещиков. Зато при
передаче Вязовской волости для предотвращения всяких инци-
дентов с Московским государством власти компенсировали по-
мещиков землями в только что присоединенной части Силезии:
«...а кои в Вязовщине были испомещены, и тем король велел дать
против того в Бреслав ле»90. Если бы такая политика приняла
широкий размах, ноистиие это было бы началом новой, прогрес-
сивной истории Польши: возвращения России ее территорий
и населения, воссоединения и освоения исконных западных поль-
ских земель. Но, как мы знаем, Владислав IV и Оссолиньский
в конце концов повернулись лицом не на запад, а на юг (а в тай-
ных замыслах — на север).
И задача московской дипломатии свелась к одному: всемерно
толкать Польско-Литовское государство к борьбе с Крымским
ханством, но мере надобности помогая ему в этом, но остерегать-
ся навлечь на Восточную Европу силы Османской империи. Тур-
ция задевается лишь постольку, поскольку она подбивает крым-
ских татар к захватам пленников и добычи в Московском и Поль-
ско-Литовском государствах. Вот характерный нассаж из обра-
щения к польскому правительству русских великих послов Стреш-
нева и Проестева в марте 1646 г.: «Ведомо великому государю
нашему учинилось, что общему христианскому неприятелю и го-
нителю, турецкому султану Ибрагиму, учинился унадок большой
от венецианцев, — ратным его людям разорение и теснота, людей
его осадили на острове Крите и те помирают от голода и жажды,
а из Царьграда послать им помощи нельзя. Султан Ибрагим ве-
лел сделать сто новых каторг и начал думать, какими пленными
гребцами наполнить эти каторги, и послал к крымскому царю гон-
ца с грамотой, чтобы шел без промедления на Московское
и Польское государства и набрал пленников на новые каторги.
Так теперь время великим государям христианским подняться
на крымского язычника для обороны веры христианской, теперь
время благополучное». Царь, дескать, уже послал на свои «украи-
ны» большое войско под начальством Одоевского и Шереметева
90 ЦГАДА, Дела польские, ф. 79, 1645, стб. 2, л. 19.
247
с приказом в случае необходимости действовать совместно с поль-
скими воеводами и призывает польское правительство «отпереть
Днепр и позволить днепровским казакам вместе с донскими каза-
ками воевать крымские улусы» 91. Но когда летом 1646 г. в Моск-
ву прибыл польский посол Кисель, дело свелось к чисто оборони-
тельным взаимным обещаниям поддержки на случай татарского
вторжения92.
В то же время с начала нового царствования были приняты
самые энергичные меры для улучшения и закрепления союзных
отношений с Швецией. В числе первых гонцов за рубеж извещать
о начале нового царствования был отправлен в Стокгольм к коро-
леве Христине гонец Скрябин в августе 1645 г. А в марте 1646 г.
в Швецию отправились великие послы Пушкин и Дубровский,
принятые там с подчеркнутой пышностью. В 1647 г. в Москву
прибыли с дружественной миссией послы Гилленшерна и Вран-
гель. В 1648 г. под текстом Вестфальского (Оснабрюкского) мир-
ного договора, в полном соответствии с действительной внешней
политикой Москвы, было проставлено в числе союзников побе-
дительницы — шведской королевы — имя великого князя Москов-
ского. В 1649 г. посольство Пушкина с успехом урегулировало
в Стокгольме все долгие споры о «перебежчиках».
Если мы рассматриваем эту внешнюю политику как прогрес-
сивную, это не мешает нам указать, что русско-шведские торгово-
дипломатические отношения, развивавшиеся по прямой линии93,
послужили и причиной псковского народного восстания в 1650 г.94
По поводу некоторых актов этого восстания ездил объясняться
в Стокгольм в 1650 г. гонец Старого.
В следующем году стокгольмский двор отказал посольству от
крымского хана в проектах союза против Москвы. Словом, линия
русско-шведского доброжелательства проводилась последователь-
но и строго вплоть до того времени, когда в 1656 г. она была круто
сломана, хотя военные действия против Польско-Литовского го-
сударства могли бы быть совместными и согласованными. В исто-
рической литературе есть мнение, что русско-шведский разрыв,
послуживший к спасению Польско-Литовского государства, был
спровоцирован имперской и иезуитской дипломатией95; возраже-
ния О. Л. Вайнштейна не представляются достаточными96.
91 ЦГАДА, Дела Польские, № 70, 71, 1646.
92 Там же, № 72, 1646—1647.
93 Ср. Э. Д. Рухманова. Русско-шведская торговля на Балтике в сере-
дине XVII века,— «Скандинавский сборник», II. Таллин, 1957; Ю. В. Кур-
ское. Русско-шведские отношения в 40-е годы XVII в. (Межевые съезды
1642 1652, 1654 гг.).—«Скандинавский сборник», 1Ц. Таллин, 1958.
94 М. Н. Тихомиров. Псковское восстание 1650 г. М,—JL, 1935.
95 С. С. Гадзяцкий. Борьба русских людей Ижорской земли в XVII в.
против иноземного владычества.— «Исторические записки», т. XVI. М.,
1945; А. А. Савич. Борьба за Белоруссию и Украину...
96 О. Л. Вайнштейн. Русско-шведская война 1655—1660 гг.— «Вопросы
248
Отношения Московского государства с Англией занимают осо-
бое место по двум причинам. Во-первых, потому, что в конце
30-х — начале 40-х годов XVII в. английская торговля в конку-
рентной борьбе с голландской стала здесь играть первенствующую
роль: английская Московская компания добилась чрезвычайных
привилегий у Московского государства, энергично проникла на
русский рынок, извлекая значительные прибыли, и можно даже
сказать, что наметилась тенденция к превращению России в одну
из сфер колониальной эксплуатации англичанами. Во-вторых, ре-
волюция в Англии внесла нечто весьма новое в русско-английские
политические контакты.
Неверно мнение И. И. Любименко, будто первые сведения
о гражданской войне в Англии дошли до Москвы лишь в конце
1645 г.97 В делах Посольского приказа информацию о европейских
странах мы находим в «вестях», собираемых любыми русскими
посольствами, гонцами, купцами, разведчиками в зарубежных
странах, а также в «расспросах» самых разных иностранцев
в пограничных пунктах, в торговых центрах и в столице. Кто хочет
знать информированность Московского правительства по тому или
иному вопросу европейской политики, должен сводить воедино
все эти рассеянные в разных столбцах «вести» и «расспросы».
В отношении Английской революции такую сводку готовил
в качестве обширной главы для своей незавершенной докторской
диссертации безвременно скончавшийся 3. И. Рогинский. Эта гла-
ва так и не увидела света. Но автор этих строк и сам встречал
в архивных делах 40-х годов XVII в. десятки разрозненных изве-
стий о политической жизни Англии начиная с созыва Долгого
парламента в 1640 г. и далее. Иногда факты передаются верно,
иногда искаженно.
Одно из первых, а может быть, самое первое известие о нача-
ле гражданской войны в Англии, совершенно фантастическое,
сообщил в Москву в марте 1643 г. из Ясс (Молдавия) А. Л. Ордин-
Нащокин: «Да сказывал, государь, мне Мелентий Даскал, который
из Царьграда приехал с собору, от патриарха прислан в Молдав-
скую землю для обличения латынской ереси: писано-де, государь,
к нему ныне из Царьграда, что-де английский король и с ним
двенадцать тысяч крестились в православную веру, и в земле-де
его ныне междоусобие, иные люди еще в прелести (заблуждении)
своей, и с православными хотят биться» 98. Хотя последующие из-
истории», 1947, № 3. Критике этой работы посвящена специальная статья
польского историка В. Томкевича в журнале: «Przeglqd historyczny»,
t. 38, 1948.
97 И. И. Любименко. Англо-русские отношения в период Английской
буржуазной революции.— «Английская буржуазная революция XVII в.»,
т. II. М., 1954, стр. 100.
93 И. В. Галактионов. Ранняя переписка А. Л. Ордина-Нащокина...,
стр. 50.
249
вестия расходились с этой сенсацией", она не могла не оставить
в первопрестольной Москве желания проверить поближе характер
религиозных разногласий и политической борьбы в Англии. Ак-
тивное хозяйничание английских купцов на русской земле еще
усиливало эту потребность.
Но решающий шаг был сделан только с переменой общего
внешнеполитического курса, т. е. со смертью царя Михаила Фе-
доровича и приходом к власти нри новом царе Б. И. Морозова.
Среди первых гонцов, отправленных к зарубежным государям из-
вещать о смене царствования, 13 августа 1645 г. (всего через ме-
сяц) выехал в Англию Г. С. Дохтуров в сопровождении ряда
спутников, в том числе опытного переводчика и знатока англий-
ских дел Ф. Архипова. Наряду с этой официальной задачей
Г. Дохтурову было норучено разобраться во внутренней борьбе
в Англии и в нерснективах, каких могло ждать Московское госу-
дарство от политики той и другой партии.
3. И. Рогинским опубликованы отчет (статейный список) и
другие документы этой миссии с использованием в комментари-
ях документов английского парламента и английской прессы 10°,
а также любопытнейшее описание Лондона и впечатлений от
пребывания посольства в Англии в течение нескольких меся-
цев 99 100 101. Оба памятника принадлежат веру Ф. Архинова.
Английский парламент счел нужным придать совершенно
исключительную торжественность и пышность приему русского
посольства и это отнюдь не только но колониально-коммерческим
соображениям, но еще более, дабы перехватить у Карла I и его
Совета эту линию внешнеполитических связей. Из-нод Гринвича
в Лондон посольство везли на судне, обитом бархатом, устланном
коврами, в столице москвичи были встречены салютом и помеще-
ны в просторном, секвестрированном у кого-то из знати доме на
улице Чинсайд. Впоследствии Г. Дохтуров был опять же с пыш-
ным церемониалом принят обеими палатами парламента. Расска-
зывая Г. Дохтурову о причинах, вызвавших гражданскую войну,
представители парламента делали главный унор на симпатии
Карла I к католицизму, зная, насколько этот аспект важен для
Москвы, однако указывали также и на противное английским
обычаям стремление короля править страной единолично — мо-
жет быть, в расчете на сочувствие этому аргументу со стороны
Боярской думы. Сам Г. Дохтуров и его спутники имели достаточ-
99 См. наряду с прочими известиями о гражданской войне между пар-
ламентом и королем: ЦГАДА, ф. 155 — Иностранные ведомости (куранты)
и газеты, 1643, д. 6, лл. 19, 23, 77, 85 и др.
100 3. И. Рогинский. Поездка гонца Герасима Семеновича Дохтурова в
Англию 1645—1646 гг. Из истории англо-русских отношений в период ан-
глийской революции XVII века. Ярославль, 1959.
101 3. И. Рогинский. Лондон 1645—1646 гг. Новые источники о поездке
гонца Герасима Семеновича Дохтурова в Англию. Ярославль, 1960.
250
но широкие контакты с купцами, дворянами, офицерами, членами
парламента, чтобы представить по возвращении в Москву запи-
си подробных сведений о соотношении сил в гражданской войне,
о поражениях и слабости королевской партии, о структуре и со-
ставе парламента.
Г. Дохтуров все время настойчиво добивался выполнения на-
каза о встрече и переговорах с Карлом I, но наталкивался на от-
каз, как и тогда, когда в начале мая 1646 г. в Лондоне распрост-
ранилась весть о взятии короля в плен. Русскому посланцу приш-
лось примириться с неизбежным, и 13 июня 1646 г. он принял
от парламента грамоту на имя царя Алексея Михайловича, изу-
крашенную и золотом и титулами, среди которых — титул
«императора». В грамоте изъявлялась готовность к дружбе и со-
юзу, в частности против католиков. 23 июня 1646 г. Г. Дохтуров
со спутниками выехали из Лондона и через месяц были в Ар-
хангельске.
Как доказал 3. И. Рогинский, не их вести были причиной
лишения английских купцов прежних исключительных привиле-
гий в Московском государстве: этот указ был издан до возвраще-
ния Г. Дохтурова в Москву. Правительство исходило из другой
информации. Уже в декабре 1645 г. правительством было отмене-
но готовившееся посольство в Англию. В июне 1646 г. на англий-
ское купечество из Московской компании, проявлявшее колони-
альные замашки (среди прочих свидетельств — челобитная рус-
ского купечества против англичан в 1646 г.), были наложены
столь же тяжелые пошлины, как и на других иностранцев. Но это
были лишь первые шаги к разрыву с парламентской Англией
и повороту лицом к роялистам.
В августе 1647 г. в Москву прибыл посланец Карла I Найтин-
гэл, привезший грамоту царю Алексею Михайловичу, датирован-
ную еще 1646 г. В роялистском лагере Англии поняли решение
Москвы облагать пошлиной английских купцов как наказание за
мятеж, т. е. как проявление политической солидарности. В знак
солидарности же Карл I просит здесь отпустить ему 300 тыс.
четвертей дешевого русского зерна, которые будут оплачены не
деньгами, а английским сукном. Одновременно Найтингэл ста-
рался расколоть находившихся в Москве английских купцов,
привлекши часть из них на сторону короля, между прочим и для
реализации этой сделки. На Найтингэла поступили доносы от
большинства английских купцов, а он в свою очередь раскрывал
их злоупотребления и даже утверждал, что компания готовит захват
и разграбление Архангельска. Вероятно, часть купцов согласилась
услужить Карлу I. Впрочем, московское правительство отпустило
английскому королю в 10 раз меньше того, что он просил. Все же
это было явным политическим жестом.
Вероятног по просьбе соответствующей части английских
купцов, через четыре месяца после отъезда Найтингэла другой
251
посланец, Томас Бонд, привез новую грамоту от Карла I с хода*
тайством о восстановлении привилегий. Несомненно, королевский
совет, остро нуждавшийся в средствах, имел основания рассчи-
тывать, что прибыли отколовшейся части Московской компании
частично поступят ему. Однако, судя по всему, Московское прави-
тельство не могло надежно провести такую политическую диф-
ференциацию английских купцов. Оно имело перед главами лишь
жалобы русского купечества (с настроениями которого теперь
считались больше, чем в 20—30-е годы) на дискриминирующих
их конкурентов да грозовую тучу мятежа в самом Московском
государстве.
Если мы хотим понять дальнейший ход русско-английских
взаимоотношений (как, впрочем, и русско-польских, русско-ук-»
раинских), мы должны взять крупным планом под научный объ-
ектив большую социальную бурю, разыгравшуюся в Московском
государстве в 1648 г. Она продолжалась и в 1649—1650 гг.
Эта тема о взрыве классовой борьбы в Московском государст-
ве в середине XVII в. в настоящее время может считаться в вы-
сокой мере отработанной. Не перечисляя здесь цепь последова-
тельных усилий многих видных историков, отметим лишь фи-
нальную фазу в виде обобщающего итогового труда. Е. В. Чистя-
ковой 102. Только заключительные вспышки — восстания 1650 г.
в Пскове и Новгороде — остались за хронологической гранью
этого труда, так как исчерпывающе были освещены ранее 103.
Как известно, это были преимущественно городские восстания.
Среди них центральное место занимает восстание в Москве
в 1648 г., приведшее к падению (на время) всевластного правите-
теля страны боярина Б. И. Морозова. События в Москве носили
не локальный характер, даже значительную часть восставших
составляли челобитчики, съехавшиеся сюда из других мест Рос-
сии. Московское восстание было кульминационным пунктом вол-
ны движений, прокатившихся летом 1648 г. по ряду районов
России. Это были восстания и в южных городах и крепостях
России, включая Воронеж, Курск и другие, и в посадах Поморья,
и в городах Сибири, в том числе в Томске, где бунты вспыхивали
в 1634, 1637—1638 гг., но в 1648 г. стали значительным актом
классовой борьбы. На настроения в юго-западных и южных оча-
гах волнений служилых людей очень большое непосредственное
влияние оказало одновременное украинское восстание под руко-
водством Богдана Хмельницкого.
В Московском государстве крестьянское движение выступило
на этот раз на втором плане, но все же источники свидетельству-
ют о нем. В «Записках» поляка М. Голиньского, казимирского
102 Книга находится в печати, см. Е. В. Чистякова. Народные движе-
ния в России в середине XVII в. (1635—1649). Автореф. докт. дисс. М., 1966.
103 См. М. Н. Тихомиров. Классовая борьба в России XVII в. М., 1969 г.
252
мещанина, говорится, что в 1648 г. «в Московском государстве...
взбунтовалось крестьянство, около 20 тыс. подданных». Крестьян-
ское движение имело место и в последующие 1649—1650 гг., в
частности в областях Пскова и Новгорода.
Все эти бурные социальные движения имели огромное значе-
ние как во внутренней, так и во внешней политике Московского
государства. Как показано М. Н. Тихомировым и последующими
авторами, Соборное уложение 1649 г. представляет собой звено
острейшей социальной борьбы, отнюдь не утихшей в 1649 г. ни
в стране, ни в столице 104. Едва ли не главным лицом в оформле-
нии Уложения был все тот же Б. И. Морозов. А в 1650 г. на
гребне усмирения мятежников в Новгороде поднялся Никон,
посвященный в патриархи в 1652 г.
Если в южной и в юго-западной России, как уже сказано, эти
революционные события имели ту или иную связь с украинской
национально-освободительной войной, то и на севере они отнюдь
не были изолированы от соседей. Так, на межевых съездах с
Швецией 1652 и 1654 гг. Московское государство согласилось вы-
дать Швеции всех переселившихся оттуда после 1647 г. карел и
прочих перебежчиков в обмен на бежавших за рубеж участников
русских городских восстаний 1648—1650 гг. 105 Вопрос о пере-
даче «перебежчиков» обсуждался в социальном плане: русское
правительство договаривается со шведским о взаимной передаче
всех «ссорных мужиков», которые «в порубежных местах смир-
ного жития не имеют и людей ко всполохам и непокою побуж-
дают». Речь идет об одновременном подъеме крестьянских дви-
жений в Швегфти, т. е. о взаимном переносе «заразы».
Здесь уместно привести довольно пространный отрывок из ра-
боты М. Н. Тихомирова «Соборное уложение и городские восста-
ния середины XVII в.» «Поразительнее всего то, — писал
М. Н. Тихомиров, — что народные восстания охватили в 1648—
1650 гг. не только Россию, но и значительную часть других евро-
пейских стран. Незадолго до московского восстания началась
освободительная война украинского народа против панского гнета,
охватившая Украину и Белоруссию. В самой Польше в это время
происходили крестьянские восстания. Одновременно мощные на-
родные движения развертывались в Англии и Франции. После
исследования Б. Ф. Поршнева «Фронда» во Франции не может уже
рассматриваться как движение, порожденное французскими прин-
цами и поддерживающими их аристократами, которые в дейст-
вительности только использовали общественное недовольство и
народные волнения в столице и провинции.
104 Социально-правовой анализ «Уложения» 1649 г. см.: А. Г. Манъков.
Развитие крепостничества в России во второй половине XVII в. М.— Л.,
1962.
105 Ю. В. Курское. Рурско-шведские отношения в 40—50-х годах
XVII века..., стр. 156—163.
253
Было бы, конечно, неправильно представить себе дело так,
будто между восстаниями в России и на Украине, с одной сторо-
ны, английской буржуазной революцией и «Фрондой» — с дру-
гой, — была какая-то непосредственная связь. Но столь же непра-
вильно и полностью игнорировать значение того, что в 1648 г.
народные восстания охватили громадные пространства в Европе.
Ведь народные восстания сами по себе являются показателями
общественного кризиса.
Как видим, этот показатель был общим для многих стран Ев-
ропы, несмотря на все отличия между ними в экономическом и
социальном развитии.
Московские дипломаты тщательно следили за тем, что проис-
ходило за рубежом. Так, события Английской революции были
хорошо известны в России, и правительство Алексея Михайлови-
ча активно поддерживало английских Стюартов. Знало оно и о
волнениях в других странах. Когда шведский агент заговорил
с думным дьяком Посольского приказа Михаилом Волошенино-
вым о псковском восстании, дьяк вежливо, но решительно заявил:
«...в эти времена бог и более значительные мятежи попускает»,
упомянув об Англии и Турции, как доносил об этом шведский
резидент в Москве» 106.
Мы не знаем, в какой мере проникали в эти годы к русским
вести об английской революции. Проникать они могли в основном
через английских купцов, которые довольно свободно разъезжали
по стране, проживали в Москве. Во всяком случае Московское
правительство в грозовой обстановке приняло меры к тому, чтобы
пресечь этот канал информации.
Именно так следует объяснить ответ Московского правитель-
ства на известие о казни Карла I в Лондоне: указом от 1 июня
1649 г. англичане были высланы из всех местностей Московского
государства с разрешением впредь приезжать только в Архан-
гельск. Казнь английского короля отнюдь не была лишь «удоб-
ным предлогом» для экономической меры, как долго полагали
историки 107. Исследования, в том числе неопубликованные, пред-
принятые 3. И. Рогинским по совету и под руководством автора
этих строк, показали всю наивность и неосведомленность мнений
историков о «наивности и неосведомленности» русского правитель-
ства в отношении событий Английской революции и их смысла.
Казнь короля и провозглашение республики в Англии были серь-
1UB М. Н. Тихомиров. Классовая борьба в России в XVII в., стр. 173—174.
107 См., например, И. И. Любименко. Указ, соч., стр. 103. К такому
представлению подталкивал тот факт, что привилегии английских куп-
цов не были восстановлены в России и после реставрации Стюартов в Ан-
глии. Но к тому времени сильно изменились и позиции английского купече-
ского капитала в международной торговле, и их заинтересованность в
русском рынке, и мотивы экономической политики самой России,
254
езной инфекцией, от которой надо было изолировать Россию в мо-
мент расправ народа с боярами на площадях и улицах Москвы и
других городов. Московское правительство демонстративно по-
вернулось лицом к сыну казненного короля, объявившего себя в
эмиграции Карлом II.
Еще в декабре 1648 г. он обращался в Москву из Гааги с
просьбой об отпуске 40 тыс. четвертей различного зерна для вы-
воза на 10 кораблях в Ирландию, где сосредоточивались в то вре-
мя значительные военные силы роялистов.
Когда двор Карла II обосновался во Франции, из Сен-Жерме-
на, его резиденции, были отправлены опытные дипломаты в Ис-
панию, Германию, Польшу для сколачивания контрреволюцион-
ной коалиции и выпрашивания финансовой поддержки. Среди
них в сентябре 1649 г. из Сен-Жермена выехал со свитой в Моск-
ву очень близкий и к прежнему королю и к новому человек —
лорд Джон Колпепер 108. В верительной грамоте Карл II реко-
мендует его царю Алексею Михайловичу такими словами: «Посы-
лаем к вам... нашего испытанного и любезного советника, лорда
Джона Колпепера, барона и пэра королевства нашего Англии,
старейшего и верного государственного советника при короле,
нашем покойном отце и государе, человека, полностью осведом-
ленного во всех наших делах, заслужившего своею мудростью и
долголетней службой наше глубочайшее и полное доверие». Это
был яростный роялист, поклявшийся позднее, согласно агентур-
ным сведениям Протектората, что «он или его сыновья убьют
протектора».
После долгой" остановки в Голландии Колпепер только в марте
1650 г. прибыл в Ригу и Псков, а 5 мая торжественно въехал
в Москву, встреченный войском и всеми другими свидетельствами
экстраординарного почета. До конца июня он трижды был при-
нят царем. Колпеперу были предоставлены относительно широ-
кие возможности контактов с англичанами, шотландцами и гол-
ландцами (офицерами и купцами), использованные им для про-
паганды против Республики. Такова же была задача Колпепера
и в правящих кругах Москвы.
Вот что говорилось в привезенной Колпепером грамоте о мя-
теже в Англии: «Хотя все это уже достаточно хорошо известно
во многих местах и весь христианский мир от того наполнился
ужасом и удивлением, мы, однако, не хотим упустить возможно-
сти сообщить об этих событиях вам наиболее подходящим и до-
стойным вас образом». Грамота полна выражениями «варварский
мятеж», «злодейский мятеж». «Нынешнее правительство Англии
108 См. 3. И. Рогинский. Миссия лорда Колпепера в Москву (Из исто-
рии англо-русских отношений в период английской буржуазной револю-
ции XVII века)«Международные связи России в XVII—XVIII вв. (Эко-
номика, политика, культура)». М., 1966.
255
является правительством узурпаторов, пришедшим к власти при
помощи обмана и насилия без малейшего признака права и за-
конности», это — «изменники», пытающиеся «своими гнусными
действиями» помешать законному наследнику занять принадле-
жащий ему престол. Карл II призывает Алексея Михайловича
к сплочению всех монархов для подавления и наказания мятеж-
ников (что, несомненно, звучало очень остро в атмосфере мощ-
ных народных восстаний в России). «Мы не сомневаемся в том,
что вы, ваше императорское величество, в вашей великой мудрости
рассудите, насколько общим делом всех суверенных государей яв-
ляется обеспечение безопасности их собственных персон, а также
мира и неприкосновенности их владений, что возможно, лишь
учинив примерное наказание и отомщение за все, что ведет к та-
ким опасным и пагубным последствиям».
Лорд Колпепер в свою очередь, находясь в Москве, обращался
к правительству с разъяснениями и призывами к совместным
действиям против Английской революции. Его задача, писал он,
ознакомить царя, какие «опасные последствия могут произойти
в результате действий безнравственного диктатора и его докт-
рины для мира и покоя всех христианских государей, если мя-
тежники не будут строго наказаны и подавлены».
Ответная царская грамота к эмигранту Карлу II во Францию
была составлена в духе полного взаимопонимания. «Да и по сие
время, — говорилось там, — те изменники в Английской земле
продолжают волнения и своими злыми умышлениями ищут не
только того, чтобы помещать вашему королевскому достойному
наследованию, но и всю б монархию разрушить». Как чисто по-
литический жест (что подчеркивалось в заявлениях с обеих сто-
рон) Московское правительство предоставило Карлу II заем на
20 тыс. рублей собольими мехами и зерном — для реализации
спутниками посла в Голландии на обратном пути.
Колпепер ходатайствовал о восстановлении права английских
купцов проживать и торговать в Москве и других городах. Он имел
в виду добиться этой былой привилегии только для купцов рояли-
стов, верных Карлу II, но московское правительство было увере-
но, что все купцы все равно будут везти русские товары в Лондон,
в мятежную столицу Республики. Ответ гласил: «Для того им,
англичанам, торговым людям к Москве и в города Московского
государства для торгового промыслу ездить не годится, что они из
Московского государства всякие товары закупают и отпускают в
Английскую землю, в город Лондон, а парламент и всякие люди
того города не только прежнему государю вашему Карлу коро-
лю, его королевскому величеству, злое дело, убийство, учинили, но
ныне и сыну его, королевскому величеству, нынешнему государю
вашему Карлу королю, непослушны же, и всякое зло делается
от них лондонцев. И за таких злодеев и изменников и государя
своего убийц и вступаться бы не годилось. Достойны они за свои
256
злые дела казни, а не милости, и в Московском государстве быть
по-прежнему таким злодеям непристойно»109 110 111.
В том же 1650 г., когда лорд Колпепер со спутниками отбыл из
Мссквы через Голландию во Францию, в Голландии был напеча-
тан любопытный документ под названием «Декларация его импе-
раторского величества, высочайшего и могущественного власти-
теля Алексея, императора России, великого князя Московского и
проч., в которой выражено его отвращение к убийству Карла Пер-
вого, короля Великобритании и Ирландии, его стремление к вос-
становлению на престоле Карла Второго; его решение о запрете
всякой торговли с Англией; и высказаны его предположения о
средствах для установления всеобщего мира во всем христиан-
ском мире». В тексте этой «Декларации» развивается идея необ-
ходимости союза всех монархов Европы для войны против мятеж-
ной Англии. Нетрудно было доказать, что это не подлинный до-
кумент 11 °. Но это — не просто фальшивка, а своего рода вольное
изложение кем-то из миссии лорда Колпепера позиции Москов-
ского двора, как убедительно показал 3. И. Рогинский 11Г
В то время, пока английская роялистская эмиграция не без
успехов склоняла Москву к планам всеевропейской интервенции
в революционную Англию, последняя искала способов сближения
и с Швецией, и с Московским государством, причем далеко не
только в торговых интересах, а прежде всего в политических.
В 1649—1650 гг. парламент заготовил грамоту к царю Алек-
сею Михайловичу, но гонец в тот неблагоприятный момент не
был отправлен. Победа над Голландией и установление Протек-
тората создали предпосылки для попытки Кромвеля протянуть ру-
ку Москве. Это было непросто. Если английские источники сви-
детельствуют о систематическом сборе Протекторатом сведений о
внутреннем и международном положении Московского государ-
ства 112, то со своей стороны московское правительство располага-
ло довольно значительной информацией об Англии из разных
источников. Так в собрании «иностранных ведомостей (курантов)
и газет» 113 есть информация и дружественная английской револю-
109 3. И. Рогинский. Миссия лорда Колпепера...
110 L. Loewenson. Did Russia Intervene after the Execution of Charles I?
— «Bulletin of the Institute of Historical Research» (London), 1940,
vol. XVIII, № 52.
111 3. И. Рогинский. Так называемый «Протест царя Алексея Михайло-
вича по поводу казни короля Карла I».— «Ученые записки Ярославского
педагогического института», 1957, вып. XXII, «Всеобщая история».
112 «Collection of State Papers of John Thurloe», vol I—VII. London,
1724.
J13 ЦГАДА, ф. 155; ср. M. П. Алексеев. Англия и англичане в памятни-
ках письменности XVI—XVII вв.— «Ученые записки ЛГУ», серия истори-
ческих наук, вып. 15, 1948. См. также А. С. Кан. Сведения русских об ан-
глийской революции (по поводу статьи М. П. Алексеева «Англия и англи-
чане в памятниках московской письменности XVI—XVII вв.).— «Известия
АН СССР», серия историческая и филологическая, № 5, 1949.
9 В. ф. Поршнев	257
ции и Кромвелю, исходящая от революционного правительства, и
враждебная, идущая от английской роялистской эмиграции.
Настороженность в России к Кромвелю диктовалась и легити-
мистскими и фискальными причинами, а также слухами о воен-
но-морских замыслах сначала парламента, затем Протектората
против русского Севера114. И все же зондаж Кромвеля увенчал-
ся успехом. В начале 1654 г. из Лондона в Москву был отправлен
посланник Уильям Придо. Если С. И. Архангельский и И. И. Лю-
бименко, выдвигавшие на передний план торговые интересы ан-
глийской Московской компании, не смогли дать объяснения не-
ожиданного успеха посольства, то 3. И. Рогинский правильно под-
черкнул дипломатическую задачу Придо — содействие примире-
нию России с Швецией115. Придо добился фактического приз-
нания Москвой Протектората, он был принят царем Алексеем
Михайловичем. Ответная царская грамота Кромвелю начиналась
словами: «И мы великий государь, наше царское величество, то от
вас Владетеля, что вы с нами великим государем дружбы и люб-
ви ищете, принимаем в любовь. И в дружбе, и в любви, и в ссыл-
ке с вами, протектором, быть хотим и поздравляем вас на ваших
владетельствах, в чем вас бог устроил... над статами английской,
шотландской и ирландской земель и государств, которые к ним
пристали»116. Придо принимали в Москве в 1655 г., когда уже в
разгаре была русско-польская война. Не прекращались в это вре-
мя и сношения с Карлом Стюартом, от которого как раз была при-
везена грамота с благодарностью за ласковый прием лорда Кол-
пепера и за предоставленный заем, с изъявлением добрых чувств
к русскому царю и обещанием всяческих услуг.
Кромвеля тоже соблазняли противоположные советы в отно-
шении Восточной Европы. В том же 1655 г. польский уполномо-
ченный Де Биэ (прибывший в Англию из Голландии) пытался
привлечь Кромвеля на сторону Польско-Литовского государства
в его войне против мятежных казаков и против подстрекающих
их московитов и побудить Кромвеля послать флот в Архангельск
в наказание московитов за изгнание английских купцов. Де Биэ
в письме к Кромвелю взывал от имени польского короля Яна-Ка-
зимира: «И вашей светлости, и государству английскому полезно,
чтобы в ущерб соседним королевствам и самой Британии москов-
ское могущество не возросло беспредельно, чтобы впоследствии
114 ЦГАДА, Приказные дела старых лет, 1652, д. 123, д. 103; там же,
Малороссийский приказ, 1654, д. 5824/13, л. 50.
115 С. И. Архангельский. Дипломатические агенты Кромвеля в перего-
ворах с Москвой,— «Исторические записки», вып. 5, 1939; И. И. Любимен-
ко. Указ, соч.; 3. И. Рогинский. Из истории англо-руских отношений в пе-
риод протектората Кромвеля.— «Новая и новейшая история», 1958, № 5.
11е Цит. 3. И. Рогинским по неопубликованному сборнику документов,
составленному И. И. Любименко (Архив Ленинградского отделения Ин-
ститута истории АН СССР), стр. 273.
258
не оказалось бы слишком поздно и тяжело сопротивляться Моск-
ве, если она захватит земли Польши и Литвы и подчинит их».
Кромвель не ответил Де Биэ и отказал ему в приеме.
Антигабсбургской и антикатолической политике Кромвеля го-
раздо более импонировало восстание украинцев под руководством
Хмельницкого. Кромвель, по-видимому, помышлял о соединении
всех сил Европы против общего врага. Он знал об отвращении и
в Московском государстве к «папежскоп» вере, вследствие чего
оно могло бы быть привлечено к антигабсбургскому единому
фронту. Что касается Богдана Хмельницкого, Кромвель, вероятно,
сделал этот шаг. Историки всесторонне рассмотрели вопрос о под-
линности тех первых строк письма Кромвеля к Хмельницкому, ко-
торые сохранились в записи современника — М. Голиньского;
важно, что о переписке Хмельницкого с Кромвелем упоминается
и в позднейшем сочинении великого коронного канцлера Яна Ста-
нислава Яблоновского.
Вслед за 3. И. Рогинским я склонен считать этот отрывок из
документа подлинным. Он гласит: «Богдану Хмельницкому, бо-
жьей милостью генералиссимусу войска и старой греческой рели-
гии и церкви, вождю всех запорожских казаков, грозе и искорени-
телю польского дворянства, завоевателю крепостей, истребителю
римских священников...» 117 Это могло быть написано лишь до
1656 г., ибо русско-шведская война 1656—1658 гг. разрушила ве-
ликий антигабсбургский замысел Кромвеля.
Нам остается здесь сказать несколько слов о внешней полити-
ке Московского’ государства в отношении Турции. Однако сколько-
нибудь близкое рассмотрение этой темы потребовало бы целой
главы. После острого кризиса русско-турецких отношений в
1637—1643 гг., связанного со взятием казаками Азова и решением
Москвою вопроса мировой значимости — быть ли русско-турец-
кой войне, эти отношения снова приняли характер неустойчивого,
но длительного равновесия. Завершением упомянутого кризиса
было посольство в Турцию Милославского и Лазаревского, от-
правленное в 1643 г.
Турецко-венецианская война не могла, разумеется, остаться
безразличной для Москвы. Но лишь с запозданием, в 1647 г., об-
наруживаются признаки заинтересованности Посольского приказа
в достижении некоего контакта с венецианской дипломатией, нап-
равленного против турок. Москва действовала через Варшаву:
пользовавшийся, как известно, большим доверием московского
правительства голландский купец и предприниматель, в то же
время и дипломат, Андрей Виниус прибыл в Варшаву с поруче-
нием завязать там переговоры с венецианским послом Тьеполо с
целью подготовить почву для соглашения между Москвой и Вене-
117 Цит. по: I. П. Kpiriякевич. Богдан Хмельницький. Ки!в, 1954.
стр. 398—399.
259
9*
цией. Соответствующее донесение Тьеполо хранится в Венециан-
ском архиве118. Однако время для такой комбинации было упущено.
Но дело даже отнюдь не сводится к прямым дипломатическим
двусторонним связям119 120. Соотношение сил, воздействий, активно-
сти России и Турции затрагивает великий конгломерат стран и на-
родов. Тут и борьба за влияние в Молдавии и Валахии. И слож-
нейшая проблема послушания и непослушания казаков, в особен-
ности донских, в огромной лимитрофной территориальной сфере.
И вопрос о судоходстве по Черному и Азовскому морям, как и по
Днепру, Дону и другим рекам. Тут и гигантская осыпь ханств,
орд, племен, остававшаяся от рухнувшей Золотой Орды и еще
неполностью апроприированная частично Турцией, частично Рос-
сией — начиная с Крымского ханства и кончая Большими Ногая-
ми, Казыевым и Кантемировым улусами, горными ногаями
(черкесами) темрюцкими, кженскими, бесленеевскими и один-
окими. И проблема Грузии и Армении в Закавказье. И проблема
Персии. Огромность этого комплекса лишь подчеркивает, что мы
изолировали одну частную или локальную структуру в мировой
историко-политической взаимосвязи: Европу. Кто более в данный
момент олицетворяет перед Европой силу и слабость остального
мира, в особенности Азии, этот вопрос история решала в сложном
взаимном давлении и размежевании сфер Турции и России, при
несомненно возросшем преимуществе последней.
Таковы контуры, в которые надлежит вписать вопрос о по-
литике Московского государства в отношении огромного антифе-
одального и народно-освободительного восстания украинцев под
руководством Богдана Хмельницкого — «украинского Кромвеля».
Здесь нет надобности излагать международную обстановку и дип-
ломатическую историю этой революционной войны 12°. Достаточ-
но напомнить, что в 1648 г. определилось желание восставших по-
лучить помощь Московского государства и присоединиться к нему.
Но в Москве и городах Московского государства полыхало в это
время зарево восстаний, и московское правительство не могло и
помышлять о поддержке бури, грозившей смести его самого, в то
время как широкие движения польского крестьянства в союзе с
украинским восстанием угрожали тем же и соседней монархии.
Вместо помощи мятежу московский царь предложил польско-
литовским феодалам избрать его своим королем, т. е. соединить
оба государства (однако они предпочли избрать Яна-Казимира).
Тщетно Богдан Хмельницкий возобновлял обращения к Москве
118 «Relazione di me secretario Baroncelli, all’Ecc-mo S-r Ambasciatore
Tiepoli di quello n’e successo con Andrea Vinio mercante hollandese et del
proietto della sua partenza da Mosca per Venezia di 20 Aprile 1647». Цит. no:
W. Czermak. Plany..., p. 295.
119 См. H. А. Смирнов. Россия и Турция в XVI—XVII вв., т. II. М., 1946.
120 См. В. А. Голобуцкий. Дипломатическая история освободительной
войны украинского народа 1648—1654 гг. Киев, 1962.
260
в 1649 и 1650 гг. Лишь когда внутренние беспорядки в Москов-
ском государстве были вполне подавлены, в феврале 1651 г. Зем-
ский собор высказался за присоединение Украины, а в октябре
1653 г. было принято об этом окончательное постановление. На
Переяславской раде 1654 г. Украина провозгласила свое вхожде-
ние в состав Московского государства.
Это было началом войны Московского государства с Польско-
Литовским.
Перед началом польской войны было сочтено нужным извес-
тить о ней от лица Алексея Михайловича французского короля.
Ведь скончавшийся в 1648 г. Владислав IV был женат на фран-
цузской принцессе, а судьба Польско-Литовского государства ка-
салась всей европейской системы. В конце 1653 г. с этим извести-
ем отправился во Францию гонец Мачехин. Через Гавр он при-
был в Париж только 24 октября 1654 г. Он был принят и моло-
дым Людовиком XIV, и регентшей Анной Австрийской, и ми-
нистром иностранных дел де Бриенном. Ответом было изъявле-
ние желания соблюдать навеки братство и дружбу с Москвой, но
и рекомендация царю сохранить мир с соседом — польским коро-
лем. Гораздо активнее была реакция двора императора Фердинан-
да III. Гонцу Баклановскому на просьбу царя не оказывать во-
енной помощи королю Яну-Казимиру было отвечено, что импера-
тор хотел бы взять на себя роль мирного посредника и с этой
целью шлет в Москву своих послов 121. Однако война уже пылала.
Царь Алексей Михайлович объявил себя королем Польско-Литов-
ского государства.
Такое развитие событий было сорвано лишь в 1656—1657 гг.
3. Украинское народное восстание
перед лицом Европы
Как мы видели, восстание украинского народа под руковод-
ством Богдана Хмельницкого происходило одновременно со мно-
гими другими социальными движениями. В том же 1648 г., когда
оно разразилось, пламя ожесточенной классовой борьбы полыха-
ло в Европе от Англии, Франции, Италии до России. Если совре-
менники были поражены одновременностью этих бурь и по-своему
старались ее объяснить, то историки в дальнейшем изолировали
каждое из движений, зато подвергнув их детальному внутреннему
изучению. И действительно, каждое из них имело качественно
мало общего с другими. Каждое из них было порождено своими
конкретно-историческими условиями. Их одновременность стала
казаться всего лишь курьезным совпадением, только подчерки-
вающим контрасты между ними.
121 С. М. Соловьев. Указ, соч., стр. 618—619.
261
Правда, мы упоминали книгу английского историка Мерриме-
на «Шесть одновременных революций» 122. Однако книга эта не
заслуживает названия научной, хотя автор и уверяет, что затра-
тил на нее многие годы. Исторические познания автора весьма
поверхностны. Это реакционная тенденциозная попытка искать в
середине XVII в. ответ на вопрос — возможна ли «мировая ре-
волюция». Автор этого «труда», Мерримен, в заключение с самым
серьезным видом обсуждает эту проблему: он сравнивает факт
одновременности «революций» в ряде стран в середине XVII в.
с фактом одновременности революций в ряде стран 200 лет спус-
тя, в 1848 г., а затем переходит к обзору революционных движе-
ний в 1918—1938 гг. Проблема «революционной заразы» — вот
что водит пером этого испуганного консерватора-историка. Но он
в конце концов находит успокоение в идее национализма, кото-
рая якобы во все времена останавливала распространение' «миро-
вой революции» и приводила в разных странах революции к со-
вершенно различным, даже противоположным итогам.
В число «шести одновременных революций», открытых Мер-
рименом, не вошли ни восстание Хмельницкого, ни восстания в
Московском государстве. Причина здесь, по-видимому, не в том,
что автору неизвестны революционные движения за пределами
Западной Европы. Он сам взял эпиграфом к книге слова одного
французского автора, писавшего в 1661 г.: «Я не намерен ничего
высказывать о нравах века, в котором мы живем. Я могу лишь
заверить, что он не из лучших... Все же он замечателен в своем
роде теми великими и удивительными революциями, которые в
нем произошли... Восстания в этом веке были часты как па Восто-
ке, так и на Западе...» 123
Причину игнорирования Меррименом восстаний в Восточной
Европе объяснил его коллега и почитатель, другой реакционный
английский историк — Кларк, автор распространенного пособия
«Семнадцатый век». Как уже упоминалось, Кларк, опираясь на
Мерримена, тоже развивает тезис, что переход от первой полови-
ны XVII в. ко второй в Европе ознаменовался глубокими общест-
венными сдвигами, сопровождавшимися певолюционными бурями,
разразившимися более или менее одновременно с английской ре-
волюцией и независимо от нее в нескольких странах; хотя их
причины, характер, результаты были различны, даже подчас про-
тивоположны, «все же везде переход от старого мира к новому был
как-то одинаков» 124. Но на Востоке не было ничего подобного,
так как основой «нового мира» на Западе были национальные
чувства и национальное государство, а на Востоке, уверяет Кларк,
в многонациональных государствах в основе общественных дви-
122 R. В. Merriman. Six Contemporaneous Revolutions. Oxford, 1938.
123 В. Mentel de Salmonet. Histoire des troubles de la Grande Bretagne.
Paris, 1661. Цит. no: R. B. Merriman. Op. cit., p. IV.
124 G. N. Clark. The Seventeenth Century. 2 ed. Oxford, 1947, p. IX.
262
жений XVII в. лежала не национальная идея, а идея этнической
или социальной общности, поэтому и движения эти были ближе
к разбою, чем к политике. Упомянув в такой связи о Молдавии,
Валахии, Венгрии, Кларк затем объясняет «ошибку» тех, кто
считает восстание казаков в 1648 г. против Польши национальным
украинским движением, а Богдана Хмельницкого национальным
героем. Он объявляет это перенесением в прошлое современных
понятий: Богдана Хмельницкого во главе его казачьих полков,
внушавших трепет полякам, русским и туркам, следует называть
не национальным освободителем, а атаманом вроде «разбойника»
Степана Разина 125. Так проводится пропасть между одновремен-
ными движениями в Западной и Восточной Европе.
Если в этих антинаучных рассуждениях верно, что восстание
Хмельницкого схоже с восстанием Разина, поскольку в своей ос-
нове оно было прежде всего крестьянской войной, то эта черта
вовсе не противопоставляет его движениям в Западной Европе.
В настоящее время советские историки (особенно С. И. Архан-
гельский и М. А. Барг) неопровержимо показали, что даже в ан-
глийской революции вопреки традиционному тезису английских
историков о «безразличии» к ней крестьянства глубочайшим* фо-
ном была самая доподлинная — хотя и расколотая — крестьян-
ская война. Нарастание крестьянских и плебейских движений,
грозные признаки крестьянской войны предшествовали и фран-
цузской Фронде. А чем же было восстание в Каталонии 1640 г.,
которое Мерримен включил в «западные» революции, как не
крестьянской войной, прямо прозванной «войной жнецов»?
В сознании*' современников никакой такой пропасти, разуме-
ется, не существовало. Автор первой истории восстания Хмель-
ницкого, выпущенной во Франции, восхваляя в предисловии храб-
рость запорожцев, называет Богдана Хмельницкого российским
Кромвелем. Во главе смелых и неисчислимых запорожских армий,
пишет он, стоит человек, «приводящий в движение весь этот ог-
ромный механизм и устрашающий такое королевство, которого
еще не могли поколебать все державы христианского мира и сама
Турецкая держава; одним словом, Кромвель, воспроизведенный
в России, не менее честолюбивый и отважный, пе меньший поли-
тик, чем Кромвель английский» 126. Это, очевидно, не звучало
фальшиво. И английский Кромвель лично писал к Хмельницкому,
и официальный вождь французской Фронды принц Конде.
Современники, отлично видя все несходство одновременных
движений в разных странах, считали возможным их сопостав-
лять и связывать. Польский подканцлер Радзейовский так начал
рассказ о восстании Хмельницкого своему собеседнику-французу:
125 Ibid., р. 189.
126 Р. Chevalier. Histoire de la guerre des Cosaques contre la Pologne
avec un discours de leur origine, pays, moeurs, gouvernement et religion,
et un autre des Tartares Precopites. Paris, 1663.
263
«Мы видели Данию и Англию на один шаг от гибели, затем зара-
за перекинулась во Францию, и ваши беспорядки еще не были
успокоены, как они уже перешли в Польшу» 127. Шведский упол-
номоченный на Вестфальском мирном конгрессе, Сальвиус, писал
в 1648 г. в цитированном выше донесении своему правительству,
обобщая информацию, стекавшуюся на конгресс, что во всем мире
слышно о восстаниях народа против государей (seditiones populi
contra principes), как то во Франции, Англии, Германии, Польше,
Турции, Великой Татарии, Китае, и что причиной тому является
либо особое расположение звезд, либо что-то вроде сговора всех
народов против всех дурных правителей 128.
Такие попытки найти хоть подобие причинного объяснения
этой одновременности налицо у многих современников в разных
странах. Автор одной из «мазаринад» во Франции тоже утверж-
дает, что одинаковые последствия могут быть лишь от общей при-
чины, и не видит иного объяснения этих одновременных восста-
ний как в каком-то благоприятном для них расположении звезд.
«Не одна Франция сражается ныне за свободу, но и добрая часть
Востока, Запада и Севера» 129. И совершенно независимо от двух
предыдущих авторов, следуя духу мышления своей эпохи, гол-
ландский посол Конрад Бурх, проведший в Москве несколько ме-
сяцев как раз во время восстания 1648 г., вернувшись на родину,
в своем отчете не только сообщал подробности московских собы-
тий (утверждая, что «такое начало грозит в дальнейшем этой
империи неминуемым крушением...»), но и рассуждал аналогич-
ным образом: «Если верно, что существуют такие расположения
звезд, которые производят эпидемические болезни, можно думать,
что они способны оказывать подобное действие и на умы, что они
вызывают нездоровье в политических телах точно так же, как и
в телах природных. Эта зараза распространилась почти в то же
самое время на города Лондон, Париж, Неаполь, Мессину и Кон-
стантинополь, и ее злосчастные результаты уже испытали как
английский король, так и султан Ибрагим...» 130
Другие обходились без звезд, но тоже искали какой-нибудь
причины. Один из руководителей шведского государства, Пер Бра-
хе, писал канцлеру Акселю Оксеншерна в 1648 i.: если москов-
ская смута будет продолжаться, то воистину бог решил расколоть
мир внутренними раздорами,— «господи, помилуй стадо свое»; а
немного позже, в другом письме к канцлеру, он сопоставлял оше-
ломившую его весть о казни в Англии короля Карла I с вестями
127 Р. Linage de Vauciennes. L’Origine veritable..., p. 7.
