Текст
                    Non-profit research foundation
«Shchedrovitsky Institute for development»
G.P. SHCHEDROVITSKY
ON THE METHOD
FOR THE STUDY
OF THINKING
MOSCOW
2006


Некоммерческий научный Фонд «Институт развития им. Г.П.Щедровицкого» Г.П. ЩЕДРОВИЦКИЙ О МЕТОДЕ ИССЛЕДОВАНИЯ МЫШЛЕНИЯ МОСКВА 2006
ББК 88.37 УДК 159.953 Щ36 Составители и ответственные редакторы: А.А.Пископпелъ, В.Р.Рокитянский, Л.П.Щедровицкий Щедровицкий Г.П. Щ 36 О методе исследования мышления./Г.П.Щедровицкий; Сост. А.А.Пископпелъ, В.Р.Рокитянский, Л.П.Щедровицкий. М. : Фонд «Институт развития им. Г.П.Щедровицкого», 2006. 600 с. : ил. - ISBN 5-903065-01-5 В книге представлен содержательно-генетический подход к созданию и исследованию особого методологического предмета - «языкового мышления», выступающего в роли исходной системной целостности по отношению к таким традиционным предметам как «язык» и «мышление. ББК 88.37 Издание осуществлено при финансовой поддержке ЗАО «РЕНОВА-девелопмент» и Группы компаний «Новая Реальность» О Некоммерческий научный фонд «Институт развития им. Г.П.Щедровицкого», 2006 © А.А.Пископпель, В.Р.Рокитянский, ISBN 5-903065-01-5 Л.П.Щедровицкий, составление, 2006
Содержание Table of contents От редакторов-составителей 9 Foreword by the Editors Проспект неопубликованной книги ( 1964) 11 The prospectus of an unpublished book О методе исследования мышления On the method for the study of thinking Задачи и проблемы теории мышления 15 Aims and problems of the theory of thinking Исходный предмет исследования - «языковое мышление» 24 The study's initial subject- "language thinking" «Языковое мышление» нельзя понимать как составленное из языка и мышления 39 "Language thinking " not to be conceived as composed of language and thinking «Языковое мышление» есть взаимосвязь субстанциальных элементов языка с действительностью 54 "Language thinking " is an interconnection between substantial elements of language and actuality Структура «языкового мышления» может быть отражена в понятиях «содержания» и «формы» 71 The structure of "language thinking" can be presented with the concepts of "content" and "form"
Языковое мышление и язык, взятый в функции мышления, - одно и то же эмпирическое целое, только рассматриваемое в различных ракурсах 94 Language thinking and language considered in the function of thinking are the same empirical whole which is simply viewed in different aspects Выделенная структура языкового мышления не может служить клеточкой при исследовании его методом восхождения 103 Singled out structure of language thinking cannot be a cell in the study of it with the ascension method В основе формальной логики лежит принцип параллелизма формы и содержания 110 The formal logic is based on the principle of parallelism of form and content Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 127 Concepts of formal logic do not describe language thinking as a whole but only its sign form and even this one not in if s entirety В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения и правил преобразования знаковой формы языкового мышления 143 от его содержания Concepts of formal logic do not account for dependence of structure and transformation rules of the sign form of language thinking on its content Понятия формальной логики не отражают различия между мыслительной деятельностью как таковой и ее продуктами - мысленными знаниями 159 Concepts of formal logic do not reflect the difference between thinking activity as such and its products - thought knowledge units
Понятия формальной логики не могут объяснить образование сложных мысленных знаний 167 Concepts of formal logic cannot explain the development of the complex thought knowledge units Исходные принципы и понятия формальной логики делают невозможным исторический подход к исследованию мышления 175 Basic principles and concepts of formal logic make a historical approach to the study of thinking impossible Основные требования к новой логике 184 The basic requirements to the new logic Основные проблемы «системности» теории 185 The main problems of the u systemic character" of a theory Основные идеи восхождения от абстрактного к конкретному 211 The main ideas of the ascension from abstract to concrete Проблемы «нисхождения» при исследовании чувственно-множественного целого 229 Problems of udescension " in the study of a sensually-multiple whole Особенности нисхождения и восхождения при исследовании «органических» объектов 244 The specific features of descension and ascension in the study ofi(organic " objects Основания и исходные принципы содержательного функционального анализа текстов 272 The fundamentals and basic principles of functional analysis of texts' content
Опыт анализа отдельного текста, содержащего решение математической задачи 286 Case study of analysis of a particular text containing solution process of a mathematical problem Превращение функционального анализа в функционально-генетический 360 Transforming a functional analysis into a functional-genetic one Возможные итоги функционально-генетического анализа 399 The possible results of a functional-genetic analysis Принципы анализа мыслительных операций 401 Principles of the analysis of thinking operations Исследование мышления детей на материале решений арифметических задач 423 The study of childrens" thinking using the data of arithmetic problems decision process Восходящее генетическое выведение 560 The ascending genetic deduction Литература 592 Literature
От редакторов-составителей «Первый период существования MJ1K-MMK — это период разра¬ ботки понятия мышления и теории мышления... ... нам надо было построить новое представление о мышлении, с тем чтобы удовлетворить претензиям, с одной стороны, формальной ло¬ гики, а с другой стороны, содержательной логики, или всего того, что нем¬ цы называют учением о категориях, но обобщенно - содержательной ло¬ гики. Поскольку мы написали на своих знаменах такие полярные положе¬ ния, нам деваться было некуда. Как хочешь выкручивайся, но построй та¬ кие схемы, которые были бы правомерны и для той, и для другой линии. ... Это было сделано в 50-е - 60-е годы, и, как я понимаю, это один из немногих примеров содержательной логики в мировой литературе», -так характеризует Г.П.Щедровицкий период содержательно-генетической эпистемологии (логики) и теории мышления в истории ММК 1. * В 1962 г. Г.П.Щедровицкий представил в Институт философии АН СССР кандидатскую диссертацию под названием «О методе ис¬ следования мышления» - объемом в 930 машинописных страниц. Диссертация не была принята к защите на том основании, что ее объем намного превышал принятые нормы 2. В 1964 г. Г.П. предпринимает попытку оформить и опубликовать полный текст работы в виде книги, но эта попытка также не увенча¬ лась успехом. К сожалению, в той части архива, к которой мы имеем доступ, отсутствуют как полный вариант «большой» диссертации, так и окон¬ чательный вариант книги, хотя имеется много частичных материалов, отражающих разные варианты подготовки диссертации и книги: раз¬ делы, главы и параграфы. Некоторые из этих материалов опубликованы - как самим Г.П., так и нами 3. Но по нашему глубокому убеждению, повторная публи¬ кация более чем оправдана возможностью представить читателю столь 1 Г.П.Щедровицкий. СМД-подход и основные проблемы науки и человека // ММК: развитие идей и подходов / Из архива Г.П.Щедровицкого. Т. 8 (1). М., 2004. 2 В 1964 г. диссертация в сильно сокращенном виде (под названием «Языковое мышление и методы его исследования») была защищена в Плехановском институте. 3 Г.П.Щедровицкий Опыт логического анализа рассуждений («Аристарх Самосский») // Щедровицкий Г.П. Философия. Методология. Наука. М. 1997.
10 масштабную и важную работу Г.П.Щедровицкого в возможно боль¬ шей полноте. Поэтому в этой ситуации мы приняли решение опубли¬ ковать все сохранившиеся диссертационные и иные материалы, кото¬ рые предположительно должны были войти в задуманную книгу, рас¬ положив их в соответствии с проспектом книги. В этом проспекте, которым мы предваряем публикуемые тексты, лакуны обозначены шрифтом серого цвета. * Содержание этой книги - разработка методологической теории мыш¬ ления. В ней представлен подход к созданию и исследованию особого методологического предмета - «языкового мышления», выступающего в роли исходной системной целостности по отношению к таким традици¬ онным предметам как «язык» и «мышление». При этом мышление и язык рассматривались как логико-онтологические «проекции» языкового мыш¬ ления, а оно само как «конфигуратор», синтезирующий их в качестве сто¬ рон одного и того же целого, в рамках которого каждый мыслительный акт осуществляется в языке, а речевой выражает мысль. Именно через призму языкового мышления как исходной идеи - методологической аб¬ стракции, новой категории и исследовательского предмета - и по отноше¬ нию к ней обсуждались в те годы все другие темы и проблемы на семина¬ рах ММК4. 4 Тексты о мышлении, относящиеся к более позднему периоду (70-е - 80-е годы) опуб¬ ликованы нами в книге: Г.П.Щедровицкий. Мышление-Понимание-Рефлексия. М.,2004.