128 С. T. Odhner. Die Politik Schwedens im Westphalischen Friedenskong-
ress und die Grundung der schwedischen Herrschaft im Deutschland. Gotha,
1877, S. 272.
129 «Tieeion de la maladie de 1’Estat». Paris, 1649, p. 1.
130 A. de Wicquefort. Histoire des Provinces-Unies des Pais-Bas, t. I.
Publ. par Leuting. Amsterdam, 1861, p. 209.
264
о Фронде во Франции и о восстании Хмельницкого в Польше,
объясняя все эти народные мятежи, с одной стороны, неумением,
ошибками государственных деятелей, с другой — стихией какого-
то безумия 131.
Эти источники во всяком случае показывают, что представле-
ние о глубоком взаимном неведении отдельных стран Европы и
Азии в XVII в. порождено не столько исторической действитель-
ностью, сколько узкой специализацией историков. Лишь этим
узким специалистам из-за ими же созданных удобных шор од-
новременность общественных движений середины XVII в. в ряде
упомянутых стран может казаться «неожиданностью» и «синхро-
нистическим открытием». Но стоит ознакомиться, например, с ис-
точниками, характеризующими политическую жизнь Швеции,
страны, расположенной па полпути между Англией и Московией,
находившейся в союзе с Францией, в борьбе с Германской импе-
рией и Польшей, чтобы наглядно увидеть, как естественно пере-
крещивались и сами собой сопоставлялись жгучие вести о народ-
ных «мятежах», обильно поступавшие из всех этих, как и из
других стран. Широко использованные выше донесения француз-
ского посла при шведском дворе Шаню в силу их простого хроно-
логического расположения поражают калейдоскопической сменой
этих сюжетов, занимавших шведский двор в 1648—1649 гг.: при-
ходят и обсуждаются сведения о восстании то в Неаполитанском
королевстве, то в Московском государстве, то в Англии, то во
Франций, то в Польше 132. Этот источник может быть проконтро-
лирован и подтвержден еще более яркими фактами с помощью
протоколов шведского Государственного совета. Мы убеждаемся,
что здесь в 1648 и 1649 гг. постоянно, много, подробно интересо-
вались ходом социально-политических «беспорядков» и «смут»,
так что эти протоколы риксрода сами могут служить вспомога-
тельными источниками для истории и английской революции, и
французской Фронды, и войны казаков с Польшей, и московско-
го восстания, и восстания в южной Италии 133. Заглянем ли мы в
переписку шведского канцлера Акселя Оксеншерна, мы найдем,
например, в одном и том же письме его (в июне 1648 г.) к сыну
Иоганну, как мы помним, являвшемуся вместе с Сальвиусом
шведским послом на Вестфальском мирном конгрессе, краткие
сообщения о конфликте во Франции между королевским двором
и парижским парламентом, т. е. о начале Фронды, и более под-
131 «Rikskansleren Axel Oxenstiernas Skrifter о ch Brefvexling, Senare
avdelning», d. 3, s. 536, 544. Эти материалы, как и ряд других, использован-
ных в настоящей работе и ниже, и выше, сообщены мне А. С. Каном, ко-
торому приношу благодарность.
132 Linage de Vauciennes. Memoires de... Chanut, t. I.
133 «Svenska riksradets protokoll» (Handlingar rorande Svoriges historia,
III serien), d. XI—XIII.
265
робные — о восстании простонародья (menigheten) в Москве134.
Отсюда следует, что всяческие сообщения, вроде приведен-
ных выше, базировались отнюдь не на смутных слухах, а на дей-
ствительной осведомленности. Шведский аристократ Бенгд Шют-
те имел достаточно оснований писать в августе 1648 г. будущему
шведскому королю Карлу-Густаву: удивительно, что о мятежах
слышно отовсюду и они одерживают верх 135.
Но не только Швеция имела эту перекрестную информацию.
Ее имели и голландские Штаты, и Вестфальский мирный конг-
ресс, и английское революционное правительство, и французская
публицистика времени Фронды, сообщавшая много сведений об
общественных движениях в других странах для воодушевления
французов. Мы встречаем тут упоминания и о «восстании рус-
ских крестьян», о Хмельницком, о запорожских казаках. Иногда
это, в духе многих «мазаринад», пересыпано шутками, создававши-
ми у читателей даже некую фамильярность в отношении этих да-
леких событий. Выше упоминался памфлетист Сандрикур, кото-
рый в брошюре «Нынешнее положение судеб всех властителей
и всех держав Европы» (1652) характеризует каждое лицо и со-
бытие какой-либо подходящей к случаю пословицей или поговор-
кой. К «русским крестьянам, восставшим из-за притеснений их
дворянами», он относит поговорки: «Кто ведет себя как овца, того
съедает волк, но взбесившиеся овцы опаснее волков», «Лучше
один раз умереть, чем столько томиться». К «Хмельницкому,
вождю восставших в России», он относит поговорки: «Из-за ла-
комого куска можно и пост нарушить», «Были б обстоятельства,
будет и разбойник». К «Великому князю Московскому»: «Защи-
щаюсь, как могу», «Стараюсь не дать выгрызть у меня хлеб из
рук» 136. В этих шутках можно, между прочим, заметить, что фран-
цузское общественное мнение не слишком различало восстание
крестьян на Украине и одновременные восстания внутри Мос-
ковского государства; украинских крестьян все иностранцы не-
изменно называют просто «русскими».
Наряду со злободневной памфлетной литературой во Франции
появились и более или менее основательные сочинения, стремив-
шиеся удовлетворить интерес читателей к революционной буре
на Украине. Известное сочинение Гийома Левассера де Бойлан
«Описание Украины» было впервые опубликовано в Руане около
1651 г., тотчас но возвращении автора из Польши, где он был
свидетелем войны в качестве военного инженера. Еще до того,
в 1648 г., в Гданьске была издана подготовленная им карта Украи-
134 «Bref ifran Grefve Axel Oxenstierna till Grefve Johan Oxenstierna...
1642—1649», d. II. Stockholm, 1819, s. 498—499.
135 Ldvgren. Standsstmdens uppkorist. Uppsala, 1915, s. 76.
136 «L’Estat present de la Fortune de tons les potentate et toutes les pui-
ssances de 1’Europe. En proverbes». Paris, 1652.
266
нЫ, приложенная затем К первому изданию его труда 137. ЙавряД;
ли может быть принято на веру заявление издателя, предпослан-
ное второму изданию в 1660 г., будто первое было выпущено все-
го в ста экземплярах, которые автор роздал своим друзьям: это —
явная попытка прикрыть в годы реакции неблаговидный для ав-
тора факт появления его книги, «весьма одобрительно» встре-
ченной читателями, в разгар Фронды, да еще в таком городе, как
Руан, служившем одним из главных очагов Фронды.
Конечно, сочинение Бонлана, предусмотрительно посвященное
польскому королю Яну-Казимиру, в прямом смысле вовсе не бы-
ло революционным, но тот общественный интерес к казакам и
Украине, к восстанию Хмельницкого, которому оно отвечало, имел
в атмосфере Фронды революционный характер. О самом восста-
нии в нем ночти ничего нет. Это сочинение — этнографического
и географического характера. Однако совершенно ошибочно ут-
верждение редактора русского перевода, будто Бойлан вообще вер-
нулся на родину и написал свою книгу до восстания Хмельницко-
го: «Он предвидел наступавший конфликт с его последствиями
и счел более благоразулшым устраниться от участия в нем» 138.
Это опровергается таким местом у Боплана, где он, дав перечень
феодальных повинностей крестьян на Украине, заключает: «Од-
ним словом, они принуждены отдавать своему господину все, что
тому вздумается потребовать; не удивительно поэтому, что эти
несчастные, закрепощенные в таких тяжелых условиях, никогда
не могут ничего скопить. Но это еще менее важно, чем то, что их
владельцы пользуются безграничной властью не только над иму-
ществом, но и над* жизнью своих подданных; вот как велики при-
вилегии польского дворянства, которое живет, словно в раю, меж-
ду тем как крестьяне пребывают как бы в чистилище. Поэтому,
если случится этим несчастным нонасть в крепостную зависи-
мость к злому господину, положение их бывает хуже каторжников
на галерах. Такое рабство является главною причиною многочис-
ленных побегов, более отважные из крестьян спасаются в Запо-
рожье, составляющее убежище для казаков на Днепре... Подобные
нобеги постоянно увеличивают состав Запорожского войска, что
весьма наглядно доказывается и настоящим восстанием, ибо после
поражения поляков казаки поднялись в количестве 200 тыс. с лиш-
1	3/ «Description des contrees du royaume de Pologne, contenus depuis
les confins de la Moscovie jusques aux limites de la Transilvanie, par le si-
eur de Beauplan». Rouen. [1651]. Обзор последующих переизданий и пере-
водов на различные языки «Описания Украины» Боплана см. В. Кордт.
Чужоземш подорожш по Схщшй бврот до 1700 р. Ки!в, 1926, стр. 97—
101. В 1650 г. в Гданьске по заказу Боплана был выпущен (тем же Гондиу-
сом, который изготовлял карту Украины в 1648 г.) атлас Украины из вось-
ми карт.
138	«Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси», вып. II. Киев,
1896, стр. 290.
267
ЦоМ, выдержали целую кампанию и ойладеди краем на протяже-
нии более 120 миль в длину и 60 в ширину» 139. Из этих слов явст-
вует, что Боплан не «предвидел» восстание, а видел его. Здесь
звучит и сочувствие угнетенным, борющимся украинским крестья-
нам. Поскольку ни один экземпляр первого издания книги Бопла-
на не сохранился, мы не можем знать, не было ли в первом изда-
нии и еще таких мест,— издатель лишь предуведомляет читателя,
что второе издание появляется в «исправленном виде».
Представляющее большую ценность сочинение Боплана, неод-
нократно переведенное на русский язык, хорошо известно всем,
кто интересовался историей Украины XVII в.
Напротив, другое одновременно появившееся во Франции со-
чинение оставалось долго почти незамеченным. На нем интересно
остановиться несколько подробнее.
Это — уже знакомая нам книга Пьера Шевалье «История войны
казаков против Польши» 14°. Как говорилось, автор ее — француз-
ский офицер, участвовавший в вербовке польских частей во фран-
цузскую армию в конце Тридцатилетней войны и командовавший
этими частями, включавшими также запорожских казаков. Воз-
можно, что он лично знал Хмельницкого. Он сообщает, что Хмель-
ницкий был во Франции (несомненно, еще в 1645 г.), где имел
связь с графом де Брежи, который, был в дальнейшем назначен
французским послом в Польшу. Брежи высоко оценил достоинст-
ва Хмельницкого и помог ему приобрести некоторую репутацию во
Франции (s’y faire connoistre). Поскольку книга Шевалье посвя-
щена графу Брежи, эти сведения, находящиеся в тексте посвяще-
ния, следует считать неоспоримыми 141. Несомненно, что и во мно-
гом другом посвящение книги этому крупному французскому дип-
ломату, знатоку Польши и очевидцу всех описываемых событий
служит известной гарантией точности и осведомленности автора,
который, видимо, и служил в Польше под начальством или покро-
вительством Брежи. И само по себе его сочинение оставляет впе-
чатление о нем, как о человеке образованном и вполне осведомлен
ном в своем вопросе. Существует мнение, что он черпал сведения
об Украине у Боплана142. Действительно, некоторые сведения
схожи.
139	«Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси», вып. II. Киев,
1896, стр. 304.
140	Только после опубликования моей статьи «К характеристике меж-
дународной обстановки освободительной войны украинского народа 1648—
1654 годов» («Вопросы истории», 1954, № 5) она вышла в переводе на ук-
раинский язык: П. Шевалье. 1стор1я вшни козашв проти Польши 3 развщ-
кою про !хне походження, крашу, звичаТ, споыб правлшня та релппо i дру-
гою розв!дкою про перекопських татар. Ки!в, 1960.
141	«Хмельницкому, явившемуся из глубин Руси во Францию, посове-
товали, чтобы показать себя здесь, обратиться к вам, Monsieur, который и
может засвидетельствовать его доблесть...» (Р. Chevalier. Op. cit., р. I—II).
142	Д. Бантыш-Каменский. История Малой России, 4-е изд. СПб., 1903,
стр. VI.
268
Но, прежде чем говорить о заимствовании, надо учесть, что
Боплан и Шевалье вместе служили в Польше, более или менее
одновременно вернулись во Францию, вероятно, были знакомы
и, может быть, просто делились наблюдениями или черпали из об-
щих источников. Мы не можем даже точно сказать, чья работа
была опубликована раньше. Дело в том, что книга Шевалье, из-
данная в 1663 г., т. е. на 12 лет позже первого издания книги Боп-
лана и, казалось бы, описывающая историю восстания Хмельниц-
кого постфактум, на самом деле представляет собою переработку
и переиздание его сочинения, опубликованного значительно рань-
ше. Изложение событий обрывается на второй половине 1651 г.;
автор в дальнейшем был так далек от событий в Восточной Евро-
пы, что в 1663 г. он, по-видимому, даже не знал о том, как же дело
кончилось на Украине: он сохранил в тексте свои соображения о
причинах, препятствующих присоединению Украины к Московско-
му государству и т. п. Переиздание в 60-х годах было для него,
как и для Боплана, средством реабилитировать свое имя, посколь-
ку оно оказалось связанным с печатью Фронды. В предисловии
Шевалье сообщает, что по возвращении из Польши во Францию
он показал свои записки друзьям, которые напечатали их в каком-
то «Recueil de diverses relations des voyages». Но так как, говорит
он, там оказалось множество опечаток из-за незнакомства типог-
рафа с польским и русским языком, автор ныне соглашается опуб-
ликовать их заново, добавив очерк о малых татарах и заменив
краткое изложение (abbrege) истории войны казаков против Поль-
ши, имевшееся в очерке о казаках, более пространным ее описа-
нием в особой части*, а прежний краткий очерк опустив во избе-
жание «досадных повторений». Далее автор извиняется, что он
располагает лишь сведениями, имевшимися «десять лет назад» 143.
Итак, первый вариант сочинения Пьера Шевалье был опубли-
кован во Франции где-то между 1649 и 1653 гг., т. е. во время
Фронды. Разыскать его в половодье французских изданий тех бур-
ных лет пока не удалось,— ссылка Шевалье на «Recueil» недоста-
точна, так как издание могло и не носить такого заголовка. Если
он будет найден, мы будем иметь в руках документ, представляю-
щий собою непосредственный, причем не беглый, а обстоятельный
отклик на восстание Хмельницкого в разгар Фронды, подобно
тому, как имелись в прессе Фронды обстоятельные брошюры об
английской революции, о восстании Мазаньелло в Италии. Не-
сомненно, что в издании 1663 г. многое уже изменено, а то, что
написано заново — написано в ином духе и тоне. Но все же это
не новая книга, а переиздание старой, и в ней немало мест, по-
зволяющих представить себе, как она звучала первоначально.
Несомненно, что из старого текста осталась параллель между
Хмельницким и Кромвелем, которую мы цитировали выше,— она
143 Р. Chevalier. Op. cit., р. V—VI.
269
никак не могла возникнуть в 1663 г., когда в Англии уже правили
реставрированные Стюарты. Окружающий ее контекст полон вос-
хищения перед мужеством и несокрушимостью казаков, армия ко-
торых вызывает у автора сопоставления с примерами самых могу-
чих народов-завоевателей во всемирной истории 144. Первая часть,
характеризующая происхождение, историю, быт, нравы запорож-
цев-украинцев, написана не только с большим вниманием и сочув-
ствием, но местами и с восхищением. Автор так знакомит фран-
цузских читателей с украинцами, ведущими свою освободительную
войну: «Жители Украины, ныне (во время восстания.— Б. П.) по-
головно называющие себя казаками и считающие за честь носить
это имя, люди статные, бодрые, сильные, умелые во всем, за что
берутся, щедрые и мало заботящиеся о накоплении имуществ,
величайшие поборники своей свободы, неспособные сносить ника-
кого ярма, они неутомимы, отважны и смелы, однако большие
пьяницы и весьма коварны и вероломны» 145. Надо себе предста-
вить, как звучала подобная апология восставших украинцев среди
французов, захлебывавшихся в этот момент от незрелых, но пьяня-
щих идей свободы, идей о единстве народов, борющихся пбвсюду
за свержение тирании.
Шевалье в этой первой части дает историю прошлых восстаний
украинских казаков против Польши. Довольно подробно и с явным
сочувствием борьбе казаков за «свободу» описано восстание 1637 г.
Происхождение этого восстания объяснено так: многие польские
дворяне получили или приобрели земли в пограничных, украин-
ских областях и «в целях увеличения своих доходов» решили под-
чинить своих новых подданных тем же барщинным повинностям
(«корве»), какими было обязано население в других провинциях
Польши; эти новые землевладельцы «убедили короля Владислава и
Речь Посполитую, что необходимо подавить непокорность казаков,
которые и в самом деле более чем кто-либо могли пресечь это на-
мерение, будучи людьми вольнолюбивыми, к тому же своим при-
мером побуждавшими остальных крестьян менее терпеливо сно-
сить ярмо» 146.
Дальнейшие события излагаются с таким подчеркиванием на-
рушений договоров и обещаний со стороны поляков, что симпатии
читателя явно должны быть отданы казакам. Поскольку автор до-
ходит до выдвижения Богдана Хмельницкого и тут прерывает рас-
сказ, можно судить, что первоначальный вариант представлял со-
бою оправдание и обоснование справедливости восстания украин-
цев в глазах общественного мнения Франции, где как раз достигла
своего апогея волна антифеодальных народных движений 147. Фран-
144 Р. Chevalier. Op. cit, р. VII—VIII.
145 Ibid., р. 32—33.
146 Ibid., р. 1—8.
147 См. Б. Ф. Поршнев. Народные восстания во Франции перед Фрондой
(1623—1648). М., 1948.
270
цузский читатель не мог в тот момент без самого острого интереса
читать далее у Шевалье такое, нанример, тщательное описание по-
ложения украинцев: «Крестьяне Украины и соседних провинций
являются как бы рабами, подобно большинству остальных кресть-
ян в Польше, будучи обязаны работать три-четыре дня в неделю
на своих сеньеров то со своими лошадьми, то вручную. Сверх этого
они обязаны многими повинностями зерном п домашней птицей за
земли, которые они держат, обязаны уплачивать десятину с овец,
поросят и со всех нлодов, да еще возить дрова и выполнять многие
другие работы. Добавьте притеснения со стороны евреев — откун-
щиков дворянских земель, выжимавших все эти повинности нака-
нуне войны с великой жестокостью, к тому же еще откупивших
нраво варить пиво и изготовлять водку. Так что не нриходится
удивляться их (украинцев.— Б. П.} частым восстаниям и тому,
что в этих носледних войнах они оснаривали и защищали свою сво-
боду с таким унорством. Мало того, это же тяжкое рабство и при-
вело к выступлению всего этого удалого запорожского казачества,
число коего сильно возросло за несколько лет благодаря отчаянию,
в какое были ввергнуты народные массы этой нограничной области
нритеснениями дворян и евреев и которое принуждало их идти ис-
кать среди казаков свою свободу и конец своей нищеты» 148.
Таковы уцелевшие от первого издания подстуны к истории са-
мого восстания. Вторая часть, содержащая географическую и этно-
графическую характеристику крымских татар, в издании 1663 г.
отделяет все эти предпосылки восстания от его истории, изложен-
ной тенерь в особой, третьей части. Она носит характер преиму-
щественно описательный, военно-исторический. Это весьма ценный,
обстоятельный обзор всех существенных событий за 1648—1651 гг.,
однако в нем гораздо больше осторожности, сдержанности, объек-
тивизма. На нервый нлан здесь незаметно все более выступают
ноляки, с точки зрения которых Шевалье нодходит ко многим со-
бытиям.
Однако и здесь можно нредноложительно отметить ряд мест,
сохранившихся, но-видимому, от нервоначального «краткого» тек-
ста, поскольку они гармонируют с нервой частью. Так, после опи-
сания возвышения Богдана Хмельницкого и его столкновения с
Чанлинским автор говорит, что тут-то Хмельницкий и решил вос-
пользоваться «обнаруженным им среди русских желанием освобо-
диться, так как они не могли наслаждаться миром, который, не
обеснечив им покоя, только облегчал дворянству возможность дер-
жать их в порабощении и гнете. Поддержав их недовольство и удо-
стоверившись в своих казаках, он в начале 1648 г. удалился
к Порогам или островам Борисфена (Дненра.— Б. П.), чтобы ук-
рыться от какой-либо обиды со стороны поляков и укрепиться
148 Р. Chevalier. Op. cit., р. 30—32.
271
там»149. Так начинается история военных действий в 1648
и 1649 гг. между «казаками и восставшими крестьянами», с одной
стороны, польской армией — с другой.
Шевалье отмечает участие в армии Хмельницкого тех воору-
женных крестьян, которых многие магнаты держали при себе в ка-
честве свиты и личного войска и которым теперь придала мужест-
ва эта перемена их положения, вызволившая их из унижений рабст-
ва 15°. Хмельницкий готов вторгнуться в глубь Польши «со всем
этим русским простонародьем, составлявшим не менее 100 тыс. че-
ловек» 151; армия Хмельницкого подошла к Замостью, хорошо ук-
репленной крепости, «которая в тот момент являлась единственным
убежищем для русского дворянства, изгнанного со своих земель
восставшими крестьянами» 152. Шевалье отмечает распространение
крестьянской войны с Украины на Белоруссию: «Восстание каза-
ков и русских крестьян с самого начала этой войны распространи-
лось на Литву и с тем большей легкостью, что народ этой провин-
ции весьма сходен по нравам и религии с русскими» 153. Приводят-
ся яркие страницы борьбы белорусского народа 154.
Первоначальная концепция Шевалье, основанная на сочувствии
восставшим, желавшая им победы, сказалась и в трактовке событий
под Зборовом как «чуда», спасшего польскую армию от неминуе-
мого полного разгрома. Возобновление войны после Зборовского
мира Шевалье объясняет опять-таки причинами прежде всего со-
циального характера: «Крестьяне, не включенные в списки каза-
ков, поддерживаемые ими, не желали принимать своих дворян,
явившихся вступать во владение своим имуществом; напротив,
они их преследовали и даже многих убили. Этот образ действий,
а также дело с Молдавией принудили генералиссима Потоцкого,
только недавно вернувшегося из татарского плена, расположиться
лагерем с польской армией у Каменца» 155. Начались переговоры с
Хмельницким.
«Тем временем с дворянством так расправлялись на Украине,
как если бы война продолжалась, так что большинство принужде-
но было что ни день оттуда бежать, и землевладельцы, имевшие
там огромные имения, в том числе князь Вишневецкий, не извле-
кали из них почти никаких доходов. Непрерывные жалобы, с кото-
рыми они обращались к королю, заставили его написать Хмель-
ницкому, которого он упрекал за предпринятую без его разреше-
ния войну против господаря Молдавии и за ущерб, причиняемый
дворянам, предписывая отвести запорожскую армию на установ-
149 Р. Chevalier. Op. cit., р. 6—7.
150 Ibid., р. 11.
151 Ibid., р. 24.
152 Ibid., р. 28.
153 Ibid., р. 76.
154 Ibid, р. 79—80.
155 Ibid, р. 96.
272
ленные для нее квартиры, а крестьян, поднявших оружие против
своих сеньеров, наказать. Хмельницкий это послание принял по
внешности с большим почтением, но проявил крайнюю медлитель-
ность в исполнении того, что король от него желал. Напротив, он в
это время занимался тем, чтобы связаться теснее с турком и ве-
ликим князем Московским» 156.
Шевалье подчеркивает, что союз с Московским государством
был особенно желателен Хмельницкому, в частности, ввиду общ-
ности религии московитов и казаков. Тут же он дает любопытный
анализ политики Москвы, утверждая, что Алексей Михайлович
хотел не столько одобрить восстание казаков, сколько воспользо-
ваться им для того, чтобы принудить разбитых Хмельницким по-
ляков к отмене Поляновского мира 1634 г., к возвращению Смо-
ленска с окрестностями и еще к уплате 180 тыс. дукатов; поддер-
живать же особенно Хмельницкого он не хотел «ввиду имевшегося
у него опасения, как бы восстание казаков и русских крестьян не
распространилось на его страну, где уже проявились некоторые
вспышки того пламени, которое охватило Польшу» 157. Далее Ше-
валье приводит аргументы, побудившие польский сейм 1650 г. во-
зобновить войну с казаками: «...если Хмельницкий останется су-
вереном Поднепровья, то ни один землевладелец, ни польский дво-
рянин не будет впредь иметь никакой власти над крестьянами этой
области, а если дворяне захотят там остаться, им придется тру-
диться как крестьянам...» 158.
Далее следует довольно точный и подробный; рассказ о военных
действиях 1650 и 1651 гг. Очень ярко показаны героизм и мужест-
во запорожской армии под Берестечком. Повествование заканчи-
вается Белоцерковским миром (18/28 сентября 1651 г.) 159 160. Даже в
этих заключительных аккордах звучит понимание автором вели-
чайшей силы крестьянского движения как глубокого фона всех со-
бытий: во время переговоров, говорит он, Хмельницкому было
трудно уберечь польских уполномоченных от насилий «крестьян,
которые и слышать не хотели ни о каких мирных предложениях,
так как подозревали, что среди статей в договоре обязательно бу-
дет и статья, возвращающая их к рабству» 1б°. Это в известной
мере соответствовало правде, но Хмельницкий добился в то же
время и статьи о том, что польские войска не будут расквартиро-
ваны на Украине, тайцо сказав польским уполномоченным, что она
абсолютно необходима «для удовлетворения восставших крестьян,
158 Ibid., р. 99—101.
157 Ibid., р. 101—104.
158 Ibid., р. 208.
159 Упоминание в самом конце о смерти Потоцкого позволяет датиро-
вать ноябрем 1651 г. самые последние сведения автора о польско-украин-
ских делах; может быть, эти сведения были получены им уже после воз-
вращения во Францию, даже после опубликования первого издания,
160 Р. Chevalier. Op. cit., р. 108—109.
273
которых, по его мнению, не следовало раздражать, ибо они оста-
вались в сборе и образовывали значительное соединение» 161.
Мы не напрасно остановились подробнее на книге Шевалье.
Это — только один среди ряда возможных примеров, но он хорошо
позволяет представить тот дух, в каком воспринималось украин-
ское восстание передовым французским общественным мнением.
Если Шевалье начинает со сравнения Хмельницкого с Кромвелем,
то его читатели в Париже и сами неизбежно делали такие сравне-
ния, получая в потоке «мазаринад» то отклики на украинские со-
бытия, то разнообразные сведения об английской революции.
Интересно, что Шевалье сообщал французским читателям и о
прямом отношении украинских событий к делам Франции: во фран-
цузской армии служили в немалом числе поляки-наемники. Не-
смотря на крайне напряженное внешнее и внутреннее положение
в собственной стране, французское правительство отправило часть
этих войск для подавления украинского восстания: «Здесь не сле-
дует обойти молчанием помощь, оказанную Польше нашим хри-
стианнейшим королем [французским], разрешившим, хотя огонь
гражданской войны начал тогда разгораться во Франции, чтобы
800 человек из наемников, навербованных за его счет полковником
Кристофлем Пжиемским, командовавшим одним польским полком
в его армии во Фландрии, отправились присоединиться к польской
армии под командованием этого полковника, составившего из это-
го набора хороший полк» 162. Тут остается не совсем ясным, про-
должал ли французский король выплачивать жалованье этому
полку и в Польше. Во всяком случае несомненно, что сторонники
Фронды должны были воспринять это известие (исходившее из
столь осведомленного источника) как отрадное свидетельство, что
французский двор принужден откалывать частицу своей военной
силы, которая могла бы быть направлена на подавление Фронды,
для подавления совсем другого восстания, в другой стране. Это
подтверждало мнение, что одновременность восстаний народов за
«свободу» грозит неминуемой гибелью «дурным правителям» и
«тиранам».
Сведения — иногда верные, иногда искаженные — о народном
восстании на Украине вплетались в ткань политической мысли,
общественного сознания и в других странах. Примером, полярно
противоположным книге Шевалье, могла бы послужить книга
Иоахима Пастория, напечатанная в 1652 г. в Гданьске, инспири-
рованная польским правительством, но рассчитанная на распро-
странение во всех европейских странах. Это — псевдоученый исто-
рико-моралистический памфлет, повествующий о суровом уроке,
якобы данном страшным мятежникам доблестным королем Яном-
Казимиром. Во избежание «соблазна» книга написана на латин-
161 Р. Chevalier. Op. cit., р. 203.
I®2 Ibid., p. 29.
274
Оком языке и адресована лишь образованным верхам европейского
общества. Она называется: «Скифско-казацкая война, или О заго-
воре татар, казаков и русской черни против польского королевства,
разрушенном непобедимым королем польским и шведским
Яном-Казимиром, повествование, изданное предварительно, пока
не будет написана полная история» 163. Книга имеет выразитель-
ную аллегорическую обложку с изображением скованных и нака-
занных взбунтовавшихся холопов. Автор придает своему повест-
вованию видимость научности, но это крайне тенденциозное и
паническое сочинение: русские, украинцы — это ужасные «ски-
фы»; армии, подобной соединенной армии Хмельницкого и Ислам-
Гирея, Европа не видывала со времен нашествия гуннов и Тамерла-
на. Недаром за свои сочинения, особенно, должно быть, за эту
«Скифско-казацкую войну», Пастории, гданьский бюргер, был впо-
следствии удостоен польского дворянства, высоких почестей и на-
значен секретарем короля Яна-Казимира 164.
Протоколы шведского Государственного совета, переписка
канцлера Оксеншерна и другие государственные бумаги содержат
разнообразнейшие и многочисленные сведения об освободительной
войне украинского народа. Шведское правительство уже с 1646 г.
было осведомлено о назревании восстания (rebellion) в Польше.
В конце 1648 г. шведское правительство ратифицировало Вестфаль-
ский мирный договор и одновременно направило тайную инструк-
цию Карлу-Густаву, кузену королевы, командовавшему шведской
армией в Германии: зорко следить за бушующими в Польше вну-
тренними распрями и оттянуть главные силы шведской армии
через Силезию и Саксонию на Восток, к польской границе, дабы
иметь возможность вторгнуться в Польшу из Германии в случае,
если это будет найдено необходимым или полезным для шведских
интересов 165.
В феврале 1649 г. послы польского правительства в Переяслав-
ле говорили казакам, что эта шведская армия будет использована
прежде всего для подавления поднявшегося украинского народа.
Хмельницкий в ответ заявил: «Грозите мне шведами — и те мои
будут! А хотя бы и не так, хотя бы их было 500—600 тыс., не одо-
леют шведы нашей силы» 166.
Одновременно Швеция готовила нападение и на Польшу и под
этой угрозой вела в 1649—1652 гг. «мирные» переговоры с Яном-
Казимиром, однако полной капитуляции, на которую она рассчи-
163 «Bellum Scythico-Cosacorum, sen de conjuratione Tartarorum, Cosaco-
rum et plebis Russicae contra Regnum Poloniae ab invictissimo Poloniae et
Sveciae Rege Joanne Casimiro profligata. Narratio plenioris historiae operi
praemissa. Auctore Joachimo Pastorio». Dantisci, 1652.
164 С. T. Odhner. Op. cit., S. 299.
165 Ibidem.
1№ Цит. по: H. В. Молчановский. Вступительная статья к Актам Швед-
ского государственного архива, относящимся к истории Малороссии.— Ар-
хив Юго-Западной России», ч. III, т. VI. Киев, 1908, стр. 54.
275
тывала, ей добиться не удалось167. Швеция при этом играла на про-
тиворечиях короля с «республикой», пыталась вступить в тайные
переговоры с Хмельницким, подчинить своему влиянию и контро-
лю казацкую старшину. Правда, в 1651—1652 гг. внимание Шве-
ции было отчасти отвлечено к западноевропейским делам. Но в
1653 г. колебаниям пришел конец, когда стало ясно, что Россия,
пойдя навстречу желанию украинского народа, готовилась отстаи-
вать воссоединение вооруженной силой против польских панов.
С мая 1653 г. Государственный совет Швеции уже пристально изу-
чал перспективы предстоявшей русско-польской войны 168.
В октябре, а затем в декабре 1653 г. русское правительство офи-
циально известило Швецию о своем решении воевать с Польшей.
О впечатлении, произведенном этим известием на шведский двор,
свидетельствуют мемуары находившегося в то время в Швеции ан-
глийского посла Уайтлока и французского посла Шаню. Обоих бес-
покоило то, что внимание Швеции полностью переключилось с за-
падноевропейских дел (англо-голландской войны) на восточноев-
ропейские 169 170. С этого момента началась энергичная подготовка
Швеции к вторжению в Польшу, что привело к отзыву шведских
войск из Германии. Этим завершился в 1653 г. эпилог Тридцати-
летней войны.
Второй узел международной борьбы в период освободительной
войны украинского народа находился в Юго-Восточной Евро-
пе и был связан с проблемой турецкой агрессии 17°. В то время
как на море султанская Турция вела затяжную войну с Венецией
за Крит, на Балканах стало нарастать освободительное движение
покоренных ею народов: Молдавии, Валахии, Трансильвании и др.
На развитие этого движения оказывала серьезное влияние война
украинского народа против польского владычества. Государи
Трансильвании Георгий I, Георгий II и брат последнего Сигизмунд
Ракоци имели возможность вести самостоятельную и активную
внешнюю политику, бороться за польский престол и фактически
не считаться с султанским двором не только потому, что Турция
была связана войной, но и потому, что они находились в сноше-
ниях с Хмельницким и рассчитывали на его поддержку. Походы
казаков в Молдавию способствовали подъему освободительной
борьбы молдавского народа, который с этого времени вслед за ук-
раинским народом осознал, что его спасение от турецкого ига в
поддержке со стороны России.
167 N. Eden. Grundernte for Karl Gustavs anfall pa Polen.— «Hist. Tids-
krift», 1905, S. 11—12.
168 «Svenska riksradets protokoll», d. XV, s. 406, 421.
169 B. Whitelocke. A Journal of the Swedish Embassy, t. II. London, 1855,
p. 81; Linage de Vauciennes. Memoires... de Chanut, t. Ill, p. 280.
170 II. А. Смирнов. Борьба русского и украинского народа против агрес-
сии Турции в XVII в.— «Вопросы истории», 1954, № 3.
5
ФРАНКО-ИСПАНСКАЯ БОРЬБА
И НЕАПОЛИТАНСКОЕ ВОССТАНИЕ
Мы возвращаемся к Франции и Вестфальскому миру. К внеш-
ней политике Мазарини, которую, впрочем, не упускали из виду,
говоря и о Восточной Европе, хотя и в отдалении.
В главах 2 и 3 было показано, что уже в 1646 г., во всяком
случае к 1647 г., вопрос о мире между Францией и Швецией с од-
ной стороны, и Империей — с другой, был решен. И все-таки
протянулось полтора года до его подписания. Казалось даже, что
все достижения упорных переговоров и дипломатических ходов в
Мюнстере и Оснабрюке расползаются по швам, что мир растаял.
Мы видели, что инициатива мира принадлежала французскому
правительству. Инициатива затяжки па полтора года принадле-
жала тоже ему.
Правда, все рассмотренные выше мотивы, заставлявшие Маза-
рини и его круг стремиться к миру, продолжали действовать, более
того, усиливались, так как революция в Англии в 1647 и в 1648 гг.
круто развивалась, а Франция вплотную приближалась к взрыву
Фронды. Но в 1647 г. перед политикой Франции внезапно откры-
лась большая надежда: хоть и закончив войну с Империей почти
вничью, не возместив ни потоки крови, ни горы денег, ни стратеги-
ческие усилия многих лет, зато принудить к капитуляции или раз-
громному миру второго противника, вторую половину дома Габ-
сбургов — Испанскую монархию Филиппа IV. Ту, во владениях ко-
торой все еще, как при Карле V, «никогда не заходило солнце». Ко-
торая по традиции еще понималась как величайшая сила Европы !.
Которая охватывала Францию^ с трех сторон — с Пиренеев, из Ни-
дерландов и из Италии. Да и помимо того наши итоги Тридцати-
летней войны остались бы крайне односторонними, если бы мы не
включили в них франко-испанскую борьбу, в том числе и в ас-
пекте воздействия народных революционных движений на дипло-
матию и войну.
Франция вела с Испанией военные действия на всех этих трех
рубежах. В известном смысле особенно были важны операции со
1 Н. Hauser. La preponderance espagnole (1559—1660). Ed. 2. Paris, 1940
277
стороны Испанских Нидерландов 2. Ёще весной 1643 г. армия поД
руководством испанского губернатора Нидерландов дона Францис-
ко Мело предприняла наступление в направлении Парижа, но по-
терпела при Рокруа такое поражение от французского войска во
главе с герцогом Энгиенским (будущим принцем Конде), что его
считали непоправимым для Испании. Если и не так, эта битва до
конца войны лишила двор императора Фердинанда III реальных
шансов на военную помощь испанских войск: германская война и
испанская война стали для Франции двумя раздельными войнами.
Но операции против Испанских Нидерландов оставались важной и
трудной задачей.
Летом 1644 г. французы взяли Гравелин, но осажденный Дюн-
керк капитулировал только в октябре 1646 г. Далее, в 1647 г. успе-
хи были уж и вовсе незначительны, ибо правительство Голландии,
испуганное грозящим соседством абсолютистской Франции, прек-
ратило военные действия против Испании, дав возможность пос-
ледней сосредоточить все военные силы в Нидерландах на фран-
цузском фронте, а надежды Мазарини подбросить туда из Гер-
мании армию Тюренна пока были неосуществимы. Эта армия
находилась в состоянии мятежа неоплаченных солдат. По словам
Мазарини, испанцы грозили даже отсюда «заглотить Францию» 3.
На двух других упомянутых линиях соприкосновения с испан-
скими владениями (в Италии — даже не прямого соприкосновения,
а взаимодействия через конгломерат государств северной Италии)
правительству Мазарини пришлось иметь дело не просто с воен-
ным противником, но с его территориями, охваченными народ-
ными восстаниями.
Это прежде всего относится к Каталонии — северо-восточной
части Пиренейского («Иберийского») полуострова, граничившей
с Францией. Мы упоминали, что испанский двор с нетерпением
ждал внутреннего пожара во Франции, а французский с немепъ-
шим основанием — того же в Испании. В ЗО-е годы вспыхивали
движения и в принадлежавшей к испанской державе Португалии
и в подвластном ей Неаполитанском королевстве («Королевстве
Обеих Сицилий»), В 1640 г. от державы отпали два огромных кус-
ка: Португалия и Каталония.
Истории отпадения Португалии (1637 — 1640) мы здесь касать-
ся не будем4. Отметим лишь, что признание и непризнание неза-
висимости Португалии было одним из козырей французской дип-
ломатии на вестфальских переговорах. Окончательно только после
Пиренейского мира 1659 г. и вмешательства Англии Португалия
была де-юре признана самостоятельным государством в 1660 г.
2 Н. Louchay. La rivalite de la France et de 1’Espagne aux Pays-bas.
1635—1700. Bruxelles, 1896.
3 Mazarin. Lettres, t. II, p. 451, 459.
4 Cm. J. S. Revah. Le cardinal de Richelieu et la Restauration du Portugal.
Lisboa, 1950.
278
Каталония, напротив, за вычетом Руссильона, отошедшего к
Франции по Пиренейскому миру, в основном вернулась в состав
Испанской монархии, хотя некоторое время она почти принадле-
жала Франции. Вот как это было. Восстание против монархии и
феодалов в Каталонии в 1640 г. носило массовый, народный, рево-
люционный характер. Его называли «Войной жнецов» 5. Но одним
из первых актов возмутившихся каталонцев было объявить себя
подданными французского короля. Французское правительство,
которое тогда возглавлял еще Ришелье, оказалось в нелегком по-
ложении. Но угроза революционной заразы или одиозность опоры
дворянского абсолютизма на антифеодальный мятеж еще не были
тогда столь острыми, и Ришелье позволил себе широко маневри-
ровать с каталонцами6. Но социальная политика Мазарини в Ка-
талонии, поиски опоры не на широкие слои населения, а на фео-
дальную аристократию вели к неуклонному падению французского
влияния в этой провинции, еще недавно с истинным энтузиазмом
искавшей объятий Франции7. В январе 1646 г. Мазарини писал
французским уполномоченным на Вестфальском конгрессе: если
сохранить Каталонию за французской монархией, испанцам все
равно рано или поздно, даже после подписания мира, будет не-
трудно отнять ее у Франции, так как Каталония расположена не-
посредственно у их границы, а Франция не может сосредоточить
там большие военные силы; в Каталонии «наилучшая цитадель,
какой мы располагаем, это любовь со стороны народа, но она не
может служить надежной основой»8. Соответственно Мазарини
рассудил, что французской монархии более к лицу произвести сво-
его рода мену: отказаться от этой любящей Францию, но с соци-
ально-политической точки зрения неудобной, мятежной Каталонии
(удержав лишь Руссильон с его столицей Перпиньяном, оккупиро-
ванные еще с 1643 г.) и взять вместо нее Испанские Нидерланды.
Там не было сколько-нибудь заметного антифеодального, антиаб-
солютистского общественного движения. В придачу к Каталонии
Мазарини готов был заплатить за Испанские Нидерланды еще и
Португалией. На Вестфальском конгрессе французская делегация
5 F. М. Melo. Historia de los movimientos separation у guerra de Catalu-
na en tiempo de Felipe IV. Madrid, 1912: J. H. Elliott. The Revolt of the Cata-
lans. A Study in the Decline of Spain 1598—1640. Cambridge, 1963; J. Sanab-
r'e. La guerra de los Segadores en el Ampurdan у la actuation de la casa con-
dal de Peralada. Perales, 1955; F. Soldevila. Historia de Catalunya, t. II. Bar-
celona, 1935.
6 Ch. Vassal-Reig. Richelieu et la Catalogne. Paris, 1935; L. Suarez Fer-
nandez. Notas a la politica antiespanola del Cardenal Richelieu.
Valladolid, 1950; A. Leman. Richelieu et Olivares. Leurs negotiations secretes
de 1636 a 1642 pour le retablissement de la paix. Lille, 1938.
7 J. Sanabre. La action de Francia en Cataluna en la pugna por la hege-
monia de Europa (1640—1659). Barcelona, 1956.
8 «Negotiations secretes...», t. Ill, p. 22.
279
сначала отстаивала независимость Португалии, а затем посредст-
вом умолчания фактически предложила ее в дар Испанской монар-
хии. Как видим, в политике Мазарини стрелка компаса неуклон-
но отклонялась от поддержки чего-либо связанного с возмуще-
нием, восстанием, хотя бы это в остальном и было выгодно Фран-
ции.
Чисто военные соображения укрепляли Мазарини в его плане
обмена Каталонии на Нидерланды. Командующий французскими
войсками в Каталонии граф д’Аркур, сначала одерживавший не-
которые победы, в ноябре 1646 г. принужден был снять осаду с
города Лериды, удерживаемого испанским гарнизоном. Продол-
жали сопротивление также гарнизоны в Тортозе и Таррагоне.
В январе 1647 г. командовать войсками в Каталонию прибыл сам
принц Конде, но и он потерпел неудачу под Леридой в июне
1647 г. Главным вопросом все же оставалась сложная и беспокой-
ная внутренняя обстановка, новые и новые выступления каталон-
цев; для поисков какого-то разрешения социально-политической
ситуации Мазарини назначил вице-королем Каталонии своего
брата, архиепископа Экского. С другой стороны, Мазарини был
уверен, что испанцам не удержать своего военного господства в
Нидерландах и что они поэтому согласятся на сделку 9.
Во всем этом плане присоединения к Франции того, что в наши
дни является Бельгией, т. е. Южных или Испанских Нидерландов
(которые, согласно замыслу, как бы принесет в приданое Людови-
ку XIV испанская инфанта Мария-Тереза), был один затрудни-
тельный аспект. Голландская буржуазия, лидеры Северо-Нидер-
ландской Республики с величайшей тревогой следили за тем, как
рука Франции протягивалась к Южным Нидерландам. В основе
этой тревоги можно усмотреть старое экономическое соперниче-
ство Амстердама с Антверпеном и Дюнкерком. На этой почве над-
страивалось определенное нежелание увидеть как соседа сильную
Францию вместо слабой Испании 10.
Это выглядит парадоксально, так как Голландия находилась в
давней войне с Испанией и, напротив, входила в общий военный
блок вместе с Францией. Эта голландско-испанская война служила
как бы прямым продолжением и завершением борьбы за независи-
мость — Нидерландской буржуазной революции XVI в. Война име-
ла лишь перерыв в 1609—1621 гг. Но именно теперь, в финале
Тридцатилетней войны, Голландия могла, наконец, получить дол-
гожданное юридическое признание своей независимости от ослаб-
ленной, изнемогающей Испании. Антверпен и Дюнкерк оставались
бы в упадке. И вот па смену этой победной перспективе Голланд-
ская республика вдруг обрела бы совершенно новое международ-
9 G. Pages. La guerre de trente ans 1618—1648. Paris, 1939, p. 253.
1U P. Geyl. The Netherlands Divided (1618—1648). London, 1936.
280
ное, а тем самым и торговое положение: под владычеством Фран-
ции порты Южных Нидерландов приобрели бы первостепенное
военное и торговое значение, а по всей границе Голландия сосед-
ствовала бы с мощной и опасной державой п.
И французский посол в Голландии Тюильри, и другие француз-
ские дипломаты предупреждали Мазарини, что испанцы обязатель-
но выдадут голландцам план обмена Каталонии на Испанские Ни-
дерланды. Так оно и случилось. Последовал весьма тяжелый для
французской внешней политики развал коалиции: голландцы в
1647 г., с одной стороны, фактически прекратили воевать, с дру-
гой — начали на Вестфальском конгрессе сепаратные мирные пе-
реговоры с испанцами. Этот автономный диалог между двумя деле-
гациями, вернее между Паувом и Пеньярандой, протекал весьма
быстро и успешно, несмотря на все попытки и французской и
шведской дипломатии сорвать ею. Испанцами были сделаны не-
которые территориальные уступки во Фландрии, Брабанте и Лим-
бурге.
Сепаратный испанско-голландский мир был подписан 30 ян-
варя 1648 г., после чего обе делегации покинули конгресс.
Историки традиционно включают данный договор в общее по-
нятие «Вестфальский мир», по на деле он глубоко деформировал
перспективы Вестфальского мира. Можно сказать, что он в извест-
ной мере предопределил, что это будет мир без участия Испании,
иными словами, что франко-испанская часть Тридцатилетней
войны будет продолжаться и после Вестфальского мира. Он уже не
мог стать «всеобщим миром». Пеньяранда, глава испанской деле-
гации, так уже и не вернулся в Мюнстер. Напротив, глава импер-
ской делегации Траутмансдорф, еще раньше покинувший было
конгресс, в конце концов вернулся. Тем самым выход Голландии
из войны и дипломатического концерта 11 12 был символом и завязью
раскола внешней политики Габсбургов: отныне Испания и Импе-
рия утратили обязательства идти до конца вместе и в войне и в
мире.
Но утрата союзника — Голландии — не была просто промахом
Мазарини. Он платил эту цену за великую цель: поражение Испа-
11 A. Waddington. La Republique des Provinces-Unies. La France et les
Pays-Bas Espagnols de 1630 a 1650, t. II. Paris — Lion, 1897.
12 У Голландии назревала другая внешнеполитическая задача — сопер-
ничество с Англией (см. G. Edmundson. Anglo-dutch Rivalry during the First
Half of the Seventeenth Century. Oxford. 1911). Это соперничество едва не
превратилось после установления республики в Англии в унию и чуть ли
не в слияние двух буржуазных республик, а затем все-таки обернулось вой-
ной между ними в 1652—1654 гг., завершившейся поражением Голландии.