11 Проспект книги О МЕТОДЕ ИССЛЕДОВАНИЯ МЫШЛЕНИЯ (1964) Введение. Задачи и проблемы теории мышления РАЗДЕЛ I Исходные расчленения мышления. «Языковое мышление» как особый предмет исследования Глава 1. Исходный предмет исследования - «языковое мышление» Глава 2. «Языковое мышление» нельзя понимать как составленное из языка и мышления Глава 3. «Языковое мышление есть взаимосвязь субстанциальных элементов языка с действительностью Глава 4. Структура «языкового мышления» может быть отражена в понятиях «содержания» и «формы» Глава 5. «Языковое мышление» и «язык», взятый в функции отражения, - одно и то же эмпирическое целое, только рассматриваемое в различных ракурсах Глава 6. Выделенная структура «языкового мышления» не может служить «клеточкой» при исследовании его методом восхождения от абстрактного к конкретному РАЗДЕЛ II Принцип параллелизма формы и содержания мышления в традиционных логических исследованиях и его следствия Глава 7. В основе формальной логики лежит принцип параллелизма формы и содержания мышления Глава 8. Понятия формальной логики описывают не «языковое мышление» в целом, а одну лишь его знаковую форму, да и ту - неполно Глава 9. В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения и правил преобразования знаковой формы «языкового мышления» от его содержания
12 Глава 10. Понятия формальной логики не отражают различия между мыслительной деятельностью как таковой и ее продуктами - мыслительными знаниями Глава 11. Понятия формальной логики не могут описать и объяснить процессы образования мыслительных знаний Глава 12. Исходные принципы и понятия формальной логики делают невозможным исторический подход к исследованию мышления РАЗДЕЛ III Логика - эмпирическая наука о «языковом мышлении» Глава 13. Основные требования к новой логике РАЗДЕЛ IV Принципы построения функционарно-генетической теории Глава 16. Основные проблемы «системности» теории Глава 17. Основные идеи восхождения от абстрактного к конкретному Глава 18. Проблемы «нисхождения» при исследовании чувственно-множественного целого Глава 19. Особенности нисхождения и восхождения при исследовании «органических» объектов РАЗДЕЛ VI Исходное функциональное разложение текстов как эмпирического материала «языкового мышления» Глава 23. Основания и исходные принципы содержательного функционального анализа текстов
13 Глава 24. Опыт анализа отдельного текста, содержащего решение математической задачи Глава 25. Превращение функционального анализа в функционально-генетический Глава 26. Возможные итоги функционально-генетического анализа РАЗДЕЛ VII Строение мыслительных операций и процессов Глава 27. Принципы анализа мыслительных операций Глава 28. Объед спие мыслительных операций в процессы. Принц I -<Cj оев» РАЗДЕЛ VIII Мыслительная деятельность как предмет изучения Глава 29. Змпио ческий анализ процессов решения задач ДО] t. г А Глава 30. Проб . ма и средства как необходимые компоненты деяте; „ности Глава 31. Структура объективной части акта мыслительной деятельности Глава 32. Св“0'-’ ■“/тов деятельности. «Массовая деятельность» Глава 33. Ооро> - ;ие средств мыслительной деятельности Глава 34. Оьга/ r-ие мыслительной деятельностью и усвоение е( р ( гв Глава 35. Реср -ч ивное выделение средств мыслительной дрят л ости РАЗДЕЛ IX Общий - круговорот» мыслит?)/ -.ной до.польносг- Глава 36. Общая схема развития мыслиюль.чой лддлоды:сг >и Глава 37. План 'нетического выведения сроцеге Глава 38. Исс/ ;ование гроиеосос /озоени? ' ее л и про'сходящего при этом психическс ; " зития инди* ядов Глава 39. Обуч* чие мышлению Заключение
15 О МЕТОДЕ ИССЛЕДОВАНИЯ МЫШЛЕНИЯ Задачи и проблемы теории мышления 1. Для современного этапа развития науки характерно увеличение удель- ного веса и значения дисциплин - их можно было бы назвать «методоло- гическими» в широком значении этого слова, - предметом изучения кото- рых является не сам по себе «вещный» мир, а процесс взаимодействия с ним человека. Важнейшее место в этой сфере научного исследования за- нимают дисциплины, рассматривающие: 1) способы получения и исполь- зования знания, 2) его организацию и строение, 3) способы хранения и, наконец, 4) передачу его другим людям, в частности подрастающим поко- лениям, и способы его усвоения. Указанные дисциплины всегда имели важное значение в системе на- уки, но в последнее время их роль неизмеримо возросла и не будет, по- видимому, преувеличением, если мы скажем, что сейчас они имеют пер- востепенное народнохозяйственное значение. Первое место в ряду этих дисциплин занимает методология научно- го исследования, т.