На эту увлекательную тему была под моим руководством написана ценная
диссертация Н. Б. Тер-Акопяна (Я. В. Тер-Акопян. Голландско-английское
соперничество и политическая борьба в Голландии в связи с английской
революцией (1640—1660 гг.). Автореф. канд. дисс. М., 1953).
281
нии. И ключом к конечному выигрышу были даже не намечавшие-
ся успехи в Испанских Нидерландах, не реализация столь весомого
каталонского козыря, а поражение Испании в ее итальянских вла-
дениях, ее изгнание оттуда, что повлекло бы и ее повсеместное
поражение.
В 1646 г. Мазарини пачал в Италии то, что он сам называл «ве-
ликим предприятием». Оно состояло из трех элементов. 1) За-
хватить Миланское герцогство при содействии некоторых италь-
янских государей — Фомы Савойского, герцога Моденского. 2) За-
хватить те опорные пункты на Тосканском побережье и на
о. Эльбе, где имелись испанские гарнизоны и арсеналы: Орбетелло,
Порто-Эрколе и др. 3) Получив эти базы и сломив вместе с тем
противодействие происпанского папы Иннокентия X, осуществить
конечную задачу — отнять у Испании «Королевство Обеих Сици-
лий», т. е. Сицилию и Неаполитанское королевство, охватывавшее
всю Южную Италию. Здесь многое строилось в расчете на давнее
и глубокое антииспанское брожение неаполитанцев. В течение
30-х годов XVII в. вспыхивало несколько массовых выступлений
против испанского господства. Мазарини пока видел в них лишь
реальную политическую силу и, используя в противовес папе кар-
динала Гримальди, умножал свою агентуру в Сицилии и Неаполе,
которая имела прямым заданием разжигать умы против испанской
тирании. Никто не предвидел, во что это на деле выльется.
Политическая комбинация Мазарини пока заключалась в том,
чтоб.ы после захвата тосканских крепостей послать морскую экспе-
дицию в Неаполитанское королевство и, отняв его у Испании, по-
садить там королем (под протекторатом Франции) принца
Фому Савойского. Последний должен был в обмен за помощь ус-
тупить Франции Гаэту и еще один порт, а в дальнейшей перспек-
тиве также герцогство Савойю и графство Ниццу. Как видим,
Мазарини снова искал возможности обменивать те территории,
которые Франция сможет оккупировать благодаря революцион-
ному движению местного населения, на такие, где население не
проявляло профраниузских эмоций и где легче было бы ввести
французскую администрацию благодаря территориальной близости.
Впрочем, все это было в дымке будущего, а пока французский го-
сударственный аппарат, возглавляемый Мазарини, должен был
преодолеть огромные трудности создания флота для неаполитан-
ской экспедиции.
И вот в конце апреля 1646 г. флот под командованием адмира-
ла герцога Брезе отплыл из Прованса. Это было дебютом новой
главы в истории Тридцатилетней войны, в развитии международ-
ной политики до Вестфальского мира. В письме к кардиналу Гри-
мальди в связи с отплытием флота Мазарини открыто грозит папе.
В письмах Фоме Савойскому от 5 и 10 мая 1646 г. Мазарини разъ-
ясняет главную цель эскадры — завоевание Неаполя. Он выражает
282
большую заботу о репутации французской армии, когда она выса-
дится в Италии, т. е. об опоре ее па общественное мнение: «Весьма
важно ничего не упустить для сохранения аплодисментов всей
Италии этой армии и для удовлетворения всеобщего ожидания, что
она способна довести до конца все то, что предпримет ввиду сла-
бости противника, недовольства находящегося под его властью на-
рода и следующих из сего бедствий» 13.
Хотя Фома Савойский сообщает о трудностях осады Орбетел-
ло, Мазарини настаивает на одновременной осаде Порто-Эрколе и
рекомендует также захватить Пьомбино, дабы с как можно более
близкого расстояния угрожать Риму и владениям папы, так что
последний принужден был бы изменить свою внешнюю политику.
Захватив Орбетелло, французы препятствовали бы испанским мор-
ским сношениям между Неаполем и Генуей. Мазарипи заверяет,
что в Неаполе почва для французского десанта подготовлена. Там
подкуплены многие испанские ставленники и готовы перейти на
сторону французов при их появлении.
Проходит месяц, и политический аппетит первого министра
Франции в ожидании победпых реляций из Италии начинает раз-
гораться: может быть неаполитанским королем провозгласить не
принца Фому, а самого Людовика XIV? 15 июня Мазарипи шлет
инструкцию вдогонку герцогу Брезе: «Поскольку неизвестно,
предпочтут ли неаполитанцы иметь своего собственного короля
или владычество французской короны, его величество желает, что-
бы в этом вопросе поступили соответственно с темп пастроепиями,
какие обнаружат по прибытии [в Неаполь]; если народ захочет
иметь своим государем нашего короля, кардиналу Гримальди, гер-
цогу де Брезе и г-пу д’Аржапсону надлежит совместно решить,
что делать с принцем Фомой, которому можно было бы, к примеру,
дать герцогство Калабрию, зависимое от короны; если нет, при-
держиваться того, что было предписано ранее» 14.
Однако едва это оптимистическое послание было отправлено,
как пришли обескураживающие вести о крушении «великого пред-
приятия». Адмирал Брезе убит, флот в июле вернулся в Про-
ванс, а Фома Савойский прекратил безрезультатную осаду Орбе-
телло. Дальше уже Мазарипи не рассчитывал па этого принца, по
энергично принялся за организацию новой десантной экспедиции.
Она была отправлена в сентябре 1646 г. под руководством марша-
лов Мейере и дю Плесси-Праслепа. Но на этот раз непосредствен-
ной целью флота было не неаполитанское побережье, а тоскан-
ское, которое в прошлый раз оказалось не по плечу Фоме Савой-
скому. Действительно, в октябре французские десанты захватили
Пьомбино и Порто-Лонгоне па р. Эльбе — французы все-таки
13 Mazarin. Lettres, t. II, р. XXX.
14 Ibid., р. XXXVII—XXXVIII.
283
установили контроль на морском пути испанских галер между Неа-
полем и Генуей. Папа Иннокентий X после этих ударов сразу стал
сговорчивее. Конец 1646 г. и первая половина 1647 г. были време-
нем расширения военных и дипломатических предпосылок для
осуществления прежних замыслов — захвата Миланского герцог-
ства, завершения завоевания опорных крепостей в Тоскане и, на-
конец, полного изгнания испанцев из Неаполя и Сицилии. Однако
сухопутные французские армии были связаны на других фрон-
тах, а флот сам по себе не мог выполнить задачи, если бы поли-
тическая ситуация в Неаполитанском королевстве не изменилась
круто в пользу Франции.
Это и произошло. В июне 1647 г. о. Сицилия был охвачен ан-
тииспанским восстанием. В начале июля 1647 г. оно перекинулось
в Неаполь. В первый же день, 7 июля, оно вынесло на поверхность
случайную, но символическую фигуру крестьянина-рыбака Ма-
заньелло (Томмазо Аньелло) и, хотя он погиб через девять дней,
это большое революционное движение, продолжавшееся многие
месяцы во всей Южной Италии, сохранило название «восстание
Мазаньелло». Мазарини при первых известиях о неаполитанском
восстании оценил всю важность события, политической подготов-
ке которого он сам в меру сил содействовал, в том числе через
французского посла в Риме 15.
25 июля 1647 г. Мазарини писал последнему — маркизу Фонте-
нэ-Марейль: «Письмо, присланное вами с извещением их вели-
честв о восстании в Неаполе, прибыло вчера. Его величество
весьма удовлетворено вашими стараниями в этом деле и в возбуж-
дении мятежа в Сицилии. Тут дело идет не менее как о потере
Испанией двух королевств, что будет смертельным ударом для
этой монархии или опасение чего принудит испанцев к заключе-
нию мира на благоприятных для нашей короны условиях» 16.
Вскоре Мазарини пишет главе французской делегации в Мюнсте-
ре Лонгвиллю: «То, что происходит в Неаполе и Сицилии, чрез-
вычайно важно, и к моему удовольствию все содействует тому,
чтобы вы вскоре могли покинуть Мюнстер с большой славой, ибо,
если испанцы не вовсе ослепли, по-видимому, восстание двух коро-
левств должно заставить их жаждать незамедлительного мира» 17.
Сгоряча Мазарини советует Фонтенэ в письме от 21 августа
1647 г. продолжать разжигать восстания в Неаполе и особенно в
Сицилии впредь до полного изгнания испанцев, даже если бы на-
род в Сицилии при этом создал республику под протекторатом
французского короля, однако полагает, что ни в коем случае
не следует направлять туда французский военно-морской флот,
пока дело не приобретет достаточной ясности 18.
15 Mazarin. Lettres, t. II, р. 466, 475, 485, 504, 505 etc.
16 Ibid., p. 466.
!7 Ibid., p. 473.
18 Ibid., p. 474—477.
284
26 июля 1647 г. Мазарини писал по поводу этих известий кар-
диналу Гримальди, что, хотя военные силы Франции прикованы
сейчас к Каталонии, всё же, если окажется возможным, сам принц
Конде примет участие с частью своих войск в неаполитанском
предприятии. Но, пусть придавая последнему огромное значение,
Мазарини настаивает на осторожном расчете сил, чтобы не пост-
радала военная репутация Франции. Успех вторжения сухопут-
ной французской армии представляется ему маловероятным, на-
против, успех новой морской экспедиции — вполне возможным.
«Однако этот замысел,— продолжает Мазарини,— не может
удаться без сговора с тем, кто станет вождем восставших, как и
без их собственного содействия. Вот почему мы обратили внима-
ние тех, кто командует морскими силами, в частности бальи Ве-
несэ, который имеет чрезвычайное указание обо всем совещаться
с вашим преосвященством, что было бы хорошо отправить не-
сколько судов с достаточно опытным человеком, каковым мог бы
быть дю Плесси-Безансон или шевалье Гарнье, чтобы предложить
поддержку этим восставшим и разузнать их намерения, прежде
чем ввязать в это дело весь наш военно-морской флот» 19.
Забегая вперед, прежде чем проанализировать последовательно
развитие политики Мазарини, отметим, что действительно в нояб
ре 1647 г. настал час, когда весь французский военный флот, в том
числе и тот, который стоял в портах дружественной Португалии,
вышел к берегам Италии. Он подошел к Неаполю 19 декабря
1647 г. Вот что вдогонку писал из Парижа 16 декабря государст-
венный секретарь Лионн в Рим маркизу Фонтенэ-Марёйлю. Со-
бытия в Неаполе, заявлял он, выражая взгляд французского пра-
вительства, «являются сейчас делом великим и решающим для
мира и войны, для полной гибели или некоего спасения Испанской
монархии. Прибытие нашего военного флота и то, что он свершит,
явится тем кризисом, который либо доконает больного, либо вер-
нет к жизни. Можете быть уверены, что мы с великим нетерпени-
ем ожидаем первых вестей. Мы высчитываем часы и минуты при-
бытия курьера...» 20. Как видим, в доверенных кругах Мазарини
отлично понимали, что дело идет о возможном выигрыше всей
войны. Вот почему были отсрочены и затянуты вестфальские пе-
реговоры.
Однако этот решающий удар никогда не был нанесен. Герцог
Генрих Гиз, в известном смысле главный участник событий со
стороны Франции, о котором ниже будет речь, утверждает в ме-
муарах, что французский флот в момент его появления у Неапо-
ля вполне мог решительными действиями разбить рассеянные по
разным гаваням и не готовые к генеральному сражению испанские
суда 21. Но руководители французского флота вместо этого зани-
19 Ibid., р. XLVI.
29 Ibid., р. LIII-LIV.
21 Due de Guise. Memoirs, p. 94.
285
мялись различными переговорами и наблюдали за ходом событий.
Эта крупная военная сила так и осталась бездействующей. Сов-
ременникам было ясно, что Мазарини прямо-таки преступно не
использовал восстание в Неаполе для выигрыша войны, хотя им
оставалось непонятно — почему 22.
Неаполитанское восстание 1647—1648 гг. было одним из са-
мых значительных революционных движений этого удивительного
времени, времени глубоких социально-политических потрясений
в Европе 23. Описание каждого из них не входит в задачу настоя-
щей книги. Но если, говоря об Английской революции или об ук-
раинском народно-освободительном восстании, мы могли отослать
читателя к капитальным итогам исторических исследований, если,
говоря о французской Фронде, мы могли отметить хотя бы обиль-
ную историографию и противоборство в ней разных концепций, то
революционный взрыв, охвативший Сицилию 24, Южную и отчасти
Центральную Италию, например некоторые районы Папской об-
ласти 25, еще не привлек должного внимания историков.
В сущности о восстании в самом Неаполитанском королевстве,
т. е. в Кампанье, Калабрии, Апулии и Абруццах, исторической ли-
тературы ничтожно мало 26. Только в наши дни эта глава револю-
ционной истории итальянского народа нашла своего основательного
исследователя в лице историка-марксиста Р. Виллари. Ряд его под-
готовительных работ дал почву для обширного труда, из которого
пока появился в свет лишь первый том, посвященный историче-
ским предпосылкам, в том числе аграрным, и ближайшим причи-
нам возникновения «восстания Мазаньелло» 27.
Неаполитанское восстание 1647—1648 гг. относится к числу
классических антифеодальных и в то же время национально-осво-
бодительных народных движений на грани средних веков и нового
22 См., например, Monglat. Memoires. Paris, 1838, р. 192.
23 См. J. Polisensky. Od Bile Ногу k Masaniellovu povstani roku 1647.—
«Sbornik historicky», III, 1955.
24 См. H. G. Koenigsberger. The Revolt of Palermo in 1647.— «The Camb-
ridge Historical Journal», 1946, t. VIII; F. Schillmann. Sicilien. Wien, 1935; Fr.
de Stefano. Storia della Sicilia dal secolo XI al XIX. Bari, 1948.
25 См. карту этих районов, приложенную к статье: У. М. Вегсё. Troubles
frumentaires et pouvoir centralisateur: L’emeute de Fermo dans les Marches
(1648).—«Melanges d’archeologie et d’histoire» publ. par 1’Ecole Frangaise de
Rome. Annee 1961. Paris, 1961; Suite: Annee 1962 (2). Paris, 1963.
23 Заслуживает упоминания: A. Giraffi. Masaniello Revoluzione di Napoli
del 1647. Brussel, 1844; Don Angel de Saavedra due de Rivas. Insurrection de
Naples en 1647, t. I—II. Paris, 1849; J. Zeller. Les tribuns et la revolution en
Italie. Paris, 1874; M. Schipa. Masaniello. Bari, 1925.
27 R. Villari. La rivolta antispagnola a Napoli. Le origini (1584—1647). Ba-
ri, 1967. См. также: idem. Note sulla rifeudalizzazione del Regno di Napoli al-
ia vigilia della revoluzione di Masaniello.— «Studi storici» (Roma), 1963, №4;
idem. Note sulla..., 1965, № 2; idem. Congiura aristocratica e revolutione po-
polare.— «Studi storici» (Roma), 1967, № 1.
286
времени. Его глубокая почва — позднефеодальный строй с отчет-
ливыми чертами возрастания экономической и административно-
юридической силы баронов (феодалов) в конце XVI и первой
половине XVII в. От феодального гнета страдало не только кресть-
янство, но и ремесленное и торговое население городов, в том чис-
ле и столицы —- Неаполя. Второй комплекс предпосылок восста-
ния — налоговый гнет испанской администрации. Введение оче-
редного налога (на продажу фруктов) и послужило, как нередко
повсюду бывало в ту эпоху, искрой, взорвавшей народную нена-
висть. Был и собственно политический аспект в этом огромном
социальном потрясении: борьба за национальную независимость,
т. е. за свержение власти Испанской монархии. Эта важная сторо-
на объясняет активное участие буржуазных элементов городов в
борьбе, в известной мере — их руководящую роль, что подчерки-
вает буржуазно-демократический характер этого революционного
движения при всем обременявшем его грузе (как, впрочем, даже и
в одновременном английском движении, не говоря о французском)
средневековых, ретроградных позывов и вожделений.
Если поискать положение Неаполитанского восстания в исто-
рии европейских революций, оно займет место после Нидерланд-
ской революции XVI в. Как и последняя, оно было заострено про-
тив испанского владычества и началось-то как раз тогда, когда
пришла к концу затяжная война Голландской республики за не-
зависимость — как раз в 1647 г. Преемственность выразилась и в
том, что неаполитанцы прямо вдохновлялись примером Северных
Нидерландов, заимствовали у них немало из идейно-политической
платформы и, в частности, в прямое подражание им провозгласили
у себя республику. Неаполитанское королевство было преобразова-
но в республику 22 октября 1647 г. Это было за год с лишним до
установления республики в Англии, и англичане ссылались не
только на нидерландский, но и на неаполитанский прецедент. Сле-
дуя тому же северонидерландскому образцу, руководящие деятели
Неаполитанского восстания искали для своей республики кого-то
вроде «штатгальтера»; без какого-либо полугосударя наподобие
дожа или штатгальтера в те времена никакая республика не была
бы жизненна в ансамбле европейских монархий. Но Неаполитан-
ская республика тем более нуждалась в призвании лидера извне,
что независимость от Испании могла быть удержана только при
одном условии: покровительстве Франции.
Бурные события в Неаполитанском королевстве — оттесне-
ние испанских гарнизонов в немногие укрепления близ Неаполя,
война с набранными баронами войсками, попытки создания чего-
то вроде новой администрации в столице и на местах, изгнание
баронов из их имений и замков, уничтожение архивов, отмена мно-
гих феодальных привилегий и прав, ликвидация испанской налого-
вой системы — все это не мешало выдвинутому на место мимолет-
ного народного трибуна Мазаньелло вождю восставших Дженнаре
287
Аннезе и его соратникам вести вовне реальную «большую
политику».
Неизвестно точно, как появилась на их горизонте кандидатура
французского опального вельможи герцога Генриха Гиза. Сущест-
вует предположение, что она была подсказана самим Мазарини
через своего брата: действительно, примирение французского дво-
ра с герцогом Гизом не представляло бы непреодолимых трудно-
стей, он мог бы стать проводником французской политики в Неа-
поле (мы помним, что Мазарини при первых вестях о восстании
уже думал о необходимости «сговора» с будущим политическим
лидером) и в то же время, не будучи принцем крови, не мог бы
сам претендовать на неаполитанскую корону, последнюю Мазари-
ни хотел предоставить в конце концов либо принцу Конде, либо
герцогу Анжуйскому, либо самому Людовику XIV. В глазах вождей
восстания приглашение герцога Гиза возглавить республику мог-
ло бы смягчить возникшие внутренние расхождения, в частности
испуг купеческо-ремесленной верхушки горожан перед стихией
движения низов.
По письмам Мазарини можно проследить, что он еще в сен-
тябре санкционировал сношения Гиза с восставшими, его рекогно-
сцировочную поездку в Неаполь и оттуда в Рим. 4 октября Маза-
рини пишет в Мюнстер Лонгвиллю, что получено письмо от Гиза
из Неаполя: «Замысел этого народа, согласно его сообщению, со-
стоит в том, чтобы стать республикой, а ему предоставить такую же
власть в руководстве собою, какую имеют принцы Оранские в от-
ношении Генеральных Штатов»28. Мазарини то готов разрешить
эту роль Гизу, то через несколько дней в письме к Фонтенэ сом-
невается: «Все взвесив, нельзя согласиться с тем, чтобы он поста-
вил себя в зависимость от непостоянного простонародья, пока
нельзя будет яснее разобраться во всех этих волнениях, ибо не от-
вечает ни его репутации, ни достоинству французской короны,
если он без должных предосторожностей ввяжется в столь скаб-
резное дело» 29.
По всей вероятности, в первых числах ноября уполномоченный
неаполитанцев Маннара прибыл в Рим и вступил в переговоры с
Гизом. Ему было предложено водвориться в Неаполе на тех же ус-
ловиях, в каких находился в Нидерландах Вильгельм Оранский,
и принять командование народной армией. 13 ноября Гиз отбыл из
Рима, 15 ноября с риском для жизни добрался до Неаполя, окру-
женного с суши дворянскими отрядами, с моря—испанским фло-
том. 16 ноября находившийся в Риме Фонтенэ информировал фран-
цузских уполномоченных в Мюнстере: «Народ Неаполя,. убедив-
шись, что он не может доверять никому из дворянства, прислал
просить месье де Гиза ехать командовать им» 30.
28 Mazarin. Lettres, t. II, р. 501.
29 Ibid., р. 506.
30 Ibid., р. 556.
288
Вскоре сам Гиз извещал Мазарини, «с какими приветствиями,
с какой радостью он был принят народом» и что его ближайший
военный план — «очистить окрестности Неаполя, дабы город не
испытывал затруднений в снабжении продовольствием по суше» 31.
Речь идет об обложивших Неаполь дворянских отрядах. Гиз произ-
вел смотр войск восставших, в частности — отрядов крестьян, ко-
торые составляли наиболее воинственную и устойчивую часть на-
родных сил, но несли поражения от опытного в военном деле про-
тивника, так что Гизу пришлось заняться упорядочением военной
организации восставших. Но он стремился сблизиться с ремеслен-
но-торговыми слоями, обещая им скоро восстановить порядок, а
также противодействовать борьбе народа против дворянства, как
только будут подавлены главные очаги сопротивления баронов32.
Мы не станем рассматривать ход гражданской войны. Оставим
в стороне и военные действия между неаполитанцами и испанскими
гарнизонами под командованием вице-короля Аркоса, в помощь
которому прибыл значительный флот дон Хуана Австрийского,
жестоко бамбардировавший Неаполь. Нас здесь интересует только
внешнеполитическое положение Неаполитанской республики. Вер-
нее, мы рассмотрим лишь политику Франции — анализ, даваемый
кардиналом Мазарини, и постепенный выбор им линии пове-
дения.
Два обстоятельства препятствовали французской абсолютной
монархии в оказании помощи антииспанскому восстанию неаполи-
танцев. Это, во-первых, провозглашение республики. Достаточно
напомнить, что даже в сношениях с Голландской республикой
французский двор прибегал к некоторым уловкам в титулатуре
принцев Оранских, как бы трактуя их в качестве царствующих
особ, и избегал формально именовать ее республикой. Слово «рес-
публика» уже несло не только антимонархический, но и антидво-
рянский смысл в политическом сознании Европы XVII в. Попросту
говоря, оно звучало революционно, оно означало свержение су-
ществующих властей. Такой смысл это слово имело, в частности,
и, во французском общественном мнении. Мазарини не мог уже и
до начала Фронды — в последние месяцы 1647 г.— не ощущать по-
литической одиозности существования неаполитанской революци-
онной республики.
Но, во-вторых, если он мог еще рассчитывать, что республика
утратит революционный характер и станет аристократической,
олигархической, то уж никак нельзя было французской короне всту-
пить в союз с простонародьем против всех дворян Южной Италии.
Не будем приписывать Мазарини чудесной прозорливости, пони-
мания природы классовой борьбы. Первый министр Франции ви-
дел вещи глубоко не потому, разумеется, что был «марксистом», а
31 Ibid., р. 557.
32 Saavedra. Op. cit., t. II, p. 148—160.
10 Б. Ф. Поршнев	289
потому, что действительность была «марксистской»,— приходи-
лось оперировать с реальностями, с общественно-политическими
силами. В Италии наступил момент, когда экономический антаго-
низм классов превратился в войну между ними.
Мазарини писал к Фонтенэ 28 августа и примерно то же к
Гримальди 29 августа 1647 г.: «Если раскол между восставшими и
дворянством будет продолжаться и если одна из сторон сблизится
с Испанией, вы понимаете, политика требует, чтобы мы поддержи-
вали противную сторону; но если той стороной, которая склонится
к Испании, станет народ, надо будет действовать весьма деликат-
но и в большой тайне». В этом случае дворянство могло бы ввести
французские войска в некоторые крепости. В письме к Гримальди
вполне раскрывается, какова горячая надежда Мазарини: лучше
всего, если бы испанский вице-король Неаполя объявил себя на
стороне народа против дворянства,— тогда Франция могла бы объ-
единиться с дворянством и захватить ряд важных крепостей33.
Поистине дворянская утопия, классовое ослепление, а не прозор-
ливость! 6 сентября он пишет Гримальди о своем совершенном с
ним согласии, что «невозможно ни вести переговоры, ни вступать
в какой-либо союз с народом в Неаполе» 34. И еще 17 октября 1647 г.
Мазарини развивал тот же тезис: «Невозможно полагаться на ре-
шения сумасбродного народд, который и сам еще не знает, чего
хочет, и которого, конечно, трудно заставить не прибегать больше
к оружию, когда он вкусил однажды всю сладость самоволь-
ства» 35.
Но какое крушение иллюзий! Неаполитанское королевство ста-
ло республикой, роль Гиза как главнокомандующего автоматичес-
ки делает Францию союзницей этой республики, а из двух внут-
ренних лагерей именно дворяне выступают совместно с испанцами,
Франция же тем самым вступает в союз с народом. В письме к
Фоме Савойскому от 27 ноября Мазарини так и констатирует: на-
род в Неаполе пошел на полный раскол с дворянством, и Франции
пришлось взять сторону народа... Но мысль Мазарини вся устрем-
лена на то, как выйти из этих трудностей. Фигура Гиза его больше
решительно не устраивает; ведь он не сможет стать королем, хотя
наверное и приложит к тому усилия: Гиз, пишет Мазарини к Фон-
тенэ, постарается упрочить свое положение как главы республики
и, следовательно, будет «неустанно побуждать народ к мыслям о
республике», тогда как интерес Франции состоит в том, чтобы не-
аполитанцы имели короля, например французского принца Кон-
де 36. По-видимому, Гиз не ошибся, полагая, что секретная задача
французской эскадры, курсировавшей близ Неаполя, состояла в
33 Mazarin. Lettres, t. II, р. 942.
34 Ibid., р. 946.
35 Ibid., р. LI.
36 Ibid., p. 534.
290
том, чтобы лично его захватить. Поэтому от переговоров на борту
адмиральского корабля Г из благоразумно уклонился 37.
Наряду с задачей превращения республики в монархию Маза-
рини обдумывал также задачу превращения классовой войны в
неаполитанском государстве в классовый мир ради союза против
Испании. В письме к своему брату от 22 ноября 1647 г. Мазарини
так резюмировал состояние неаполитанской проблемы: «Сущность
всего этого дела,— писал он,— сводится к трем главным пунктам.
Первое — укрепить положение Неаполя, овладев замками и окре-
стными городами, и оказать помощь этому королевству в полном
изгнании испанцев. Второе — со всей ловкостью заниматься объеди-
нением народа с дворянством, дабы помешать последнему прим-
кнуть к испанцам. Третье — вести дело к тому, чтобы народ согла-
сился на какого-либо короля, ибо республиканское состояние не
пройдет (поп ё practicable) и могло бы вызвать раздоры, которы-
ми испанцы воспользуются. Мысль же о короле тем легче про-
вести, что ведь мы вовсе не настаиваем на избрании ими фран-
цузского короля» 38.
Обратимся к пространному документу, который даст ндм воз-
можность увидеть подробнее весь анализ неаполитанского дела
французским правительством. Он озаглавлен: «Мемуар короля
маркизу де Фонтенэ, чрезвычайному послу при папе», отправлен
из Парижа 28 ноября 1647 г. и доставлен в Рим курьером 16 де-
кабря. Документ этот, посланный от имени короля, естественно,
не содержит подписи ни Мазарини, ни министра иностранных дел
Ломени де Бриенна, но читатель легко узнает уже знакомый ему
«почерк ума» Мазарини. Этот документ не менее показателен для
способа Мазарини анализировать и прогнозировать политические
ситуации, чем рассмотренные нами во второй главе его инструкции
французскому послу в Англии. Полный текст данного послания
был впервые опубликован в 1875 г.39
Основная тема этого, если можно так выразиться, размышле-
ния вслух «государственного разума»: восстание в Неаполе — ги-
гантская сила, способная опрокинуть врага — Испанию, но нель-
зя всерьез и последовательно поддерживать народное восстание,
попытки же приручить стихию могут вызвать недоверие народа
и могут толкнуть его обратно под власть испанцев. Депеша, полу-
ченная от Фонтенэ 30 октября, показывает, что движение в Неа-
поле достигло уровня, когда народ потерял последний респект
к испанскому королю и примирение между ними невозможно
п когда все сторонники французской короны выступают на сто-
37 A.-D. de Pastoret. Le due de Guise a Naples. Paris, 1825.
38 Mazarin. Lettres, t. II, p. XLIX.
39 J. Loiseleur, G. Baguenault de Puchesse. L’Expedition du due de Guise
a Naples. Lettres et instructions diplomatiques de la cour de France (1647—
1648). Documents inedits. Paris, 1875, p. 195—223.
291
10*
роне восставших и умоляют ее о помощи в установлении задуман-
ной республики. «Если бы речь не шла о решениях простонародья,
неотъемлемыми свойствами которого обычно являются непостоян-
ство и легкомыслие, допустимо с большой вероятностью полагать,
что дело в этой стране способно кончиться только сокрушением
одной из сторон и что даже было бы не трудно поддержать сторо-
ну народа, так что он сможет доконать противную сторону. Одна-
ко, как показывает опыт во множестве случаев, простонародье то
возбуждается, то успокаивается и с минуты на минуту может
переходить от ненависти к любви, следуя различным чувствам,
которые его возбуждают или которые ему внушают лица, поль-
зующиеся его доверием». Вот почему (утверждает автор) его ве-
личество французский король смотрит на нынешнюю обстановку,
которая выглядит сейчас столь прекрасной и столь наилучшей для
интересов этой короны и для подавления ее врагов, лишь как на
исходную основу.
Первая опасность и тревога: пока не видно, чтобы хоть одно
знатное лицо Неаполитанского королевства включилось вместе
с народом в это движение, напротив, все дворяне, которых народ
приглашал командовать, либо отказались под разными предлога-
ми, либо удалились в свои замки, либо, приняв должность, под
рукой вступили в сношения с испанцами, несмотря на опасность
таких действий; но ведь некоторые из них все же рискнули бы
ради большой карьеры ввязаться, если бы усматривали надежду,
что партия народа может и выстоять и пересилить противную
сторону. Вторая опасность и тревога: испанцы, убедившись, что
силой они ничего не добьются, и видя, что французский флот
идет на помощь неаполитанцам, могут постараться любыми обе-
щаниями и обманами склонить народ на свою сторону и добить-
ся примирения до прибытия французского флота.
«При всем том, хотя, с одной стороны, было бы некоторым
легковерием слишком положиться на все эти прекрасные приз-
наки, позволяющие нам надеяться на великий успех в данной
стране, с другой стороны, было бы весьма неблагоразумно про-
явить небрежность, иначе говоря, не предпринять всего, что за-
висело бы от наших стараний и было бы в наших силах, чтобы
наши враги лишились самой прекрасной жемчужины в короне
своей монархии, которую они много времени назад несправедли-
во отняли у нас и которая была до сих пор их подлинной Индией,
откуда они черпали и людей, и деньги для принесения зла Фран-
ции и для попыток подчинения других государей, всегда имея
в голове свой великий замысел универсальной монархии».
Итак, гамлетовское сомнение: быть с бунтующим простонародь-
ем или не быть победителем испанских Габсбургов. «Народные
восстания подобны безудержному потоку, который собственная
стремительность и буйность делает недолговечным, если только
благоразумие тех, кто хочет извлечь из него пользу, не подгото-
292
вит ему ложа для покойного течения — не даст ему некоторый
порядок. Все решения, принятые до сих пор неаполитанским на-
родом, были бунтовщическими и вызваны скорее отчаянием
и яростью от невыносимости наложенного испанцами тяжкого
бремени, нежели каким-либо влечением или любовью к Франции
и французской нации. Вот почему надо опасаться, что мы не
извлечем всю намечающуюся пользу, если не сумеем ввести
в игру все ухищрения политики и не используем все подходящие
к случаю средства, т. е. приспособляющиеся к природе простона-
родья, которым желают руководить и неудержимому натиску
которого хотят придать некий порядок и некую форму. Может
даже случиться, что для достижения этого пришлось бы и поспо-
собствовать кое в чем таком простонародью, что противно всякой
доброй политике, нашим интересам и нашим целям. Ибо сейчас,
в самом начале, пока дело не приняло нормальный ход, лучше
уж совершить тот или иной грех, дабы ублажить народ и тем за-
воевать доверие, мало-помалу приучить его к нам и вовлечь его
в любовь к нам, чем строго соблюдать правила, каких, не будь
этого, требовало бы благоразумие, направленные против его на-
мерений и склонностей. Поэтому, если народ будет упорствовать
в желании чего-либо, что может со временем стать вредным ему
самому или нам (намек на республиканскую форму правления?
на отмену феодального порядка? — Б. П.), следует, попытавшись
сначала мягко и умело представить ему соображения, которые
ради собственного блага отклонили бы его от г того, если он все
еще будет настаивать на тех же решениях, следует поостеречься
ему противиться, коль скоро это не дело предельной важности
или полностью гибельное, — о чем уж судить с соблюдением всей
тайны тем, кто будет этим занят. Поспособствовав же просто-
народью и тем самым приноровившись к его настроениям, мы
могли бы позже неощутимо вернуть его на добрую дорогу и при-
вести другими путями к желательной для нас цели».
Далее следует рассуждение, что, пока французский флот не
был призван неаполитанцами, его появление могло бы быть по-
нято как попытка французского завоевания и толкнуть народ
к соединению своих сил с испанцами. Автор требует, чтобы
и теперь, когда флот призван, отряды были высажены на берег
опять-таки только в случае просьб со стороны народа и чтобы
была обеспечена строжайшая дисциплина и солдаты не чинили
народу ни малейших обид. Если народ начнет мстить солдатам
за обиды (опыт Тридцатилетней войны!) — это испанцам выгод-
нее, чем целых два выигранных сражения: потеряв доверие
к французам, народ стал бы склоняться к противникам. Эта исти-
на подтверждается примером Сицилии, где антииспанское движе-
ние началось раньше и где ненависть к испанцам была не менее
жгуча, чем в Неаполе, но где население все же не решилось об-
ратиться за помощью к французам исключительно из-за боязни,
293
что последние захотят отомстить за Сицилийские Вечерни ми-
нувших веков.
Но пришло время действовать со всей поспешностью. «Ныне
крайне важно воспользоваться моментом, овладеть жаром
и страстью народа против испанцев и не дать им никакой пере-
дышки. Ибо поскольку чувства любви и ненависти обычно не
длятся долго, по крайней мере с тем же пылом, надо ковать же-
лезо пока горячо и теснить противника без промедления. Несом-
ненно, что нынче можно больше продвинуться вперед за три ме-
сяца с небольшим войском, чем позже удалось бы за три года
с большими армиями, коль скоро мы дадим противнику время
позаботиться о своих делах и приготовиться к обороне. Вот по-
чему надлежит живо и неустанно объяснять народу, сколь важно
изгнать испанцев из всех мест, какие они еще занимают в королев-
стве, прежде чем они смогут получить из Испании больше войск,
чем имеют сейчас. Если же они сохранят какие-либо укрепленные
посты, то смогут таковыми воспользоваться и развернуть опасную
войну с соучастием тех дворян, кои к ним примкнут».
Затем инструкция переходит к рассмотрению проблемы рес-
публики. Этот вопрос проанализирован и синтезирован с большой
тщательностью, перед нами поистине контуры трактата о судь-
бах республик вообще в Европе, разумеется, с точки зрения дво-
рянского абсолютизма. Но прежде всего — очертания и возмож-
ное будущее Неаполитанской республики, провозглашенной все-
го около месяца тому назад. «Здесь считают, — пишет автор, —
что форма правления, избранная неаполитанским народом при
этих первых шагах, а именно установление республики, на прак-
тике почти не осуществима, и народ сам вскоре увидит это, как
только захочет исполнить то, что выбрал. Нрав неаполитанцев
совершенно не соответствует этому, а при раздоре и враждебно-
сти между народом и дворянством, независимо от того, будет ли
последнее допущено к правлению или отстранено, легко видеть,
что этот вид правительства не сможет существовать, что домаш-
ние распри вскоре сделают его добычей врагов и что эта респуб-
лика будет разрушена, прежде чем успеет сформироваться, а ее
фундамент подрыт еще пока его будут закладывать».
Чтобы убедить самих себя и других в этом пессимистическом
прогнозе, приходится построить теорию о том, при каких геогра-
фических условиях республики вообще могли существовать в исто-
рии. Наличная система общественно-политических понятий не да-
вала возможности объяснить возникновение республик, — на по-
мощь привлекается географический фактор. Одна из главных
предпосылок возникновения какой бы то ни было республики, рас-
суждает автор,— это географическое расположение. Ведь одно
дело, когда речь идет о маленькой, никому первоначально не
опасной, слабой республике, лишь понемногу усиливающейся
и растущей, подобно древней Римской республике или современ-
294
ной Венецианской. «Но, когда речь идет о том, чтобы избавиться
от могущественного господства, против которого надо долго бить-
ся, прежде чем полностью отвоевать свою свободу и затем силою
сохранять ее, в этом случае почти немыслимо чего-либо доброго
достичь, если ландшафт страны тому не благоприятствует,
и почти обязательно, чтобы это были либо горы и места трудно-
доступные, как в Швейцарии, либо мелководье и отливы, как
в Голландии. И в убедительное подтверждение этой истины до-
статочно вспомнить, что восстание Нидерландов началось в Бра-
банте, каковой, однако, и по сей день еще под властью испанцев,
ибо это страна равнинная и открытая, и восставшим вскоре
пришлось отойти, в изрезанные территории Голландии и Зелан-
дии, где они не только удерживались, но и нашли возможность
подняться до того величия, в каком мы их ныне видим. Но кто
же не усмотрит, что ландшафт Неаполитанского королевства ни-
коим образом не благоприятен для подобного устройства, особен-
но в случае войны не только против испанцев вовне и внутри, но
и против партии всего дворянства».
Но все же автора интересует не география, а политика, и не
столько форма республики, сколько ее классовое содержание: в
чьих руках реально будет власть, кто будет командовать народной
армией. Ведь если республика доверит распоряжаться своими
сухопутными и морскими силами главнокомандующему и офице-
рам, которые не станут ее слушаться, она перестанет быть хозяй-
кой этих сил. «Не должен ли ее страшить пример поведения Фер-
факса в отношении парламента Англии, армией которого он ко-
мандует? 40 Изберет ли она своего генерала и офицеров среди
народа, в рядах которого не найдется достаточно опытных? Если
же она это сделает, будет ли спокойна, что их не подкупят испан-
скими деньгами и разными, преимуществами, какие им предложат
внутри страны? Или же, испытав на собственном опыте, как пло-
хо служили ей почти все командиры, выдвинутые народом, рес-
публика возьмет вождей и офицеров из дворянского сословия?»
• Мы видим с трудом сдерживаемое отрицательное отношение
к республике вообще. Но за ним стоит нетерпимость и отвраще-
ние к захватившему власть простонародью, к республике народа,
а не дворян. Автору кажется маловероятным превращение народ-
ной республики в дворянскую. Более вероятным и желатель-
ным — превращение идеала республики в идеал монархии, како-
вая уже сама собой окажется именно дворянской. Мятежный неа-
политанский народ еще упоен свободой. Задача французской про-
паганды состоит прежде всего в том, чтобы отвратить его от рес-
публики, способной-де привести лишь к новому порабощению, и
убедить в преимуществах монархического правления. «Легко убе-
40 Армия под командованием Ферфакса вступила в Лондон в августе
1647 г. и изгнала из парламента депутатов-пресвитериан.
295
ДИтЬся, что это специфическое слово «свобода» их дразнит, и в
этом нет ничего удивительного, ибо ведь всегда куда приятнее ко-
мандовать и не зависеть от другого; все же благоразумие требует
разобраться, реальное ли это дело и не попадут ли они, слишком
желая приобрести эту самую свободу, в еще большее рабство и
в неизбежные бедствия. Однако ясно, что, дабы эта смена идеала
лучше пришлась по вкусу народу, следует проводить ее по этапам.
Но надо думать, что после первого шага народ сам вскоре поймет
необходимость второго, а именно, что никогда ему не обеспечить
своего покоя без провозглашения короля, каковой завершит своей
доблестью полное изгнание испанцев, а своим добрым правлени-
ем — умиротворение королевства. Прекратив своим благоразуми-
ем и властью раздор между подданными, король даст царить за-
конам и вернет королевству былой блеск и покой». Тут очень
ясно: установление монархии прекратит войну классов.
Дальше подробно рассматривается вопрос, что выгоднее для
Франции: провозглашение неаполитанским королем Людови-
ка XIV или какого-нибудь иного лица, лишь находящегося под
более или, менее замаскированным руководством французского
двора. Последнее признается более желательным по ряду причин,
т. е. предпочитается не прямая оккупация, а протекторат. Один из
мотивов: если уж испанцы, обычаи и нравы которых ближе к италь-
янским, чем французские, с таким трудом удерживали свое господ-
ство и не могли приучить к нему на протяжении более чем сто-
летия, то Франции в нынешние трудные времена это было бы и
подавно нелегко, в частности «после того, как народ на опыте
познает, что в его силах поставить себе какого захочет государя».
Во всем этом сквозит полная несомненность, что Франция будет
так же и притеснять неаполитанцев, как делала Испания,— иное
даже не мыслится. Но далее следует обширная и детально раз-
работанная программа пропаганды среди неаполитанского населе-
ния в пользу Франции. Разбираются возможные аргументы про-
тивников и способы их парирования.
Мысль автора инструкции настойчиво возвращается к главно-
му условию возможности вмешательства Франции в неаполитан-
ские дела и установления ее протектората: либо удастся опереться
на дворянство, либо не выйдет ничего.
Как только наша морская армия подойдет к Неаполю, про-
должает инструкция, следует полагать, что знать и дворянство
устремятся на сторону французской короны и тем самым положен-
ное народом начало борьбы с Испанией получит гораздо лучшее
продолжение. «До сих пор знать и дворянство держались дурного
мнения о делах народа и их исходе и по этому соображению или
по сговору между собой не желали принять его сторону. Однако
они не менее, чем народ, настроены против испанцев. Теперь же
дворяне изменят свое поведение, увидев, что народ поддержан
нашими силами и что Франция хочет и может в любой день на-
296
править еще и новые силы при надобности; что тем самым испан-
ский король, имеющий и в других местах столько затруднений, а
в Неаполитанском королевстве столь мало сил и средств для под-
держания своего дела, не может не пасть».
Учитывая, что антифеодальная борьба неаполитанского наро-
да привела уже к большим конфискациям у баронов и к отмене
разных прав, инструкция предлагает: «в отношении тех, кто все
еще останется в отъезде», опубликовать реституцию всех их иму-
ществ и прерогатив, если они вернутся в установленный срок, а
в противном случае эти имущества будут конфискованы и рас-
пределены среди тех, кто окажется в партии; весьма вероятно, что
большинство вернется ради собственного интереса, оказавшись
иначе накануне полного лишения имуществ и почти без надежды
их когда-либо вернуть, так как испанский король навряд ли смо-
жет оказать им поддержку. Как видим, неаполитанское дворян-
ство хотят привлечь на сторону французской монархии и дружбой
и угрозами. Попутно французскому послу в Риме Фонтенэ пору-
чается организовать через доверенных лиц переговоры с неаполи-
танскими дворянами, отсиживающимися в Риме, кардиналу Гри-
мальди— с теми, кто избрал убежищем Геную, нунцию Бенти-
вольо — с пережидающими грозу во Флоренции.
«Самое главное, чего надо сейчас желать и над чем надо тру-
диться со всей нашей энергией, это помешать дворянству, к ко-
торому народ проявил в этих волнениях якобы за угнетение
смертельную ненависть и отвращение, по крайней мере не мень-
шие, чем к испанцам, образовать партию в поддержку испанцев.
Надо будет вести себя с великой ловкостью и деликатностью, да-
вая понять народу, не ошарашивая его, что в его интересах не
отказываться от разумных соглашений с- дворянством... Если,
когда мы появимся, эти две стороны будут находиться в вооружен-
ной войне друг против друга, следовало бы по возможности, но не
вызывая у народа недоверия, попытаться привести к прекраще-
нию огня между ними, дабы легче было направить их и к заклю-
чению соглашения».
В то же время неаполитанским дворянам сулят наведение со-
циально-политического порядка. Осуществление французских
планов, увидят дворяне, «не зависит просто от доброй воли и при-
верженности народа, но от средств, какими располагает француз-
ский король, показать себя сильным и заставить себя уважать,
будь то его морская армия, будь то доброе число высаженных
войск, давая понять, что Франция в состоянии посылать под-
крепления постоянные и столь многочисленные, сколь потребует
необходимость». Эти войска займут укрепленные пункты или
замки.
В связи с вопросом о занятии замков мы находим ниже пас-
саж, который многое позволяет уяснить в двусторонней направ-
ленности всего замысла: борьбы Франции с испанцами и ее борьбы
297
с неаполитанским «простонародьем». Оказывается, замки, осо-
бенно окружающие город Неаполь, нужно поторопиться захватить,
чтобы мятежный народ сам не успел не только завладеть ими, но
и разрушить их для предупреждения чьего бы то ни было, пусть
французского, вооруженного господства над ним. «Здесь [в Па-
риже при дворе] считают,—пишет автор,— что если народу удаст-
ся овладеть замками [крепостями] Неаполя до прихода нашей ар-
мии, то, учитывая зло, какое они ему принесли и какое ему при-
дется претерпеть от них в будущем, под чье бы господство он ни
попал, народ вполне может решить их разрушить, т. е. перехва-
тить дело. Здесь полагают, что если наша армия придет вовремя,
дабы принять участие в захвате этих замков, то будет легче изыс-
кать средства хитро отвратить народ от этой мысли, не вызывая
в нем подозрений, что мы норовим таким путем подчинить его. Не
следует терять случая осуществить это, ибо ведь было бы тяжело
и опасно для любого короля, какой бы там ни оказался, находить-
ся в столице всегда в зависимости от капризов непостоянного
простонародья. Этот пункт для* нас крайне важен, но осуществить
его нужно очень деликатно, и, по-видимому, лучшее средство до-
стичь успеха — никак не показать, что мы этого хотим». Далее
подробно перечисляются приемы и хитрости, с помощью которых
можно было бы добиться цели.
В том числе предлагается тайно переманить на сторону Фран-
ции неаполитанских народных вождей, тех, которые непоправимо
скомпрометированы в глазах испанцев, таких, как Дженнаре Ан-
незе и Луиджи дель Ферро. Им будет предложена надежная
французская защита, «если мы сумеем хорошо укрепиться, в слу-
чае же отказа они окажутся отданными, с одной стороны, мсти-
тельности испанцев и их сторонников, с другой — переменчивой
воле народа, способного от вечера до утра сменить свои привязан-
ности и убеждения».
Тут же автор спохватывается, что ведь все-таки главная сила
против испанцев это именно восставший народ. Поэтому, обеспе-
чив французскую гегемонию, надо разжигать антииспанскую борь-
бу: «когда Неаполь и окрестности будут прочно обеспечены за
нами, надо будет позаботиться о средствах включить в партию ос-
тальные крупные города королевства и вполне подчинить себе
страсть народа отомстить испанцам все их притеснения».
Далее следуют интересные соображения по поводу Сицилии.
Рекомендуется послать к берегам Сицилии несколько кораблей с
задачей продемонстрировать отсутствие у Франции намерения
обосноваться там и ее желание всего лишь помочь сицилийцам в
их борьбе за свободу, если они захотят. По слухам, Палермо и
другие города Сицилии, полностью изгнав испанцев, управляются
как республики. Инструкция выражает уверенность, что, «если
нам удастся хорошо повести дело в Неаполитанском королевстве,
Сицилия без особых трудностей последует его примеру».
298
И наконец, заключительные аккорды. Это люк в самое под-
полье политики Мазарини. «В случае, если испанцы в опасении
этой революции» проявят больше охоты, чем прежде, к заключе-
нию мира в Мюнстере, надо будет остерегаться «чем бы то ни (бы-
ло испортить мирные переговоры, раз опасение потерять Неаполи-
танское королевство способно побудить испанцев к подписанию
мира». Из этих слов видно, что в глубине души после всего преды-
дущего анализа выбор уже сделан: не сокрушение Испанской мо-
нархии, а примирение с ней под угрозой этого одиозного вос-
стания. «Революция» охотно обменивается на почетный мир. Но
именно поэтому испанские правители ничего и не испугались.