е. процессов выработки и систематизации научного зна- ния. В настоящее время в ее положении происходят важные перемены. Прежде всего это проявляется в том, что все большее число ученых - представителей специальных наук - осознают неразрывную связь своих исследований с теорией познания или логикой. Если в XIX веке положе- ние об этой связи высказывалось лишь немногими диалектически мысля- щими исследователями и противоречило настроениям и мыслям большин- ства естествоиспытателей, то сейчас его выдвигает и обосновывает уже сравнительно широкий круг ведущих ученых - математики, физики, хи- мики, биологи, лингвисты. Это изменение во взглядах исследователей не является случайным, оно отражает объективные изменения в характере самой науки. Первона- чально предметом исследования в большинстве наук были отдельные объекты и явления, рассматривавшиеся с разных, не связанных между со- бой сторон, или простейшие связи двух сторон или предметов. В этих ус- ловиях специфически логическая, теоретико-познавательная постанов- ка вопроса тоже была необходимым моментом всякого научного исследо- вания. Но она возникала только на весьма ограниченном участке этого
16 Задачи il проблемы исследования - при столкновении нескольких, независимо друг от друга выработанных, образов одного и того же объекта, - занимала исследова- теля сравнительно короткое время и поэтому ей, естественно, придава- лось мало значения. Начиная с XVIII века в некоторых отраслях, напри- мер в механике, а в XX веке уже повсеместно наука переходит к исследова- нию объективных систем связей. В этих условиях специфически логи- ческие постановки вопроса оказываются необходимой стороной всякого специального исследования, элементом каждого шага. Без специфически логического анализа становится невозможным даже приступить к иссле- дованию системного объекта, а вместе с тем становится дальше невоз- можным не замечать его. Именно этим объясняется та перемена во взгля- дах исследователей, о которой мы сказали: они все больше внимания на- чинают уделять логическим вопросам своего исследования, осознанию «техники» - приемов и способов - мышления. Так постепенно мы все бли- же и ближе подходим к осуществлению программы, намеченной К.Марк- сом и Ф.Энгельсом 85 лет тому назад: естествознание и исторические на- уки впитывают в себя диалектику, тем самым превращая учение о мышле- нии - логику - в положительную науку (см. [Энгельс 1949:165]). Второе и не менее важное место в ряду методологических дисцип- лин занимает методика обучения, исследующая процессы подачи и усво- ения научных знаний и овладения соответствующими мыслительным на- выками. В настоящее время значительную часть своего времени и сил чело- вечество должно тратить на обучение подрастающих поколений. Пример- но треть жизни всякого человека уходит на то, чтобы «присвоить» те зна- ния, которые накоплены человечеством в ходе развития, без которых он не может включаться в качестве полноправного члена в процесс производ- ства. Чем быстрее развиваются науки - а темп этого развития сейчас не- имоверно возрос, - тем большую сумму знаний и навыков должен осваи- вать человек и соответственно тем больше времени ему приходится на это затрачивать. Но уже сейчас затраты времени на подготовку высокообразо- ванного человека неимоверно велики, подавляющее большинство людей не имеют этого времени, и поэтому все более увеличивается разрыв меж- ду средней и верхней границами образования. Бурные темпы развития науки создают в этом отношении буквально угрожающую перспективу и заставляют человечество искать какие-то средства рационализации процес- са обучения и воспитания, с тем чтобы значительную массу знаний и навы- ков можно было «давать» за сравнительно короткие промежутки времени. Противоречие между объемом знаний, которые надо усвоить, и тем временем, которое общество может на это отвести, проявилось в какой-то мере и в ходе осуществляемой в настоящее время перестройки системы образования в СССР. Учебная программа новой школы, предусматриваю-