Они улавливали единственно возможную логику французского
феодально-абсолютистского правительства. Испанской делегации
приказано было покинуть Мюнстерский конгресс. Французскому
флоту вскоре будет приказано покинуть воды Южной Италии.
Мы познакомились поистине с политической исповедью Маза-
рини в вопросах Неаполитанского революционного восстания —
восстания Мазаньелло. Здесь каждая строка кричит о немыслимо-
сти просто союза с народной мятежной республикой, хотя этот
союз сулил поражение испанских Габсбургов, а невозможность
союза означала невозможность даже принудить их к миру.
После этого чем дальше тем больше в письмах и инструкциях
Мазарини удерживается почти единственный мотив: необходимо
добиться в Южной Италии примирения народа с дворянством,
т. е. прекращения внутренней революционной борьбы. Так, 20 де-
кабря 4647 г. Мазарини пишет к Гримальди: «Надо всеми средст-
вами, но хитро добиваться объединения народа с дворянством»41.
То же страстное желание отражено в письме к Лонгвиллю в Мюн-
стер в канун нового года —31 декабря 1647 г. 42 Той же теме пос-
вящена и основная часть большого письма Мазарини к Фонтенэ
от 21 декабря 1647 г. Он возражает Фонтенэ, утверждая, что изг-
нание испанцев народом все равно не будет окончательным,
если дворянство по-прежнему станет держать их руку. Напротив,
если бы помирить народ с дворянством, можно бы стерпеть и
республиканский строй. «Главный пункт, какие бы решения ни
принимал народ, это помирить его с дворянством, ибо после это-
го, даже если бы он не захотел ни избрать отдельного короля, ни
отдаться его величеству, еще можно было бы надеяться при над-
лежащем старании не мешкая придать некоторую силу республи-
ке», хотя Мазарини и не верит, что республика могла бы сплотить
всех дворян.
С горечью сообщает Мазарини полученные сведения, будто
знатнейшее дворянство Неаполитанского королевства уже напра-
вило было депутацию ко французскому двору, «думая опередить
41 Mazarin. Lettres, t. II, р. 986.
42 Ibid., р. 990.
299
народ и заручиться покровительством их величеств в пользу дво-
рянства; но, узнав по пути об отплытии нашего морского флота к
Неаполю и о принятом здесь решении поддержать народ, они соч-
ли неуместным продолжать путешествие». Отсюда настоятельный
совет, даваемый Мазарини послу: «Не приходится сомневаться,
что вражда, царящая между дворянством и народом, служит при-
чиной того, что дворянство пребывает в союзе с испанцами; но
для осуществления примирения надо вести себя с величайшей
ловкостью и уметь сообразно с обстоятельствами внушать также
народу, что Франция никогда не покинет его, но только война не
может кончиться, пока дворянство будет за испанцев, и что по-
этому не следовало бы приводить дворян в отчаяние, ни вести вой-
ну против них. С другой стороны, можно было бы представить дво-
рянству, что отнюдь не против него Франция оказывает покрови-
тельство народу, но против испанцев». По меньшей мере надо
уговорить дворян держаться в стороне и без всякой опаски ожи-
дать, что после изгнания испанцев французская монархия посо-
действует их соглашению с народом «к обоюдному удовлетворе-
нию». Нелепейшее положение: хотеть опираться на дворянство, но
уговаривать его хотя бы потерпеть в сторонке, а в отношении про-
стонародья, хоть оно и ненавистно, указывать «не довольствовать-
ся негативными заверениями, что у него никогда ничто не будет
отнято, но в положительных выражениях утверждать, что наша
главная цель — сохранить и защитить народную свободу»43.
В этом же пространном письме к Фонтенэ от 21 декабря 1647 г.
Мазарини снова рассматривает вопрос о герцоге Гизе, о возмож-
ности монархии или республики. У него снова возникают ассоци-
ации с Нидерландской революцией: идею республики, полагает
он, внушают неаполитанцам сторонники Гиза, которые, не наде-
ясь, что он станет королем, «вбили себе в голову пример положе-
ния принца Оранского в Голландии». Но установление республи-
ки, уверяет Мазарини, вовлекло бы и неаполитанцев, и Францию
в очень длительную войну, тогда как вся христианская Европа
ждет от Франции подписания якобы почти готового мира с Габс-
бургами, в том числе с Испанией. Фигура герцога Гиза все более
не устраивает Мазарини: либо народ по своей переменчивости
перестанет слушаться его, либо, если он будет вести свою (следо-
вательно, профранцузскую) политику, «народ устроит какую-
нибудь революцию против него». Франция признала бы Гиза
лишь в том случае, если бы он заключил союз одновременно и с
народом, и с дворянством. Но это маловероятно, и, напротив, бы-
ло бы вероятно, если бы был провозглашен король (при котором
Гиз в лучшем случае остался бы вице-королем). О, если бы в
Неаполе появился король,— его обязательно приветствовали бы
43 Ibid., р. 557-567.
300
й дворянство, и народ, а вместе с тем все ИХ распри умолк-
ли бы!44
Мечта о примирении классов в Неаполе остается еще неко-
торое время лейтмотивом итальянской политики Франции. Ми-
нистр иностранных дел Ломени де Бриенн пишет Фонтенэ 16 де-
кабря 1647 г.: для установления монархии в Неаполе или какой-
либо власти, зависимой от Франции, «представляется абсолютно
необходимым сделать так, чтобы народ и дворянство вступили в
согласие, ибо пока они находятся в раздоре, что, видимо, более по
вкусу народу, какое бы то ни было предложение с нашей стороны
оставалось бы совершенно неосуществимым»45. Но классовая
борьба отнюдь не утихала, и Франции приходилось по-прежнему
делать фальшивую мину. Через два с половиной месяца, 28 фев-
раля 1648 г., тот же Ломени де Бриенн пишет Фонтенэ: «Вы
знаете инструкцию — ничего не делать такого, что отнимало бы
у народа надежду быть поддержанным, раз он хочет добиться
свободы, но и такого, что было бы знати отвратительно, как на-
мерение подчинить ее народу» 46.
Борьба между народом и баронами носила, однако, характер
самой безудержной жакерии, настоящей крестьянской войны со
всеми ее крайностями и жестокостями, со всем ожесточением
взаимной ненависти, вырвавшейся на поверхность из глубин ве-
ками накапливавшегося антагонизма. Среди восставших имел
хождение лозунг о необходимости истребления всего дворянст-
ва 47. Фонтенэ доносил из Рима в Париж о кровавых расправах
простонародья с врагами независимости и республики: предав
их казни, у них якобы вырывали сердца и обмакивали хлеб в их
кровь, причем так же поступали и с теми народными трибунами,
которые осуждали эти безумия48. Но это было всего лишь отве-
том на акты бесчеловечности со стороны баронов, давших волю
ярости против взбунтовавшегося народа. Как видно, мечты Ма-
зарини о легком примирении сторон были далеки от социальной
и политической реальности Южной Италии. Но тем более понят-
на полная невозможность для правящих кругов Франции на де-
ле поддержать эту взорвавшуюся антифеодальную неаполитан-
скую бурю.
Известия о революционных событиях Неаполя не были чуж-
ды накаленному состоянию умов во Франции. Эти новости рас-
паляли и сплачивали антиправительственные настроения не ма-
лой части французов. В цитированном выше большом письме к
Фонтенэ от 16 ноября 1647 г. Мазарини среди прочего сообщает,
44 Ibid., р. 529—565.
45 J. Loisqleur, G. Baguenault de Puchesse. Op. cit., p. 234.
46 Ibid., p. 291.
47 M. Schipa. Op. cit., p. 143.
48 Цит. no: Saint-Aulaire. Mazarin. Paris, 1946, p. 227.
301
что Ой устроил «изрядный реприманд» издателю «Газетт Дё
Франс» Реподо, «который без всякого указания или разрешения
напечатал по запискам секретаря месье Гиза письма, адресован-
ные вам неаполитанским народом, и ваши, где вы трактуете по-
следний как республику. Но ведь это завлекает нас дальше, чем
я бы хотел, по крайней мере пока не станет яснее, какой ход
примет дело»49. Но умы французов уже воспламенила эта
республика.
В этой связи следует внести корректив в общепринятое мне-
ние, что Фронда началась 26 августа 1648 г. с ареста популяр-
ного оратора Брусселя, ратовавшего против новых налогов, и
вооруженного выступления парижан в его защиту. Вот аналогич-
ный эпизод, который можно считать началом, или — если угод-
но — репетицией начала Фронды. В январе 1648 г., при изве-
стиях о введении некоторых новых налогов, в частности на до-
мовладельцев, волнение распространилось по улицам Парижа,
грозные манифестации горожан проходили перед зданием парла-
мента. Некий Кадо, купец-суконщик с улицы Сен-Дени, отли-
чался особенно несдержанными речами, и его решено было аре-
стовать. Но когда стража явилась за ним, все буржуа Сен-Дени
выступили с оружием, 4 тыс. зарядов было выпущено из окон
по отряду швейцарцев, призванному навести порядок. Когда же
начальник полиции послал спросить об основании всего этого мя-
тежа, ему ответили: «Буржуазная милиция пользуется оружием
для службы его величеству, но если фиск потребует у них денег,
они последуют примеру жителей Неаполя и провозгласят рес-
публику» 50. Идея республики оставалась и на протяжении всей
последующей истории Фронды то приглушенным, то открытым,
а в Бордо даже реализованным антиправительственным ло-
зунгом.
Если тут и действовал уже преимущественно английский
пример, то не будем преуменьшать и значение неаполитанского —
в идейно-политической подготовке Фронды. Как было сделано
в главе 2 по отношению к откликам французского обществен-
ного мнения на английскую революцию, мы могли бы и здесь
отослать читателя к весьма многочисленным «мазаринадам», на
заре и в разгар Фронды пропагандировавшим пример «народно-
го трибуна Мазаньелло», «Неаполитанской революции», борьбы
республики против деспотии в Италии.
Все сказанное поясняет, что Мазарини, даже в чем-то обма-
нывая самого себя, уже с самого начала взял единственно воз-
можный для французского абсолютизма курс: отдать на распра-
ву испанцам неаполитанский мятеж и тем самым пожертвовать
49 Mazarin. Lettres, t. II, р. 561.
50 Н. Carre. L’enfance et la premiere jeunesse de Louis XIV: 1638—1661.
Paris, 1944, p. 46.
302
возможностью нанесения огромного урона испанским Габсбур-
гам. Его гибкий ум искал лишь, но искал тщетно, варианты пре-
образования этого мятежа во что-то иное. Но «восстание Мазань-
елло» оставалось «восстанием Мазаньелло» и даже все глубже
раскрывало свою антифеодальную, массовую, революционную
природу.
Остальное не трудно было бы предвидеть. Французский флот,
несколько недель курсировавший близ Неаполя, отозван и вер-
нулся в Прованс. Испанский флот блокирует Неаполь.
Последние месяцы республики — революционная трагедия.
В конце ее, в апреле — мае 1648 г., мы наблюдаем новую, послед-
нюю вспышку страстного желания Мазарини обыграть Испанию
этим несравненным неаполитанским козырем. Он пишет к Ланье
7 апреля 1648 г., что, если бы испанцы потеряли Неаполь, это
вполне могло бы повлечь за собой потерю и остальных их владе-
ний в Италии51. За два дня до того, 5 апреля 1648 г., Мазарини
направляет доверенное лицо, дю Плесси-Безансона, к Гизу в Неа-
поль. Инструкция гласит: в случае, если неаполитанцы будут
упорствовать в своем желании сохранить республиканскую фор-
му правления, придется им уступить52. Соответственно Мазари-
ни готовится послать в Неаполь новую эскадру.
Но было поздно. Он своими руками, своим бездействием, уже
предал испанцам Неаполитанскую республику. В апреле 1648 г.
испанская эскадра произвела десант, который завершил пораже-
ние и разгром восставших. В апреле же был арестован герцог
Гиз. Занавес опустился. Начались жесточайшие репрессии, хотя
для умиротворения страны испанцы одновременно и отменили
многие налоги.
Мазарини узнал об эпилоге в мае. Надежды сокрушить под
занавес Тридцатилетней войны Испанскую монархию не оста-
лось. Июль — октябрь ушли на оформление Вестфальских дого-
воров, на разгорающуюся войну с Испанией во Фламандии и
Фландрии, на сопротивление разразившейся внутренней грозе —
Фронде.
Теперь можно вторично подвести итог Вестфальскому миру.
Мы видим, что «всеобщий мир» не получился: Голландия с Испа-
нией заключили сепаратный мир, Франция с Испанией не за-
ключили мира и увязли в продолжающейся войне до 1659 г., и
лишь Германия (Империя) заключила сепаратный мир с Фран-
цией и Швецией на спасительных для себя условиях с небольши-
ми территориальными потерями. Очень хороши, очень глубоко
проникают в истину слова Жоржа Пажеса: когда при Ришелье
еще только зачинались переговоры о мире, перед Францией от-
51 Mazarin. Lettres, t. Ill, p. 75.
52 Ibid.-, p. 1010.
303
крывались две внешние политики — «или вести эти переговоры
лишь для некоторого успокоения общественного мнения, особен-
но папы, а тем временем продолжать войну вплоть до тотального
поражения Габсбургского дома; или же вести искренние пере-
говоры о скорейшем мире, удовольствовавшись обеспечением без-
опасности французских границ и признанием германских сво-
бод» 53. Пажес воздерживается от вывода, какова же была под-
линная линия Ришелье, но дает почувствовать, что, по его мне-
нию, — первая. Мазарини, продолжает автор, унаследовал эту
дилемму, которую не успел решить Ришелье, и решал ее уже ис-
ходя из практического хода дел. Он решил ее в пользу второй
линии54.
По сравнению с огромным масштабом Тридцатилетней войны
или даже периода открытого участия в пей Франции приобрете-
ние Эльзаса — почти лишь символический выигрыш. Надо повто-
рить снова и снова: Тридцатилетняя война не была победой ни
вызвавших ее Габсбургов, ни лагеря антигабсбургских держав.
Не получилось преобразования Европы ни в ту, ни в другую сто-
рону. Упорный тезис историков, как французских, так и немецких,
что Тридцатилетняя война закончилась не вничью, как оно было
на самом деле, а крупным выигрышем Франции, нужен был
именно историкам, точнее говоря, политикам последующего вре-
мени, как французским, так и немецким, и в этой легенде они
настолько нуждались и тотчас после войны, и в дальнейшие сто-
летия, что она стала непоколебимее всякой подлинной действи-
тельности. Война была выпущена из рук, если уж не сказать про-
играна, Францией из-за Фронды — беря последнюю и в ее внут-
реннем содержании, и в ее положении бок о бок с Английской
революцией, с великими народными восстаниями в Каталонии и
в Неаполе.
Тот же Мазарини и был одним из первых, кто формировал
историческую легенду и о Фронде и о более или менее выигран-
ной войне, хоть не с Испанией, так с Германией. Например, он
писал маршалу л’Опиталю 10 января 1649 г.: «Что разрывает
сердце их величеств — это видеть свое оружие направленным
против самих французов и сознавать ту выгоду, какую враги
смогут извлечь из наших беспорядков, способных в конце концов,
если они продлятся, поставить под вопрос столько важных побед,
одержанных нами над этими врагами в течение столь долгой вой-
ны, и свести к нулю усилия стольких героев, пролитие такого
количества французской крови и затрату стольких денег, когда
мы были накануне заключения столь же выгодного мира с Испа-
нией, какой завершил наши переговоры с Империей, возвратив-
шей нашей короне ее древние границы на Рейне и целые провин-
53 G. Pages. Op. cit., р. 245.
54 Ibid., р. 247.
304
ции с важными крепостями» 55. Какое бахвальство в упрек Фрон-
де! На деле — никаких «целых провинций», даже Эльзас был по-
лучен не полностью.
Историки не повторяли, разумеется, эти слишком очевидные
вымыслы. Но тщательно смастерили другие, не столь ломкие. Мы
уже говорили в своем месте о мономании немецкой историогра-
фии — твердить, что Вестфальский мир «раздробил», «искромсал»
Германию, и упоминали, что французские историки в большой
мере передоверили им эту тему. И все же Пажес замечает, что
в трактовке Вестфальского мира речь идет если и о выигрыше, то
лишь в смысле обеспечения лучшей обороны французских гра-
ниц, именно всего лишь об обороноспособности Франции — от
тех же самых, следовательно не разбитых, оставшихся на буду-
щее время, врагов. Мазарини до самого конца, и даже после кон-
ца, т. е. когда он отложил расчет с Испанией в надежде вырвать
у нее по меньшей мере Южные Нидерланды (Бельгию), не по-
нимал всей полноты своего проигрыша. Но Пажес ясно конста-
тирует, что Вестфальский мир не создал политической раздроб-
ленности Германии, достаточно выразительно ’ описанной Пуф-
фендорфом еще до Тридцатилетней войны. «Независимость кня-
зей, — пишет Пажес, — была делом уже давним, а ничуть не со-
зданием Вестфальских договоров. Сам император понимал, что
не время ей противиться»56. Положение императора осталось
прежним, положение князей — тоже, и ни та ни другая сторона
в ходе войны и не старалась его изменить. Пажес пишет ниже:
«Было бы ошибкой думать, что мир породил новую Германию.
Если религиозные страсти не играют теперь в Империи такой
роли, как прежде, то они притупились уже в ходе войны. Что ка-
сается политических перемен, то их происхождение восходит к
долгому прошлому. Вестфальский мир их лишь констатирует и
дает им гарантии договорного права: не он их создал». Совре-
менники, продолжает Пажес, не сознавали этих перемен57. Со-
временники и не могли их сознавать, потому что их не было. Слова
«гарантии договорного права» принадлежат к бессодержательно-
му мудрствованию профессоров права: за ними не стоит никакой
реальности. Вестфальский мир, напротив, содержал слабые огра-
ничения существовавшей независимости князей, небольшие ме-
ры в пользу большего политического единства Германии и тем
самым движения ее от «Империи» к «Германии», но жизнь вско-
ре затоптала эти ростки, зато чертополох легенд о пораженной
Германии и злокозненной Франции густо разросся. В этом «слав-
нейшем в истории Франции мире», как стали выражаться и
55 Mazarin. Lettres, t. Ill, p. 251.
56 G. Pages. Op. cit., p. 284.
57 Ibid., p. 298.
305
французские историки, Мазарини якобы так тонко з/маскировал
все свои главные выигрыши, что их сразу никто и не заприметил.
Беспомощный вздор!
Если что и требует дополнительного объяснения, так это со-
гласие венского двора и имперской делегации в Вестфалии под-
писать мир в момент, когда дела Франции обстояли так вопиюще
плохо. Траутмансдорф, покинувший было конгресс, вернулся по
предписанию императора и в августе — октябре 1648 г. деятель-
но завершал редактирование договоров. Историки предлагали в
объяснение и переменчивую позицию курфюрста Максимилиа-
на Баварского, и другие обстоятельства военно-политического ха-
рактера58, но мы добавим к ним, в соответствии с планом дан-
ного исследования, вмешательство фактора того же рода, какой
действовал в этом удивительном 1648 и в окрестных годах в дру-
гих европейских государствах.
Может показаться, что Германия была исключением из того
общего правила, что в середине XVII в. взметнулся вал народ-
ных революционных движений. Но вот достойная удивления до-
гадка историка не очень-то глубокого и в общем реакционного —
графа Сент-Олера. «Фронда, — писал он, — это проявление во
Франции того ветра восстания, который дул во всей Европе в
первой половине XVII в., ставшего лишь во второй половине апо-
феозом порядка: этот ветер в Англии опрокинул трон; в Италии,
в Неаполе, поднял народ по зову Мазаньелло против испанцев;
он пронесся в Каталонии и в Португалии... Германия же пере-
жила свою болезнь несколькими годами раньше, во время первых
периодов Тридцатилетней войны, которая тоже была там граж-
данской войной» 59. Автор угадал. Он сам навряд ли понимал, на-
сколько глубоко. Длительная часть Тридцатилетней войны в ас-
пекте внутреннегерманском (я покажу это в другой книге) бы-
ла долгой, в высокой мере рассеянной социальной битвой, «вой-
ной солдат с мужиками», как выражались современники. Это
была — через сто лет после Великой крестьянской войны
XVI в. — вторая попытка немецкого народа поднять голову. По-
ка же ограничусь опять-таки чужими немногими словами: «Кре-
стьянин (в Германии во времена Тридцатилетней войны. —В.П.)
имел одно-единственное средство заявить о своих страданиях —
восстанием; что каждое восстание неизменно оканчивалось пора-
жением для всех и смертью для вожаков, это не могло отвратить
от восстаний. Очень часто те, кто руководил ими, и не имели на-
дежд и иллюзий, что они окажутся счастливее других, по боро-
лись просто для того, чтобы найти утешение, выражая в дейст-
58 «Die Politik Maximilians von Bayern und seinen Verbiindeten (1618—
1651)». Oldenberg, 1966.
59 Saint-Aulaire. Op. cit., p. 215—216.
Ж
вии свои страдания, слйшком глубокие для слов. Ё последйиё во-
семь лет войны таких бунтов было меньше. Рано или поздно долж-
на была быть достигнута такая точка, выше которой человече-
ский ум ни в одиночку, ни коллективно уже не способен ни пред-
ставить большее страдание (крестьяне!—Б. П.}, ни впасть в
большую деградацию (солдатня!—Б. П.). Накопленная масса
социальных свидетельств за время Тридцатилетней войны дока-
зывает, что эта точка далеко не сразу была достигнута, а лишь
к тому времени, когда в Мюнстере открылся конгресс» 60.
В этой психологической концепции нам здесь важно только
наблюдение, что к концу Тридцатилетней войны стихия крестьян-
ской борьбы в Германии выглядела намертво подавленной. И вот
именно в 1648 г. она дала еще один, последний, но буйный
всплеск. Он охватил, впрочем, лишь Баварию61 и, в основном, на-
следственные земли Габсбургов как австрийские, так и славян-
ские 62. Как видим, великий бунтарский 1648 год все-таки не ми-
новал и Германскую империю, хотя в общем ее народно-револю-
ционная драма и была сыграна немного впереди, других.
Вот эта угроза возрождения внутреннего мятежа (а Австрия
не без труда подавила уже два — в 1626 и 1632 гг.) и была пос-
ледним толчком к возвращению имперской делегации в Мюнстер
и Оснабрюк, к решению незамедлительно подписывать мир, хотя
бы Франция и была охвачена еще большим пожаром.
В пламени этого общего пожара, пусть только что и залитого
в Италии, но уже озарявшего путь Карла I на эшафот, и был
подписан 24 октября 1648 г. Вестфальский мир, ратифицирован-
ный в феврале 1649 г.
Восстановил ли оп просто status quo ante bellum? Нет, если от-
бросить все вымыслы историографии, всю националистическую
шелуху, в политической истории Европы Вестфальский мир зна-
меновал все же хотя бы одно существенное преобразование.
По выражению некоторых историков, это было «вторым отрече-
нием Карла V». Как известно, тогда, в 1555 г., дом Габсбургов раз-
делился на две ветви — испанскую и австрийскую. Призрак еди-
ной всеевропейской державы дал трещину. Но ко времени Трид-
цатилетней войны эта рана стала затягиваться, в войне Империя
и Испания снова выступали как единая политическая сила63.
Казалось бы, отзыв испанской делегации с Вестфальского кон-
60 С. V. Wedgwood. The Thirty Years War. New Haven, 1939, p. 474—475.
61 См., например, К. Pfister. Kurfiirst Maximilian von Bayern und sein
Jahrhundert. Munchen, 1948.
62 A. Czerny. Bilder aus der Zeit der Bauernunruhen in Oberosterreich.
Linz, 1876; С. Томаийвсъкий. Народи! рухи в Галицкой Руси 1648 р,— «За-
писки паукового товариства iM. Шевченка». Львов, 1898, стр. XXIII—XXIV.
63 М. Mecenseffy. Habsburger im 17. Jahrhundert. Die Beziehungen der
Hofe von Wien und Madrid wahrend des Dreissigjahrigen Krieges.— «Archiv
fur osterreichische Geschichte», Bd. 121, Hf. I. Wien, 1955.
307
грёсса И продолжение испано-французской войны обязывали и
австрийских Габсбургов к солидарным действиям. Но вот внутри-
имперские обстоятельства заставляют Траутсмандорфа вернуться
на конгресс.
Это было началом разрыва. Подписание и ратификация — его
завершением 64. По словам Пажеса, до 1648 г. политика мадридско-
го и венского дворов была так тесно связана, что ее невозможно
различить; «после 1648 г. в силу самого Вестфальского мира союз
двух ветвей Габсбургского дома пришел к концу» 65. Больше о
всехристианской европейской монархии речи в истории не будет.
Чья заслуга в этом глубоком изменении структуры европей-
ской политики? Мазарини приписывал заслугу себе и своим дип-
ломатическим помощникам. 1 октября 1648 г., когда вопрос впол-
не решился после поездки в Оснабрюк Сервьена, он писал послед-
нему: а ведь немало было прозорливых и осведомленных в делах
людей, «которые настоятельно утверждали, что намереваться
разделить интересы Испании и императора — это толочь воду и
тратить время попусту. Они делали отсюда вывод, что здесь [при
французском дворе] вовсе и не хотят мира и изыскивают красивые
предлоги, выпрашивая и измышляя что угодно, дабы отсрочить
его заключение. Однако, благодарение господу, вот вы и достигли
счастливо этого самого. Я говорю достигли, хотя вопрос пока ре-
шен лишь с сословиями Империи, ибо немыслимо, чтобы импера-
тор в том состоянии, до какого он доведен, захотел ввязаться в
борьбу со всей Империей и подставить себя под такие решения,
которые могут быть приняты против него, если он из соображе-
ний, касающихся Испании, откажется утвердить договор» 66.
Но это совсем не зависело от французской дипломатии. Во-пер-
вых, это было плодом победы Голландии над Испанией, что по-
родило сепаратный испано-голландский мир. Во-вторых, перед
нами очерчиваются, пусть смутные, политические контуры «Гер-
мании» (правда, еще традиционно включающей и Австрию, и
Чехию, и другие славянские земли) как страны, как государст-
венного целого, способного противостоять наднациональной по-
литике императора и насильно превращающего его из главы иллю-
зорной Римской империи, лишь случайно опирающегося в данный
момент на немецкие земли, в главу немецкого государства. Именно
Германия и вынудила заключение этого второго сепаратного мира.
Другой важный результат Вестфальского мира для всеевро-
пейской истории (уж и подавно не зависевший от французского
двора) — признание республиканской формы правления как рав-
ноправной с монархической формой. Это опять-таки более всего
64 F. Dickmann. Der Westfalische Frieden. Munster, 1959; 2е Aufl.: 1965,
Kapitel 9, 10, 15.
65 G. Pages. Op. cit., p. 275.
66 Mazarin. Lettres, t. Ill, p. 213—214.
308
плод нидерландской борьбы за независимость —отдаленный плод
этой революции и непосредственный результат отстоявшей дело
революции голландско-испанской войны.
Разумеется, республики существовали и до того в полити-
ческой реальности и в международном праве. То были торговые
города-республики Италии: Генуя, Венеция. Их статус в между-
народном праве и в политических теориях средневековья — воп-
рос очень специальный. Но он безусловно связан более с пробле-
мами истории средневекового города, нежели с судьбами монар-
хии как всеобщего принципа устройства государств. В совершен-
но новом смысле республика начинает трактоваться лишь в связи
с образованием Швейцарского союза в XIV—XV вв. — как сино-
ним «государства, родившегося из мятежа». Собственно, Швей-
цария была единственным историческим прецедентом, на который
ссылались идеологи Нидерландской буржуазной революции XVI в.
Но со времени Утрехтской унии и образования Северонидерланд-
ского союза этот новый вид государства может быть обобщен.
Отныне — это новый принцип, претендующий на признание. И
вот Вестфальский мир явился таким признанием. Весьма важно,
что в нем в различных его составных частях получили междуна-
родно-правовое признание как Голландия, так и Швейцария.
Последняя только с 1648 г. стала наконец равноправным членом
системы европейских государств. В военных действиях Тридцати-
летней войны Швейцарский союз прямого участия не принимал,
но был объектом стратегических происков обоих лагерей. Финан-
совое и экономическое перенапряжение эпохи сказалось в Швей-
царии лишь с небольшим опозданием: в 1653 г. в обширных об-
ластях Швейцарии разразилась мощная крестьянская война, по-
давленная кантональными властями Базеля, Люцерна, Берна и
Цюриха 67.
Испанско-голландский мирный договор 1648 г. означал и
безоговорочное признание законности второго республиканского
государства — Республики Соединенных Провинций (Голландии).
Таков непредвиденный результат первой всеевропейской войны.
Остается напомнить, что попытка преобразования Неаполитан-
ского королевства в республику непосредственно вдохновлялась
примером Нидерландов; английская же республика была провоз-
глашена, лишь после того, как голландская получила это формаль-
ное европейское признание в Вестфальском мире, а именно — ко-
ролевское звание в Англии было отменено в феврале 1649 г.
Между этими двумя буржуазными республиками в 1652—1654 гг.
происходила война, причем обе стороны уже пользовались между-
67 «Der Bauernkrieg im Jahre 1653», 2 Aufl. Aarau, 1831; H. Miihlestein.
Der grosse schweizerische Bauernkrieg 1653. Gelerina, 1942; H. Wahlen, E. Jaggi.
Der schweizerische Bauernkrieg 1653. Bern, 1952.
309
народным признанием, в том числе Испания признала Англий-
скую республику еще в конце 1650 г.
Франко-испанская война после Вестфальского мира продол-
жалась. Надежды Мазарини выйти из нее с пышными победами
не оправдались. Европейская обстановка требовала стабилизации,
в том числе завершающего давления европейских держав на все
еще не наказанную Англию. Франко-испанский Пиренейский мир
в 1659 г. был важным элементом создания той атмосферы, при
которой с необходимостью совершилась в 1660 г. реставрация
Стюартов в Англии. В те же годы мы видим международную ста-
билизацию и в Северо-Восточной Европе: Оливский мир 1660 г.
между Швецией, с одной стороны, Польско-Литовским государст-
вом, Австрией и Бранденбургом — с другой, и Кардисский мир
1661 г. между Швецией и Московским государством.
В 1661 г. умер кардинал Мазарини. Эта дата как бы символи-
чески опускает занавес над той эпохой, которой было посвящено
данное исследование. Дальше нужен уже другой «горизонталь-
ный срез».
6
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
СИСТЕМА ГОСУДАРСТВ И СОЦИАЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ
ВО ВТОРОЙ ЧЕТВЕРТИ XVII в.1
7. Диахрония и синхрония
Это заключение —отнюдь не резюме, какие подчас пишутся, так
же как и не эпилог. Скорее уж многое здесь можно назвать про-
логом, хотя и помещенным в конце книги. В самом деле, обоб-
щать приходится не только ту финальную часть исследования,
которая охвачена переплетом этой книги, т. е. которая касается
преимущественно 40-х годов XVII в., но и неразрывно связанные
с ней предыдущие части, пока еще рассеянные в разных журналах
и сборниках или в ящиках стола автора. Ведь в конце концов чи-
татель должен воспринять целое — пропорции и масштабы, спай-
ки и швы. Поэтому я приглашаю его тут кратко проделать со мной
всю дорогу, хотя она и обрисована здесь выборочными планами
или отдельными кадрами.
Если в этой книге доминирует тема Франции, как своего рода
точка отсчета для охвата европейской политики, то в отсутствую-
щих здесь частях точно так же доминируют две темы: Московское
государство и Германская империя. Посмотрим же, как это выри-
совывается все вместе.
Как было сказано в самом начале, отправным пунктом этого
исследования была моя другая работа: «Народные восстания во
Франции перед Фрондой (1623—1648)». Несмотря на полемику,
которую она вызвала, преимущественно со стороны крайне пра-
вого французского историка Ролана Мунье и немногих его едино-
мышленников 2, научная общественность признала эту книгу по-
строенной достаточно прочно. Значит, я мог использовать ее как
опору, поставить на нее ногу для дальнейших научных шагов..
Резюмируя, можно сказать, что четверть века тому назад уда-
1 Это заключение (разумеется, не точно в данном виде) было прочита-
но автором в форме пяти лекций в Коллеж де Франс в Париже в феврале
1967 г. Здесь опущены места, которые повторяли бы сказанное выше, и со-
хранено лишь то, что синтезирует исследование или дополняет его.
2 См. А. Д. Люблинская. О методологии исследования истории народ-
ных масс и социальных отношений эпохи абсолютизма.— «К критике но-
вейшей буржуазной историографии». М., 1967.
311
лось обнаружить и довольно детально описать исторический фено-
мен, который раньше был сравнительно мало известен и которому
не придавалось существенного значения. Я имею в виду не то или
иное из локальных народных движений во Франции при Ришелье
и Мазарини (а также и при Кольбере, хотя моя книга заканчива-
ется Фрондой), но факт их довольно высокой плотности на этом
относительно ограниченном историческом отрезке. Новые данные
заставляют еще несколько повысить коэффициент плотности на
каждый год, на каждое пятилетие. При всех различиях мнений, все
мои коллеги сходятся в признании самого этого явления.
Отправляясь от него, моя мысль искала его связей с ансамблем
истории того времени. Эти связи делятся на две группы. Во-пер-
вых, те причины и следствия этого сгустка социальных движений,
которые можно усмотреть внутри Франции. Во-вторых, синхрони-
зация их с явлениями и процессами вне Франции.
Первая группа не составляет темы настоящей книги. Но о ней
надо сказать, чтобы еще раз напомнить о различении этих двух
возможных видов исследования истории: диахронического и син-
хронического. Иначе их можно определить как вертикальный и го-
ризонтальный разрез потока исторических явлений.
Историк работает почти исключительно в диахроническом, или
вертикальном, плане.
Первое, что я должен был сделать, это сопоставить данную
волну народных движений во Франции с предшествовавшими и
последующими. Еще в 1939 г. я опубликовал такой хронологиче-
ский обзор главных фактов этого рода на протяжении XVI, XVII
п XVIII вв. Он был посвящен 150-летию Великой французской
революции3. Эта схема позволяет ясно увидеть место, занимаемое
частным циклом, предваряющим Фронду. Более специальные ис-
следования были посвящены хронологически ближайшим цик-
лам: моя ученица Э. И. Лесохина написала диссертацию о движе-
ниях кроканов в конце XVI в. 4, сам я посвятил несколько статей
народным движениям в третьей четверти XVII в., т. е. после Фрон-
ды и при Кольбере5, моя ученица Н. С. Елманова (Трескина)
продолжила эти занятия6. Таким образом стали возможны исто-
3 Б. Ф. Поршнев. Крестьянские и плебейские восстания во Франции
XVII—XVIII вв,— «Историк-марксист», 1939, № 4, стр. 85—93.
4 Э. И. Лесохина. Народные движения во Франции при Генрихе IV
(1589—1610 гг.). Автореферат канд. дисс. М., 1950.
3 Б. ф. Поршнев. Цели и требования крестьян в бретонском восстании
1675 г.— «Труды МИФЛИ», т. VI, стр. 42—118; он же. Восстание в Бордо в
1675 г,— «Доклады и сообщения истфака МГУ», № 2, 1945; он же. Народные
восстания во Франции при Кольбере,— «Средние века», вып. II. М., 1946,
стр. 373—404.
e И. С. Елманова. Народное восстание 1675 г. в Бретани. Автореферат
капд. дисс. М., 1968; Н. С. Трескина. Плебеи и буржуа в восстаниях горо-
дов Бретани в 1675 г.— «Французский ежегодник. 1964». М., 1965.
312
рическйе сравнения данной группы народных восстаний в их
сходстве и различии с более ранними и с более поздними.
Далее, я не мог бы обсуждать причины и последствия описан-
ных в моей книге народных восстаний, оставаясь в хронологиче-
ских рамках указанных лет — с 1623 по 1648 или, говоря грубо,
второй четверти XVII в. Некоторыми причинами, и как раз са-
мыми капитальными, являются процессы, совершавшиеся с нача-
ла нового времени или даже на протяжении средних веков во
Франции. Это формирование и углубление экономической противо-
положности тех, кто трудится, и тех, кто присваивает плоды их
труда в форме земельных рент, налогов и прибылей. Вся эконо-
мическая история Франции во всем ее сложном движении от века
к веку создала то потенциальное напряжение, которое наиболее
бурно разрядилось в XVIII в. в Великой революции, но проры-
валось временами и в предшествующие века в менее генеральных
формах. Иными словами, глубокая причина народных восстаний
во Франции изучаемого времени это совсем не то, что их близкая
причина или толчок. Последние, на мой взгляд, даже не обяза-
тельно искать в микросдвигах экономической истории, т. е. в из-
менении конъюнктур. Факторы, активизирующие сбалансирован-
ный социальный антагонизм, могут быть самой разной природы.
Впрочем, чаще всего это — резкое обострение экономических бед-
ствий низших слоев. Для второй четверти XVII в. во Франции не
проведено достаточных исследований движения цен, заработных
плат, различных доходов 1. Следовательно, мы не знаем, были ли
подземные толчки чисто рыночного характера, которые нарушили
равновесие глубоких тектонических сил. Но мы располагаем раз-
нообразными конкретными данными (их примеры в моей книге
довольно обильны) обострения экономической ситуации многочис-
ленными фискальными новшествами. В качестве иллюстрации я
перечислил их подробно для Нормандии по разным источникам,
в том числе по наказам провинциальных Штатов. Новые исследо-
вания, опубликованные в последние годы в Кане, несколько допол-
нили список7 8. Но роль взрывателя доставалась в эти годы и дру-
гим факторам — не экономическим и подчас довольно поверхност-
ным: по-видимому, просто бомба во второй четверти XVII в. была
такова, что любая детонация могла вызвать взрыв.
Как видим, коренная экономическая причина данных народных
восстаний по хронологической вертикали уходит в большое прош-
лое. Различные институты, существование или изменение которых
провоцировало эти вспышки, также имеют историю во времени, то
7 Новейший обзор литературы по этому вопросу см. G. Lemarchand. Le
XVIIе siecle en France. Orientations de recherches nouvelles.— «La Pensee»,
1968, Я» 138.
8 См. P. Chanu, M. Caillard, M. Duval, Ph. Guillot, M. C. Gricourt. A tra-
vers la Normandie de XVIIе et XVIIIе siecles. Caen, 1963.
313
более, то менее долгую. С другой стороны, поводы й толчки много-
образны, даже случайны. Следовательно, логика требует проме-
жуточной констатации: в такие-то годы и десятилетия напряжен-
ность и готовность к взрыву основных социальных противоречий
были выше обычного. Социальная ситуация, можно сказать, была
критической. Но почему именно в это время, а не в другое? Исто-
рику для ответа недостает данных в диахронической истории
Франции. Он принужден вместо • объяснения обходиться датиров-
кой: «в такие-то годы и десятилетия»...
Народные восстания относятся не только к сфере социально-
экономической истории. Они принадлежат также к политической
истории — хотя бы в том смысле, что представляют собой нару-
шение политического порядка, т. е. факты неповиновения и проти-
водействия властям. Это опять заставляет хронологически отсту-
пить в более или менее отдаленную перспективу формирования
данной системы властей. История французской монархии и ее ин-
ститутов в центре и в провинциях, как и специально история ад-
министрации и полиции, рисует, хотя и с перерывами, усиление
этого аппарата на протяжении веков, несомненно, пропорциональ-
но потребности; прежде всего пропорционально росту непокорности
тех, кем надлежало управлять. Развитие провинциальной админи-
страции при старом порядке интересовало, между прочим, и рус-
ских исследователей, начиная с Ардашева и до недавних исследо-
ваний моих учеников, среди которых упомяну работу А. В. Мель-
никовой о возникновении провинциальных интендантов9 и
Е. А. Телишевой о провинциальных парламентах 10, обе основан-
ные в известной мере на архивах Пьера Сегье.
Инструменты порядка, как свидетельствуют все источники и все
наши исторические знания, особенно усиливались в течение
XVII в. Можно сказать, что этот диахронический ряд связан не
только с вопросом о предпосылках восстаний (недостаточность
средств порядка) и не только с их ходом, но также с последстви-
ями на будущее: укреплением аппарата абсолютной монархии
в центре и в провинциях, включая и реорганизацию вооруженных
сил. Один из красноречивых французских историков писал даже,
что в конце XVIII в. французская монархия погибла от того из-
бытка сил, который она обрела в XVII в. и который отказался
чрезмерным в общественной ситуации XVIII в. Но опять в этом
потоке времени, в этой хронологической вертикали мы можем
только констатировать, что переломным был отрезок от Ришелье
9 А. В. Мельникова. Интенданты провинций в системе французского
абсолютизма (от их возникновения до середины XVII в.). Автореф. канд.
дисс. М., 1950.
10 Е. А. Телишева. Административные функции провинциальных пар-
ламентов во Франции в 30—40-х годах XVII в.— «Ученые записки Коломен-
ского педагогического института», т. III. М., 1958.
314
до Лувуа. Диахрония не несет в себе объяснения, почему измене-
ния падают на данное определенное время, если, конечно, не объ-
яснять изменения свободной волей и случайностью рождения
исторического деятеля.
Те же восстания вписываются и в огромную цепь идеологи-
ческой истории. Прежде всего они подготовлены религиозным
расколом XVI в. Этот огромный кризис веры оставил свой след
в умственных устоях и ценностях всех без исключения людей.
Религия была интимно и почти монопольно связана с этикой. Кри-
зис религиозного сознания сделал вопросом сомнения многие не-
пререкаемые, веками сложившиеся нормы поведения. В том числе
испытали потрясения правила послушания, а привычки послуша-
ния перестали быть привычками, став предметом размышления
или спора. Вне этой атмосферы не понять истории народных вос-
станий второй и третьей четвертей XVII в. Из использованных
мною источников, касающихся истории восстаний, я сделал вы-
борку беглых свидетельств современников о бросившихся в глаза
чертах духовного состояния неспокойных масс в городах и в де-
ревнях. Часть этого экстракта вошла в текст моего доклада, пред-
ставленного X Международному конгрессу историков в Риме,
позже — во вторую главу моей книги о Жане Мелье и.
Один французский хронист писал в 1596 г.: «Крестьяне были
расположены к восстанию против дворянства... Не желая быть ни-
кому подчиненными, они говорили, что будут все равны, с тем что-
бы никто не имел никакой власти, ни суда над другим». Через
80 лет в Бретани один приходский священник оставил такие строки
в церковной книге: «В 1675 г. возникло восстание почти по всей
Бретани и во многих других местах... Крестьяне решили, что им
все дозволено, ввели общность имуществ...» Но вот что важнее:
снова и снова из разных провинций звучат голоса, что народ стал
deraisonnable, его трудно вразумить. Мысли и советы как маги-
стратов, так и священников плохо усваиваются, критикуются, от-
вергаются.
Эта глубокая ломка в психике народа, не легко поддающаяся
историческому исследованию, объясняет также очень многое в идео-
логической жизни последующего времени. Ответом на упадок
веры, нашедший внешнее выражение в социальном поведении масс,
явилось прежде всего так называемое католическое возрождение.
«Век бунтовщиков» потребовал «века святых». Абсолютизм и ка-
толицизм прижались друг к другу небывало тесно. Святой Вин-
сент де Поль, Боссюэ, Фенелон, Бурдалу и столько других — каж-
дый по-своему — вливали новые жизненные силы не столько в са-
му религию, сколько в каналы ее воздействия на поведение
людей.
11 Б. Ф. Поршнев. Мелье. М., 1964.
315
С другой стороны, в этих условиях скептицизм и вольнодумство,
противостоявшие религиозной ортодоксии, теперь уже должны
были или отступить, или переродиться в гораздо более атакующую
идеологию, без компромиссов.
В генезисе идей энциклопедистов и просветителей XVIII в.
историческая наука слишком долго не замечала фигуру Жана Ме-
лье. Думали обойтись умеренным Фонтенелем. Но именно Мелье
исходя из картезианства и спинозизма создал в мире идей то новое,
что весь век Просвещения укорачивал, умерял и разъединял,
впрочем и обогащая знаниями, изобретениями, заимствованиями
у англичан. Тщательными исследованиями, в том числе проф. Мо-
риса Домманже во Франции 12 и моего ученика Геннадия Куче-
ренко в СССР 13, окончательно опровергнута легенда, будто великие
французские мыслители и образованная публика не испытали ни-
какого влияния Жана Мелье, так как не знали его до начала 60-х
годов XVIII в. Очень отрадно, что усилия именно советской шко-
лы, в том числе академика Волгина, содействовали отвоеванию
для Жана Мелье его истинного места в панораме развития фило-
софских и социальных идей во Франции до Великой революции.
Я со своей стороны постарался показать, что с точки зрения пси-
хологии кюре Мелье — в огромной степени наследник народных
восстаний XVII в.
Как видим, и в истории идей лестница событий и явлений,
цепь мыслей и духовных состояний имеет непрерывность (кон-
тинуитет) и последовательность. Я никоим образом не предпола-
гаю, что народные восстания второй или третьей четверти XVII в.
играют в этой цепи причин и следствий какую-либо исключитель-
ную роль. Ведь в качестве отправного пункта в ней можно было
бы взять какое-нибудь другое звено. Я просто рассказываю, как
развивались мои исследования от темы указанной моей книги к
другому пространственному кадру при сохранении прежнего хро-
нологического кадра. Пока моя задача состоит в том, чтобы по-
казать на данном примере, что диахронической истории чего-то
недостает.
Почему-то именно в такие-то годы прорвались ив глубины
на поверхность фундаментальные экономические противоречия
классов, почему-то именно в этот исторический отрезок то, что
было лишь возможным в соответствии с экономическими, полити-
ческими и идеологическими предпосылками, стало действитель-
ным, а не было отсрочено, задержано, заморожено, может быть,
даже надолго, как бывает в другие моменты истории. Иначе го-
12 М. Dommanget. Le cure Meslier. Athee, communiste et revolutionnaire
sous Louis XIV. Paris, 1965.
13 Г. С. Кучеренко. Судьбы «Завещания» Жана Мелье в XVIII веке. М.,
1968.
316
воря, нет ли еще чего-то, что превращает в истории возможное
в неизбежное?
Взглянем на то, что сказано выше, с точки зрения психологии.
Народ бурлил. Кроме состоявшихся восстаний, мятежей и бун-
тов, сколько их было в то время в зачатке!
Значительная часть населения Франции испытала прилив не-
послушания. Это идентично отливу престижа, авторитета тех,
кто олицетворяет порядок. Можно сказать, что механизм дове-
рия, очень близкий к механизму внушения между определен-
ной системой авторитетов или лидеров и управляемой массой,
подчас утрачивает долю своего действия. Обычно в истории, на-
против, он имеет избыток, запас прочности. Но, по-видимому, это
очень подвижный механизм. Если бы мы могли надеть резино-
вый манжет на пульс страны, мы измерили бы повышения и
понижения давления. Средний коэффициент доверия, внушае-
мости иногда падает до критической точки, и тогда правящие
классы и слои должны многое быстро перестраивать в экономи-
ке, политике и идеологии. Этот недостаток доверия может проя-
виться в скачках рыночных цен, во взрывах социальных противо-
речий, в актах неподчинения властям, в более или менее бурном
брожении умов. Но что же в свою очередь является причиной
колебаний этого социально-психологического тонуса, этого кро-
вяного давления в общественных жилах какого-нибудь государ-
ства?
Половодье народных восстаний во Франции во второй чет-
верти XVII в. совпадает с определенной международной ситуаци-
ей. Не требуется психологии, любой историк-эмпирик заметит,
что крупные народные восстания 1636—1639, 1643, 1645 гг. соот-
ветствуют особенно трудным моментам участия Франции в Три-
дцатилетней войне. Дополнительные поборы на военные нужды
или под этим предлогом, бесчинства своей или вражеской солдат-
ни, опустошения и болезни, словом, бедствия войны служат в эти
моменты ферментом, наглядно обостряющим все латентные об-
щественные конфликты. В моей упомянутой книге отмечено до-
статочно большое количество примеров, и число их можно ум-
ножить.
Однако никак нельзя свести весь наблюдаемый цикл народ-
ных восстаний к разрозненным внешнеполитическим неудачам
и трудностям. Гораздо важнее, что весь цикл вписывается в пе-
риод участия Франции в Тридцатилетней войне, так как она
фактически втянулась в эту европейскую войну не с открытого
вступления в 1635 г., а с датского периода — с 1624 г. Но в таком
случае дело не сводится просто к той серии дополнений и при-
ложений к жизни страны, которые историки называют «внешни-
ми». Скорее мы замечаем на этом примере, что внешняя ситуа-
ция гораздо глубже проникает во внутреннюю жизнь, в том
числе в психологическое состояние народа, чем это кажется.
317
И вот в ходе исследований мне захотелось как можно плот-
нее вписать историю изученных мною народных восстаний во
Франции не только в вертикальные связи, но и в горизонтальные,
иначе говоря, не только в диахроническую историю, но и в син-
хроническую. Я обратился к изучению исторической среды, в
которой находилась и с которой взаимодействовала Франция во
второй четверти XVII в.
Эти отношения со средой можно разделить на два вида. Во-
первых, прямые связи с зарубежными странами, не только с евро-
пейскими, но и с удаленными. Например, изучение неизданной
переписки французских правящих лиц с французским резидентом
в Константинополе графом де Сези (часть ее хранится в Ленин-
граде, а остальная часть просмотрена мною в Отделе рукописей
Национальной библиотеки в Париже) показывает множество ни-
тей, тянущихся между Францией и Востоком: информацион-
ные, коммерческие, церковные, дипломатические. Диффузия лю-
дей, вещей, сведений и идей между Францией и многими стра-
нами мира и круг стран, входящих в эту сеть, были уже очень ве-
лики в XVII в. Второй вид отношений — не прямые, а косвен-
ные взаимные зависимости, часто даже не сознаваемые сторона-
ми. Допустим, во Франции ничего не знали бы о какой-нибудь
стране, которая, однако, воздействовала бы на политику или тор-
говлю другой, непосредственно связанной с Францией: в этом
случае можно говорить о косвенной и несознаваемой связи.
Тридцатилетняя война является хорошей исторической иллюстра-
цией. Это была первая всеевропейская война, затрагивавшая це-
лую систему государств и народов, находившихся в самой разной
степени общения между собой. И вот я, перешагнув рубежи
Франции, погрузился в историю международных отношений эпо-
хи Тридцати летней войны.
Но сколь широко нужно идти? Где предел? За концентром
ближайших соседей Франции вырисовывается среда все более
отдаленная, за первым видом взаимоотношений, то есть прямы-
ми, анализ международного взаимодействия находит второй вид,
а именно взаимосвязи косвенные, никем из современников не соз-
наваемые и доступные только взгляду историка как бы с птичь-
его полета. Это уже не есть история международных отношений
в традиционном смысле слова, а нечто существенно иное — по-
пытка написать вообще историю не по вертикали, а по горизон-
тали, т. е. сделать горизонтальный срез всеобщей истории.
Историки предпринимали отдельные попытки, но не работали
систематически в жанре синхронической истории. Синхрони-
ческие таблицы служат лишь вспомогательным пособием. Но даже
они раскрывают нам глаза на недостаточность привычного диа-
хронического мышления. Рассматривание их ведет историка к
мудрости, как и рассматривание географических карт. Всегда об-
наруживаются новые, непредвиденные хронологические совпаде-
318
ния. Но в самом ли деле это только совпадения? Или одновре-
менные события входят в единство и составляют его элементы?
Я уже упоминал о принципах общей лингвистики Соссюра. Не
упуская из виду всего различия между лингвистикой и историей,
прибегаю к этой аналогии, ибо ничто лучше не поможет объяснить
логическую природу того нового направления исследований в об-
ласти истории, которое предложено здесь вниманию читателей.
Для живущих в каждый момент людей реален и существен
только синхронический план с его закономерностями, обусло-
вливающими их действия. Каким именно прошлым путем было до-
стигнуто нынешнее состояние, это им может быть и неизвестно.
Синхроническая лингвистика, по Соссюру, охватывает всю систему
языка, состоящую из отношений и различий, тогда как диахрони-
ческая лингвистика изучает происходившие в прошлом изменения
отдельных элементов. Историк вправе испробовать это в сфере все-
общей истории.
Я говорю об историке, потому что горизонтальный срез вовсе
не обязательно производить по дате сегодняшнего дня, он может
быть сделан по любому прошедшему моменту, что требует про-
фессиональной квалификации историка. Но Соссюр прав, что ло-
гически диахрония и синхрония две совсем разные и даже проти-
воположные науки. Их смешение в теории приводит к ошибкам,
хотя практически они должны оказывать взаимную помощь.
Заговорив о возможности писать историю в виде синхрониче-
ского среза, мы сразу должны ответить на вопрос, каков его гео-
графический объем: какие народы, страны, регионы должны быть
охвачены. Ответ может испугать, но это мой главный тезис: син-
хронический срез охватывает все человечество. Иными, словами,
это срез через эйкумену. По крайней мере такова задача в пределе.
Во всяком случае синхроническая история есть полное отрица-
ние возможности научно осмыслить историю одной страны. Это ис-
тория стран. Исходный пункт — не та или иная страна, а челове-
чество или, если угодно, политическая и этническая карта мира.
Но можно ли практически описать историю человечества на ту или
иную дату календаря? Одному автору это непосильно, хотя бы по-
тому, что на земле свыше 2 тыс. языков, но даже 50 из них никто
не владеет. Да и объем необходимой информации во много раз пре-
восходит вместимость индивидуального мозга. Впрочем, это не дол-
жно пугать. Работать следует командами, может быть обширными
ассоциациями специалистов, для того чтобы осуществить хотя бы
один горизонтальный срез всемирной истории. Может быть, на осу-
ществление каждого нужно вложить столько же труда, сколько
ушло на вертикальную историю каждой отдельной страны. Отсюда,
кстати, ясно, что незачем мечтать об очень большом числе таких
горизонтальных срезов. Я полагаю, что историки выберут неболь-
шое число хронологических точек в мировой истории для таких
срезов и затем уже легко будет протягивать нити между ними.
319
В настоящей книге и в схемах системы государств во введении
к ней я ограничил себя Европой. Однако и должный охват стран
Европы непосилен для одного автора. Пришлось обойтись исправ-
лением традиционных для историографии разрывов действитель-
ной взаимосвязи и неразрывности политической жизни Европы.
Читатель видел: чисто островной характер английских событий
оказался мифом. Однако выяснение подлинной взаимозависимости
между соседями — это лишь начало дела. Региональный взгляд не-
достаточен: он плодотворен для установления первого вида взаимо-
связей между странами, т. е. прямых, но совершенно застилает вто-
рой вид — объективную связь даже тех стран и народов, у которых
нет никаких контактов, но причастных к одной системе. Иначе го-
воря, региональные связи включены в метарегиональные.
И вот оказывается, что, например, региональный факт некото-
рой взаимосвязи Английской революции и Фронды вписывается в
более обширную раму: историки заметили и уже широко обсужда-
ют хронологическое совпадение весьма разнообразных массовых
общественных движений в разных странах в 40-х п в начале 50-х
годов.
Но дело не в обязательности сходства синхронных явлений. Сра-
внительно-исторический метод — совсем другое дело. Синхрониче-
ский метод сводит вместе и явления несходные и даже противо-
положные.
Словом, я решил попытаться перешагнуть за рамки и региональ-
ной истории. Идя от Франции, я нашел следующую опорную базу
в изучении России второй четверти XVII в. Конечно, между Фран-
цией и Россией были кое-какие и прямые связи. Может быть, для
чистоты эксперимента было бы лучше, если бы их не было вовсе,
если бы французы и русские даже не слышали ничего друг о дру-
ге. Косвенная взаимосвязь и принадлежность их к некоему обшир-
ному целому выступили бы еще обнаженнее. Но все же прямые
связи были не очень значительны: для того чтобы описать добрую
половину мельчайших деталей, добросовестнейшему историку
Г. Г. Жордания хватило двух томов 14. Может быть, эти небогатые
прямые связи только подчеркнут богатство объективной взаимоза-
висимости судеб обеих стран через разные трансмиссии во время
европейской Тридцатилетней войны.
2.	Россия и система государств
Пусть не думают, что я избрал темой долгих исследований ме-
сто России в системе государств просто потому, что являюсь пат-
риотом своей родины. И не потому, что имею под руками богатые
14 Г. Г. Жордания. Очерки из истории франко-русских отношений кон-
ца XVI и первой половины XVII в., ч. I—II. Тбилиси, 1959.
320
русские архивы (хотя, действительно, опираюсь на них). Главное
состоит в том, что некоторое обособление истории России от истории
других стран стало упорной традицией и общественной мысли, и
профессиональных ученых. Здесь проходит одна из главных умст-
венных траншей, как бы рассекающих целое. Срединное положенно
Московского государства в XVII в. в окружении государств Европы
и Азии дает повод на его примере особенно отчетливо показать связь
если не всех народов земли, ибо Америка и Африка остаются нес-
колько в стороне от этого контекста, то по крайней мере всей Евра-
зии. А это — на целый порядок выше, чем любое региональное ис-
следование.
Итак, настоящая книга не дает синхронного или горизонталь-
ного среза всего человечества в избранный хронологический мо-
мент, т. е. к середине XVII в. Но я предложил шаг в этом направ-
лении.
Несмотря на провозглашенный выше синхронистический прин-
цип,* я готов был бы начать с очень глубокой диахронии. Чтобы не
вырвать историю России из широкой всемирно-исторической свя-
зи, напомню, хотя бы кратко, что в X—XI вв. мы должны рассма-
тривать ее в том огромном магнитном поле, полюсами которого были
мир норманнов и византийский мир. Каждый из них в свою оче-
редь — обширное историческое созвездие. Надо ли напоминать о
деструктивной и конструктивной роли викингов в средневековой
истории всех без исключения западноевропейских стран. Надо ли
напоминать о роли Византии в истории не только славянских на-
родов, но также и мусульманских государств Средиземноморья и
гигантского персидского мира. В XIII в. мы видим Россию уже в
другом магнитном поле: между Гогенштауфенами и Чингисида-
ми — между германской экспансией на юг и восток из глубин Шва-
бии и монгольской экспансией из глубин центральной Азии15.
Опять-таки обе империи были сложными созвездиями, включавши-
ми и покоренные области высокой цивилизации. С конца XV в.
всемирно-историческая среда, в которой развивается Россия, опять
существенно иная 16. Это, в частности, гигантские и все более рас-
сыпающиеся руины Золотой Орды 17. В XVI в. окружение России
характеризуется бурной активностью Османской империи в При-
черноморье и Средиземноморье, ростом Шведского государства в
15	Б. Ф. Поршнев-. Ледовое побоище и всемирная история.— «Доклады
и сообщения истфака МГУ», № 5, 1947; ср. В. Т. Пашуто. Внешняя поли-
тика Древней Руси. М., 1968.
16	И. Б. Греков. Очерки по истории международных отношений Восточ-
ной Европы XIV—XVI вв. М., 1968; К. В. Базилевич. Внешняя политика
Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М.,
1952.
17	Б. Д. Греков, А. Ю. Якубовский. Золотая орда и ее падение. М.— Л..
1950.
11 Б. Ф. Поршнев	321
Балтийском бассейне, а на востоке — углублением политического
вакуума. Минская империя в Китае переживала упадок. Персия
была скована антагонизмом с Османской империей. Ничто не объ-
единяло и не приводило к политической активности океан азиат-
ских народов и племен, ничто не давило на Россию из Приволжья,
после того как войска Ивана IV сокрушили Казанское и Астрахан-
ское ханства. Сбросив монгольское иго, она поворачивалась лицом
на запад.
Однако между нею и Западной Европой стояло странное исто-
рическое образование. Его называют Польско-Литовским государ-
ством или просто Польшей со времени Люблинской унии 1569 г.,
хотя территория Великого княжества Литовского значительно пре-
восходила территорию собственно Польши. В свою очередь в Ве-
ликом княжестве Литовском Литва составляла меньшую часть, а
русские земли — главную часть территории. По существу это было
Русско-Литовское государство, где даже государственное делопро-
изводство велось на русском языке. Иными словами, в предыдущие
века Россия разделилась на два русских государства. Одно, нахо-
дившееся под властью монголов, постепенно усиливалось, со сто-
лицей в Москве, затем стало самостоятельным Московским госу-
дарством. Другое, не подпавшее под власть монголов, оказалось
зато в одном государстве вместе с Литвой и Польшей. Вот это го-
сударство и стало заслоном между Московским государством и
Западной Европой. Заслон был укреплен очень прочно: его нельзя
было обойти ни с юга, где царили турки, ни с севера, где господ-
ствовали шведы. А с западного тыла его крепко подпирала Импе-
рия Габсбургов.
Итак, ко времени Тридцатилетней войны Россия была отделена
от Запада второй Россией. Обе они были не чисто русскими госу-
дарствами, а многонациональными. Воссоединение обеих Россий
с необходимостью стало в порядок дня истории с того времени, как
Московское государство скинуло монгольское иго, а политическое
наследие Чингисидов на всем Востоке вступило в пору окончатель-
ного распада. В эпоху Тридцатилетней войны мы видим мощные
порывы к этому воссоединению с обеих сторон: войну за Смоленск
и другие земли в 1632—1634 гг., восстание украинского народа
под руководством Хмельницкого в 1648—1654 гг. Дальнейшие уси-
лия выходят далеко за наш хронологический кадр, они проходят
через последующие столетия. Но Польско-Литовское государство
во второй четверти XVII в. было еще очень крепко вмонтировано
в систему европейских государств. Оно принадлежало как состав-
ная часть к устойчивой структуре, той, которую много позже фран-
цузская дипломатия называла восточным барьером. Польско-Ли-
товское государство было его центром, а Османская империя и
Шведское королевство — флангами. Этот трехчленный барьер пред-
ставлял важную составную часть мировой политической сети. Меж-
ду всеми тремя членами при этом противоречия были очень силь-
322
ны — противоречия конфессиональные, территориальные, диплома-
тические — и нередко приводили к конфликтам и военным столк-
новениям.
Османская империя была одновременно и полным отрицанием
и историческим наследником Византии. Второй, Рим пал, говорили
люди в XV в. Первый Рим возродился, стали охотно говорить с тех
пор про Священную Римскую Империю на Западе, воплотившую-
ся в универсализм Габсбургов. Первый и второй Рим пали, Мос-
ковское государство — третий Рим, а четвертого никогда не будет,
говорили на Руси, и это не было изобретено в келье монаха Фило-
фея: сами московские государи именовались царями, т. е. цезаря-
ми 18. В этих отвлеченных всемирно-исторических схемах какое
прямое отражение огромных, сосуществующих в борьбе, политиче-
ских сил начала нового времени! В них заключено прежде всего
отрицание прав Османской империи на византийское наследство,
на доминирование в Средиземноморье, тем более и в Западной и
в Восточной Европе. Австрия, южная Италия, Испания, с ее атлан-
тическими и заатлантическими владениями, стали своего рода
анти-Турцией, не только противовесом, но в чем-то и мрачным ее
подобием. Вместе с тем габсбургская проблема стала центральной
политической проблемой Европы. Мы уже говорили, что едва ли
не все без исключения крупные общественные движения западно-
европейского мира до середины XVII в. были либо прямо, либо
косвенно направлены против Габсбургов. При Максимилиане I бы-
ли сделаны существенные шаги к сплочению всей Западной Евро-
пы в единую универсальную всехристианскую империю. При Кар-
ле V эта тенденция уже стала облекаться плотью. Но эта перспек-
тива в огромной мере противоречила всему предшествовавшему
развитию Западной Европы, всему экономическому и социальному
прогрессу, связанному с зарождением капитализма. Два величай-
ших препятствия габсбургской экспансии: быстрое формирование
национально-абсолютистских государств и церковная Реформация.
Во второй половине XVI в. и в начале XVII борьба Реформации и
Контрреформации, габсбургская проблема и турецкая опасность,
хотя и ослабевающая, составляли основное содержание политиче-
ской истории Западной Европы. Тридцати летняя война явилась
кульминационным и завершающим актом этой эпопеи во всеевро-
пейском масштабе.
Франция была главным антигабсбургским бастионом в Европе.
Быть ли Европе единой всехристианской державой — этот вопрос
решался более всего у границ Франции, Франция была основной
помехой всеевропейскому универсализму (по крайней мере вплоть
до века Людовика XIV).
18 М. А. Алпатов. Концепция всемирной истории в русской историче-
ской традиции (XII—XVIII вв.).—«Вопросы истории», 1968, № 12, стр. 59—
71.
323
11
Естественно, что французская политика объективно лежала на
одной чаше весов со всеми другими силами, противостоявшими
Габсбургам.
Вот почему между Францией и Османской империей, Франци-
ей и Польско-Литовским государством, Францией и Швецией су-
ществовали ко времени Тридцатилетней войны и в ее начальный
период многообразные тугие нити и непрерывно прощупывались
возможности дальнейшего взаимного притяжения.
Но те же три государства, как мы отметили, представляли и
первостепенный интерес для внешней европейской политики Рос-
сии. Таким образом, восточный барьер ко второй четверти XVII в.
имел двойной аспект — он невидимо связал политические судьбы
Франции и России. Даже если бы французские и русские полити-
ки решительно ничего не слышали друг о друге, три государства
восточного барьера являлись бы средой, где скрещивались и вза-
имодействовали политика Франции и политика России.
Так, теперь уже на конкретном материале, раскрывается рас-
хождение с попыткой профессора Раймона Арона 19 построить об-
щую социологию войны и мира или, как иногда говорят, поли-
тикологию: понятие системы государств Раймон Арон ограничива-
ет только теми, которые находятся в прямых связях друг с другом.
Это ограничение с самого начала крайне обедняет поле для тео-
ретических обобщений. Я же, напротив, полагаю, что до XIX в.
в реальной системе государств лишь меньшую часть составляли
те, которые имели прямую связь и сколько-нибудь удовлетвори-
тельную информацию друг о друге.
Конечно, тот факт, что активность Франции и России пересека-
лась в области трех государств восточного барьера, не мог не по-
высить взаимного интереса французов и русских. Купцы и иные
деятели активизировались вместе с дипломатами. Но я повторю
снова и снова: даже если бы не было никакой взаимной информа-
ции, историк мог бы и должен исследовать косвенные отношения,
помимо чьего-либо сознания существовавшие, например, между
Францией и Россией в описанной ситуации.
Из трех государств барьера наименее успешной была актив-
ность французской политики в Польско-Литовском государстве.
Известно, что политическое и культурное сближение Франции и
Польши в последней четверти XVI в. и в первой четверти XVII в.
было значительно. Но все же Габсбурги пересилили. Польско-габ-
сбургское притяжение нашло свое символическое выражение во
втором браке Сигизмунда III Ваза. Сигизмунда III современники
не зря называли северным Филиппом. Действительно, его двор
стал как бы другим крылом Австрийского дома. В связи с этим
надо предостеречь против преуменьшения мощи Польско-Литов-
ского государства того времени. Величие и значимость этой держа-
19 См. введение.
324
вы надо оценивать, отвлекшись от последующего упадка и разде-
лов. В эпоху Тридцатилетней войны, в том числе и в царствова-
ние Владислава IV (с 1632 г.), Польско-Литовское государство
принадлежало к числу великих держав. История его разделов и
внешнего упадка начинается только с 1654 г. Естественно, что его
сближение с Империей было явлением большого европейского
значения. В первые периоды Тридцатилетней войны оба государ-
ства оказывали друг другу то открытую, то скрытую военно-по-
литическую -помощь.
Такое положение нашло отражение в политике обеих фланго-
вых стран барьера: в годы Тридцатилетней войны обе они ударяли
не только по Империи, но также и по Польско-Литовскому госу-
дарству. Напомним Хотинскую войну Турции против Польши в
1620—1621 гг. и военные действия между ними в 1634 г. С другой
стороны, напомним шведско-польскую войну 1621 —1629 гг.
Из трех государств барьера в наибольшей степени Франция ис-
кала и достигла притяжения с Швецией. В глазах Ришелье, как
легко показать посредством его опубликованных писем и государ-
ственных бумаг, ключевым вопросом с 1624 г. была возможность
или невозможность вовлечь Швецию в войну с Империей. Этим
определялась возможность или невозможность вступления в вой-
ну и самой Франции.
Далеко от Парижа, в Московском кремле, у кормила власти сто-
ял патриарх Филарет, фактически первый царь династии Романо-
вых, хотя из-за навязанного ему духовного сана он принужден был
действовать в роли соправителя своего почти бессловесного сына.
Фигура эта скрыта во мгле: почти все написанные его рукой бу-
маги истреблены. Его поистине шекспировская биография переде-
лана дворцовой и церковной традицией в сладкую нравоучительную
повесть. Если бы Пушкин знал правду, а не следовал Карамзину,
он должен был бы написать не «Бориса Годунова», а «Филарета
Романова». Не исключено, что Филарет был подлинным виновни-
ком и гибели царевича Димитрия и появления Лжедимитрия. Зато-
ченный Борисом Годуновым в монастырь, пройдя сквозь «Смут-
ное время», он все-таки достиг высшей власти. Тщательным иссле-
дованием архивных источников удается понемногу восстановить
картину его абсолютистского правления. Сейчас нам важно, что
патриарх Филарет олицетворяет определенную внешнеполитиче-
скую ситуацию и линию поведения Московского государства. Выб-
ранная или, вернее, определившаяся главная линия состояла в от-
казе от охвата Польско-Литовского государства с флангов, т. е. от
борьбы и за Черное, и за Балтийское море. Мало того, это был
курс на притяжение с двумя фланговыми державами барьера.
Политика, олицетворенная в патриархе Филарете, это политика
союза и с Османской империей, и со Швецией. И, напротив, это
политика вражды с Польско-Литовским государством, с Империей,
с папским двором. Но союз с фланговыми державами барьера объ-
325
ективно делал Россию союзником Франции. Можно сказать, что
это была антигабсбургская коалиция.
Намерение атаковать Польско-Литовское государство фрон-
тально, без флангового обхода с юга и с севера, не означало ли
оно перспективы прорыва России через Польшу на запад? Преж-
де чем ответить, поясним понятие перспективы. Для «политико-
логии» оно необходимо: мы рассматриваем колеблющуюся си-
стему, где все время противоборствуют разные тенденции. У си-
стемы государств налицо всегда несколько перспектив эволюции.
Ее ось симметрии может сместиться в связи с наибольшей экспан-
сией того или иного государства. О перспективе мы говорим тог-
да, когда эта перестройка системы уже не просто абстрактная
возможность, но в известной мере историческая реальность. Из
флюктуации наметившихся перспектив победительницей выхо-
дит какая-нибудь одна, очевидно имеющая за собой наиболее
глубокие экономические и политические основания. После этого
разъяснения ответим, что перспективы выхода России на запад
через центральное звено барьера, пока сильны оставались его
фланги, не было. Но налицо было сильное давление Московско-
го государства на это центральное звено барьера.
Реалистичнее рассмотреть две другие перспективы: турецкую
и шведскую экспансию в Европе.
Дальнейшее усиление турецкой угрозы в Европе при благо-
приятном нейтралитете России и скованности военных сил Поль-
ско-Литовского государства борьбой с Россией означало бы, оче-
видно, дальнейшую группировку европейских государств по этой
основной оси: Османская империя — Габсбургская империя.
Фланги же должны были довольствоваться второстепенными
функциями и идти на уступки. Можно далее предположить, что
роль протестантизма в жизни Европы падала бы, а роль католи-
цизма возрастала бы. Однако важнее указать на то, что затруд-
няло турецкую экспансию и даже делало ее невозможной. Это
прежде всего отвлечение главных сил Османской империи на
борьбу с Сефевидской Персией. Последняя пережила высокий
подъем, в том числе военно-политическое усиление при шахе
Аббасе I, который умер только в 1629 г.
Другая причина — наличие между Турцией и Россией свое-
образной прослойки в виде Крымского ханства, осложнявшей
возможность надежного соседства. Татарское Крымское ханство
было крупным обломком Золотой Орды. Формально оно являлось
вассалом Османской империи, но фактически проявляло столько
вольности, что при самых мирных русско-турецких отношениях
татары совершали постоянные опустошительные набеги на юж-
ную часть Московского государства и доходили вплоть до самой
Москвы20. Дипломатические отношения Москвы и Крыма были
20 Попутно отметим первоклассную работу А. А. Новосельского «Борь-
326
очень хрупкими. Подчас переговоры срывались самовольными дей-
ствиями, с одной стороны, татарских отрядов, с другой — отрядов
и флотилий боевых лодок запорожских и донских казаков. Тем
самым северное Причерноморье представляло собой крайне не-
спокойную, нестабильную область, и это постоянно приковывало
внимание турецких властей. Рассчитывать на стойкий политиче-
ский контакт с Москвой они не могли. Это станет еще понятнее,
если мы вспомним об огромной массе людей греко-православно-
го вероисповедания на Балканах под господством Турции.
3.	Перспектива экспансии Швеции
А теперь бросим взгляд на другую политическую перспективу:
на возможность экспансии и активного устремления в Централь-
ную и Западную Европу Шведского государства. Казалось бы,
его военная сила была не очень велика. Но, во-первых, она оли-
цетворяла самую передовую военную школу, будучи наследни-
цей опыта Нидерландской войны за независимость. Во-вторых,
в те времена наемных армий военный потенциал был тождествен
денежной наличности в государственной казне, а господство над
Балтийским бассейном сулило бы шведской короне поистине
грандиозные доходы. Недаром к ним протягивали руки Дания и
Голландия, Валленштейн и ганзейские города, даже Испанская
монархия21.
‘ Шведский прорыв в сердце Европы — это не фантом,
это — едва ли не важнейшая перспектива европейской жизни во
второй четверти XVfl в. Пожалуй, всю историю Тридцатилетней
войны можно было бы сгруппировать по-новому вокруг этой
главной потенции. Тогда история Тридцатилетней войны выгля-
дела бы так: часть первая — складывание условий для шведского
вмешательства и прорыва, часть вторая — короткое и бурное
вторжение и развитие событий в 1630—1632 гг., часть третья —
взлет качелей в эту сторону остановился, произошло постепен-
ное свертывание этой исторической возможности. Такая перспек-
тива представляется мне в высокой степени вероятной. Часто по-
вторяют, что историческая наука не пользуется сослагательным
наклонением и рассматривает только то, что было на самом деле.
Но ведь на самом деле только и было, что разные возможности
или перспективы и их противоборство. Следовательно, историк
их осуществление только экстраполирует, а не придумывает.
Конечно, основным возражением против такого прогноза в отно-
ба Московского государства с татарами в первой половине XVII века» (М.—
Л., 1948), представляющую собой анализ и систематизацию огромного фон-
да московских архивов.
21 Г. В. Форстен. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях (1544—
1648), т. 1—2. СПб., 1894.
327
шении Швеции могло бы быть указание на не очень высокий
уровень ее экономического развития. Но тут-то особенно уместно
подчеркнуть, что изменение положения страны в исторической сре-
де, в системе, само может быть первенствующим фактором, меняю-
щим ее внутреннее социально-экономическое развитие.
Это вторжение Швеции, если бы оно было завершено и за-
креплено, вызвало бы смещение политической оси Европы и тем
самым всей системы европейских государств. Огромная держава
от Стокгольма до Вены стала бы, как и мечтал Густав-Адольф,
главным противником Турции, во-первых, и папству — во-вторых.
На флангах у нее оказались бы Франция и Россия (схема 3).
Первым условием того, чтобы эта химера могла стать реаль-
ностью, было уничтожение Польско-Литовского государства, про-
тиворечия с которым у Швеции были слишком непримиримы.
Вот почему я склонен придать исключительно большое значение
готовившемуся тайному соглашению о разделе Польско-Литов-
ского государства между Густавом-Адольфом и московским ца-
рем. Было согласовано, что граница пройдет по Западной Двине,
Неману и Днепру. При этом Москва соглашалась не претендо-
вать на прибалтийские земли, отнятые Швецией у России по
Столбовскому миру 1617 г. Она соглашалась не претендовать на
белорусские и украинские земли к западу от указанной границы;
эти последние остались бы в составе Польского государства, вер-
нее, этой огромной Шведской державы, ибо Москва соглашалась
содействовать тому, чтобы Густав-Адольф получил польскую ко-
рону. Конечно, эти территориальные уступки со стороны Москов-
ского государства оставляли почву для будущей вражды, но тем
более оба государства в ходе переговоров давали клятву сохра-
нить навеки дружбу и мир.
Вот это соглашение о разделе Польско-Литовского государст-
ва, подготовленное тщательными переговорами между патриар-
хом Филаретом и Густавом-Адольфом, хотя никогда официально
не оформленное, представляется мне одним из самых главных
моментов всей эпохи Тридцатилетней войны22. Это должно не-
много удивить. Ведь о нем вообще не было известно авторам со-
тен сочинений по истории Тридцатилетней войны. Последняя
казалась уже изученной во всех своих деталях, не говоря об ос-
новных контурах. Казалось, это уже не перспективный сюжет, а
основательность немецких историков сделала его скучным. При
этом отношениям Густава-Адольфа с Польшей придавалось лишь
локальное и второстепенное значение.
В мою память врезалось воспоминание. Это было более чет-
верти века назад, еще во время войны, когда я обратился за кон-
сультацией к одному из самых знаменитых специалистов по исто-
22 См. Б. Ф. Поршнев. Борьба вокруг шведско-русского союза в 1631 —
1632 гг,— «Скандинавский сборник», I. Таллин, 1956.
328
Испания		Англия
	Швеция	
Г олландия		Россия
Франция		Запорожье
Италия и Швейцария		Молдавия и Валахия
Венеция		Крым
	Т рансильвания	
Османская Турция		
Схема 3.
Приблизительные очертания системы европейских го-
сударств в соответствии с тенденциями Шведского
периода войны (около 1632 г.). Анализ этой системы
выявляет ряд едва ли одолимых трудностей, на кото-
рые наталкивалось бы ее осуществление
рии России XVII в. Он уже умер, и я не буду называть его име-
ни. Как большого знатока наших архивов я спросил его: может
ли найтись хоть что-нибудь, касающееся роли России в истории
Тридцатилетней войны. Он рассмеялся над моей фантазией и по-
клялся, что в Московском государстве ничего даже и не подозре-
вали о Тридцатилетней войне, как почти в равной степени и на
Западе — о России. Я все же пошел в архив, и за всю эту четверть
века еще не смог исчерпать источников, относящихся к указан-
ному сюжету. Как легко видеть, дело идет о предвзятости и
предрассудках историков, поэтому нечего удивляться, что тут с
развитием науки возможны большие трансформации воззрений.
Правда, со времен того давнего разговора, я столько пропаганди-
ровал тему о России и Тридцатилетней войне, что ряд авторов —
Вайнштейн, фон Раух, Арзыматов и другие23 в некоторой мере
23 О. Л. Вайнштейн. Россия и Тридцатилетняя война. Л., 1947; G. v. Ra-
uch. Moskau und die europaischen Machte des 17. Jahrhunderts.— «Historische
Zeitschrift», 1954, Bd. 178, Hf. 1; А. А. Арвыматов. К вопросу о русско-швед-
329
осветили ее, и она стала не только не парадоксальной, но в изве-
стной степени банальной. Но это касается лишь поверхности
фактов. Ни их ансамбль, ни значение для всеобщей истории еще
не известны.
Архив Посольского приказа в Москве находится в хорошей
сохранности. Вся переписка XVII в. с иностранными державами,
как и материалы о деятельности иностранных послов и резиден-
тов в Москве и русских посольств, которые отправлялись за грани-
цу, сохранилась почти в целости. В значительной части докумен-
ты эти еще не опубликованы и еще мало изучены. Все «столбцы»
и «книги» Посольского приказа расклассифицированы по стра-
нам. Главное значение для нашей темы имеет весьма обширный
по количеству материала раздел «Сношения со Швецией», а
именно за 20—40-е годы XVII в. Важны также собрания докумен-
тов о сношениях с Турцией, Крымрм, Францией, Англией, Голлан-
дией, Данией, Польшей, Трансильванией, Молдавией, Валахией, а
"также с греческими православными церквами. В настоящее вре-
мя Центральный государственный архив древних актов распола-
гает также микрофильмами из шведского Государственного архи-
ва в Стокгольме, раздел «Muscovitica». Существенное значение
имеют также документы, хранящиеся в австрийских, француз-
ских и других архивах.
Я не могу рассказать здесь по порядку результаты изучения
этих обширных архивов, они изложены мною в цикле статей, пе-
ренасыщенных деталями. Они трактуют по отдельности почти
каждый выезд послов между Россией и Швецией, короткие отрез-
ки времени политической борьбы вокруг русско-шведского союза,
расчеты реальной ценности русских субсидий Швеции хлебом.
Тут же моя задача состоит только в синтезе.
Ясно выступает цепь некоторых политических звеньев. Для
того чтобы Швеция могла сокрушить Австрийский дом и прочно
утвердиться в Германии, ей нужно было обеспечить себе тыл со
стороны Польши. Для этого требовалось, чтобы шведский король
занял польский престол. А для этого было необходимо давление
на Польско-Литовское государство со всех возможных сторон и в
особенности русско-польская война. Такая война сулила в пер-
спективе раздел Польско-Литовского государства и соединение
Густавом-Адольфом трех корон — шведской, польской-и импера-
торской. Во? эта цепь и привела к довольно неожиданной пере-
оценке восточноевропейской стороны Тридцатилетней войны. Сна-
чала казалось, что русско-польская так называемая Смоленская
война 1632—1634 гг. представляет собой явление совсем обособ-
ленное от истории Тридцатилетней войны. Потом было показано,
ских отношениях в 1618—1648 гг. (по материалам ЦГАДА).—«Скандинав-
ский сборник», I. Таллин, 1956; S. Н. Steinberg. The Thirty Years War and
the Conflict for European Hegemony 1600—1660. London, 1966.
330
что она расширяет наше представление о театре этой европейской
войны, т. е. представляет любопытное добавление к тому, что исто-
рики знали прежде24. Но теперь мы пришли к утверждениям, ко-
торые могут назвать невероятными: что здесь на короткое время
оказался центр тяжести событий европейского масштаба. Все ог-
ромные косвенные последствия этой — казалось бы локальной —
войны понимали лишь немногие при дворах Густава-Адольфа,
патриарха Филарета, императора Фердинанда II, но даже если бы
никто не понимал — от этого не изменилось бы ее объективное по-
ложение в мозаике одновременных политических конфликтов на
карте Европы. Это зн'ачит, что война между Московским государ-
ством и Польско-Литовским оказалась в тот момент ключом к воз-
можности или невозможности целой цепи событий, иначе говоря, к
осуществлению обозначенной выше исторической перспективы.
Мне кажется, что на шахматной доске дальше всех в тот момент
проникали взглядом в возможное развитие партии: Густав-
Адольф, патриарх Филарет и посредничавший между ними фран-
цуз Жак Руссель.
Удивительно зорко, хотя все-таки не до самого дна, издалека
оценил всеевропейскую необходимость и роль этой войны карди-
нал Ришелье. Ришелье долго искал союза с Густавом-Адольфом,
так как он считал, что для Империи гибельной была бы только
война на два фронта, тиски между двумя армиями. В 1625 г.
этот план сорвался из-за отказа Густава-Адольфа начинать войну
в Империи, прежде чем он покончит с войной с Польско-Литов-
ским государством за Балтийское побережье — за Ливонию и
Пруссию. Эта война, давняя, затихшая было в 1622—1624 гг.,
снова разгорелась в 1625 г. Несмотря на все уговоры, Густав-
Адольф оставался непреклонным в своем отказе иностранным дип-
ломатам: было бы безумием, говорил он, повернуть оружие про-
тив Империи, не Злбнчив войны с Польшей. Для Ришелье это
означало невозможность антигабсбургской политики: силы Дании
были исчерпаны, Голландия уже несла бремя войны с Испани-
ей, Англию уже раздирали внутренние противоречия. Ришелье на
время отдался прогабсбургской политике отца Жозефа. Но к
1628—1629 гг. угроза национальной независимости Франции ста-
ла слишком непосредственной. Выход состоял в том, и только в
том, чтобы всеми мерами содействовать хотя бы временному при-
мирению Швеции с Польско-Литовским государством.
Посредничество Франции в заключении между этими госу-
дарствами Альтмаркского шестилетнего перемирия в 1629 г. мно-
гие историки называют «мастерским ходом» Ришелье. Но дипло-
маты не творят историю. Французская дипломатия всего лишь
использовала фактор, от нее не зависевший. Ей стало известно,
24 Это добавление уже вошло в учебные пособия. См., например, в кем-
бриджской серии пособий по новой истории «Fondation of Modern History»:
S. H. Steinberg. Op. cit.
331
что далекое Московское государство приняло окончательное ре-
шение начинать войну с Польско-Литовским государством, не до-
ждавшись истечения срока перемирия, поскольку Швеция и Тур-
ция обещали ей союз. Ришелье тотчас проявил огромную актив-
ность для использования этого факта. У французских купцов
экстренно были запрошены сведения об этом скрытом в тумане го-
сударстве. Затем французским правительством было отправлено
одновременно два пышных посольства: Шарнасэ в Варшаву и
Стокгольм, а Деэ де Курменена в Москву. Последний получил офи-
циальное подтверждение указанных сведений о намерениях
московского правительства, признание общности соответствую-
щих политических интересов Франции и России, наконец, подо-
бие союзного договора25. К той же серии дипломатических акций,
может быть, надо прибавить негласное участие Ришелье в отправ-
ке в Москву деятелей французской гугенотской партии Талейрана
и Русселя.
Посредничество Франции способствовало тому, что Польско-
Литовское государство, испуганное русской угрозой, проявило
уступчивость в Альтмаркских переговорах с Швецией. Как только
перемирие было подписано, Густав-Адольф начал спешно гото-
виться к интервенции в Германию, и вскоре начался так называе-
мый шведский период Тридцатилетней войны. Однако в глазах
французской политики это ни в коем случае не было началом боль-
шой реконструкции Европы. Французский двор и не заглядывал
надолго вперед. Для него это была временная мера: вторжение
«снежного короля» в Германию было необходимо лишь как удар
молота, громящего армию Тилли. Союзная Швеция должна была
отвлечь военную грозу от французской границы, а отнюдь не
создать на развалинах Империи новую, более могучую власть. По-
жалуй, Ришелье был бы только рад, если бы вскоре на восточном
фланге у победоносной шведской армии возникли осложнения и
угрозы со стороны Польши. Однако Густав-Адольф, высадившись
в Померании, надолго замер, так как ждал, пока Польско-Литов-
ское государство не окажется связанным «московитской войной».
Он имел к этому времени не только постоянные контакты с Москвой,
но и крупную материальную поддержку с ее стороны. Это был очень
своеобразный вид военных субсидий: московский двор для ведения
войны в Империи не мог дать ему наличных денег, но предоста-
вил предельно большое количество хлеба по себестоимости для
царской монополии, зная, что он будет перепродаваться на ам-
стердамской бирже. Мне пришлось произвести довольно утоми-
тельное исследование по сопоставлению хлебных цен и денеж-
ных курсов тех лет. Мои подсчеты сведены в подробную таблицу,
25 Эта миссия детально исследована: Г. Г. Жордания. Очерки из исто-
рии франко-русских отношений конца XVI и первой половины XVII в.,
я. I—II. Тбилиси, 1959.
332
йо вот результаты: если французское правительство с 1630 г.
выплачивало Густаву-Адольфу военную субсидию в 400 рейхстале-
ров в год, то русская субсидия после перепродажи хлеба оказалась
в том же 1630 г. равной 1200 рейхсталерам, т. е. в три раза боль-
ше. В следующем, 1631 г. она была примерно равна французской.
Но Густав-Адольф не развертывал наступление в Германии, пока
Москва официально не уведомила европейские дворы, что объявля-
ет Польско-Литовскому государству войну. Тогда Густав-Адольф
стремительно начал свой марш сквозь всю Германию и к границам
Австрии. Кстати, любопытна официальная мотивировка русским
правительством необходимости этой своей войны: она оправдана
намерением Сигизмунда III с его сыном Владиславом «по умышле-
нию папы римского и по совету императора [германского] и короля
испанского» завоевать Московское государство и ввести в нем ка-
толицизм. Это была война против католицизма и Габсбургов.
Русско-польская, так называемая Смоленская, война на деле
началась позже, в августе 1632 г. Русские войска развили стре-
мительное и успешное наступление. Они заняли обширную тер-
риторию и в октябре приблизились к городу и крепости Смолен-
ску. Теперь они в свою очередь остановились, так как согласно до-
говоренности Густав-Адольф должен был вторгнуться теперь в
Польшу с Запада — из Германии и Пруссии. И в самом деле Гус-
тав-Адольф, стоявший под Нюрнбергом, в том же октябре 1632 г.
повернул со своей армией на север, предварительно послав фельд-
маршалу Врангелю предписание готовиться к наступлению на
Польшу из Пруссии.
Ни его канцлер Оксеншерна, ни большинство шведской оли-
гархии в Стокгольме, ни тем более Ришелье не могли понять, за-
чем ему эта Польша, эта польская корона, этот тесный союз с
Московией. Но он-то прекрасно видел, что все это — необходимей-
шее условие, чтобы его поход в Германию не был эфемерным.
Кстати, ОксешГерна тоже понял это, когда принял командование
после смерти Густава-Адольфа, но уже не успел разъяснить евро-
пейскую большую политику довольно смутно представлявшему ее
шведскому Государственному совету.
Итак, две войны чуть было не слились в одну. Еще и еще раз
повторю свою убежденность, что историк вправе говорить о пер-
спективах и возможностях, между которыми колебалась и из кото-
рых выбирала история. Но надлежит ясно объяснить, что воспре-
пятствовало утверждению победы Густава-Адольфа в Германии,
что отменило столь далеко продвинутый вариант политического
преобразования Восточной Европы. Ведь шведско-русский воен-
ный союз против Польско-Литовского государства был уже не
чьим-либо субъективным планом, заключенным в голове, но реаль-
ным делом, уже пожравшим огромные ресурсы, многие челове-
ческие жизни. Надо посмотреть, что лежало на противоположной
чаше весов истории.
333
Прежде всего я позволю себе сказать, что история как бы выб-
росила Густава-Адольфа из недр Германии в наказание за то, что
он не мог и не хотел до конца пойти навстречу истории. Это тре-
бует разъяснений.
Несмотря на обилие исторической литературы об этом периоде
Тридцатилетней войны, совсем еще не освещен вопрос: какие внут-
ренние обстоятельства в Германии благоприятствовали сказочной
легкости шведских побед. Лишь описаны со всей подробностью по-
литические комбинации между Густавом-Адольфом и различными
немецкими князьями и сословиями, которые, однако, сами нужда-
ются в каком-то объясняющем их более глубоком фоне.
Вторая четверть XVII в. в истории Германии характеризуется
возрождением и обострением социальной борьбы, надолго зату-
шенной после подавления Великой крестьянской войны 1525 г.
Однако за это столетие немецкое бюргерство экономически и по-
литически регрессировало. Оно еще менее, чем раньше, могло воз-
главить и в национальном масштабе сплотить антифеодальное дви-
жение народных масс. Впрочем, некоторые города северо-восточ-
ной Европы, особенно Магдебург, претендовали на эту роль; на
юге Империи таким центром притяжения являлась Прага, однако
преимущественно для славянских масс. Беспокойное крестьян-
ство и городское плебейство беспомощно обращали взоры к како-
му-нибудь иноземному спасителю. Слух о появлении на немец-
кой земле Густава-Адольфа привлек к нему по всей Германии на-
дежды низших слоев без всяких усилий с его стороны. Довольно
того, что он был противником имперских армий.
Повсюду заговорили о мессии, о посланце бога. Густаву-Адоль-
фу с его небольшой армией в Германии пришлось выбирать между
опорой на князей и опорой на тянувшееся к нему простонародье.
Выбор в пользу князей был бесспорен, но сами князья не очень-то
тянулись к шведскому завоевателю и вступали с ним в союз лишь
после того, как убеждались в его возрастающей силе и влиянии ь
Германии. Поэтому, хотя бы и неохотно, Густав-Адольф все же
использовал наличную в стране атмосферу социально-политиче-
ской оппозиции. Сведения об этом рассеяны у первых историков-
хронистов шведского периода Тридцатилетней войны (Хемниц,
Бург, Шпангейм, Раше), хотя и они сильно искажали картину со-
циальных движений.
Уже успешное закрепление десанта Густава-Адольфа в Поме-
рании объясняется тем, что к нему устремились не только религи-
озные, но и социальные чаяния общественных низов. Померан-
ские крестьяне приветствовали шведов как эвентуальных освобо-
дителей от крепостного права. Вслед за герцогом Богиславом XIV
из Померании бежали многие дворяне. Густав-Адольф вскоре по-
чувствовал необходимость дать немецким князьям доказательство
того, что он не намерен действовать в союзе с мятежным наро-
дом. Таким доказательством явился его отказ в поддержке Маг-
334
дебургу, ведущему мужественную борьбу против имперско-като-
лической реакции. К 1630 г. власть в Магдебурге перешла в руки
бюргерско-плебейской оппозиции, и этот цветущий город был на-
кануне превращения в центр конфедерации северных германских
городов. Соответственно Густав-Адольф некоторое время склонял-
ся к тому, чтобы оказать военную помощь и использовать его, по
его словам, «как базис и основу всей экспедиции». Густав-Адольф
писал даже, что из Магдебурга можно будет «пустить ракету, кото-
рая зажгла бы по Германии огонь всеобщего восстания». Народные
массы в осажденном Магдебурге ждали обещанного пришествия
Густава-Адольфа с войском, и их экзальтация достигла крайней
степени. Но именно эта революционная обстановка и изменила в
последний момент намерения шведского короля. В дни кульмина-
ции социальных противоречий в Магдебург он не явился. Магде-
бург пал и полностью сгорел. Но Густав-Адольф, стараясь все же
сохранить общественные симпатии, тотчас опубликовал «Аполо-
гию», оправдывая свое невмешательство множеством обстоя-
тельств. Точно так же позже Густав-Адольф всячески оттягивал
оформление союза с Гессеном, где ландграф Вильгельм V волею
исторической случайности опирался на армию из мятежных кре-
стьян.
Изучение сражений Густава-Адольфа в Германии неожидан-
но обнаруживает, что в них нередко стихийно вовлекались боль-
шие отряды местных крестьян. Например, последние в 1631 г. при
Брейтенфельде преследовали разбитых имперцев и уничтожили
их много больше, чем шведские солдаты.
• После Брейтенфельдской победы Густав-Адольф не повел
шведскую армию через Чехию в Австрию. Для объяснения этого
надлежит помнить, что здесь шведы оказались бы в накаленной
обстановке широких народных движений против дворян, католи-
ческой церкви и императора. История народных движений в Че-
хии между 1620 (Белая гора) и 1632 гг. еще не написана. Но ис-
точники обильны. Они говорят о том, что эти 12 лет шла почти не
прекращавшаяся внутренняя война, почти непрерывная цепь кре-
стьянских и городских восстаний. Чтобы избежать самому этой не-
желательной взаимности!, Густав-Адольф направил в Чехию кур-
фюрста Саксонского и генерала Арнима. Их появление с армией
в Чехии действительно вызвало волну народно-освободительных
выступлений, которых они боялись и которые всемерно преда-
вали.
Для подавления бури, разразившейся в 1631 г. в Чехии и пере-
бросившейся в следующем году в Австрию, император упросил
опального Валленштейна, опытного карателя, но полководца, ни-
когда не выигравшего ни одного сражения, снова возглавить им-
перскую армию.
Густав-Адольф с войском пытался обойти главные очаги на-
родного движения, поднимавшегося ему навстречу. Он старался
335
демонстрировать свою приверженность интересам князей и дво-
рян. «Снежный король» разгромил встречавшие его крестьянские
отряды, подавил крестьянское движение в Баварии, послал часть
своей армии для кровавой расправы с большим крестьянским вос-
станием в Швабии у Боденского озера. В конце концов, когда он
подошел к Австрии, вопрос все же стал ребром: ему навстречу
поднялось большое восстание австрийских крестьян. Надо было
выбирать: либо в союзе с этими крестьянами победа над импера-
тором, либо отказ от надежд на императорскую корону. Формаль-
но Густав-Адольф принял предложенный ему крестьянскими вож-
дями союз, на деле же отступил от Нюрнберга, дав возможность
Валленштейну утопить восстание в крови.