теории мышления 17 щая сочетание политехнических дисциплин с производительным трудом при сохранении гуманитарного образования, неизбежно связана с увели- чением материала, подлежащего усвоению. Вместе с тем хорошо известно, что уже при прежней программе на- блюдалась перегрузка школьников учебными занятиями. Вопрос о необ- ходимости сужения программы не раз поднимался в нашей печати, но опыт показал, что ни один из существующих предметов не может быть выбро- шен или существенно сокращен. Теперь же к ним прибавились еще новые предметы. Выход из этого затруднительного положения может заключаться толь- ко в изменении характера самого учебного процесса, в предельной его рационализации. Главным средством такой рационализации является пе- реход к «активным» методом обучения и воспитания, которые позволили бы учащимся в более короткие сроки и с меньшими усилиями овладеть всеми необходимыми знаниями и умениями. Одной из причин, почему при существующих методах происходит перегрузка учащихся является то, что эти методы пока еще плохо исполь- зуют скрытые возможности развития умственных способностей детей и почти не обеспечивают сознательной и систематической работы учителя по их формированию. Новые методы, напротив, должны быть рассчитаны прежде всего на воспитание способностей учащихся, причем особое вни- мание при этом должно быть обращено на формирование у учащихся на- выков самостоятельного умственного труда, умения самостоятельно пла- нировать свою работу, анализировать ее состав, намечать этапы и т.п. Недостатком существующих методик, в частности, является то, что при построении отдельных учебных задач и определении порядка их рас- положения в учебниках и задачниках учитывается в основном только пред- метное содержание этих задач и усложнение содержания и, как правило, не учитывается сложность тех действий, которые учащиеся должны про- делать, чтобы решить задачу. Между тем главным фактором, определяю- щим развитие мыслительных способностей в ходе решения задач, являет- ся именно характер и структура той мыслительной деятельности, кото- рую осуществляет учащийся, и последовательность усложнения этой дея- тельности в ходе обучения. Поэтому построение рациональной системы обучения, формирующей у учащихся мыслительные способности, осно- вывается на системе логических и психологических знаний о структуре мыслительной деятельности, а также условиях и закономерностях ее фор- мирования. Не меньшее значение в системе хозяйственной жизни обще- ства имеет методика обработки и передачи научной информации, доку- менталистика в широком смысле. Но и она, точно так же, может основы- ваться только на исследованиях строения и принципов «уплотнения» и систематизации научного знания, т.е. предполагает обширную систему
18 Задачи и проблемы логических знаний. Отсутствие рационально построенной методики сис- тематизации и хранения человеческого опыта приведет к тому, что новые поколения должны будут вновь и вновь повторять элементы уже пройден- ного, с трудом будут справляться с неимоверно разросшейся, неорганизо- ванной громадой знаний, а все это, в конечном счете, приведет к замедле- нию прогресса. Наконец, нельзя не упомянуть инженерных проблем, связанных с разработкой методологических дисциплин. Вставшая в настоящее время уже реально задача моделирования определенных человеческих функций и деятельностей, в частности некоторых формальных мыслительных про- цессов, может быть решена только на основе соответствующих знаний об этой деятельности, о процессах мышления. Перемены, происходящие в наши дни во всех сферах науки и техни- ки, стали настолько ощутимыми, а основные тенденции этих перемен на- столько очевидными, что это позволило ученому-физику Дж.Томсону ска- зать, что «наш век знаменует собой начало науки о мышлении» [Томсон 1958: 161). Если иметь в виду только тенденции научного развития, то это по- ложение абсолютно правильно. Если же говорить о достигнутых резуль- татах, то придется признать, что, несмотря на значительные перемены, происшедшие в последние три десятилетия, несмотря на известные дос- тигнутые успехи, темпы разработки методологических дисциплин оста- ются до сих пор явно неудовлетворительными и сами эти дисциплины до сих пор не могут занять в системе наук того места и положения, которое соответствовало бы стоящим перед ними задачам. На сегодняшний день является фактом, что во всех этих дисципли- нах существует резкая диспропорция между объемом и значением сто- ящих перед ними практических задач, с одной стороны, и степенью теоре- тического осознания средств решения этих задач - с другой. В частности, автоматизация некоторых процессов умственного труда, осуществляемая