Думается, что именно потеря всякой социальной опоры в Гер-
мании, потеря доверия и верхов, и низов была самой глубокой
причиной гибели Густава-Адольфа. Точно так же и Валленштейн
был убран со сцены потому, что стал ненужным, когда миновал
социально-политический кризис.
Так начала развертываться пружина обратного хода событий.
Конечно, со смертью Густава-Адольфа еще ни в коем случае не
все было потеряно для шведов в Германии. Канцлер Аксель Ок-
сеншерна, вероятно, мог бы смелее сблизиться с бюргерскими и
крестьянскими слоями в Империи. Но прежде чем это наступило,
рухнула вся тщательно подготовленная гарантия безопасности
на границе с Польшей. В июне 1634 г. Московское государство
внезапно заключило мир с Польско-Литовским государством.
Последствия этого для шведской стратегии были поистине ката-
строфичны. Пришлось немедленно перебросить значительную
часть войск в Силезию, Пруссию и Лифляндию, т. е. на границу
Польши, откуда теперь в любой момент могло начаться наступ-
ление польских войск в Германию — в помощь императору. Остав-
шиеся в Германии шведские части были уже недостаточны, и тя-
желое поражение шведов при Нёрдлингене послужило тому на-
глядным доказательством. Как только обнаружилась слабость
шведов, Гейльбронский союз немецких князей распался. Как хо-
рошо известно, положение было спасено только вынужденным от-
крытым вступлением Франции в войну. Франция, рискуя жизнью,
оттянула на себя основные силы противника. Шведское прави-
тельство смогло благодаря этому стать достаточно грозным в гла-
зах польского правительства и принудить последнее к подписанию
Стумсдорфского мира 1635 г. Но все же с этого времени Шве-
ция в европейской войне отошла на роль младшего партнера Фран-
ции.
Как видим, роковым моментом было заключение русско-поль-
ского мира. О причинах этого крупного поворота русской поли-
тики было много гипотез. Одна из них — утрата уверенности
в союзе с Швецией после смерти Густава-Адольфа, так как пер-
вое после нее русское посольство в Стокгольм было разочаровы-
336
вающим. Но ведь в других исторических условиях можно было
бы терпеливо подождать возобновления шведским Государствен-
ным советом курса покойного короля. Другие историки указыва-
ли на набеги крымских татар и на задержку Турцией обещанного
вступления в войну с Польско-Литовским государством. Однако
как раз в тот год набегов татар не было, а Турция хоть и опозда-
ла против согласованных сроков, все же весной 1634 г. послала
армию в Польшу во главе с Абаза-пашой. Для Турции стреми-
тельное прекращение войны Россией было обескураживающим,
хотя и менее трагичным, чем для Швеции. Недавно историком
Л. Н. Гумилевым была указана важная причина слабости русской
армии у Смоленска: противоречия между ногайцами-мусульмана-
ми и калмыками (джунгарами)-буддистами; эти распри уводят
нас далеко в недра азиатских владений Московского государства 26.
Что до меня, то годы работы в московских архивах привели
меня к обнаружению главной в моих глазах причины прекраще-
ния московским правительством Смоленской войны. В истории
России XVII в. получил эпитет «бунташного», но среди многих
народных восстаний одно оставалось почти неизвестным. Истори-
ки прежнего времени хотели, чтобы царствование первого Рома
нова было чисто от таких пятен. Мне посчастливилось первому
описать и проанализировать большое крестьянско-казацкое вос-
стание в 1633—1634 гг.27 По имени крестьянина-партизана Ива-
на Балаша все это движение получило название «балашовщины».
Оно охватило ряд центральных областей России и имело широкие
отголоски среди беднейшего населения самой Москвы. Обреме-
ненное внешней войной московское правительство было серьезно
испугано возможностью возрождения «смутного времени». Вот для
подавления этого внутреннего мятежа, когда по стране пылали
поместья и некоторые города, а в Москве созревал народный бунт,
правительство и решилось экстренно прервать войну с Польско-
Литовским государством.
Какая сложная цепь взаимосвязей! Турция из-за войны
с Персией не могла вовремя вмешаться в Тридцатилетнюю войну.
Мужики пь7цяли бунт в России. Калмыки не хотели идти в поход
вместе с татарами из-за различия в религии. А шведы потерпели
поражение в Германии из-за изменившегося положения Польши.
Франция под управлением Ришелье, отодвинув интересы конфес-
сиональной политики, принуждена была ринуться в тяжелую бит-
ву за спасение своей национальной независимости.
26 «Историческая наука и некоторые проблемы современности». Статьи
и обсуждения. М.. 1969, стр. 324.
27 Б. Ф. Поршнев. Социально-политическая обстановка в России вовре-
мя Смоленской войны.— «История СССР», 1951, № 5; он же. Развитие «ба-
лашовского» движения в феврале — марте 1634 г.— «Проблемы обществен-
но-политической истории России и славянских стран». Сб. статей к 70-ле-
тию акад. М. Н. Тихомирова. М., 1963.
22 Б. Ф. Поршнев
337
Все это — только примеры. Я хотел с их помощью показать,
что синхронистический метод действительно помогает заметить
некоторые важные причинные связи, ускользавшие от сознания
современников, а также и от внимания историков, придерживаю-
щихся только диахронического метода.
Если же действительно историку вслед за тем сопоставить
разные горизонтальные срезы, в частности сравнивать изучаемое
им время с более поздним, то международное положение Рос-
сии в шведский период Тридцатилетней войны стоит сопоставить
с событиями, разыгравшимися 20—30 лет спустя. Допустим,
в 1634 г. не было бы «балашовщины», боярин Шеин не сдался бы
под Смоленском, резервная армия Черкасского и Пожарского ус-
пела бы прийти к нему на помощь. Зная, что поляки не распола-
гали такими резервами, мы можем предполагать, что последовал
бы разгром польских войск не меньший, чем в 1654 г. Но в 1655 г.
торжество Московского государства над Речью Посполитой было
сорвано и утилизировано в собственных интересах Швецией, по-
спешившей вторгнуться в Польшу — формально как бы в качест-
ве союзника России, фактически же — чтобы остановить ее успе-
хи, не дать ей выйти к Балтийскому морю, не дать ей вообще уси-
литься. Этим шведским вмешательством было сорвано огромное
историческое дело — возвращение Московскому государству за-
падных русских земель, Украины, Белоруссии, инкорпорированных
в Польско-Литовское государство. Могло ли произойти то же са-
мое в 30-е годы XVII в.? Нет, Швеция накрепко увязла в герман-
ской войне, следовательно, бросить свои главные военные силы
против Польши для нее означало бы понести полное поражение
в Германии. Если не Швеция, то кто же еще мог бы помешать
воссоединению русских земель? Разумеется, не германский импе-
ратор, весь военный потенциал которого был скован войной. Оста-
ется Османская Турция. Да, в 60—70-е годы XVII в. так оно и слу-
чилось. Как только русские войска вытеснили шведские из Поль-
ши и принудили Швецию к перемирию 1658 г., как только даль-
нейшая война за воссоединение русских земель стала снова кло-
ниться к торжеству Московского государства, возникли грозные
очертания турецкого вмешательства и перед лицом этой угрозы
успешная борьба была оборвана миром 1667 г. Позже, в 70-е годы,
это произошло еще более наглядно. Могло ли то же случиться
в 30-е годы XVII в.? Нет, Османская империя в то время была
еще связана борьбой с Ираном, и поход Абазы-паши на Польско-
Литовское государство в 1634—1635 гг. как раз свидетельствовал
о невозможности выделить для активной западной политики зна-
чительные военные силы. Следовательно, в 1634 г., если бы воен-
ный успех русских развивался, некому было бы воспрепятство-
вать падению пестрого Польско-Литовского государства, т. е.
изъятию из его состава русских, белорусских и украинских тер-
риторий. Ни Швеция, ни Турция в тот момент не могли посредст-
338
вом интервенции спасти статус кво. Кстати, отсюда видно, что
русское правительство в 1635 г. напрасно жаловалось на отсутст-
вие союзников для объяснения экстренно заключенного Полянов-
ского мира. Оно имело нечто гораздо более важное: отсутствие
противников на случай «слишком» больших успехов. Русское пра-
вительство весьма расчетливо, любой ценой, любыми жертвами
втравливало Швецию в войну в Германии. Оно правильно начало
Смоленскую войну, не дожидаясь вступления Турции, ибо выгод-
но было уже то, что Турция не может вступить.
Следовательно, в 1632—1634 гг. буквально на волоске держа-
лась судьба Польско-Литовского государства — центрального бло-
ка «восточного барьера», а тем самым и всего «барьера». Это та-
кой момент истории, когда колебание чаш больших весов зависит
от ниНтожного перевеса. После 1634 г., этой критической точки,
когда усилия России были направлены прямо против централь-
ного блока «барьера», вся система государств в Восточной Евро-
пе незаметно трансформировалась: политический упор отныне
был перенесен на фланги «барьера», а Польско-Литовское госу-
дарство, не жизнеспособное само по себе, было как бы подвешено
между ними. Оно распалось и подверглось разделам много позже
чем через 100 лет, когда эти фланги в долгой борьбе со стороны
России были размыты и частично обрушены. «Чуть-чуть», решив-
шее исход Смоленской войны в 1634 г., было, как видим, весьма
важным в судьбе шведского периода Тридцатилетней войны
и в судьбе «восточного барьера» на следующие полтора века.
4.	В масштабе индивидуальной жизни
Предыдущие разделы книги построены в большом масштабе. Со-
измерим ли с ним масштаб деятельности и жизни отдельного инди-
вида? Этот вопрос поставлен уже давно теми историками, которые
оценили роль познания медленных, глубинных исторических про-
цессов, в первую очередь экономических, а также роль несколько
более подвижных, но все-таки тоже долгих флюктуаций социальной
истории Бродель). Вполне понятно, что они с некоторым пре-
небрежением отодвинули на второй план то, что называется исто-
рией событий — своего рода зыбь на поверхности больших волн
или на глади истории. Масштаб, каким измеряются явления этого
порядка,— масштаб персонажей, индивидов. Можно сказать, что в
глазах некоторых современных научных направлений, например
школы «Анналов», это микромасштаб в исторической науке, и мно-
гим кажется, что как раз наименее продуктивный. Однако в связи
с предлагаемым синхронистическим методом вопрос возникает зано-
во. Мне кажется, что непримиримое противопоставление больших
исторических объемов и деятельности частных персонажей в кон-
це концов может быть преодолено. Если говорить о несоизмеримо-
сти масштабов, то я выбрал для своего горизонтального среза все-
13 Б. Ф. Поршнев
339
мирной истории пластинку толщиной в 25 лет: это как раз время
жизненной активности исторического деятеля. Свой горизонталь-
ный срез я в основном посвящаю политической истории, а ведь ее
труднее всего вообразить вне персонажей. Они не творцы истории,
однако она осуществляется только посредством них. В веществе
истории действуют не только общности людей, которые можно наз-
вать молекулами или атомами, но и отрывающиеся элементарные
частицы, отдельные люди, без учета и познания которых подчас не
объяснишь превращений вещества, в том числе бурных реакций и
взрывов.
И вот я возьму теперь под объектив своего микроскопа одного
человека. Его деятельность ничего не объяснит нам, но кое-что про-
яснит: это — живой узелок истории. Я выбираю его в качестве ге-
роя повествования может быть отчасти потому, что он был фран-
цузом. Для моей цели он удобен как космополит, который на наших
глазах соединит своим зигзагом Францию, Польшу, Савойю, Ман-
тую, Венецию, Трансильванию, Турцию, Московию, Швецию, Гер-
манию, Голландию. Впрочем, диапазон его связей еще шире — от
Англии до Персии. Еще существеннее, что в нем удивительно во-
плотился дух времени. Это был поистине носитель многих типиче-
ских черт европейца второй четверти XVII в. Звали нашего героя
Жак Руссель. Он не принадлежал ни к царствующим домам, ни к
наследственной аристократии, ни к высоким государственным
функционерам. Он сам себя создал и выдвинул на гребне важных
тенденций в области истории вероисповеданий, политики и торгов-
ли своего времени. Он связывал церкви, государства и рынки. Он
потерпел крушение вместе с крушением соответствующих истори-
ческих тенденций.
Употребляют выражение «загадка Русселя». Действительно,
многое в его биографии еще удивительно и неясно. Но понемногу
он выступает из тумана. Правда, на-родине ему не повезло: мне не-
известно ни одной статьи французских историков, касающейся Жа-
ка Русселя. Зато его историю успешно изучали, хотя и по частям,
украинский историк профессор Крипьякевич (1914), польский —
Цихоцкий (1928), финский — Сильфверсван (1934), шведский —
Норрман (1943), советские — Вайнштейн (1947), Арзыматов
(1958) 28. Что до меня, я собрал много данных в архивах и анали-
зировал разные моменты деятельности Жака Русселя в ряде своих
статей29. Впрочем, в перечисленных сочинениях только одно по-
28 Историографический обзор см. Б. Ф. Поршнев. Из истории русско-
французских связей в эпоху Тридцатилетней войны.— «Французский Еже-
годник, 1958». М., 1959.
29 Б. Ф. Поршнев. Московское, государство и вступление Швеции в
Тридцатилетнюю войну.— «Исторический журнал», 1945, № 3; он же. Гу-
став-Адольф и подготовка Смоленской войны.— «Вопросы истории», 1947,
№ 1; он же. Борьба вокруг шведско-русского союза в 1631—1632 гг.—
«Скандинавский сборник», I. Таллин, 1956.
340
священо специально Жаку Русселю: известный финский историк
Сильфверсван назвал свою основательную статью «Политический
мечтатель XVII века».
Опубликованных источников мало. К их числу относятся запис-
ки Адама Олеария о путешествии в Московию и пара «исторьетт»'
Таллемана-де-Рео. И там, и тут речь шла больше о сопутствующем
эпизоде — аресте и ссылке в России спутника Русселя маркиза
Талейрана. Этот последний и привлек внимание историков. Еще
бы, он знатный аристократ, тогда как Руссель — ротюрье, сын куп-
ца. Даже Вольтер посвятил некоторые разыскания истории Талей-
рана, а позже — разные историки. Но на деле эпизод, приключив-
шийся в Москве с предком прославленного французского диплома-
та, не имеет заметного исторического значения.
Сведения о начальных этапах биографии Жака Русселя, приве-
денные в первой «исторьетте» Таллемана-де-Рео (несомненно,
в пересказе Талейрана со слов Русселя), могут быть дополнены
найденным мною в московском архиве доносом: он написан в
1634 г. видным голландским торговым и политическим деятелем
Исааком Масса, проведшим с Жаком Русселем много недель па од-
ном корабле и пересказавшим услышанные от него, а может быть
и из других источников, биографические сведения. Но характери-
стика Русселя здесь (как и у Таллемана-де-Рео) пристрастная,
враждебная.
Жак Руссель родился в последние годы XVI в. в Шампани.
Отец его, Пьер Руссель, шалонский буржуа, занимавшийся при
Генрихе IV продовольственным снабжением армии, принужден
был бежать из-за банкротства или из-за приверженности к гугено-
там. Старший брат Жака Русселя стал известным проповедником,
кальвинистским министром в Седане. Там же оказался малолет-
ний Жак, где его приютил из милости чиновник, содержавший пан-
сион для дворянских мальчиков. Исаак Масса утверждал, что вся
деятельность Жака Русселя родилась из ненависти к своему сосло-
вию. Поначалу Жак должен был сопровождать господ в коллеж и
носить их портфели. А вскоре он обогнал их всех во французском,
греческом и латинском, в античной философии, и шестнадцати лет
стал доктором прав и профессором теологии. Герцог Бульонский
приглаА/й юношу заведовать своей библиотекой. В доме герцога
плелась крупная международная политика: жена его, кальвинист-
ка, была сестрой Генриха Оранского и теткой пфальцграфа Рейн-
ского— чешского «зимнего короля». По мнению Исаака Масса,
Жак Руссель сыграл роль в возникновении войны в Империи,
в потере чешским королем своего престола. Характер образованно-
сти Русселя Исаак Масса описывает так: днем и ночью читал грече-
ские и латинские книги и жизнеописания, так же как и француз-
ские, изучал всяческие лживые и соблазнительные политические
учения, а книгу Макиавелли знал наизусть, словом, «был объят
Вельзевуловым и дьявольским духом». Чтение позднейших, неуме-
341	13*
ренно цветистых латинских посланий Русселя подтверждает этот
контур портрета типичного человека эпохи позднего Возрождения:
со светской образованностью, жизнедеятельного, макиавеллиста.
Но Исаак Масса, хотя сам кальвинист, умалчивает, что Жак Рус-
сель был к тому же фанатичным деятелем кальвинистского проте-
стантизма.
Приблизительно в 1621 или 1622 г. Жак Руссель уехал на
несколько лет в Польшу, где вступил в контакт с вождем диссиден-
тов Криштофом Радзивиллом и другими магнатами и глубоко
ввязался в борьбу религиозных и политических группировок в
Речи Посполитой. В том числе в связи с приближавшейся смертью
Сигизмунда III многое узнал он тут о возможных кандидатурах на
престол: шведском короле Густаве-Адольфе, трансильванском госу-
даре Бетлене Габоре и польском королевиче Владиславе, как и о
претензиях последнего на московский престол. Вернувшись в Се-
дан, Руссель в 1627 г. пишет и отправляет в Швецию «Похвальное
слово» Густаву-Адольфу и ищет возможности доказать свою веру
в последнего цри встрече. Новое письмо Густаву-Адольфу в 1628 г.
помечено уже не Седаном, а Парижем. Вскоре после того вблизи
Ла-Рошели Жак Руссель имел тайные беседы с предводителями
обеих воевавших во Франции армий, с двумя врагами — с герцо-
гом Роганом и с кардиналом Ришелье. Кардиналу Жак Руссель
раскрыл секреты происходящей борьбы за польскую корону.
Можно не сомневаться, что некоторое время Руссель прикиды-
вался слугой двух господ. Но в действительности он действовал в
дальнейшем как единомышленник и соратник герцога Рогана,
с каковым близко сошелся при посредстве своего брата, который к
тому времени стал одним из наиболее близких людей вождя гуге-
нотской партии. Поручения же Ришелье, если они и были неофи-
циально даны, послужили Русселю лишь поводом и средством для
головокружительного рейда в другие страны. Во всяком случае в
Москве через полтора года Руссель предал другого тайного агента
Ришелье, каковым, вероятно, следует считать знатного гугенота
маркиза Талейрана — брата другого тайного агента того же всемо-
гущего министра — злосчастного маркиза Шатле.
Но прежде чем повстречаться и временно соединиться с ехав-
шим почти инкогнито Талейраном, Руссель успел вести перегово-
ры в Италии. Он был при дворе герцога Савойского. Затем — у
герцога Неверского в Мантуе. Напомню, что то было время войны
за мантуанское наследство. Затем он прибывает в Венецию с реко-
мендательными письмами к сенату от герцога Рогана, который
имел большие политические связи в этой республике и сам прибыл
туда в конце 1629 г., через несколько месяцев после отъезда Рус-
селя. В Венеции Руссель нашел поддержку знавшего его по Седа-
ну страстного деятеля гугенотской партии молодого маркиза Рю-
виньи. Руссель выступал с речью перед венецианским сенатом, раз-
вивая идеи, близкие сердцу великих негоциантов Средиземно-
му
морья: если левантийская торговля затруднена и путь в Персию за-
баррикадирован Османской империей, можно достигнуть персид-
ского рынка через Московию. Вместе с тем Руссель и в Венеции
продолжал пропагандировать кандидатуру Густава-Адольфа на
польский престол. Чтобы оценить правильно всю политическую
атмосферу этих выступлений и действий Русселя в Венеции, надо
помнить последовавшие вскоре факты внешнеполитической жизни
Венецианской республики. В ней важнейшую роль сыграли как раз
связи с герцогом Роганом и с шведским королем Густавом-Адоль-
фом. Для этой темы я сошлюсь на старую (1885), но совершенно
необходимую книгу Бюринга 30.
Здесь достаточно отметить, во-первых, заинтересованность Ве-
неции в войне за мантуанское наследство, во-вторых, что в июне
1630 г. Венеция завершила переговоры с герцогом Роганом о его
вступлении на венецианскую службу и декретировала субсидиро-
вание военных действий Густава-Адольфа. Легко представить, что
и то, и другое соответствовало усилиям, приложенным незадолго
здесь Жаком Русселем. Там же, в Венеции, через посредство гер-
цога Кандаля (сына герцога д’Эпернона) Руссель познакомился с
маркизом Талейраном д’Эксидейль. Видимо, планы или тайная
миссия маркиза были удобны для замысла Русселя, ибо он присо-
единился к маркизу, ехавшему в Трансильванию (Семиградье) ко
двору Бетлена Габора.
Жак Руссель нашел глубокое сочувствие при трансильванском
дворе. По словам Исаака Масса, всего лишь трое вельмож проти-
вились было его проектам, но и их оппозиция была преодолена
якобы с помощью больших денег. Еще важнее, что здесь, при дво-
ре Бетлена Габора, Руссель вступил в теснейший личный союз с
уполномоченным Густава-Адольфа Паулем Страссбургом. Этот
персонаж привлекал внимание и шведских, и венгерских истори-
ков. Его письма и донесения опубликованы. Пауль Страссбург был
посвящен в самые сокровенные импульсы и замыслы Густава-
Адольфа, а также Акселя Оксеншерна. Через его же посредство
происходили уже до того сношения Густава-Адольфа с константи-
нопольским патриархом Кириллом Лукарисом. Мы не знаем, были
ли до того момента у Русселя реальные контакты со шведским ко-
ролем и его политикой, за которую он так преданно ратовал, хотя
это весьма вероятно. Но с момента согласования действий с Паулем
Страссбургом Жак Руссель уж во всяком случае стал в какой-то
мере проводником политики Густава-Адольфа (как, впрочем, и
герцога Рогана). Бетлен Габор всячески проверил Жака Русселя,
прежде чем облечь его своим полным доверием. Однако это совер-
шилось. Не потому, что Жак Руссель обладал даром внушения и
зо /. Biihring. Venedig, Gustav-Adolf und Rohan. Ein Beitrag zur allge-
meinen politischen Geschichte im Zeitalter des Dreissigjahrigen Krieges. Aus
vpnezianischen Quellen. Halle. 1885.
34$
бесконечной энергией. Но потому, что он действовал в одном на-
правлении с историей, по вектору той перспективы, проявившейся
в Тридцатилетней войне, перспективы шведской экспансии в
Польше и Германии, о которой я говорил в предыдущем разделе.
Коротко говоря, Пауль Страссбург и Жак Руссель окончатель-
но уговорили Бетлена Габора завещать свои слабые права на поль-
ский престол в пользу Густава-Адольфа. К такому решению тол-
кало, конечно, не династическое родство между этими двумя госу-
дарями, а единство политической и религиозной задачи: борьбы
с Габсбургами и с римским престолом. Однако для оформления это-
го блока в плане церковном было совершенно необходимо соучастие
высшего из патриархов греко-православной церкви — патриарха
константинопольского, а в плане политическом — соучастие огром-
ного Московского государства, еще настолько туманного для
западных политиков и географов, что его подчас называли Скифи-
ей или Великой Татарией. И вот Талейран и Руссель в марте
1629 г. отправляются в качестве официального посольства от Бет-
лена Габора в две столицы — в Константинополь и оттуда
в Москву.
Похоже, что для Талейрана тайной станцией назначения была
именно Москва, но Руссель имел огромной важности задачу и в
Константинополе. Она состояла в установлении полного и абсо-
лютного союза с патриархом Кириллом Лукарисом в вопросах
объединения всех христианских некатолических церквей.
Здесь нам придется на время прервать нить путешествия Жака
Русселя, чтобы сказать кое-что об этом большом сюжете и о Ки-
рилле Лукарисе31.
Эпоха Тридцатилетней войны — завершающий момент борьбы
Реформации и Контрреформации в Европе. На протяжении 20-х
годов XVII века в так называемые чешский и датский периоды
войны чаша весов дважды склонялась к победе католической реак-
ции. И поэтому в те же годы в антикатолических церковных и по-
литических кругах активно разрабатывались планы сплочения и
соединения в единую силу всех некатолических церквей. Между
лютеранством, кальвинизмом, англиканством существовала глубо-
чайшая рознь. Устранить ее, хотя бы ценой далеко идущих усту-
пок в вопросах вероучения и культа,— таков был, по мнению дея-
телей объединительного движения, единственный путь к победе
над общим противником. Джон Дури и его сподвижники в Гер-
мании, архиепископ Кентерберийский Эббот со своими друзьями
31 Из обширной историографии вопроса см. в частности: A. Pichler. Ge-
schichte des Protestantismus in der orientalischen Kirche im 17. Jahrhundert
oder: Der Patriach Cyrillus Lucaris und seine Zeit. Munchen, 1862; E. Leg-
rand. Bibliographic Hellenique ou description raisonnee des ouvrages publies
par des Grecs an XVIIе siecle, t. I—IV. Paris, 1894—96; G. Westin. Negotia-
tions about Church Unity 1628—1634. John Durie, Gustavus Adolphus, Axel
Oxenstierna. Uppsala, 1932.
$44
в Англии, голландские арминиане, чешские последователи Амоса
Коменского, в Швеции — Густав-Адольф и Аксель Оксеншерна,
в Трансильвании — Бетлен Габор были поборниками этого дви-
жения, как и многие другие деятели. Требует дальнейшего иссле-
дования вопрос об отношении к нему лидеров французских гуге-
нотов, в частности герцога Рогана. Но кажется, что в его окру-
жении находились даже инициаторы этого эйкуменизма, связан-
ные с Женевой. Именно к их числу и принадлежал Жак Руссель.
Если сначала речь шла об объединении лишь протестантских
церквей, то вскоре логика вещей и реальное соотношение сил по-
требовали включить в это церковное единство и греко-православ-
ную церковь. При этом условии представлялось возможным осу-
ществление главной идеи: совместное сокрушение единственной
из христианских церквей, объявленной еретической, а именно
римско-католической церкви.
Со своей стороны, и многие влиятельные руководители греко-
православной церкви ходом общественно-политических событий
подталкивались к тому же эйкуменистскому движению. Право-
славные народы Балканского полуострова снова и снова готови-
лись к борьбе за независимость под религиозными знаменами,
т. е. под лозунгом свержения мусульманского ига. В частности,
такое восстание назревало в первом-втором десятилетиях
XVII в. Тогда-то на эту большую потенциальную силу решил
опереться французский вельможа герцог Неверский; как помним,
с ним вел какие-то переговоры и наш герой. Герцог Неверский
по происхождению был последним представителем свергнутой
турками византийской династии Палеологов. Восстание должно
было восстановить Византийскую империю — «второй Рим». Но
при этом, согласно замыслу, Византия должна была воскреснуть
уже как католическая держава. За спиной герцога Неверского
стояли отец Жозеф, папство, Испания, Империя, Польско-Литов-
ское государство и другие католические силы. Для крестового
похода был создан могущественный католический орден «Хри-
стианской милиции». В то же время герцог Неверский находился
в сношениях с частью духовенства Греции, Сербии, Албании, Ма-
кедонии, Болгарии, Герцеговины, Далмации, а также Валахии
и Молдавии. Иными словами, освобождение этих стран от власти
ислама означало бы вместе с тем и ассимиляцию греко-православ-
ной церкви католицизмом. В таком случае, может быть, одно лишь
русское патриаршество осталось бы оплотом греко-православной
веры^
Эту перспективу отчетливо видели александрийско-константи-
нопольские патриархи: Мелетий Пигас и еще более его преемник
Кирилл Л у карие. Последний имел большой опыт борьбы с цер-
ковной унией в Польско-Литовском государстве. И именно логи-
ка борьбы заставила его искать совсем другой церковной унии:
в качестве альтернативы он решился на полное слияние право-
345
славного и кальвинистского вероучения, несмотря на противодей-
ствие немалой части греческого духовенства. В 1629 г. он опубли-
ковал «Исповедание веры» («Confessio»), где включены основные
догматы кальвинизма. Кирилл Лукарис находился в теснейших
связях с женевскими, голландскими, английскими, немецкими,
венгерскими, французскими кальвинистами. Он вступил в сноше-
ния и с крупнейшими поборниками объединительного протестант-
ского движения в Европе, в том числе с Густавом-Адольфом, Ак-
селем Оксеншерна, Бетленом Габором. Этот курс вселенского
и константинопольского патриарха на объединение православия
и кальвинизма пользовался поддержкой определенной части выс-
шего православного духовенства, в том числе и некоторых других
патриархов. Но другая часть была в опйозиции, и Кириллу Лу-
карису приходилось действовать с большой осторожностью, не-
редко втайне, маневрируя, осуществляя реформу скорее де-факто,
например путем замены старых богослужебных книг новыми.
Надо помнить, что эта сложная борьба происходила в столице му-
сульманского государства. Все тенденции находили какой-то отго-
лосок при дворе султана Мурада IV. Послы иностранных госу-
дарств были участниками противоборства конфессиональных инте-
ресов. Ближайшими сподвижниками Кирилла Лукариса и в изве-
стной мере духовными руководителями в этой полной драматизма
борьбе были голландский посол Корнелий Хага и обосновавшийся
в Константинополе женевский пастор и богослов Антон Лежер.
С другой стороны, австрийский и французский послы, папство и
орден иезуитов оказывали всяческое давление на султанский двор
для дискредитации Кирилла Лукариса и низложения его, с пат-
риаршего престола; им удавалось несколько раз низложить его, но
Кирилл Лукарис несколько раз победоносно возвращался на свой
пост.
Вот в это-то пекло и явился Жак Руссель, как раз в том самом
1629 г., когда Кирилл Лукарис, подняв забрало, опубликовал свое
«Исповедание веры». Посол Франции граф де Сези (которого, мо-
жет быть, правильнее называть послом отца Жозефа) с тревогой
следил за действиями двух французов, явившихся в роли офи-
циальных послов Бетлена Габора32. Благодаря посредничеству Па-
уля Страссбурга Жак Руссель легко достиг полной откровенности и
взаимопонимания с Кириллом Лукарисом. Последний вполне со-
чувствовал идее восшествия Густава-Адольфа на польский престол
и постарался обеспечить ему поддержку со стороны православного
32 До сих пор в печати, а именно в упомянутой книге польского исто-
рика Цихоцкого, были использованы только соответствующие письма де
Сези французскому послу в Риме. Мне удалось, наконец, разыскать и его
подлинные донесения в Париж к Ришелье, отцу Жозефу и министру д’Эрбо
в Отделе рукописей Национальной библиотеки в Париже (M-ss franpais,
№ 16153). Это богатый источник для описания пребывания Талейрана и
Русселя в Константинополе и расстановки там дипломатических сил,
346
населения Польско-Литовского государства, в том числе в виде
восстания запорожских казаков. Эта политическая задача была,
как выражался потом Жак Руссель, «ближним делом». Но в глу-
бокой тайне они согласовали с Кириллом Лукарксом и «высшее
дело»: объединение всех христианских церквей на общей конфес-
сиональной основе, сокрушение римского антихриста и вслед за
тем освобождение от мусульманского господства всех христиан,
рассеянных на Балканах, в восточном Средиземноморье и в Север-
ной Африке.
Но главным условием осуществления и «ближнего дела», и
«высшего дела» была поддержка Москвы. Для возложения поль-
ской короны на голову Густава-Адольфа требовалось военное дав-
ление, и не только турецкое и шведское, но обязательно и русское.
Для объединения же церквей фактически решающим оставалось
слово московского патриарха, ибо, хотя константинопольский номи-
нально занимал первенствующее место, фактически оно в тот мо-
мент принадлежала наиболее сильной и независимой московской
патриархии. Основательно выварившись в котле константинополь-
ских интриг, Жак Руссель на скромной второй роли при Шарле
Талецране, но со своими собственными великими задачами выехал
из Константинополя в Москву. Это путешествие и по морю, и по
рекам, и по суху продолжалось несколько месяцев. Летом 1630 г.
в Москву прибыли эти важные послы Бетлена Габора, который к
тому времени успел скончаться, что, однако, нимало не помешало
планам Русселя, даже содействовало им.
Уже с дороги Жак Руссель слал пространные латинские по-
слания московскому двору. По прибытии Жак Руссель с той же,
на первый взгляд необъяснимой, легкостью, как и у многих других
великих мира сего, обрел полное и абсолютное доверие у главы
государства — патриарха Филарета. Этому содействовало то, что
Кирилл Лукарис дал Русселю в спутники одного высокого пра-
вославного иерарха — своего полного конфидента. В сохра-
нившейся сопроводительной записке Кирилл Лукарис просит Фи-
ларета доверять словам этого духовного лица так, как если бы
слышал их из его собственных уст. Это полное доверие Филарет
распространил и на Русселя. Заслуживает лишь беглого упоми-
нания, что Руссель легко очернил главу посольства, и маркиз
Талейран был надолго подвергнут самому строгому заключению.
Когда в 1635 г. некоторые европейские государи возбудили хода-
тайство о его освобождении, никто в Москве уже не знал причин
столь сурового произвола покойного патриарха Филарета. А Талей-
ран, вернувшись во Францию, никогда уже больше не совался в по-
литику. Нарушая все принятые нормы, «великий государь», как
титуловался Филарет, проводил многие часы в своей горнице на-
едине с Жаком Русселем (право же, это нечто не менее наглядное,
чем канал между Францией и Россией, который предлагал про-
)ыть Крюсэ).
347
Если начать с «высшего дела», патриарх Филарет проявил пол-
ное понимание и сочувствие в отношении решений патриарха Ки-
рилла Лукариса. Навряд ли им руководили при этом какие-либо
собственно конфессиональные соображения. Это был политик до
мозга костей, и его широкий политический взгляд подсказывал ему,
что курс на объединение некатолических церквей полезен и нужен
в данной международной ситуации. Но ему приходилось еще много
более, чем константинопольскому патриарху, скрывать свое одоб-
рение и поддержку этого плана, ибо среди русского православного
духовенства с узким политическим горизонтом он мог найти очень
мало единомышленников. В последующей клерикальной истори-
ческой литературе в России отвергалась даже причастность Ки-
рилла Лукариса к попытке унии с кальвинизмом, а уж Филарет
Никитич тем более рисовался безгрешным и смиренным блюсти-
телем чистоты православия.
Как я уже заметил, в наших архивах истреблено почти все, на-
писанное рукой Филарета. Однако налицо достаточно разрозненных
данных для уверенности в том, что Филарет делал все посильное
для осуществления реформы вместе с Кириллом Лукарисом. Бла-
годаря своему авторитарному положению он смог изъять из упо-
требления часть богослужебных книг. Нарушив традиционную
неприкосновенность этих старинных русских церковных книг, он
широко поставил дело их «исправления», печатания новых. Это
подготавливало почву для незаметного реформирования догматов
и обрядов. Дело шло к тому, чтобы ввести в обращение кальвини-
стский катехизис и кальвинистский служебник. Рукопись переве-
денного с голландского на русский язык с этой целью кальвинист-
ского катехизиса совершенно случайно сохранилась в архивах
Хельсинки, среди личных бумаг Артамона Матвеева — преемника
внешнеполитической деятельности патриарха Филарета. Рукопись
переведенного кальвинистского служебника до нас не дошла, но
сохранился отрывок разоблачения, присланного в 1634 г. из Шве-
ции, где говорится, что патриарх Филарет заказал Жаку Русселю
за очень крупную сумму в 2 тыс. рублей (1 тыс. рейхсталеров) ор-
ганизовать перевод с французского на русский язык кальвинист-
ского служебника, что и было выполнено. Как видим, Жак Рус-
сель вовлечен в самые глубины этой несостоявшейся церковной
реформы. Для самого Филарета она, конечно, не была «высшим
делом». Это было лишь необходимым.средством обеспечить боль-
шую политическую коалицию, необходимую для сокрушения Поль-
ско-Литовского государства на западных границах Московского
государства.
Патриарх Филарет и московский Посольский приказ отлично
понимали необходимость согласиться на то, чтобы Густав-Адольф
стал польским королем. Готовы были содействовать его опоре на
восстание запорожских казаков, на православную церковь, даже на
набеги крымских татар наряду с опорой на польских диссиден-
та
тов. Но понимали также, что всего этого будет недостаточно без
прямого военного вступления русских войск в Польско-Литовское
государство ко времени бескоролевья. Наконец, понимали, что
для своих военных операций Густав-Адольф нуждается в крупных
субсидиях и что Россия могла бы предоставить ему таковые в фор-
ме исключительно дешевого хлеба для перепродажи по дорогой
цене на амстердамской бирже. Все это Жак Руссель вслед за дру-
гими посредниками должен был тайно сообщить шведскому ко-
ролю. Такую миссию он получил в Москве и выехал к Густаву-
Адольфу. Предстояло с его помощью согласовать и многие непро-
стые вопросы организации русско-шведского военного союза, во-
оруженной взаимопомощи и территориального раздела Польско-
Литовского государства.
Густав-Адольф был уже в Германии, когда Жак Руссель вслед
за ранее приезжавшими русскими послами застал его в боевом ла-
гере. И снова неутомимый француз покорил сердце и завоевал фе-
номенальное доверие крупного политического вождя. Пожалуй, это
была самая большая победа Жака Русселя, ибо он почти с самого
начала задумал служить победам Густава-Адольфа. Он как бы
угадал ветер истории, и тот стал дуть в его паруса. Вот он достиг
угаданного им центра европейской бури.
Большинство приближенных шведского короля диву давались
тому совершенно безграничному и экстраординарному доверию, ко-
торым Густав-Адольф в недрах Германии одарил этого безродного
француза. Но то было доверие не к лицу, а к концепции, к прицелу.
Руссель получил соответствующий придворный сан и был факти-
чески уполномочен осуществлять всю политику Густава-Адольфа
в отношении и Польско-Литовского государства, и Московского
государства. Мы уже знаем, что это была невидимая поверхност-
ному глазу подводная часть айсберга шведской внешней политики.
Руссель получил мандат Густава-Адольфа на ведение переговоров
с польско-литовскими магнатами и с сеймом о его кандидатуре на
польский престол. Руссель пышно водворился в оккупированной
шведами Лифляндии, губернатор которой Иоганн Шютте получил
соответствующие распоряжения короля, и оттуда, из Риги, развер-
нул пропагандистскую кампанию в Польше и Литве. Он сам мень-
ше чем кто-либо строил иллюзии насчет возможности мирной по-
беды на выборах, но все же разосланные им печатные прокламации
и письма, как и действия посланных им эмиссаров, представляют
интересные исторические факты. Главной же линией активности
были его сношения с Москвой и через Москву. Так, Руссель
послал двух французских дворян, л’Адмираля и де Грева, через
Москву к запорожским казакам для переговоров о союзе с Густа-
вом-Адольфом и вооруженном выступлении в его поддержку. Эта
миссия была вполне поддержана Москвой. Она была анализиро-
вана несколькими историками и особенно подробно в 1914 г. упо-
мянутым украинским эрудитом, профессором Крипьякевичем.
349
Последний верно учел связь данного эпизода с параллельными об-
ращениями к казакам Кирилла Лукариса, голландского посла в
Константинополе Корнелия Хага, Бетлена Габора и Пауля Страсс-
бурга. В центре внимания — весьма выразительный манифест к
казакам, написанный Русселем как бы от имени Густава-Адольфа.
Однако бравые французы попали в руки врагов, были высланы из
Польско-Литовского государства, и сам Руссель оказался дезаву-
ированным.
Но он совершил как уполномоченный Густава-Адольфа две
очень важные поездки в Москву и несколько раз направлял туда
своих эмиссаров, среди которых бывали преданные ему люди раз-
ных национальностей, в том числе французские гугеноты, напри-
мер де Вержье. Были разработаны все детали русско-шведского
военного союза: вопросы хлебных субсидий, найма русским пра-
вительством солдат и командиров в Германии и Швеции (среди
командиров и военных инженеров опять-таки известное число
французских гугенотов), закупка в Швеции оружия и амуниции,
но самое главное — согласование стратегического плана наступ-
ления союзников на двух фронтах на Польско-Литовское государ-
ство и последующий его полюбовный раздел. Во всем этом стороны
всемерно шли навстречу друг другу, а тем самым Жак Руссель по-
вышал свое реноме, особенно при московском дворе. Он необычай-
но разбогател, ибо был буквально осыпан щедрыми царскими да-
рами — бессчетными соболями, так же как и привилегией частно
закупить партию хлеба, выгодно сбывая все это на голландских
рынках.
Имел он связь и с английскими купцами. Есть данные, что
вторая из названных поездок Русселя в Москву финансировалась
английскими торговцами.
Однако все это было каплей сравнительно с гигантской ко-
рыстью, которая в духе века слилась в нем с кальвинистской на-
божностью: Жак Руссель настойчиво и терпеливо добивался осу-
ществления великого замысла открыть европейским купцам путь
через Россию (по Волге и Каспийскому морю), к персидскому рын-
ку. Но все эти успехи, вся эта головокружительная карьера, все
эти сказочные перспективы вызвали против него колоссальную оп-
позицию в правящей шведской олигархии. Она готова была уже
видеть в Жаке Русселе главного виновника тех планов своего ко-
роля, которых по ограниченности кругозора не могла понять, чуть
ли не врага номер один шведского государства.
Все же Руссель успел достичь многого. В протоколах шведского
Государственного совета находим .запись, будто «он похвалялся,
что он один был причиной возникновения польско-русской войны».
Это, конечно, явное преувеличение, но любопытно, что и во вре-
мя русско-польских мирных переговоров поляки высказали такой
же самый упрек в адрес Русселя как советника и вдохновителя
К тому времени покойного патриарха Филарета. Достаточно было
бы сказать, что роль Русселя в дипломатической подготовке Смо-
ленской войны была очень велика.
Когда это дело было сделано, когда Густав-Адольф совершал
свой «зигзаг молнии» сквозь Германию, Жак Руссель, избегая не-
приятностей, грозивших со стороны шведских политиков, пере-
брался в города Северной Германии и затем в Голландию. Этот
период его деятельности пока менее всего изучен. Известно, что
в архивах Любека имелось досье с делами Жака Русселя, однако
мне не удалось установить, где оно находится в настоящее время.
Кое-что извлечено из голландских архивов, но мало.
Если опереться на упомянутую записку Исаака Масса, Рус-
сель, вернувшись из очередной поездки в Москву, вместо того
чтобы ехать ко двору Густава-Адольфа, отправился в Пруссию,
Померанию, а затем объехал вольные города Северной Германии,
предположительно посетил Магдебург и безусловно — Любек и
Гамбург. Всюду он вел какие-то крупные интриги и коммерческие
переговоры. Исаак Масса утверждает, что у бургомистра Любека
Руссель сумел добыть на какие-то цели больше 2 тыс. рейхстале-
ров. Затем Руссель прибывает в Голландию. По словам Масса,
Руссель не получил аудиенции у принца Генриха Оранского, имев-
шего отрицательный отзыв о Русселе от младшего герцога Буль-
онского, но зато он нашел опору в среде Генеральных Штатов. Во
всяком случае бесспорно, что Жак Руссель поехал в последний раз
в Москву в 1633 г., т. е. после смерти Густава-Адольфа, которого
он горячо оплакивал, уже минуя Швецию, в качестве официального
посла от Генеральных Штатов.
На этом последнем этапе Жак Русель делал главный упор на
торговый аспект. Всякий знает, что нервом коммерческой жизни
в XVI и XVII вв. была восточная торговля. Она рождала басно-
словные прибыли европейским купцам и напряженнейшую борь-
бу между европейскими государствами. Это был ключ к могуще-
ству. Персидский рынок представлялся ближайшей целью, как ле-
жащий непосредственно в тылу перегородившей древние торговые
пути Османской империи. Как известно, попытки английских
купцов охватить евразийский материк с севера не увенчались ус-
пехом. Южный же морской путь был долог, опасен и, главное, мо-
нополизирован немногими державами. Найти щель в Персию через
Россию казалось одной из гениальнейших идей века. В распоря-
жении Русселя, как видно из источников, имелось несколько вари-
антов этой идеи, из которых вот два главных. В Венеции он разви-
вал мысль, что купцы смогут добираться Черным морем до Азова,
оттуда подыматься по Дону, переваливать на Волгу (о канале
между Волгой и Доном стали грезить только в XVIII в.), а по Вол-
ге и Каспийскому морю достигать Персии; тем же путем, соединя-
ющим Каспийское и Черное моря, везти обратный груз. Это можно
назвать черноморским вариантом. Руссель уверял венецианцев,
что за несколько столетий до того указанным путем владели их
351
извечные соперники генуэзцы. Но в Швеции, в Ганзейских городах
и особенно в Голландии Руссель пропагандировал иной торговый
путь. Это была величественная мысль о возможности все богат-
ства мира стянуть на Балтийское море: «Всех торговых людей и
все богатство, какое во всем свете есть, в том числе всю восточ-
ную торговлю англичан и голландцев, можно было бы перенести
на Варяжское море». Однако и для того, и для другого варианта,
т. е. черноморского и балтийского, главным препятствием оста-
валось — получить согласие московского царя. В этом и был ко-
зырь Русселя. И Густаву-Адольфу, и голландским Штатам он да-
вал понять, что у него в руках ключ к персидской торговле, ибо в
его руках сам патриарх. «И чаял себя господином и Иосифом Мос-
ковской земли»,— говорит Исаак Масса,— так что мы все в Голлан-
дии «верили, что Жак Руссель на Москве такую же власть имеет,
как кардинал Ришелье во Франции».
Вот, собственно, причина крайнего ожесточения страстей вок-
руг Жака Русселя, особенно когда шведские правящие круги уз-
нали, что свой сокровенный клад — ключ к воле московского
патриарха и тем самым к персидской торговле — он отнял у Шве-
ции и подарил Голландии. Возбужденным умам казалось, что это
чуть ли не угроза шведскому доминированию на Балтике. В то
время как Жак Руссель в качестве полномочного посла Генераль-
ных Штатов плыл на корабле из Амстердама в Архангельск, а
оттуда добирался речным и сухопутным путем до Москвы, швед-
ский Государственный совет принимал самые решительные меры
к тому, чтобы выбить из его рук ключ — доверие патриарха
Филарета. Стряпаются доказательства того, что Жак Руссель —
тайный иезуит. На заседаниях шведского Государственного совета
в феврале 1634 г. горячо дебатируется вопрос о персидской тор-
говле через Россию и о препятствующих ей махинациях Русселя.
Шведским послам, едущим в Москву, предписано сказать о Рус-
селе: «Несмотря на то что он выдает себя за евангелиста, мы его
считаем католиком в душе или, правильнее, атеистом, не имею-
щим религии. Он таскался через Турцию, Трансильванию и дру-
гие страны, так что теперь не смеет вернуться домой. Он при-
сваивал себе полномочия, которыми постоянно злоупотреблял».
Но это писалось уже после того, как Руссель проицрал свою
игру. Путешествие из Голландии в Москву было долгим. В Моск-
не он был принят с прежними почестями. Руссель прибыл в
Москву в конце сентября 1633 г., а 1 октября патриарх Филарет
неожиданно скончался, и есть немало оснований думать, что это
не было естественной смертью. Второй после него человек в аппа-
рате государственной власти, его племянник князь Иван Черкас-
ский, мгновенно вернул из ссылки сторонников примирения и
дружбы с Польско-Литовским государством. Молодой царь Ми-
хаил Федорович впервые получил хоть частицу от реальной поли-
тической власти.
352
Ё течение нескольких месяцев финала Смоленской войны Ёус-
сель пребывал в Москве. Мы имеем лишь смутные сведения о его
мучительных попытках заново добиться влияния на русскую поли-
тику. Он кое-чего достиг, но история шла теперь против него.
Смоленская война быстро двигалась к эпилогу. Оформление рус-
ско-шведского союза сорвалось. Шведское правительство настаи-
вало перед русским на выдаче Жака Русселя для суда и расправы
над ним. В марте 1634 г. Жак Руссель ускользнул: ему в Посоль-
ском приказе вернули тот титул, с которым он четыре года назад
впервые появился в Москве, т. е. «посла Трансильвании», и дали
возможность, получив щедрые подарки, со свитой из нескольких
человек выехать в Турцию.