кибернетикой (например, машинный перевод, механизация поисков ин- формации), наталкивается не столько на технические проблемы, сколько на трудности понимания природы и механизмов автоматизируемых про- цессов. Точно так же и в педагогике практическая задача разработки но- вых «активных» методов обучения замедляется прежде всего из-за отсут- ствия четкого понимания природы и механизмов тех интеллектуальных способностей, которые должны быть сформированы у учащихся. В то же время исследования, уже проведенные во всех этих дисципли- нах, все более убеждают в том, что в них во всех выступает на передний план одна и та лее проблематика, a именно проблематика, связанная с изучением мышления. Поэтому можно сказать, что развитие всех методологических дисциплин упирается прежде всего в разработку теории мышления.
теории мышления 19 2. То, что мы называем мышлением, изучается целым рядом наук - преж- де всего логикой, психологией, теорией познания и, в значительной мере, языкознанием. Каждая из них имеет свои особые принципы и методы исследования; каждая сложилась и развивалась иногда в большей, иногда в меньшей связи с другими, но, в общем и целом, обособленно и относи- тельно самостоятельно. Достижение этой самостоятельности было огром- ным успехом в развитии каждой, сохранение ее - залогом нормального существования в дальнейшем. Поэтому в какой-то мере оправданы и борьба с «логицизмом» в психологии, и борьба с «психологизмом» в логике, оп- равданы и устремления структурализма к созданию своего, «собственно лингвистического», метода исследования. Но вместе с тем именно в последние 50 лет как в психологических и логических, так и в лингвистических исследованиях с особенной остро- той встал вопрос о тесной связи тех сторон действительности, которые рассматриваются в этих науках. Исследования Вюрцбургской психологической школы по так назы- ваемому «безобразному» мышлению показали исключительно важную роль речевого знака в процессах мышления и фактически привели к выво- ду, что мышление есть отражение посредством языка. Одновременно была показана тесная связь того, что называют мышлением, с процессами об- щения (Л.С.Выготский, К.Бюлер). Примерно в эти же годы в языкознании наметилась сильная линия, соединяющая лингвистическое исследование с исследованием мышления (В.Порциг, Амман, Л.Вайсгербер и у нас, в иной форме, Н.Я.Марр). Осознавая давно сложившееся и устоявшееся положение вещей, многие логики в эти же годы приходят к выводу, что предмет истинного логического анализа есть не что иное, как язык. Ж.Пиаже, начиная примерно с 1938 г. постоянно подчеркивает связь психологии и логики, а созданный им Центр по так называемой гене- тической эпистемологии пытается провести эту связь и во всех конк- ретных исследованиях. Все чаще и чаще делаются попытки создать «синтетические науки», объединяющие логику, психологию, лингвис- тику и теорию познания. Самым важным обстоятельством во всем этом движении, на наш взгляд, является даже не столько выяснение того, что стороны действи- тельности, изучаемые в логике, психологии, языкознании, связаны между собой - это было очевидным и раньше, - сколько выяснение того, что по- нимание сторон, изучаемых в каждой из этих наук, зависит от понима- ния сторон, являющихся предметом изучения других. Этот факт позволяет нам сделать не только тот вывод, что указанные науки имеют один объект исследования, но и другой, значительно более радикальный - что этот объект может быть представлен в виде одного
20 Задачи и проблемы слоэ/сного, внутренне дифференцированного структурного предмета ис- следования, который будет содержать в качестве своих сторон и элементов то, что раньше составляло предмет изучения логики, психологии, языкоз- нания, а также в значительной мере и теории познания. При этом оказывается, что этот предмет никак не может быть пред- ставлен в виде составленного, «сложенного», из предметов указанных выше наук, что он совсем не похож на трех- или четырехгранник, в котором каж- дая грань - предмет особой науки. Скорее, он напоминает многогранник, в котором отдельные кусочки и грани, к примеру традиционно психологи- ческого характера, с одной стороны, непосредственно примыкают к логи- ческим, лингвистическим или теоретико-познавательным, окружены ими, а с другой - не связаны непосредственно между собой, разбросаны по разным частям этого многогранника. Но это означает, в частности, что существующее