Мы еще меньше знаем о дальнейшем. Жак Руссель обосно-
вался в Венеции. Вероятно, это связано с пребыванием там и боль-
шой политической ролью герцога Рогана. В 1636 г., в момент оче-
редной волны, возвысившей и усилившей патриарха Кирилла
Лукариса, Жак Руссель оказывается в Константинополе. Там, во
время какой-то эпидемии, нашего героя застала смерть. Ему было
не более 40 лет. Свое имущество Жак Руссель завещал одной из
кальвинистских общин в Голландии. Чему посвятил свою подоб-
ную молнии жизнь этот человек? Даже такой враг, как Исаак
Масса, отвечает: «Чаял, что бог-де его послал, чтоб ему во всей
земле веру и власть исправить».
Так эта «элементарная частица» прочертила свой ломаный
путь, запечатлевшийся на чувствительной фотоэмульсии истори-
ческого знания. Но ее зигзаг позволил нам связать по крайней
мере три большие проблемы второй четверти XVII в.
Великий замысел сокрушения Габсбургов путем создания
огромной антигабсбургской коалиции и последующей реконструк-
ции карты Европы уже к середине 30-х годов был обречен на по-
ражение. Выход России из европейской войны, в которую она не-
надолго ввязалась, был поворотом к медленному эпилогу евро-
пейской войны. Антигабсбургская коалиция, включавшая в
кульминационный момент Францию, Англию, Голландию, Данию,
Швецию, Россию, Турцию, Крым, Молдавию, Валахию, Трансиль-
ванию, Венецию, Савойю, распалась, не выполнив своей миссии.
Великий замысел объединения христианских церквей для со-
крушения одной из них, римско-католической, в известной мере
противоречил названному выше политическому плану, поскольку
Франция была одной из главных стран католического мира. Фран-
цию в этом замысле заменяла партия гугенотов, к тому времени
уже не имевшая исторических шансов на победу. Кирилл Лукарис
был убит в 1636 г. Это было ощутимой победой мусульманства над
христианством. Эта победа косвенно отразила нарушение в пользу
ислама шаткого равновесия и непрочного сосуществования двух
мировых религий в средиземноморском мире. Как известно, мусуль-
манство имело во второй четверти XVII в. значительные успехи в
353
Черной Африке. Но я не Могу позволить, себе погрузиться в синхро-
ническую историю еще одного континента. Здесь достаточно ска-
зать, что события в Константинополе послужили как бы стрелкой
манометра сил всего мусульманского мира. После умерщвления
Кирилла Лукариса эйкуменистское движение в середине XVII в.
сошло с исторической сцены и даже почти исчезло из памяти исто-
риков.
Великий замысел реконструкции мировых торговых путей, мож-
но сказать, превращения Волги в главную артерию торговли между
Западом и Востоком, столкнулся, пожалуй, более всего с отсталостью
самого Московского государства: Волга вовсе не походила на глад-
кую магистраль, администрация Москвы в недостаточной степени
распространялась на нее. В частности, здесь царил разбой. Но кроме
прямых опасностей путь сквозь Россию был и недешев. При этом
московское правительство и не собиралось уступать иностранным
купцам или государствам прибыли от такой торговли. В том же
1634 г. в Москву прибыло посольство от шлезвиг-голштинского
герцога Фридерика просить о разрешении вести через Россию тор-
говлю с Персией и Индией. История посольства описана его участ-
ником Адамом Олеарием. Есть основания думать, что голландцы,
с одной стороны, шведы, с другой — пытались спрятаться за спиной
этого посольства, стоявшего как бы в стороне от большой европей-
ской дипломатии. Московское правительство действительно согла-
силось предоставить компании просимую привилегию, однако за
очень крупную суМму ежегодного взноса в московскую казну. По-
сольство проследовало в Персию, проверило торговый путь, но пер-
вые торговые опыты показали, что прибыль не достигнет огромной
цифры, причитающейся московской казне. Договор был ликвидиро-
ван в 1640 г.
Таким образом, ни проектировавшийся северный морской путь,
ни торговый путь через Россию не смогли стать соперниками вели-
кой океанской торговле, обогащавшей, во-первых, Португалию и
Испанию, во-вторых, Голландию и Англию. Эта структура сохраня-
лась еще долго, с чем, может быть, надо поставить в связь неудачу
и двух других названных выше великих замыслов, озаривших ис-
торию Европы во второй четверти XVII в.
5.	В масштабе Евразии
Можно было бы еще раз повторить метод предыдущего раздела,
изложив историю какого-нибудь другого деятеля второй четверти
XVII в., достаточно космополита, чтобы его биография снова на-
глядно показала взаимосвязь истории разных стран, которая тради-
ционно выглядит довольно обособленно. Я мог бы взять в качестве
нового героя на этот раз не француза, а англичанина, соучаствовав-
шего во многих важнейших явлениях европейской и азиатской
354
жизни, олицетворявшего сходные с Жаком Русселем тенденции и
перспективы истории. Это — Томас Ро (Tomas Roe). Об этом пер-
сонаже имеется значительно больше источников и исследований.
Он участвовал в завязывании и развязывании многих узлов евро-
пейской политики, к примеру, перемирия Швеции и Польши в
1629 г., важных религиозных, политических и торговых комбина-
ций. Крылья его биографии раскинулись еще много шире, чем био-
графии Русселя: кроме Европы он много лет был резидентом в Ин-
дии и в Турции.
Но избранный план моего изложения требует сейчас не этого.
Я хочу обратно сопоставить микромасштаб индивидуальной жизни
с макромасштабом процессов и явлений охватывавших огромные
массивы людей.
Возьмем по контрасту максимальный масштаб, можно сказать
мегамасштаб. Сколько людей было расселено во второй четверти
XVII в. по всей эйкумене,— иначе, какова была численность чело-
вечества?
Вот результаты самых новейших исчислений методами совре-
менной исторической демографии. Эти подсчеты были произведены
по поручению Организации Объединенных Наций видной специа-
листкой Горан Олин и представлены ею в 1965 г. Из ее высоко-
компетентной сводки и других исследований я приведу ориенти-
ровочные цифры населения земного шара на 1650 г. Глобальная
цифра: на Земле жило 550 млн. человек. Вот их разбивка по кон-
тинентам. Азия (без территории СССР) — 380 млн. Эта цифра
распадается так: Китай — около 150 млн., Индия — около
150 млн., остальные страны Азии — 80 млн. Европа (с территорией
СССР) — 100 млн.33 Распределение этой цифры по отдельным ев-
ропейским странам более известно, и я не буду его приводить34.
Однако одно пояснение к приведенным цифрам и для Азии,
и для Европы надо сделать. К населению Европы демографы
относят всю современную территорию СССР, включая азиатскую.
По приблизительным данным на середину XVII в. эту территорию
заселяло около 20 млн. человек. К приведенной цифре для Евро-
пы — 100 млн., это составляет одну пятую. Разве не любопытно,
что другую пятую часть составляло население Франции — тоже
19 млн., может быть, 20 млн. человек. Далее, население Африки
оценивается приблизительно в 60 млн. человек. Население Латин-
ской Америки — около 10 млн. человек. Северная Америка —
1 млн., Океания — 2 млн. Итого — 553 млн. Эти цифры, хотя и
всесторонне выверенные, дают в наши руки совершенно прибли-
зительное, но все же ориентирующее нас количественное мерило
33 G. Ohlin. Historical Autline of World Population Growth. Belgrade,
1965; см. также В. И. Козлов. Динамика численности народов. Методологи-
ческое исследование и основные факты. М., 1969.
34 См. Б. Ц. Урланис. Рост населения Европы (опыт исчисления). М.,
1941.
355
для всемирной истории. Как видим, больше двух третей людей
жило в Азии. Если мы хотим серьезно анализировать историче-
скую синхронию, делать горизонтальный срез человечества, надо
уделять немало внимания народам и государствам Азии.
И в самом деле, анализируя судьбы Европы, мы оставили со-
вершенно открытой одну сторону Европы, а без углубления в нее
причинная связь остается разорванной. Та перспектива возможно-
го политического переустройства Европы, описанная мною выше,
которая составляла скрытую душу эпохи Тридцатилетней войны,
определялась двумя как будто остающимися в тени, но капиталь-
ными обстоятельствами. Во-первых, ко времени Тридцатилетней
войны заметно ослабело давление Османской Турции на Запад.
Во-вторых, к тому же времени возросло давление Московского го-
сударства на его западную границу. Без этих двух факторов ни-
чего до конца не объяснить в ансамбле европейских событий, в
сложной эпопее первой европейской войны. В частности, именно
они сделали возможным составляющий ее логическую сердцевину
шведский период Тридцатилетней войны. Правда, собственные
дела и Турции, и России лишь ненадолго предопределили такую
европейскую ситуацию: Турция уже в 40-е годы вернулась к ак-
тивной военной экспансии в Средиземном море, начав с 1645 г.
войну за Крит, а Россия, напротив, вернулась к пассивности на
западной границе во второй половине 30-х годов. Следовательно,
указанная ситуация была временной. Но последствия ее были
столь значительны, что историческая наука обязана исследовать,
какие условия со стороны Азии определили ее возникновение.
Пока в XVI в. Османская империя вела активную экспансию в
Средиземноморье и Европе, в ее восточном тылу смогла сложиться
и окрепнуть могучая держава: Персия Сефевидов, особенно при
шахе Аббасе I. Вот что в основном оказалось причиной необходи-
мости для Османской империи в интересующее нас время отвер-
нуться от Европы. Главные турецкие военные силы были теперь
сосредоточены на границах с Персией и вели наступательные
действия против слишком возвеличившегося соседа. В том числе
Турцией был отвоеван у Сефевидов Ирак со столицей Багдадом,
Следовательно, ключ к пониманию политики Турции в Европе
надо искать в Азии: во внешнем и внутреннем положении сефе-
видской Персии.
Что касается Московского государства, то оно в последние де-
сятилетия XVI в. разбило и поглотило на Востоке два самых
сильных ханства, олицетворявших наследие Золотой Орды,— Ка-
занское и Астраханское. Отныне к востоку от России лежали лишь
руины некогда столь грозной Золотой Орды. На юге, правда, ос-
талось Крымское ханство — весьма беспокойное и тревожное со-
седство. Но борьба с крымскими татарами все же не отнимала всех
внешнеполитических сил Москвы. Зато в остальном ко второй чет-
верти XVII в. Россия на востоке почти не имела забот. На Кавка-
356
зе царила стабилизация — дагестанские племена составляли неза-
висимую прослойку между Россией и Персией, а Грузия, находив-
шаяся в вассальной зависимости от Персии, тяготела к Москве
начиная со времени восстания под руководством Георгия Саакад-
зе в 1623—1626 гг. Но Москва сама не находила возможным отры-
вать вассала у весьма дружественной Персии и только в 1659 г.,
наконец, приняла присягу от грузинского государя Теймураза.
На Северном Кавказе в русском подданстве находились Большая
и Малая Ногайские орды — тоже продукт распада Золотой Орды.
Важно, что они влились в военные силы Московского государства
и играли заметную роль, например в Смоленской войне. Ничто не
тревожило русских границ ни из Прикаспийских степей, ни из
Средней Азии. Сибирь ко второй четверти XVII в., населенная
малолюдными народностями, оказалась политически .открытым
полем для русской колонизации — крестьянской, казацкой, торго-
вой, административной. В указанное время эта колонизация в
сущности уже почти не встречала сопротивления и потому не тре-
бовала сколько-нибудь крупных военных сил.
Все это надо учесть. Вот почему, продолжая горизонтальный
срез всемирной истории, я приглашаю читателя к короткому обзо-
ру Азии во второй четверти XVII в. Без этого, как видим, история
Европы оказывается искусственно обособленной и не имеющей
полного научного обоснования. Правда, я оказываюсь в затрудни-
тельном положении. С переходом к Азии заканчивается сфера
моей специальности. Я не могу опираться на свои исследования, на
архивы. Остается лишь кратко резюмировать данные ориентали-
стов 35. Но я и не ставлю в этом разделе задачу сказать что-либо
новое. Надо только, пусть и весьма упрощенно, очертить совокуп-
ность и систему политических отношений в Азии во второй чет-
верти XVII в. Однако в таком кадре этого нет в учебниках, и
только в этом смысле предлагаемый мною обзор может представ-
лять хоть что-то новое. Иными словами, отважимся на краткий
комментарий к историко-географической карте Азии на указан-
ную дату.
В целом мы видим, с одной стороны, государственно офор-
мленные территории, с другой — более или менее безгосударст-
венные племена и народности, частью кочевые, частью оседлые.
Это сказывается и на политической карте Московского государ-
ства. Если мы двинемся от него на восток, то с удивлением не
обнаружим у него там сколько-нибудь определенной границы (это
вызывает в памяти аналогию с долгим отсутствием западной гра-
ницы в истории США). К востоку от основной территории Мо-
сковского государства лежит бескрайность народов Сибири, лишен-
35 Благодарю за консультации А. И. Фалину по истории Ирана, В. С.
Мясникова — Центральной Азии и Дальнего Востока, Л. Б. Алаева и А. И.
Чичерова — Индии.
14 Б. Ф. Поршнев	357
ных государственной причастности. Южнее их — степные кочев-
ники:^ кипчаки, каракалпаки, узбеки, казахи и др. Только еще
южнее мы видим два образования, которые условно можно наз-
вать государствами: Хивинское и Бухарское ханства. Они имеют
определенные границы, стабильные столицы, однако население их
в значительной части кочевое, весьма подвижное. И только южная
полоса Азиатского континента заполнена крупными государства-
ми. Если двигаться с запада на восток, то это: Османская империя,
государство Сефевидов, империя Великого Могола, Китай. Эта
гряда великих держав Азии имеет долгую писаную историю. Все
четыре привлекали огромное внимание ориенталистов. Отметим,
что территория каждой из названных великих держав не была
вполне стабильной и в прошлом подвергалась многократным ис-
торическим изменениям.
В оформлении каждой из этих четырех держав в свое время
большую роль сыграли кочевники. Однако сами эти государства
выступают в наших глазах как антитеза древней кочевой государ-
ственности. Когда-то в глубочайшей древности кочевники были
воплощением военно-государственной силы. Но все тут было в
состоянии перемещения — и центр, и границы. Затем в течение
многих столетий развивалось противоречие между городами с их
неминуемой территориальной неподвижностью и кочевым образом
жизни основного населения. Наконец, наступает победа начал
территориальной стабильности, воплощенных в городах, торжест-
вуют постоянные столицы и резиденции, более или менее твердые
государственные границы, в пределах которых все более значи-
тельная часть населения переходит к оседлости. Кочевники пе-
рестают быть главным историческим носителем наступательной
силы, военной вооруженной мощи — возможности умерщвлять
массы людей. Эта потенция переходит к государственной власти
больших территориальных держав.
Таковы эти четыре великие азиатские государства — Турция,
Персия, Индия, Китай. Но вся остальная территория Азии пред-
ставляется мне кладбищем древней кочевой государственности,
пережившей свое время. Ее исторической кульминацией было в
XIII в. государство Чингис-хана и Чингисидов. Напомним, что
при последних наследие Чингис-хана делилось на четыре улуса —
Золотая Орда, Средняя Азия, Персия и Китай — с верховным
центром в Монголии. Уже в XIV в. наступил упадок и распад.
В XV—XVI вв. множатся, отпадают, подчас сливаются, но снова
дробятся отдельные ханства. В том числе Золотая Орда рассыпа-
ется в политические руины.
Возвращаясь к нашей нити, подчеркнем снова, что Персия при
шахе Аббасе I стала мощным и грозным противовесом Осман-
ской Турции. Реформы шаха Аббаса I, называемого Великим
(умер в 1629 г.), хорошо известны. Европейцы отлично оценили
потенциального союзника против турецкой экспансии. Аббас I, со
358
своей стороны, искал связей с большинством государств Европы.
Дипломатические сношения Персии с европейскими странами
в это время, как и при шахе Сефи I (умер в 1642 г.), необыкно-
венно оживлены. При этом португальцев Аббас I сумел лишить
их непомерных привилегий, отняв у них остров Ормуз в 1622 г.
с помощью англичан. Однако последние стали играть ту же роль:
европейцы, хоть и в столкновениях между собой, в общем блоки-
ровали Персию со стороны моря, не давая вести морскую торгов-
лю ни персидским, ни индийским купцам, перехватывая сами все
ее прибыли. Но политически Персия была в выигрыше, довольно
умело сталкивая между собой дипломатию англичан, французов,
португальцев, голландцев, русских. В своей антитурецкой поли-
тике шахи пошли на значительную терпимость в отношении хри-
стианства. Сюда относится и вопрос о положении армянской
и иных православных церквей на территории Сефевидской дер-
жавы, и вопрос о распространении влияния католических орденов.
Среди последних особенной активностью выделялись кармелиты,
переписка которых с Римом ныне опубликована. Северные про-
винции Персии привлекали специальное внимание европейцев
как рынок шелка. Борьба за использование монополий шаха на
его скупку и продажу составляла важную сторону дипломатиче-
ских усилий разных государств, в том числе России.
Нам надо ответить на главный вопрос: почему же могла Пер-
сия при шахе Аббасе I стать таким могучим противовесом Тур-
ции? Я не могу здесь подвергнуть анализу экономические и со-
циальные предпосылки. Придется отметить только, что в эти годы
вооруженная сила государства была в сравнительно малой степе-
ни обращена на внутренние дела. Укажу лишь одно крупное вос-
стание в Гиляне под руководством Адил-шаха в 1629 г., которое
охватило значительные слои городского и сельского населения
и подавление которого потребовало значительного военного похо-
да при Сефи I. В общем же огромная армия могла быть употреб-
лена на цели внешней политики. Но Персия не испытывала
сколько-нибудь заметной угрозы ни с севера, ни с востока. На се-
вере она граничила с Бухарой и Хивой. Оба эти государства были
поглощены почти непрерывными столкновениями между собой,
как и внутренними войнами. Оба представляли картину племенной
разобщенности и хозяйственного регресса. Это явилось отдален-
ным следствием упадка исторической роли Китая, потерявшего
торговые пути и не имевшего влияния в Средней Азии. Зато здесь
происходит возрастание соответствующей роли Индии. Но все же
в целом эти два среднеазиатских ханства, возглавлявшиеся узбек-
скими династиями, в военном отношении были бессильны и не
представляли никакой угрозы для Персии. Но самое главное —
отсутствие значительной угрозы для нее также и на границе с
Индией. Главным условием стремительного возвышения и по-
литического усиления Персии при Аббасе I оказываются полити-
859	14*
ческие процессы, происходившие далее на востоке — на Индо-
станском полуострове.
Вспомним, что делалось в интересующее нас время в Индии.
Из Великих Моголов наиболее прославлен Акбар. При его преем-
никах Джахангире и Шах Джахане империя Великих Моголов
расширяла свои пределы не на запад, а преимущественно на юг
и на восток. Хотя Великие Моголы и население Северной Индии
были суннитами, это само по себе не вызывало враждебности
к шиитской Персии. Напротив, Индия, эта окраина мусульман-
ского мира, широко принимала, можно сказать, всасывала, пер-
сов-шиитов, и государства Декана (Голконда и Биджапур) были
сплошь шиитскими, поддерживая тесные связи с Персией. Прав-
да, были между Индией и Персией военные территориальные
споры: борьба за город Кандагар и прилетающие афганские зем-
ли. Однако до 1638 г. борьба на этой границе не имела сколько-
нибудь существенного удельного веса во внешней политике Мого-
лов. Впрочем, когда войска Шах Джахана оккупировали эти зем-
ли в 1638—1648 гг., это обстоятельство побудило Персию резко
изменить свою внешнюю политику, а именно заключить в 1639 г.
мир с Турцией и ринуться на Кандагар, хотя и неудачно. Он был
отвоеван персами только в 1649 г. Обострение этого персидское
индийского конфликта в свою очередь освободило военную энер-
гию Турции в западном направлении. Османская империя теперь
могла возобновить свою активность в Средиземноморье, сво&
давление на Европу. Вот она, ускользающая обычно от внимания
неразрывная цепь всемирно-исторической связи событий!
Надлежит ответить на вопрос: чем же были отвлечены до это-
го времени военные силы Великих Моголов? Во внутренней жиз-
ни огромных усилий потребовали от них тщетные попытки пода-
вить движение сикхов в Пенджабе и нелегкий разгром движения
раушанитов на севере империи. Главные военные силы были
скованы завоевательными походами на юг — в Декане. Плацдар-
мом для войск служил Гуджарат. Отсюда развертывались вой-
ны с тремя государствами. Одно из них, Ахмаднагад, было завое-
вано в 1633 г. Два других, Голконда и Биджапур, стали вассала-
ми Великих Моголов с 1636 г., хотя вассалитет этот оказался
непрочным и позже требовал новых походов. Но став вассалами
Индии, Биджапур и Голконда в свою очередь предприняли энер-
гичное давление на мелкие государства, лежавшие еще южнее на
Индостанском полуострове. Иные из них полностью погибли
в этой борьбе, например княжество Джинджи, уничтоженное
в 1647 г. Весь этот прорыв в южные области Индостана связан
с тем, что прежде здесь царила довольно мощная держава —
Виджаянагар. Ее постепенное ослабление подготовило эту поли-
тическую реконструкцию на Индостанском полуострове и отвлек-
ло от других задач значительную долю активности Великих Мого-
лов во второй четверти XVII в.
Ж
Им пришлось иметь дело и с другого рода внешними против-
никами: с европейцами. В то же самое время на наших глазах
происходит крушение португальской колониальной империи. Как
было и в Персии, европейцы оттирали индийских купцов от вы-
годной морской торговли. Меркантилизм западноевропейских го-
сударств не давал никакой возможности португальским и другим
купцам привозить с собой деньги для закупки местных товаров.
Деньги можно было получить, лишь перехватив у азиатских куп-
цов их собственные азиатские торговые операции. Этому способ-
ствовало высокое качество их морских судов, хотя и купцы из
Гуджарата имели весьма неплохие суда, но главным образом при-
менение вооруженной силы. С ее же помощью португальцы за-
хватили некоторые города и территории. Великий Могол Шах
Джахан предпринял целую войну против португальцев в Бенга-
лии, направив на отвоевание у них города Хугли (Калькутта)
и окрестных земель в 1632 г. целую армию в 150 тыс. человек.
Как видим, и этот аспект политики требовал немалых сил.
Отвлекала их военную активность и борьба с Бухарским хан-
ством за спорные вассальные территории. Ведь Средняя Азия —
родина династии Моголов, сюда совершают они походы в 1636 г.
и далее в 40-е годы.
Наконец, едва ли не важнейшую сторону политической дея-
тельности Великих Моголов составлял длительный процесс завое-
вания Бенгалии, а также частично и Ассама. Туда, в богатейшую
восточную оконечность, были устремлены большие и постоянные
усилия. Дело в том, что дальше к востоку лежали мелкие государ-
ства Индокитая, а также Тибет — арена долгих приливов и отли-
вов то китайского, то индийского влияния. В рассматриваемое на-
ми время это был полный отлив влияния китайского, ввиду упад-
ка, переживавшегося Китаем времен Минов.
Перейдем к этой великой державе Азии. Европейцы со време-
ни ошибок Марко Поло полагали, что существуют два Китая:
один обозначали словом — Катай, другой — словом Шина или
Чайна. Это было терминологической ошибкой. Но при династии
Минов и вплоть до 80-х годов XVII в. Китай и на самом деле
состоял из двух государств. Их называли: Старый и Новый Китай
или, в русской транскрипции, Богдойское государство (на севере)
и Никанское государство (на юге). Сам этот факт говорит о кри-
тическом состоянии древней великой державы. Действительно,
сейчас специалистам много известно о внутреннем и внешнем
упадке Китая ко времени начала маньчжурского завоевания. На-
помню, что оно началось в 1618 г., в том самом году, когда дале-
ко на Западе началась Тридцатилетняя война. Формально концом
завоевания и падения Минской династии принято считать 1644 г.,
хотя в действительности процесс продолжался и дальше. Маньч-
журы хлынули на Китай из плодородной долины Сунгари, из того
странного очага, где в средние века не раз сплачивались актив-
ные племена, обрушивавшиеся на соседние государства. В этом
«азиатском вулкане» сплотилось ядро маньчжурских племен,
объединенных сначала вождем Нурхаци. При его сыне Абахае
маньчжуры начали с захвата северных постов Китая, а затем
произвели ряд стремительных успешных походов: в 1636 г. они
завоевывают южномонгольские ханства и приводят к покорности
Корею. Затем шаг за шагом подчиняют себе Китай, а в то же вре-
мя пополняют свою военную силу с помощью походов на север —
в Приамурье. Что сделало возможным это сказочно легкое завое-
вание? Китай в то время переживал одну из самых больших
крестьянских войн в своей истории. Она началась в 1623 г. и за-
кончилась не ранее 1644 г., хотя фактически к ней надо отнести
и крестьянские антиманьчжурские восстания в 1648—1652 гг.
Было бы неправильно предполагать, что именно данная кресть-
янская война была причиной ослабления и падения Минского
Китая. Напротив, глубокий упадок экономики страны породил
эту огромную волну народного сопротивления, социальной борьбы.
Но можно считать доказанным, что маньчжурское завоевание
было навлечено на Китай самими Минами. Они искали вооружен-
ного союзника против главного врага — своего собственного на-
рода. В известной мере можно сказать, что они отдали Китай
маньчжурам. Очень скоро маньчжуры покорили оба китайских
государства, расширили пределы Минской державы, а в 1652 г.
и Тибет признал свою зависимость от них.
Вся эта катастрофа, происшедшая на Дальнем Востоке, чрез-
вычайно важна дла нашей темы. Косвенно она объясняет поли-
тическую рыхлость на обширных просторах Азии, где прежде так
или иначе сказывалось воздействие великой дальневосточной дер-
жавы. В частности, в очень сложной ситуации оказались монголь-
ские ханства Центральной Азии. Здесь к северу и западу от Китая
мы видим два крупных монгольских ханства — государство Ал-
тын-ханов и несколько восточнее — государство Халха. Лежав-
шие южнее несколько мелкий монгольских ханств, как я упомя-
нул, с 1636 г. были покорены маньчжурами. Указанные два мон-
гольских государства отвлекали на себя немало сил маньчжуров,
но не смогли стать им внушительным противовесом, хотя и сох-
ранили независимость. Наконец, необходимо назвать лежавшее
на территории современного Синьцзяна крупное Джунгарское
ханство. Все эти образования Центральной Азии, населенной ко-
чевниками, не могли все же играть активной\роли в расстановке
военно-политических сил Азиатского континента.
И наконец — мы возвращаемся в Сибирь. Бескрайние просто-
ры, заселенные многими племенами, не очень многочисленными.
В глазах европейских географов того времени Сибирь — это Ве-
ликая Татария. Фактически — полный политический вакуум. Еще
в конце XVI в. сюда распространялись претензии некоторых азиат-
ских ханств. Но с начала XVII в. их почти не остается, и здесь
362
происходит процесс роста русских крупных центров — городов и
острогов. Почти вся Западная Сибирь была колонизована еще в
первой четверти XVII в. Но Восточная Сибирь с ее необозримыми
просторами, бесконечными лесами, неистощимыми богатствами ме-
хов была бурно и стремительно колонизована русскими именно во
второй четверти XVII в. Это был никем сознательно не направля-
емый процесс, и Москва почти не руководила им, да и не имела
такой административной возможности. Правда, Казанский приказ
в Москве был в 1636 г. преобразован в Сибирский приказ, но он не
мог регулировать движение этой лавины в глубь Азиатского мате-
рика. Местная администрация, русские казачьи отряды проявляли
собственную инициативу, обследуя и закрепляя за собой новые и
новые земли. Случались военные столкновения с сибирскими на-
родностями, однако нередко признание власти России происходило
без всякого противодействия.
История колонизации сначала Западной, потом Восточной Си-
бири подробно и всесторонне изучена. С моей стороны было бы
безумием пытаться пересказать хоть какие-нибудь детали или
черты этого исторического процесса. Я могу лишь обобщить: это
был грандиозный по активности, стихийности и массовости исто-
рический процесс, интенсивно сконцентрированный в первой поло-
вине и особенно во второй четверти XVII в. Знаменательно, что
в 1648 г. русский мореход Семен Дежнев со спутниками впервые
обогнул крайнюю северо-восточную оконечность Азиатского мате-
рика, открыл пролив, разъединяющий Азию с Америкой, и про-
шел этим проливом в Тихий океан. А вскоре, в начале 30-х годов,
маньчжуры впервые попробовали приостановить распространение
русской колонизации по Амуру. Первое русское посольство в Ки-
тай было направлено в 1654 г. Правда, никакой стабилизации еще
не получилось, разлив русской колонизации продолжался, но от-
ныне две далекие политические силы — Россия и Китай пришли
в соприкосновение. Было нащупано дно вакуума.
Как мы знаем, Московское государство еще до этого прервало
свою военно-политическую активность на Западе. Оно было вре-
менно отвлечено обострением социальных движений внутри и обо-
роной от крымских татар. Лишь в 1654 г. оно возобновило воен-
ную борьбу с Польско-Литовским государством.
Этим беглым обзором огромной Азии я хотел сделать самый
скромный шаг к уяснению взаимосвязанности хотя бы одной сто-
роны историй всех стран — показать распределение на избранную
дату силы оружия, средств взаимного умерщвления в руках лю-
дей на земном шаре.
363
6.	Еще раз Европа:
борьба государств и борьба классов.
Еще раз полемика: с Роланом Мунъе
Мы могли заметить, что средства умерщвления людей приме-
нялись преимущественно в двух сферах: в войнах между госу-
дарствами и в разнообразных войнах и вооруженных действиях
внутри государств. К последним принадлежат и междоусобия, но
прежде всего массовые народные восстания. Эти две сферы при-
менения оружия не могли не конкурировать между собой в той
или иной мере, ибо государственная власть располагала ограни-
ченным количеством вооружения и вооруженных людей.
С гигантских просторов Азии мы вернемся вновь в малый мир
Европы, чтобы резюмировать эту проблему на рассмотренных в
предыдущих главах примерах, относящихся к последним годам
второй четверти XVII в.
В этой книге речь шла о заключительных сценах долгой дра-
мы Тридцатилетней войны.
История Тридцатилетней войны наглядно демонстрирует, что
в ту эпоху вообще не могла быть достигнута какая-либо оконча-
тельная военная победа в собственном смысле слова. Даже если
генеральное сражение двух армий оканчивается полным разгро-
мом одной из них, уничтожением и пленением всего личного сос-
тава, захватом всей артиллерии, знамен, обоза, — что из того? По-
бежденный государь набирает новую армию. Ведь крошечная ар-
мия противника не могла оккупировать всю его территорию, от-
нять все источники его государственных и личных доходов, тем
более источники его субсидирования и финансирования из-за гра-
ницы. Тридцатилетняя война потому и .была тридцатилетней (как
и «итальянские войны» — сорокалетними), что собственно воен-
ного конца она не могла иметь, она могла длиться бесконечно, на-
поминая ту нелепую карточную игру, в которой два противника
одерживают друг над другом мелкие и крупные победы, но окон-
чательно выиграть не может ни тот, ни другой. Вернее говоря, вой-
на той поры могла бы длиться бесконечно, если бы она была фак-
том только военным, принадлежащим только к сфере международ-
ной политики. Но именно потому, что в Тридцатилетней войне
международная борьба, борьба наемных армий зашла, так сказать,
в тупик, на сцену выступила более глубокая сила, классовая борь-
ба, которая и определила в конце концов исход борьбы междуна-
родной. Сначала она работала против Габсбургов, а затем уже и
против антигабсбургских государств, заставили их прервать войну.
Сверхнационадьная европейская власть Габсбургов родилась
как оплот против народных революционных сил в Европе, про-
бужденных зарей новой, капиталистической эры. В конечном сче-
те победить Габсбургов и их сателлитов могла только эта слепая,
рассеянная, подспудная, но неискоренимая сила, европейская ре-
364
волюционная стихия, против которой была воздвигнута цитадель
Габсбургов. Это значит, что блок антигабсбургских государств мог
победить только в союзе с антифеодальными массовыми движения-
ми. Один из первых сигналов —народное восстание в Каталонии,
которое абсолютистской Франции временно и непоследовательно
пришлось поддержать. Какое неустранимое противоречие! Для
подлинной победы над Габсбургами надо было бы сменять сами
феодально-абсолютистские режимы! Это совершилось только в од-
ной из антигабсбургских держав — Англии. В остальных в конеч-
ном счете нарастание духа народного бунта подстегнуло дух сго-
вора правительств с Габсбургами — дух замирения и продления
статус-кво в феодальной Европе. Классовая борьба пересилила
международную войну, международный мир дворян пересилил
классовую борьбу.
Так противоречиво началась в Европе новая история — эпоха
победы капитализма.
На все сказанное выше уже опубликован в печати превентив-
ный критический ответ. Я называю его превентивным, ибо мой
критик еще не мог прочесть текста этой книги и поспешил опро-
вергнуть мои выводы о финале Тридцатилетней войны на осно-
вании моих немногих предварительных слов, в частности в док-
ладе на XI Международном конгрессе историков в Стокгольме.
Остальное критик восполнил собственными догадками, полагая,
что он вполне схватил немудреную философию историков-марк-
систов и без труда продемонстрирует ее нищету. Речь идет о
статье профессора Ролана Мунье «Народные движения во Фран-
ции перед Вестфальскими договорами и их предполагаемое отра-
жение договорами». Это — один из докладов, прочитанных на кол-
локвиуме французских и немецких историков по истории Вест-
фальского мира36.
Р. Мунье начинает с постановки нескольких вопросов: «Что
побудило правительства заключить окончательно Вестфальские
договора, хотя переговоры тянулись с 1644г., ввести их в Мюнсте-
ре и Оснабрюке воюющие стороны согласились еще в 1641 г.? Не-
восстания ли, свирепствовавшие во многих европейских государст-
вах?.. А этот вопрос порождает другой: были ли правительства воз-
двигнуты в интересах класса? Не было ли некоего молчаливого
соглашения между правительствами заключить мир, дабы иметь
возможность употребить свои силы внутри на защиту привилеги-
рованных классов против классов народных? Нам надлежит рас-
36 R. Mousnier. Les mouvements populates en France avant les traites de
Westphalie et leurs incidence sur ces traites.— «Forschungen und Studien zur
Geschichte des Westfalischen Friedens. Vortrage bei dem Colloquim franzosi-
schen und deutschen Historiker vom 28 Apr.— 30 Apr. 1963. in Munster». Mun-
ster, 1965, p. 33—48. Текст этой статьи содержит досадные типографские
пропуски и пробелы. Я постарался со всей корректностью, с одной сторо
ны, понять искаженные пассажи, с другой стороны — не критиковать их
365
смотреть несколько пунктов. Прежде всего, являлись ли восста-
ния настолько серьезными, чтобы истощить королевства и пара-
лизовать правительства, чтобы заставить правительства жаж-
дать прежде всего и любой ценой избавиться от мятежей. Далее,
надо спросить себя, было ли налицо нарастание восстаний в 1648 г.
и если да, то было ли оно достаточно большим, чтобы толкнуть
правительства к подписанию мира. Нам надлежит доискаться,
были ли восстания в самом деле выражением борьбы классов и
были ли правительства в самом деле органом одного или несколь-
ких классов. А если все это и оказалось бы так (в особенности ка-
кое-либо из первых двух допущений — истощение или нарастание,
из коих каждое в этом случае оправдывало бы исследование), надо
еще посмотреть, действительно ли правительства действовали под
влиянием этих фактов, т. е. послужили ли последние на самом
деле фактором их решения, ибо можно представить себе, что го-
сударственные деятели и не учитывали резонов, пусть важных
самих по себе для заключения мира».
Поставив столько капитальных вопросов, автор оговаривает-
ся, что последнего из них он специально не исследовал (а именно
этот вопрос и исследован в моей предлагаемой книге!), да и осталь-
ные будет рассматривать лишь на примере Франции, хотя восста-
ния, по его же словам, имели место в Каталонии, Португалии, Неа-
поле, Германии, Швейцарии, Англии.
На передний план Р. Мунье выдвигает вопрос о причинах са-
мих восстаний. В мировой исторической литературе якобы пред-
ложено два ответа, хотя на деле речь идет о едва ли сопостави-
мых вещах: коротенькой импровизации английского историка Тре-
вор-Ропера и моем достаточно развернутом исследовании37; Тре-
37 Речь идет о моей не раз упомянутой выше книге «Народные восста-
ния во Франции перед Фрондой», опубликованной в 1948 г. Она вызвала и
весьма обильные рецензии в мировой научной периодике, и ряд локальных
исследований во Франции, развивающих выдвинутую мною тему. Недавно
в «Revue historique» (№ 491, juillet — sept, 1969) проф. Робер Мандру опуб-
ликовал статью, подводящую некоторые итоги своеобразному юбилею —
двадцатилетию со дня выхода этой книги. Статья оригинально озаглавлена:
«Двадцать лет спустя или направление продуктивных исследований — на-
родные восстания во Франции в XVII в.» Она начинается словами: «Вот
уже двадцать лет как французские народные восстания XVII в. занимают
почетное место во французской историографии: в 1948 г. советский историк
В. Поршнев опубликовал свое исследование, теперь уже переведенное и на
немецкий (1954), и на французский (1963), которое напомнило западным
историкам важность этих движений, некогда бегло отмеченных Марьежо-
лем и Пажесом. Едва ли не все специалисты по XVII в. после 1948 г. заин-
тересовались этой работой и совокупной ' интерпретацией французского
старого порядка, предложенной нашим московским коллегой». Р. Мандру
перечислил ряд моих продолжателей, атаки и новые публикации докумен-
тов, предпринятые проф. Роланом Мунье и его школой, намечающиеся пер-
спективы новых научных задач, вытекающих, по его мнению, из данной
большой и плодотворной темы.
366
вор-Ропер даже нарочито поставлен на первое место: это помога-
ет тезису, что обе концепции одинаково неосновательны. Догадка
Тревор-Ропера действительно опровергается без труда: по его мне-
нию, «всеобщий кризис XVII в.» — это выступление населения ев-
ропейских стран против непомерно разросшейся повсюду бюро-
кратии. Но для Р. Мунье это только предлог для перехода к воз-
ражениям против теории классовой борьбы.
«Для русского профессора Поршнева причиной восстаний яв-
ляется столкновение двух «классовых фронтов». Для него фран-
цузское общество разрезано надвое: с одной стороны, те, кто рабо-
тает своими руками, т. е. рабочие и крестьяне, эксплуатируемые;
с другой — те, кто командует,— дворяне, должностные лица, ду-
ховенство, буржуазия торговая или рантьерская, эксплуататоры,
объединенные под покровительством абсолютной монархии про-
тив эксплуатируемых, которые бунтуют». Изложив столь упрощен-
но представление о классовой борьбе, находившей свое выраже-
ние в народных восстаниях и в истории их подавления, профес-
сор Мунье утверждает, что «оно сталкивается с текстами, с со-
бытиями, которые можно из них извлечь и которые лишь очень
редко позволяют увидеть, что-нибудь похожее на «фронт клас-
сов», о котором нам говорит господин Поршнев» 37а, следовательно,
заключает автор, надлежит если не дать другое объяснение на-
родных восстаний, чем объяснения Тревор-Ропера и Поршнева,
то хоть лучше поставить проблему.
Странным образом проф. Мунье не усвоил понятий классы и
классовая борьба, которые он критикует, ни того, как я их ис-
пользую в своем исследовании о народных восстаниях во Фран-
ции XVII в. Общество не может быть «разрезано» на два фрон-
та (или одним фронтом), так как оно в таком случае перестало
бы существовать. ЭДцея антагонизма классов имеет в виду их ан-
тагонистическую взаимную связанность. Это два полюса, к кото-
рым тяготеет население всякого антагонистического общества,
два полюса, окруженные множеством иных, переходных, связу-
ющих слоев. Только в редкие исторические моменты какого-либо
массового восстания и его подавления или гражданской войны
в целой стране единство противоположностей более или менее
разрывается, два вооруженных лагеря стоят лицом друг к другу.
Впрочем, и то никогда не полно. Как, например, мог не заметить
Р. Мунье того большого внимания, которое я уделил в своем
исследовании о народных восстаниях колебаниям и двойственной
позиции большинства французских буржуа XVII в.? Разбирая
пример одного восстания, он перечисляет спровоцировавшие его
отдельные подати, но констатирует, что в требованиях восстав-
ших нет ничего против феодальной и сеньориальной системы,
37а Кстати, я, помнится, нигде не пользовался ни выражением «фронт»
классов, ни «два фронта».
367
следовательно, «ничего похожего на классовую борьбу». Профес-
сор отождествляет классовую борьбу с классовым сознанием.
Спросим его: если у английских луддитов не было лозунгов про-
тив «капиталистической системы», значит ли это, что тут не бы-
ло «ничего похожего на классовую борьбу»? Ах, профессор, не
следовало бы касаться незнакомого предмета.
Проф. Мунье ищет выход в том, чтобы предоставить марк-
систской теории поприще в XIX или даже в XX в., но ни в коем
случае не допускать ее в XVII в., где он полагает себя достаточ-
но методологически эрудированным. «Нельзя, — пишет он, —пе-
реносить теории, может быть и годные для другой эпохи и для
другого типа общества, но не имеющие никакой ценности для
французского общества XVII в.» При чем тут классовая борьба,
удивляется автор, если в 1648 г. весь Париж высыпал на барри-
кады в защиту парламента против королевских войск! Правда,
признается Р. Мунье, лет двадцать назад в статье о Фронде он
сам писал, что восставшие принадлежали к парижскому трудово-
му мелкому люду, а буржуа были куда сдержаннее и вооружа-
лись скорее против последнего, однако теперь ему ясно, что он
был просто «одурачен официальной манерой представлять дело»,
т. е. доверился источникам, сваливавшим ответственность за собы-
тия на «чернь». В самом деле, если подразумевать под классовой
борьбой то, что имеет в виду Р. Мунье, то ведь и действительно
тут не было никакой классовой борьбы, как, впрочем, мы при
этой посылке не обнаружим ее и на баррикадах 1789 г. или
1848 г. во Франции.
Тщетно заверяет Р. Мунье, что «наши теоретики ошиб-
лись не только в своем стремлении слишком упростить сложные
социальные движения, но особенно в желании перевести соци-
альные отношения XVII в. на умственные категории XIX и
XX вв.» это проецирование реальностей и способа мышления од-
ного времени на другое, одного типа общества на совершенно от-
личное другое является вечным анахронизмом, «смертным гре-
хом историка»! На деле это кокетничанье с «непереводимостью»
языка одной эпохи на язык другой служит не только для при-
крытия XVII в. от вторжения марксизма, но и способом галант-
ного нападения, весьма (принятым среди современных антимарк-
систов: социологические и экономические законы, открытые
Марксом, если и верны, то лишь для того времени, когда он жил,
ни после, ни до — они не приложимы.
Более обобщенную критику понятия классов проф. Мунье
предпринял в других своих недавних работах38. Здесь основной
тезис состоит в том, что большие социальные группы в разные
эпохи и в разных обществах являются либо классами, либо сосло-
38 R. Mousnier, J. Р. Labartut, У. Durand. Problemes de stratification so-
ciale.— «Deux Gaihers de la noblesse (1649—1651)». Paris, 1965.
368
виями, либо кастами и что смешивать эти три явления большая
ошибка. Для всякого, кто знаком с действительным содержанием
понятия «классы», эти противопоставления лишены логики, так
как классы и сословия (не говоря уже о кастах) — явления раз-
ного порядка, разной плоскости. Все эти построения призваны
лишь закрыть вход классовой борьбе в «сословную» Францию
XVII в. Кстати, индологи говорят, что столь же некомпетентны и
представления Р. Мунье о «кастах».
Итак, утверждает проф. Мунье, общая ошибка всех попыток
понять народные восстания состоит в стремлении объяснить их со-
циальной структурой, членением общества на социальные груп-
пы и отношениями между последними. «Я хотел бы показать, что
следует взять в расчет конъюнктуру в широком смысле и что бы-
ло бы вполне достаточно учесть обстоятельства для приличного
объяснения французских восстаний, а может быть и английских
революций». Эта идея выражена и в такой сентенции: «Франция
семнадцатого века бесконечно многообразна» (!).
Автор предлагает нам плюралистическое перечисление раз-
ных обстоятельств, подготовлявших те или иные народные вос-
стания во Франции, особенно начиная с 1635 г. Тут и многооб-
разное военное обложение населения, постои войск и другие пря-
мые тяготы войны; тут и сокращение внешней и внутренней
торговли, падение цен на крестьянские и ремесленные товары;
тут и неурожаи, голодовки, морозы, градобитья, половодья, эпи-
демии; тут и рост бедности и нищенства, задолжавшие общины,
заброшенные земли. И все эти разнообразные бедствия народа
имеют кумулятивный характер, создают «эндемическое состоя-
ние волнений, в котором и зреют восстания». Сами восстания
имели бесконечно разнообразный характер. Разнообразен и соци-
альный состав их участников и руководителей. По мнению Р. Му-
нье, недопустимо все это обобщать. «Итак, по-видимому, обстоя-
тельств достаточно для объяснения восстаний. По-видимому,
сходные условия спровоцировали бы их в любом типе общества.
По-видимому, нет надобности прибегать к глубоким соображени-
ям об общественной структуре. Впрочем, я полагаю, что соци-
альные структуры играли важную роль, т. е. что конъюнктура
влияла через посредство тех или иных структур». В общем проф.
Мунье ставит читателя перед неким хаосом: были восстания, но
все они разные, индивидуальные, хотя и протекают в данной об-
щественной системе. Источники якобы доказывают, что восста-
ния производились «сложными объединениями различных соци-
альных групп, включавшими чиновников, дворян, буржуа, сеньо-
ров, крестьян, ремесленников,— объединениями то против фи-
ска, то против министров, то против короля».
Проф. Мунье утверждает, что вообще не было французского
общества в XVII в.; тут налицо были разные типы общества, не
подводимые ни под какую единую формулу (и из которых ни
Ш
один не был господствующим? — Б. П.); беда в том, что научный
анализ ни одной из этих структур еще не осуществлен, а без это-
го условия мы ничего не поймем в восстаниях. «Надлежит от-
странить все теории, навеянные политикой или философией
(попросту все существующие теории в ожидании будущих, кото-
рые г-н Мунье извлечет из исторических фактов, когда достаточ-
но их подберет по своему вкусу.— Б. П.), и анализировать обще-
ства, существовавшие внутри французского королевства в
XVII в., различить реальные социальные группы, из которых
они состояли, отношения между этими группами в моменты по-
коя и насилия. Только тогда, может быть, мы сможем начать по-
нимать уравновешенность этих обществ, их колебания и их судь-
бу». На деле же Р. Мунье хочет сказать одно: в истории восста-
ний не действовал закон классовой борьбы! Все было по-разному
в каждом отдельном случае.
Однако критик ведь намеревался ответить на вопрос, имело
ли место нарастание народных восстаний во Франции между
1635 и 1648 гг. Раз их можно считать, значит есть что-то общее.
Р. Мунье дает обзор этих движений и обнаруживает действи-
тельное нарастание их числа. Тогда оказывается, что поход
против обобщающего метода был лишь маскарадом. Вот и
обобщения.
Номер первый: «Мы должны констатировать, что чаще всего
там, где дворянство не восстает, нет крестьянских и рабочих дви-
жений». В тех провинциях, где дворянство по местным причи-
нам оставалось спокойным, и народ не шевелился. После всех
сложных рассуждений нас приводят к старомодной, давно опро-
вергнутой историческими знаниями школьной схеме, порожден-
ной Тьерри и Гизо: против абсолютной монархии, олицетворяю-
щей нацию, якобы в сущности бунтовало лишь одно дворянство.
Приходится насиловать факты: на деле есть немалое число
народных восстаний того времени, в которых дворяне не прини-
мали никакого участия; наличие массового волнения в «низах»
лишь в некоторых случаях послужило фоном, на котором проя-
вились претензии тех или иных дворянско-аристократических
группок или отдельных персон. В городских движениях даже и
эти деклассированные одиночки почти не встречаются. Чего же
стоит выражение «чаще всего»! Приведенный Р. Мунье пример
Бовези, где не было ни проявлений дворянского недовольства, ни
народных восстаний, никак не служит подтверждением тезиса,
что без первых не было бы и вторых. Нет, этот априорный тезис
не согласуется с фактами.