расчленение наук о мышлении носило случайный, несистематический характер, что сейчас оно, по сути, уже устарело, перестало соответствовать практике научного исследования. Появление новых дисциплин - теории коммуникации, тео- рии информации, кибернетики - и развитие традиционных наук - логики, психологии, языкознания - совершенно перепутало установленные ранее взаимоотношения между дисциплинами, границы их предметов. Поэтому возникает задача пересмотреть существующее понимание этих вопросов, составить общее представление или схему изучаемого объекта (она задаст нам тот или иной «синтетический» предмет изучения) и на основе этого выяснить более точно взаимоотношение (координацию и субординацию) существующих (и еще не существующих, но возможных) планов исследо- вания. Но каким должен быть этот предмет? И в какой, собственно, сфере действительности нам его искать? Что это, знаковые системы и связываю- щие их отношения «образования» и «преобразования», поведение отдель- ного человека с его психическими переживаниями или же производствен- ная деятельность общества? Мышление искали в каждой из этих сфер и в каждой находили. В настоящее время мы имеем как логицистские и пси- хологистические, так и социологические теории мышления. И каждая из них в достаточной мере оправдана. Вероятно, мышление лежит на «сты- ках» того и другого, и третьего, или, точнее, входит и в то, и в другое, и в третье. Но признание этого не может означать ничего другого, как то, что методы, которыми мы до сих пор изучали мышление, неадекватны само- му объекту и нужно найти какие-то новые методы, которые представили бы все эти стороны в единой системе. Продуктивное решение этой задачи возможно только на основе со- знательного логического или методологического подхода. Нужно уяснить себе, что мышление в логике, в психологии, в языкознании, в теории по-
91 теории мышления **1 знания и в социологии - это все разные предметы исследования, введен- ные в связи с решением различных задач, и что как механическое объеди- нение их в одно суммативное целое, так и прямое отождествление того и другого не может соответствовать реальным отношениям в объекте исследования. Все эти представления есть не что иное, как проекции одного объекта, снятые в разных ракур- сах. При этом одни части и стороны объекта нередко воспроизводятся по-разному в разных проекциях, а дру- гие не попадают ни в одну. Чаще всего задачу построе- ния единого синтетического изображения мышления пытаются решить, либо просто отождествляя друг с дру- гом эти проекции, либо же механически «приставляя» их друг к другу. Это так же ошибочно, как пытаться воспроизвести производственную деталь в целом, наложив проекции друг на друга или механически «сложив» их. Но даже и в тех случаях, когда между этими проекциями устанавливают более сложные связи, как правило, все равно допускают грубые ошибки: различные проекции одного объекта выдают за объективно разные явле- ния, а формальную их связь как сосуществующих в системе знания (наук) - за объективную связь пространственно отграниченных друг от друга явлений. По смыслу, если говорить грубо, это напоминает интер- претацию предложения «береза - белая» как связи двух отграниченных друг от друга явлений: «березы» и «белизны». Логически правильное решение должно строиться по совсем иной схеме: нужно исходить из того, что существует один целостный объект, а все «мышления», представленные в различных науках, выделены в нем как абстракции в разных ракурсах. Логический анализ самих способов (или процедур) абстракции поможет нам выяснить отношение этих абст- ракций к исходному объекту, а на основе этого - пост- роить структурную модель этого объекта и таким пу- тем выяснить объективное отношение всех этих абст- ракций друг к другу. Но тогда, очевидно, на передний план должны выдвинуться проблемы анализа тех способов абстрак- ции, которые были произведены в каждой из назван- ных выше наук. Анализ этих способов будет главным и узловым момен- том в реконструкции общей синтетической модели мышления. И это, по-видимому, общий принцип. Если какой-то объект зафикси- рован в ряде различных системных представлений, то путь к реконструк- ции модели самого объекта лежит через анализ способов и процедур по- строения этих представлений. Кардинальный смысл работ К.Маркса в политэкономии заключался именно в этом, и в этом же истинный смысл работ А.Энштейна в теории относительности.