Номер второй: Р. Мунье предлагает нам ошеломляющее от-
крытие из области исторической психологии. Да, оказывается бы-
ло нечто общее во всех этих восстаниях: это был буквально
ужас, внушаемый Королевским советом, который издавал всеоб-
щие законы для всех подданных, в то время как они привыкли к
370
местным привилегиям, традиционным вольностям, иерархиче-
ским правам. То был ужас перед «холодом закона», перед равен-
ством, перед безличностью решений, выносимых каким-нибудь
королевским комиссаром, вклинивающимся в традиционные от-
ношения покровительствуемого и покровителя, клиента и патро-
на, вассала и сеньора, в эти личные взаимоотношения, всегда
несущие в себе что-то теплое, живое, человеческое. «Движи-
мые — может быть и невольно — законниками и идеями равен-
ства, универсального закона и государственного интереса, король
и его совет осуществляли медленную революцию, которая мно-
гих заставила чувствовать что-то вроде смертельного холода».
«Вот откуда эти насильственные реакции и бунты». В них почти
нет новых идей и устремлений. «Король и его совет — вот кто
были тогда настоящими революционерами. В XVIII в. это поло-
жение изменилось».
Отбросим оговорку о XVIII в.: это только для того, чтобы из-
бежать открытого научного скандала, благо XVII веком во Фран-
ции занимается неизмеримо меньшее число историков. По сущест-
ву автор, призывающий отбросить теории, навеянные политикой
или философией, выступает как страстный ненавистник револю-
ции в том прямом смысле этого слова, в каком его понимают и ува-
жают многие миллионы наших современников во всех частях
мира.
В XVII в., видите ли, понятия революция и равенство имели
прямо противоположный — только монархический и никакой
иной — смысл. Так, спрятавшись в бастион XVII в., проф. Р. Му-
нье ведет артиллерийский идеологический огонь по ненавистным
ему мыслям сегодняшнего дня. Печально, что антикоммунизм и
антимарксизм шаг за шагом сделали его слепым и в сфере его
профессиональной деятельности. Его ранние труды, в особенности
«Продажа должностей при Генрихе IV и Людовике XIII» (1945),
были ценны, основаны на обширных архивных разысканиях, хо-
тя и вызывали известные методологические возражения39. Поз-
же борьба с советской исторической наукой все более застилает
ему глаза, он уже меньше обращается к архивам и деталям,
больше — к несолидным опровержениям марксизма и неквали-
фицированным большим историческим полотнам40. А его полеми-
39 См. рецензию автора этих строк: «Вопросы истории», 1947, № 9.
40 Так, не владея ни русским, ни китайским языками, не будучи зна-
комым с источниками и необходимой научной литературой, Р. Мунье не-
давно опубликовал книгу сравнительных исторических параллелей между
крестьянскими движениями во Франции, России и Китае: R. Mousnier. Fu-
reurs paysannes. Les paysans dans les revoltes du XVII s. (France, Russie,
Chine). Paris, 1968. Выводы этой книги сводятся к двум пунктам. На воп-
рос, «почему» происходили восстания, ответ гласит: «Глубочайшей причи-
ной мятежей и того, что их провоцирует, является первородный грех и от-
каз повиноваться повелениям бога». На вопрос, «как» это происходило в
371
ка со мной лично, прежде бывшая корректной, ныне все |более
подвластна ослеплению41.
Но вернемся к попытке этого воинственного противника исто-
рического материализма опровергнуть связь между социальными
движениями и внешней политикой на примере Вестфальского
мира.
Ролан Мунье, знаток истории Франции XVII в., признал, что
народные восстания во Франции во время Тридцатилетней войны,
особенно к ее концу, нарастали. Ему известна также цепь мирных
инициатив Ришелье и Мазарини в 40-х годах, вплоть до неоспо-
римого факта заключения Вестфальского мира в разгар восстаний
в Париже и Руане — в разгар Фронды. «Сколь было бы соблазни-
тельно, — восклицает профессор, — установить причинно-следст-
венную связь между внутренними восстаниями, с одной стороны,
ходом переговоров и подписанием мирных трактатов — с другой!
Но, — изворачивается автор, — это требовало бы по крайней мере
одного из двух условий. Или Франция настолько владела ситуаци-
ей, что на деле могла по своей доброй воле регулировать ход пере-
говоров и принудить к заключению мира в нужный ей час. Или
последовательность и интенсивность восстаний были одинаковыми
во всех воюющих странах, и они были тем самым принуждены
действовать одинаково в одно и то же время (есть еще третья
возможность: автор не знает в деталях историю Вестфальских
мирных переговоров.— Б. П.). Причинно-следственная связь мог-
ла бы быть показана лишь сравнительным исследованием восста-
ний у разных участников войны и прежде всего изучением бумаг
государственных деятелей, которые вскрыли бы, что ритм этих
восстаний прямиком заставлял их то затягивать, то ускорять свои
решения». Мой французский коллега, как видно, весьма упростил
действительные взаимосвязи явлений, свел их к неправдоподоб-
ной простоте. Но настоящая моя книга служит ответом на пред-
ложение исследовать бумаги государственных деятелей для ана-
конкретной истории XVII в., ответ гласит: «Восстания XVII в. во Франции,
в России и в Китае были реакциями против (усиления.—Б. Л.) государст-
ва» (р. 350). Чему же служит государство? Богу... Теология и история тесно
соединены у проф. Мунье.
41 В своем двухтомном издании бумаг канцлера Сегье Р. Мунье посвя-
тил особое дополнительное предисловие полемике со мной (а походя и с
историческим материализмом). Между прочим, чтобы доказать, что я исхо-
жу из предвзятой схемы борьбы классов, насильно втискивая в нее исто-
рию народных восстаний во Франции, г-н Мунье прибегает к такому не-
академическому приему: он цитирует в кавычках слова, якобы произнесен-
ные мною в Москве в 1961 г. в ходе коллоквиума советских и французских
историков. Якобы Б. Поршнев публично заявил: «Даже если бы я ознако-
мился со всеми документами, оставшимися во Франции, . это не изменило
бы ничего в моих выводах» («Lettres et memoires adresses au chancelier
Seguier (1633—1649). Rec. et publ. par R. Mousnier», t. I. Paris, 1964, p. 191).
Я никогда не произносил этих \слов. Историк, который произнес бы их.
заслуживал бы имени глупца.
372
лиза этих взаимосвязей. Очевидно, проф. Мунье сам не имел на
это времени.
Однако ему ведь важно другое: похоронить тезис о классовой
борьбе и о классовой природе государства, в том числе Француз-
ской монархии XVII в. «Если правительства были принуждены
вести мирные переговоры, дабы обратить свои силы против вос-
ставших, то потому ли, что восставшие угрожали общему бла-
гу, каковое должно быть целью правительства, или только потому,
что восставшие нападали на частные интересы неких социальных
групп, орудием которых было правительство и которые оно жела-
ло защищать?» И пошло все сначала: восстания были социально
разношерстными, монархия стояла выше интересов каких-либо со-
циальных групп, когда она расправлялась с беспорядками. Пози-
ция автора расположена между двумя полюсами: декларируемой
непознаваемостью «слишком многообразной» и «сложной» со-
циальной природы народных восстаний и упрощенной схемой
плохо сдерживающегося монархиста.
Наконец, автор снова ставит вопрос: действительно ли восста-
ния принудили французское правительство к мирным перегово-
рам и заключению мира? Но ведь вот же, отвечает он, уже
в 1630 г. по словам хранителя печати Марильяка все было полно
мятежами во Франции, однако же Ришелье и король решили
в пользу войны, а не мира!
Пример этот некстати: сам Мунье писал выше, что настоящий
подъем восстаний начался с 1635 г.; в 1630 г. Франция вовсе и не
вступила в войну. Но оставим эту путаницу. Решающая ошибка
в рассуждениях Ролана Мунье о возможной взаимосвязи между
народными восстаниями и внешней политикой французского пра-
вительства состоит в том, что он упускает из виду действитель-
ные связующие звенья между тем и другим. Сами по себе локаль-
ные стихийные бунты, даже многочисленные, еще не могли быть
факторами, прямо воздействующими на государство или, скажем,
на общественную идеологию. Пускай в этих слепых массовых
движениях мы усматриваем глубокие социально-психологические
предпосылки развития в образованных кругах Франции оппози-
ции к официальной религии, вплоть до таких гигантских умствен-
ных явлений, как философия Рене Декарта и Жана Мелье. Раз-
розненные народные восстания, как мы видели выше, не влияли
на государственный курс Ришелье или Мазарини до тех пор,
пока оппозиция в стране не поднималась на следующий уровень:
политический. Угроза изменения государственной формы, госу-
дарственных институтов, государственной администрации, в преде-
ле изменения самой формы правления, вот звено, которого не хо-
чет замечать Р. Мунье, звено, лежащее между брожением или буй-
ством народных толп в городах и деревнях в глубине Франции
и ходами государственной дипломатической мудрости во дворце
Мазарини, в посольствах при союзных дворах, на шахматной до-
373
ске Мюнстерского конгресса. Р. Мунье упростил картину, изъяв
из нее середину: у него на одной стороне пестрая панорама мно-
гообразных восстаний, каждое из которых по отдельности не име-
ет сколько-нибудь широкого общественно-политического прицела,
на другой — правительство, и он спрашивает себя только, «исто-
щено» ли оно было этими нарастающими восстаниями. Такая
ошибка и должна была получиться, поскольку сами восстания
Р. Мунье трактует в духе старомодной историографии, как обяза-
тельно кем-то сверху спровоцированные, толкаемые дворянами,
вельможами, чиновниками. Поэтому выходит, что политика не над-
страивалась над смутным народным недовольством, кристалли-
зуясь в конце концов в те или иные кризисы в верхах, а вся и со-
стояла в раздразнивании и вовлечении крестьян и ремесленников
в корыстные затеи политиканов. «Это Парижский парламент — вот
кто возбудил все простонародье против фиска, против откупщи-
ков, вот кто вбил в голову парижанам, будто их невыносимо экс-
плуатируют,— что на самом деле весьма сомнительно». Так объ-
ясняет Р. Мунье начало Фронды. Нет, парламент почувствовал себя
силой только потому, что парижане, «простонародье», бушевали
и стихийно искали орган, партию, вождей — кого-то, кто вел бы
их в бой.
Иными словами, мой ответ критику, подробно аргументирован-
ный в настоящей книге, состоит в том, что между подъемом на-
родных восстаний во Франции и Вестфальским миром есть зако-
номерная связь, однако только через игнорируемый им политиче-
ский уровень: только в условиях Английской революции и Фрон-
ды бурлящая народная масса была косвенным, повторяю, косвен-
ным фактором внешней политики — ускоренного заключения
мира.
Я советую читателям и самому проф. Мунье прочитать пол-
ностью хотя бы письмо Мазарини к Сервьену в Мюнстер от 14 ав-
густа 1648 г. — буквально накануне подписания мира. Оно прямо
отвечает на некоторые вопросы, искусственно усложненные этим
историком. Мазарини здесь подробно говорит о необходимости не-
замедлительно подписать невыгодный мир из-за внутреннего по-
ложения во Франции (за две недели до «дней баррикад»). Маза-
рини пишет, что и сам Сервьен легко поймет, что Франция нуж-
дается в мире более чем когда-либо до сих пор, если учтет «то, что
произошло в этом королевстве на протяжении последних меся-
цев». Это очень важное конфиденциальное письмо уже было ци-
тировано мною выше. Напомню лишь вкратце стенания Мазари-
ни. Не враги, а сами французы принуждают двор к немедленному
прекращению войны, хотя она явно сулит успех. Французы, во-
одушевляемые Парижским парламентом, «ведут себя так, словно
хотят беспорядка, чего бы это ни стоило». «Со всех сторон только
и слышно, что об актах неповиновения и эксцессах в отношении
королевских откупщиков и лиц, коим поручен сбор податей. На-
374
род уже начинает входить во вкус всяких поблажек и надежд не
платить почти ничего, которые ему лукаво подают, а лекарством
против этой болезни может послужить только насилие, что подчас
еще много хуже, чем сама болезнь, ибо благонамеренных немно-
го, и они мало на что годятся, а злонамеренные располагают пол-
ной легкостью распространять свой яд...»42
В этом же письме Мазарини отразилась и еще более прямая
и простая связь народных восстаний с политикой войны и мира,
которую вовсе не заметил Р. Мунье: «весь кредит иссяк, источни-
ки денег истощены и все кошельки закрылись». В ту эпоху сол-
даты, армии, победы — это вопрос денежной наличности. Весной
того же 1648 г. Мазарини пояснял это: «Ясно, что все погибнет,
раз каждый закроет свой кошелек. Армии короля не смогут быть
оплачены и распадутся, враги королевства в короткий срок отни-
мут у нас все, что нам дали все эти победоносные годы. Негодую-
щие солдаты станут помогать восстаниям и мятежам народа...» 43
Сказанного довольно, чтобы сопоставить умозрительные кон-
цепции Ролана Мунье и политическую реальность во Француз-
ской монархии в финале Тридцатилетней войны.
Как мы видели, картина далеко не исчерпывается внутренним
положением в одной Франции. В этом Р. Мунье вполне прав.
Какова же, на мой взгляд, действительная причина этой уди-
вительной констелляции весьма разнообразных, бурных общест-
венных движений в разных европейских странах в конце Тридца-
тилетней войны? Полагаю, причина состоит в том, что Тридцати-
летняя война была поистине всеевропейской войной и притом
войной наемных армий. Немецкий историк Бауер показал, что
международная кредитная система была даже в XVI в. более
развита, чем мы обычно склонны представлять себе44. Деньги —
«нерв войны» — довольно широко перекачивались банкирами в те
страны, правительства которых платили наибольший процент
и под наилучшие гарантии. Тридцатилетняя война в известной
мере была войной финансов, войной денежных наличностей, за
которые можно было нанять любое количество пеших и конных
солдат. В ряде очагов Европы (в том числе в Ирландии, в Гер-
мании) можно было черпать сколько угодно наемников, свобод-
ных продавцов себя. Такая возможность неограниченного найма
людей — это один из предвестников капитализма. Капиталы Ев-
ропы были до предела мобилизованы на нужды войны, а фискаль-
ный пресс выжимал повсюду всевозможные ресурсы у населения.
Как бывало всегда в историческом прошлом, основное бремя на-
логов падало на малоимущих, на трудящихся. Однако богатые
42 Mazarin. Lettres, t. Ill, p. 173—178.
43 Цит. по: H. Carre. Op. cit., p. 54.
44 C. Bauer. Die europaische politische Situation von 1559 und ihre finan-
ziellen Hintergrunde.— «Historiscnes Jahrbuch», 1933, Bd. 53, Hf. 1.
375
и знатные к концу Тридцатилетней войны тоже были в разной
мере задеты. Фискальный пресс был почти повсюду зажат до пре-
дела, и этот факт в какой-то мере делал сходной социальную
обстановку в разных местах Европы45. Что значат слова — «до
предела», каков индикатор предела? Взрыв недовольства, т. е.
такой градус сопротивления, который либо делает казну пустой,
либо требует от государства обратить значительные вооруженные
силы вовнутрь, либо, наконец, приводит к смене правительства и
даже формы правления.
Таким образом, загадка решается вполне естественно: первая
общеевропейская война вызвала первый общеевропейский револю-
ционный подъем, иначе говоря, разнообразные по своему содержа-
нию и характеру социальные, революционные и политические
движения во многих странах. Иными словами, крайнее перенапря-
жение финансовых ресурсов, налоговый пресс, бедствия войны —
все это отмыкает замки глубоко таящемуся в позднефеодальном
обществе антагонизму классов. От скрытых форм проявления он
в этих чрезвычайных условиях переходит в открытую форму — в
вооруженное восстание, а то и в политическую революцию46.
Английская революция — центральный факт политической ис-
тории XVII в. и неразрывно сплетена с континентальной исто-
рией. Потому и была возможна Английская революция, что Ев-
ропа была скована войной и не смогла сразу организовать ни ин-
тервенции, ни даже сильного дипломатического давления. Кром-
вель в последние годы правления пытался повернуть острие рес-
публики на сокрушение Габсбургов в Европе.
Но я в этой книге касался Английской революции только для
того, чтобы показать ее огромное косвенное воздействие на судь-
бу всей европейской международной политики в конце Тридцати-
летней войны. Важное связующее звено — проблема воздействия
Английской революции на французскую политику. Выше было
показано, что есть две традиции говорить о Фронде: либо несерь-
езно, либо серьезно. Вторая представлена немногими авторами,
но лишь она достойна называться наукой. В данном исследовании
мне важно было лишь одно: была ли Фронда серьезной опасно-
стью в глазах Мазарини и других министров. Мы убедились: да,
это было настолько серьезно, что определяло в те годы полностью
их внутреннюю и внешнюю политику. Если так, остается прове-
рить по историческим источникам, считали ли они, что револю-
45 J. Meuvret. La situation economique et financiere de la France durant
les dernieres annees du regne du Louis XIII et pendant la Regence jusqu’en
1648.— «Forschungen und Studien zur Geschichte des Westfalischen Friedens».
Minister, 1965.
4S К сожалению, этой констатации мы не находим в статье, заглавие
которой требовало бы такого (или какого-либо иного) ответа: J. V. Polisen-
sky. The Thirty Years War and the Crisis and Revolutions of Seventeenth
Century Europe.— «Past and Present», 1968, № 39.
376
ция в Англии усиливает эту опасность. Мы убедились, что и на
этот вопрос должен быть дан положительный ответ. Письма и
бумаги самого Мазарини не оставляют сомнения в том, какое
первостепенное значение он придавал английскому фактору, уси-
ливавшему французскую смуту47.
Подъем народных восстаний и политической оппозиции во
Франции в первые годы правления Мазарини, совпавший с побе-
дами в Англии парламентской армии над королем, — вот главная
причина, заставившая Мазарини с 1645 г. взять решительный
курс на прекращение войны в Германии.
Задача беглого обзора революционных событий в Западной и
Восточной Европе, оказавших прямое или косвенное воздействие на
завершение Тридцатилетней войны, состояла в том, чтобы пока-
зать глубокое взаимодействие этих двух рядов исторических яв-
лений, часто обособляемых друг от друга: социальных движений
и международных отношений. Может показаться удивительным,
что и Английская революция, и сопутствовавшее ей историческое
созвездие народных движений в разных странах непредвиденно
спасли Габсбургов от полной гибели. Мазарини так и писал, что
вынужденное миролюбие Франции — это то же, что спасительная
доска для потерпевшего кораблекрушение. Как видим, связь этих
рядов не простая. Взрыв революционных событий в конце Тридца-
тилетней войны как бы довершил ту неудачу, которая определи-
лась еще в момент гибели Густава-Адольфа. Тридцатилетняя война
осталась почти бесплодной войной. Устаревшая система государств
почти чудом уцелела. Международная структура сохранилась в
Европе на целых 150 лет, когда она рухнула в резуль-
тате Французской революции и наполеоновских войн. Но все эти
150 лет под покровом стабилизации шли глубинные процессы пере-
рождения Европы. Они в огромной степени были плодом той же
самой Английской революции, о которой шла речь. Я имею в виду
постепенное развитие капитализма, больше всего именно в Анг-
лии, аграрную, а затем и промышленную революцию. Последняя,
т. е. промышленная революция, медленно распространилась из
Англии на всю Европу, давая о себе знать и во Франции накануне
Великой революции. Однако все эти отдаленные исторические
плоды второй четверти XVII в. далеко выходят за хронологиче-
ский кадр, выбранный мною для попытки синхронического среза.
Мое намерение состояло в том, чтобы заинтересовать читателей
самой возможностью такого метода, имеющегося в распоряжении
исторической науки.
47 Наши с Б. Л. Модель давние результаты относительно отражения
Английской революции во Франции ныне повторены американским истори-
ком: Ph. A. Knachel. England and Fronde. The Impact of the English Civil
War and Revolution on France. New York, 1967.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абаза-паша 337, 338
Абахай 362
Аббас I 326, 356, 358, 359
Аво де 78—81, 89, 176, 179, 182,
202, 203, 224
Адам А. 53
Адам Ш. 51—53
Адерсбах 201
Адил-шах 359
Аицема 188, 189
Айлерс Ю. 92
Акбар 360
Алаев Л. Б. 357
Александр Македонский 232
Алексеев М. П. 257
Алексей Михайлович 240, 242, 243,
246, 251, 254—258, 261, 273
Алпатов М. А. 323
Альба 73
Амираль ля 349
Анго Жак 108
Анжуйский герцог 288
Анна Австрийская 50, 51, 101, 102,
110, ИЗ, 122, 123, 136, 137, 141,
149, 184, 261
Аннезе Дженнаре 288, 298
Анрих Е. 92
Арандел 151, 152, 160
Арзыматов А. А. 329, 340
Аркенхольц 168—172, 206
Аркур де 63, 66, 280
Арним 335
Арно Антуан 53
Арон Р. 7—13, 324
Арпажон де 213, 283
Архангельский С. И. 45, 107, 147,
150, 154, 156, 208, 263
Архипов Ф. 250
Асколи Ж. 5, 56, 61, 63, 99, 108,
109, 114, 116, 117, 120, 126, 129,
136, 162
Асмус В. ф. 54
Багено де Пюшес Ж. 291, 301
Базадонна 147
Базилевич К. В. 321
Байе 53
Байон Ш. 63
Баклановский 261
Балаш Иван 336
Бантыш-Каменский Д. 268
Бантыш-Каменский Н. Н. 217, 243,
246
Барабаш 229, 235
Барановский Б. 225, 237
Барг М. А. 36, 263
Баррел С. 34
Баррьер ла 145, 151, 158, 161
Бастид 61, 119
Батифоль Л. ИЗ, 121
Ваттевиль 147
Баудиссин 220
Бауер С. 375
Бахрушин С. 241
Беймлер Альфред 92
Белинский В. Г. 246
Белльевр Помпонн де 61, 65, 70, 71,
75—78, 81—85, 97, 98, 104
Бентивольо 297
Бергманн 201
Бержерак Сирано де 49, 50, 54
Бернард Веймарский 127
Бернье 54
Берсе И. 286
БетеЛ. 93, 182
Бетери Дж. 120
Бетлен Габор 223, 342—347, 350
Берн А. 36
Бигби Д. 61, 105, ИЗ, 114
Бисмарк 92
Биэ де 258, 259
Бланмениль 101
Б ларю Жна 159
Блейк 130, 144
Богислав XIV 177, 334
Бокль X. 48, 61
378
Бонд Томас 252
Боплан Левассер Гийом де 267—269
Бордо Антуан де 159, 162
Борис Годунов 325
Боек дю 51, 64
Боссюэ 315
Боумен Дж. 42
Бофор 136
Брайс Дж. 43
Бранденбургский курфюрст см.
Фридрих-Вильгельм
Брасса 56, 83
Браубах М. 93
Брахе Пер 198, 264
Брахе Яков 186
Брежи де 196, 212, 221, 224, 228,
229, 231—233, 268
Брезе 282, 283
Бриенн Ломени де 105, 158, 228,
261, 291, 301
Бродель Ф. 24, 339
Бруссель 101, 302
Буало 140, 141
Буало Пелетье де 117
Бужан 182
Букштейн А. О. 59, 150
Бульонский герцог 341, 351
Бурбоны 90
Бург 334
Бурх Конрад 264
Бурдалу 315
Бурш И. 56
Бюринг 343
Баддингтон А. 178, 180—182, 191,
192, 281
Вззз 210
Вайнштейн О. Л. 60, 244, 245, 248,
329, 340
Вален X. 309
Валишевский К. 223, 225
Валленштейн 174, 327, 335, 336
Вальдемар 243—245
Вальдероде 244
Валье Ж. 108
Вальтер Ж. 36
Ван-Тромп 88
Вассаль-Реиг Ш. 279
Вейбулл 169
Венесэ 285
Вержье де 350
Верт фон 88
Вибе 171
Вильгельм V 335
Викфор А. де 179, 264
Виллари Р. 286
Виниус Андрей 259
Винтер Е. 239
Виппер Р. Ю. 20, 21
Витгенштейн 191, 201, 202
Вишневецкие 227
Вишневецкий 247, 272
Владислав IV Ваза 193—201, 204,
206, 207, 209—238, 244—247, 261,
325, 333, 342
Войцик 3. 243
Волгин В. П. 316
Волошенинов Михаил 246, 254
Вольтер 341
Вольферс 7
Врангель 248
Врангель 88, 167, 171, 174, 332
Вэн Генри Младший 144, 145
Вюртембергский герцог 222
Габсбурги 32, 43, 44, 65—68, 78,
80, 86, 88—91, 93, 95, 96, 99, 104,
134, 173, 211, 223, 229, 238, 277,
281, 292, 299, 300, 303, 304, 307,
308, 322—324, 333, 344, 353, 364,
365, 376, 377,
Гадзяцкий С. С. 248
Галактионов И. В. 240, 241, 246, 249
Галльс 102
Ганнибал 144
Гарден 67
Гардинер С. 91
Гарнье 285
Гассенди Пьер 50, 53, 54
Гейль П. 280
Генриетта-Мария 61—64, 66, 70—72,
76, 84, 98, 102, 108, 111, 115, 117,
123, 128, 136, 137, 142
Генрих IV 341, 371
Георг-Вильгельм 177
Георгий I Ракоци 223, 224, 232, 276
Георгий II
Гессенская ландграфиня 89
Гёрансон С. 169, 185
Гиз Генрих 285, 288, 288—290, 300,
302, 303
Гизо 86, 370
Гийо Ф. 313
Гиллешерна 248
Гитлер 92
Глостерский герцог 97
Гоббс 54, 140
Гогенцоллерны 179
Гогенштауфены 321
Годзишевский Вл. 209, 218
Голиньский М. 252, 259
Голобуцкий В. А. 228, 230, 237, 260
Голубцов А. 245
Гольцапфель 88
Гонди Поль де (Ретц) 49, 50,120,135,
144, 145
Гондиус 267
Гордон Дж. 157
Горн 174, 199
Готье ГО. В. 237
379
Гоффман 8
Грамотин Иван 238, 240
Грев де 349
Греймон 134
Греков Б. Д. 321
Греков И. Б. 241, 321
Грикур М. 313
Гримальди 282, 285, 290, 297, 299
Гриньон 65, 104, 105
Громова И. И. 5
Губер П. 34
Гула Н. 102, 138
Гумилев Л. Н. 337
Густав-Адольф 166, 171, 172, 174,
176, 177, 193, 194, 204, 234, 328,
330—336, 342—352, 377
Гэзильридж 102
Гэмпден 102
Дарю 225
Даскал Мелентий 249
Дачек 8
Дедье Ж. 61, 121
Дежнев Семен 363
Дезерж Франсуа 159
Декарт Р. 49—56, 166, 373
Делагарди Магнус-Габриель 176,
184, 185, 205
Делагарди Яков 197
Денгоф 244
Джахангир 360
Джеймс М. 36
Джонс Дж. 36
Ди Лука 227
Дикман Ф. 93, 164, 308
Димитрий 325
Дитц X. 36
Долгорукий 237
Доманже М. 316
Дон 179
Дохтуров Г. С. 250, 251
Дубровский 248
Дулин П. 100
Дури Джон 344
Дюваль М. 313
Дюпюи 54, 113
Дюран И. 368
Дюрозель Ж.-Б. 7
Евдокия Романова 240
Елизавета Пфальцская 51, 52
Елманова (Трескина) Н. С. 312
Жантилло 146, 162
Жебровский Ян 244
Жербье 69
Жербье Б. 98
Жираффи А. 286
Жозеф о. 331, 345, 346
Жоли Клод 49
Жордания Г. Г. 320, 332
Жюсеран Ж. 70, 71, 76, 97, 98
Заславские 227
Зеллер И. 286
Ибрагим 111, 247, 264
Иван IV 322
Иловайский 241
Иннокентий X 282, 284
Ирина Романова 240, 243
Ислам-Гирей 225, 275
Иуда 217
Йоркский герцог 97, 142
Кадо 302
Кайар М. 313
Кайуэ Дени 115, 116, 130
Калиновский 231
Кан А. С. 5, 106, 166, 168, 169, 257
Кандаль 343
Караимович Ильяш 229
Карамзин 325
Карл I Стюарт 61—64, 66, 69, 75,
77, 81—85, 97, 98, 101, 102, 105,
109, 115, 117-119, 121, 122, 128,
132, 134, 136, 137, 141, 142, 168,
169, 250-252, 254, 264, 307
Карл II Стюарт 117, 119, 120, 125,
130, 137, 146, 162, 168, 255, 256,
258
Карл V 43, 277, 307, 323
Карл Лотарингский 142, 143
Кар л-Густав 266, 275
Каро 303
Карре А. 302, 375
Кеменя 216
Кенигсбегер X. 286
Кетье 132
Кё Рене де 159
Киджи Фабио 166
Кирилл Лукарис 343—348, 350, 354
Кирнэн В. 34
Кирова К. Э. 5
Кисель Адам 236, 237, 248
Кишка 229
Кларк Дж. 107, 262, 263
Клаузевиц 11, 13
Ключевский 241
Кнехель Ф. 377
Козлов В. И. 355
Колпепер Джон 255—258
Кольбер 312
Коменский Ян Амос 345
Комюнэ А. 150
Конде 88, 99, 101, 105, 127, 128,
380
145, 146, 151, 157—159, 161, 162,
184, 263, 278, 280, 288j
Конопчиньский В. 220, 221, 223, 225,
226
Конради 130
Контарини 166, 192, 205
Конти 145, 151, 157—159
Конецпольский 225, 229
Копп Ф. 92, 94, 96
Копреева Т. Н. 241
Коссман Э. 56, 58
Костомаров Н. 217, 228, 241
Крипьякевич И. П. 259, 340, 349
Кроков Матиас фон 192
Кромвель 44, 74, 82, 118, 135, 136,
140, 141, 143—149, 152, 155—163,
169, 236, 257-260, 263, 269, 274
Крюсэ 347
КубаляЛ. 199, 207, 209, 217, 223,
226, 231
Кузэн В. 145, 146, 155
Кун Карлтон 26
Курляндский герцог 200, 234
Курменен Деэ де 332
Курсков Ю. В. 241, 248, 253
Кучеренко Г. С. 316
Кюньяк 145
Лабартю Ж. 368
Лазаревский 259
Лань Изабо Бернар де 118
Ланье 303
Луан Р. 93
Лафонтен 54
Легран Е. 344
Лежер Антон 346
Лейонхвуд 168
Леман А. 279
Лемаршан Ж. 313
Ленин В. И. 17, 19, 59
Ленэ 151
Лесли Александр 168
Лесохина Э. И. 312
Лёвгрен 171, 266
Лёвенсон Л. 257
Лжедимитрий 246, 325
Лившиц Р. В. 59, 101
Лильберн Джон 160, 161
Линаж Восьенн де 166, 169, 172,
184, 195, 198, 200, 202—206,
213 , 221, 232 , 234, 264, 265 , 276
Линдсей Дж. 36
Линкольн 8
Лионн 285
Лиек Дж. 176
Лихачев Ф. 245
Ложье П. 58
Лонгвилль 78, 284, 288, 299
Лоренц И. 170, 188
Лорэ 139, 142, 155, 156
Луазелёр Ж. 291, 301
Луба 246
Лувуа 315
Лундгрен С. 175
Лупу Василе 246
Луше А. 278
Львов Г. 245, 246
Любименко И. И. 249, 254, 258
Люблинская А. Д. 311
Людовик св. 110
Людовик XIII 57, 61, 179, 371
Людовик XIV 50, 56, 62, 102, 110,
142, 261, 280, 283, 288, 296, 323
Ля Мот де Вайе
Мадлен Луи 57
Мазаньелло (Томазо Аньелло) 44,
46, 47, 106, 123, 269, 284, 286,
287, 299, 302, 303, 306
Мазарини 51, 52, 58, 62, 64—70,
75—90, 92, 94—98, 101—105, 108,
111, 113, 127, 128, 133, 135—138,
141-143, 146-153, 156, 162, 163,
172, 179, 183, 188,219 , 220 , 223—
225, 228, 229, 234, 235, 277—286,
288—291, 300—306, 308, 310, 312,
372—377
Майнцский архиепископ 89
Макиавелли 341
Маккей Л. 106
Максимилиан I 43, 323
Максимилиан Баварский 88, 89, 180,
183, 306
Мандру Робер 366
Маннара 288
Мантуанский герцог 225
Маньков А. Г. 253
Марвелл Эндрью 144
Марильяк 373
Мария-Людвика Гонзага-Невер
224—226, 228, 230
Мария-Терезия 280
Маркевич 241
Маркс К. 15, 16, 22, 23, 42, 46, 47,
86, 124, 159, 178, 368
М арселис Петр 243, 244
Марсис 108
Марьежоль 366
Масса Иссак 341—343, 351—353
Матвеев А. С. 241, 348
Мачехин 261
Мейере 283
Мелетий Пигас 345
Мело Ф. 278, 279
Мелье Жан 315, 316, 373
Мельникова А. В. 314
Менте ль де Салмоне Б. 262
Мерримен Р. 107, 148, 262, 263
381
Мерсенн 50, 53
Меценсефи М. 182, 307
Мёвре Ж. 376
Милославский 259
Мильтон Дж. 109, 144
Мины 361, 362
Михаил Федорович 32, 239, 240, 242,
243, 245, 250, 352
Мнишек Марина 246
Моголы Великие 358, 360, 361
Модель Б. Л. 5, 69,106,109, 125, 377
Мозер И. 91
Молчановский Н. В. 197, 275
Мольер 54
Молэ Матье 113
Монгла 120, 135, 286
Монмор де 54
Монпансье 143
Монтандре Дюбок де 138
Монтегю Е. 45
Монтескье 61
Монтроз 98
Мор 140
Моразе Ш. 15
Моргентау 7
Морозини 147, 151
Морозов Б. И. 240, 250, 252, 253
Москвина Р. Р. 50
Моттвиль де 47, 63, 136, 137
Мунье Р. 34, 311, 364—375
Мурад IV 346
Мюллер 221
Мюлыитейн X. 309
Мясников В. С. 357
Найтингэл 251]
Нани 166
Наполеон I 11, 162
Неверский герцог 342, 345
Нервез Сюзан де 117, 130
Нестеренко 229
Никитин А. В. 237
Никон 253
Новосельский 326
Нодэ 54, 136, 137
Норрман 340
Нурхаци 362
Ньюкасл 54
Огг Д. 45
Однер С. 164, 166, 174, 177, 180—
183, 185, 186, 191, 192, 203, 205,
207, 264, 275
Одоевский 247
Оксеншерна Аксель 87, 167—169,
171—176, 184—187, 194—198, 200,
204—207, 222, 233, 234, 243, 264,
265, 275, 332, 333, 336,343, 345,
346
Оксеншерна Иоганн 87, 175, 185,
202, 205, 265
Олеарий Адам 344, 351
Олин Г. 355
Опиталь ле 304
Оранские 288, 289
Оранский Вильгельм 288, 300
Оранский Генрих 341, 351
Оранский Фридрих-Генрих 188
Ордин-Нащокин А. Л. 239—242,
245, 246, 249
Орлеанский герцог 179
Ормессон Лефевр де 134, 137
Оссолиньский 206, 209, 213—215,
217, 226, 227, 229, 231, 234—237,
244, 247
Павлищев 241
Падельфорд 8
Пажес Ж. 91, 93, 101, 174, 175, 182,
280, 303—305, 308, 366
Палео логи 226, 345
Палестон 8
Пальмшерна Ц. 164
Паркер 8
Парэн Ш. 60
Паскаль Блез 53, 55
Пасторе А.-Д. де 291
Пасторий Иоахим 274
Патрикеев 243
Паув 281
Пашуто В. Т. 321
Пеньяранда 78, 102, 281
Перкинс 8
Петерс Хью 143, 156
Петр I 239, 243
Пжиемский Кристофль 274
Пикколомини 88
Пикэ 169
Пим 102
Пинтар Р. 54
Пихлер А. 344
Платцхоф В. 42
Плесси-Безансон дю 285, 303
Плесси-Праслен дю 283
Плеттенберг 190
Пожарский 338
Полишенски И. 35, 93, 106, 286,
376
Поло Марко 361
Поль Винсент де 315
Понятовский 232
Поссони 8
Потоцкий 225, 229, 239, 272, 273
Придо Уильям 258
Проестев 243, 247
Прушек 21
Пуффендорф 305
Пушкин 246, 248
382
Пушкин А. С. 325
Пфистер К. 307
Пьясечинский Александр 218
Пюттер И. 91
Рабле 140
Радзейовский 213—217, 263
Радзивилл Альбрехт 229—231, 234
Радзивилл Криштоф 342
Радзивиллы 227
Разин Степан 8
Райт 8
Раух Г. фон 329
Раше 334
Рева Ж. 278
Регий 53, 54
Рейнский пфальцграф 341
Ренодо 302
Ренувен П. 7
Ретц см. Гонди Поль
Ривьер де 145, 158
Риттер фон Эрбик X. 92
Реше Д. 49
Ришелье 32, 57, 62, 64, 67—69, 88,
92—95, 148,172,231,279,303,304,
312, 314, 325, 331, 332, 337, 342,
346, 352, 372, 373
Ро Томас 355
Робеспьер 162
Роган 341, 342, 345, 353
Рогинский 3. И. 106, 249—251, 254,
255, 257, 258
Роджерс Джон 160
Романова Е. Д. 5
Ронкали 192, 224, 228
Ростан 49
Руперт 147
Руссель Жак 331, 340—353, 355
Руссель Пьер 341
Рухманова Э. Д. 242, 248
Рэбб Т. 93
Рювиньи 342
Сааведра Анхель де 286, 289
Саакадзе Георгий 357
Савич А. А. 241, 248
Савойский герцог 342
Савойская герцогиня 124
Саксонский курфюрст 335
Саломон 147
Салтыков-Щедрин М. Е. 64, 65
Сальвиус Иоганн-Адлер 87, 169,
171, 175, 176, 181, 185, 203, 205,
206, 264, 265
Санабре Ж. 279
Сандрикур 133, 266
Севинье де 124
Сегье Пьер 64, 314, 372
Сези де 318, 346
Сейус Ф. 223
Сексби 151, 152, 159—161
Семенов Ю. И. 18
Сен-Ромен 181,190
Сент-Аман 63, 70, 114, 115, 132
Сент-Олер 301, 306
Сервьенн 78, 81, 89, 102—104, 176,
179, 224, 308, 374
Сефевиды 356, 358
Сефи I 359
Сигизмунд III Ваза 210, 211, 324,
333, 342
Сигизмунд Ракоци 276
Сиккама 188, 189
Сикс Ф. 92
Силади С. 223
Сильверкрон Петр Стеринг 189
Сильфверсван 340
Ситковский Е. П. 54
Скальвейт Ст. 5
Скрябин 248
Смирнов Н. А. 260, 276
Соколова М. Н. 5
Соловьев М. С. 241, 243, 246, 261
Сомэз 109
Сорбьер Самюэль 53, 139, 140
Соссюр Фердинанд де 21, 24, 25,
319
Спроут 7
Старого 248
Стейнберг С. 91, 330, 331
Стемпковский 246
Стефано Фр. де 286
Страссбург Пауль 343 , 344, 346 , 350
Страус-Хюпе 8
Страффорд 63, 111, 137, 141
Стрешнев 247
Строд 102
Ступ 145, 146
Стюарты 126, 134, 143, 162, 168, 254,
270
Суарец Фернандес Л. 279
Талейран 78
Талейран Эксидейль де 332, 341, 344,
346, 347
Таллеман-де-Рео 341
Талон Омер 120
Там 164
Тапье В. 57, 69
Тарле Е. В. 49
Теймураз 357
Телишева Е. А. 5, 314
Те лье ле 66, 153
Тер-Акопян Н. Б. 106, 281
Терло 146
Тилли 332
Тираспольская И. 3. 5
Тихомиров М, Н, 248, 252—254
383
Токарев С.А. 18
Томашивский С. 307
Томсон 8
Торстенсон 87, 88, 171, 174, 194,
195, 202, 233
Траутмансдорф 78, 80, 165, 180—
183, 203, 207, 281, 306, 308
Тревор-Ропер 34, 365, 366, 367
Тьеполо 226, 228—232, 259
Тьерри 60, 145, 370
Тюильри 281
Тюренн 88, 99, 127, 205, 278
Уайтлок Б. 276
Уеджвуд К. 36, 91, 165, 180, 307
Уинстенли Джерард 144, 154, 156
Урланис Б. Ц. 355
Уэльский принц 97, 168
Уэстин Дж. 344
Фалина А. И. 357
Фантони 244
Фареус Р. 185
Федерн К. 101, 107, 133, 136, 146,
158
Фельгабер 245
Фенелон 315
Фердинанд II 89, 95, 331
Фердинанд III 78, 88, 89 95,165, 180,
244,261,278
Ферран Давид 134
Ферро Луиджи дель 298
Ферфакс 70, 112, 115, 118, 126, 128,
136, 141, 295
Филарет 32, 240, 241, 243, 325, 328,
331, 347, 348, 350, 352
Филипп II 22, 324
Филипп IV 277
Филофей 323
Фишер Куно 53
Фокс 8
Фольмар 165
Фома Савойский 282, 283, 290, 342
Фонтенель 316
Фонтенэ-Марёйль 284, 285, 288, 290,
291, 297, 299. 301
Фонтони 229
Форстен Г. 69, 70, 117—182, 187, 327
Фосс ла 64
Франкель 8
Франциск I 180
Фридрих II 13, 92
Фридрих Ш лезвиг-голштинский 353
Фридрих-Вильгельм 177—179, 181,
182, 186—192, 195, 198, 199, 202,
222, 230, 232
Фюре Ф. 49
Хага Корнелий 346, 350
Хйллер В. 36
Халлер Ю. 92
Хаузер X. 277
Хеймер А. 185
, Хемниц Борислав Филипп 173, 334
Хилл К. 28, 36, 106, 143, 144, 156,
161
Хмельницкий Богдан 106, 123, 164,
212, 213, 215-217, 229, 235-237,
252, 259—263, 265—276, 322
Хобсбоум Е. 34, 107
Ховербек 199, 201
Христина 56, 87, 168-170, 172,
174—176, 178—180, 184, 185, 189,
192, 196, 202—206, 219, 221, 222,
'	232, 234, 248
1 Христиан IV 238, 239, 243—245
Христос 161, 217
Хуан Австрийский 289
Худита 223
Цветаев Д. 243, 245
Цецилия-Рената 223
Цезарь 144
Цихоцкий 340, 346
Чаплинский 271
Чаплиньский Вл. 176, 191, 192,
194, 209, 219, 220, 223—225, 243,
244
Черкасский Иван 245, 338, 352
ЧермакВ. 171, 194, 207, 209—210,
216- 223 , 225 ,	228 , 229 . 235,
260
Черни А. 307
Черткова Г. С. 5
Чингис-хан 358
ЧингисидЫ 321, 322, 358
Чистозвонов А. Н. 43
Чистякова Е. В. 241, 252
Чичеров А. И. 357
Шайноха К. 209, 217
Шаню 51, 52, 166, 169, 170, 172—
174, 184, 187, 195—199, 202—206,
213, 232, 265, 275, 313
Шарапов Ю. 49
Шарланн Л. 61
Шарнасэ 332
Шарон 140
Шатле 342
Шах Джахан 360, 361
Шевалье Пьер 212, 216, 263, 268—
274
Шеин 338
Шереметев Ф. И. 240, 245, 247
Шерюэль А. 65, 151, 155
Шилман Ф. 286
Шилферт Г. 80, 106
Шинделар Б, 169
Шипа М. 286, 301
Шлоссер 16
Шмидт М. 91
Шпангейм 334
Штейнберг С. 329, 330
Штёкерт 179
Шульте Е. 92, 94, 96
Шютте Бенгд 266
Шютте Иоганн 349
Эббот 344
Эден Н. 276
Эдмундсон Г. 281
Экский архиепископ 280
Эллиот Дж. 34, 279
Эмери де 99
Энгельс Ф. 15, 16, 23, 46, 86, 159,
162
Энгиенский герцог 278
Эпернон де 66, 343
Эрбо де 346
Яблоновский Ян Станислав 259
Ягги Е. 309
Ян-Казимир 214, 215, 260, 261, 267,
274—275
Янг П. 36
Якобсон Г. 169, 171, 207
Яковлев А. И. 237
Якубовский А. Ю. 321
СОДЕРЖАНИЕ
От автора..................................................... 5
1
Введение. Проблема социологии международных	отношений	I
1.	Полемика с Раймоном Ароном ................................ 7
2.	Мыслима ли история одной страны?........................   13
3.	Политическая структура Европы в 40-е годы XVII в.......... 29
2
Английская революция и внешняя политика Франции в условиях
Фронды..............-........................................ 45
1.	Английская буржуазная революция и французский абсолютизм— 45
2.	Политика Мазарини и Вестфальский мир ...................—	76
3.	Отклики французского общественного мнения на английскую
буржуазную революцию........................................ 106
4.	«Вторая Фронда» и английская республика.................. 141
3
Швеция и вестфальские мирные переговоры..................... 164
4
Политические отношения и социальные бури в Восточной Европе^
1. Польско-Литовское государство в международной жизни...... 209
2. Московское государство и европейская политика в 40-х годах
XVII в...............................  ’................. 237
3. Украинское народное восстание перед лицом Европы......... 261
5
Франко-испанская борьба и неаполитанское восстание..........	277
6
Заключение. Система государств и социальные движения во вто-
рой четверти XVII в......................................... 311
1.	Диахрония и синхрония.................................... 311
2.	Россия и система государств ............................. 320
3.	Перспектива экспансии Швеции............................. 327
4.	В масштабе индивидуальной жизни ......................... 339
5.	В масштабе Евразии ...................................... 354
6.	Еще раз Европа: борьба государств и борьба классов. Еще раз по-
лемика: с Роланом Мунье .................................... 364
Указатель имен-............................................  378
TABLE DES MATIERES
De Г auteur -.........................-...............................   5
1
Introduction. Le probleme de la sociologie des relations internationa-
les..................................................................... 7
1.	Polemique avec M. Raymond Aroo..................................-	7
2.	L’histoire d’un seul pays est-elle concevable?..................... 13
3.	La structure politique de 1’Europe aux annees 40 du XVII-me siecle 29
2
La revolution anglaise et la politique exterieure de la France dans la
conjoncture de la Fronde.................................................4
1.	La revolution bourgeoise anglaise et 1’absolutisme fran?ais........ 45
2.	La politique de Mazarin et la paix de Westphalie>.................. 76
3.	Les echos de la revolution anglaise dans 1’opinion publique fran^aise 106
4. «La Seconde Fronde» et la Republique anglaise...................... 141
3
La Suede et les negotiations de la paix de Westphalie...............	164
4
Les rapports politiques et les tempetes sociales en Europe Orientate 209
1. L’Etat Polonais-Lituanien dans la vie internationale............... 209
2. L’Etat Moscovite et la politique europeenne aux annees 40 du XVII-
me siecle............................................................. 237
3. Le soulevement du peuple ukrainien devant 1’Europe................  261
5
La guerre franco-espagnole et la revolution de Naples............... 277
6
Conclusion. Le systeme des Etats et les mouvements sociaux dansle
deuxteme quart du XVII-me siecle...................................... 311
1.	Diachronie et synchronie........................................   311
2.	La Russie et le systeme des Etats ............—................... 320
3.	La perspective de 1’expansion de la Suede ......................   327
4.	A I’echelle d’une vie individuelle .............................   339
5.	A I’echelle d’Eurasie.....-.....-....-............................ 354
6.	Encore une fois 1’Europe: lutte des Etats et lutte des classes. Encore
une polemique: avec M. Roland Mousnier ............................ 364
БОРИС ФЕДОРОВИЧ ПОРШНКВ
Франция, Английская революция
и европейская политика
в середине XVII в.
Утверждено к печати
Институтом всеобщей истории
АН СССР
Редактор А. Э. Штекли
Редактор издательства Е. А. Мишакова
Художник А. К. Кущенко
Технический редактор Ю. В. Рылина
Сдано в набор 14ДУ 1970 г.
Подписано к печати 29/V 1970 г.
Формат 60X90V16.
Усл. печ. л. 24,25. Уч-изд. л. 25.
Тираж 1900 экз. Т-091.58. Тип. зак. 368.
Бумага Фй 2. Цена 1 р. 68 к.
Издательство «Наука».
Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
2-я типография издательства «Наука».
Москва, Г-99, Шубинский пер., 10