22 Задачи и проблемы 3. Но, помимо уже названных методологических проблем, связанных с критическим анализом исходных абстракций в науках, касающихся мыш- ления, есть еще ряд общих методологических проблем, которые необхо- димо решить, чтобы мы могли строить общую синтетическую модель мышления. Здесь мы опять-таки забегаем вперед, но это, по-видимому, необходимо для лучшего понимания всего дальнейшего. Первая проблема. Мышление, каким бы мы его ни выделили и ни изобразили, представляет собой элемент более сложного целого - произ- водственной деятельности общества. Главная его характеристика поэто- му - функции внутри этого целого. Значит, необходимо такое выделение и изображение мышления, которое учло бы эти функции (еще до исследова- ния структуры всего целого), не преобразовало бы, не изменило их. Эта задача есть задача правильного включения науки о мышлении в науку о производственной деятельности. Вместе с тем это есть вопрос о языковом мышлении как особом предмете исследования. Обсуждению этого круга вопросов посвящена первая и вторая главы работы. Вторая проблема. Мышление представляет собой деятельность определенного рода. Но непосредственно схватить его как деятельность мы не можем. Для нас оно выступает, в лучшем случае, в виде продуктов этой деятельности. Отсюда важнейшая методологическая задача: разра- ботать систему приемов, позволяющую на основании определенных зна- ний о продуктах мыслительной деятельности реконструировать саму эту деятельность, ее основные характеристики, ее строение. Эта проблема обсуждается на протяжении всей работы, особенно в третьей главе. Третья проблема. Как в виде самой деятельности, так и в виде продуктов этой деятельности мышление является не только элемен- том, частью сложного структурного целого, но и само по себе, взятое изолированно, представляет собой структуру со множеством элемен- тов и связей между ними. Чтобы исследовать и воспроизвести его как такую сложную структуру, нужно применить особые, очень сложные и изощренные приемы и способы исследования. Так как структуры такого рода только совсем недавно стали предметом научного изуче- ния, то эти приемы и способы исследования остаются почти неразра- ботанными, а там, где они уже возникли, - не отделены от частного эмпирического материала и не формализованы. О какой-либо общей теории подобных приемов и способов исследования до сих пор не может быть и речи. Поэтому на протяжении всей работы приходится одновременно и параллельно обсуждать как вопросы специально-ло- гического содержания, т.е. относящиеся непосредственно к мышле- нию, так и вопросы методологии структурного исследования, т.е. от- носящиеся к способам анализа и изображения мышления.
теории мышления 23 Четвертая проблема. Мышление является не просто сложным структурным целым, а целым исторически развивающимся, или, как го- ворил К.Маркс, «органическим». В этом отношении оно подобно такому объекту, как буржуазные производственные отношения. Методы исследо- вания органических объектов разработаны значительно лучше, чем мето- ды исследования неорганических, неразвивающихся объектов. Основная заслуга в этом принадлежит К.Марксу. Исследовав структуру функциони- рования и развития буржуазных производственных отношений, он создал образец необходимого в таких случаях способа мышления - метод вос- хождения от абстрактного к конкретному. Но К.Маркс не только разра- ботал этот метод, двигаясь в конкретном политэкономическом материале, но и во многих моментах осознал его, сформулировав целый ряд общих методических положений. Это значительно облегчает дальнейшее осоз- нание и вычленение закономерностей метода восхождения как общего метода исследования структурных объектов. В последнее время решению этой задачи было посвящено несколько специальных исследований. Мы непосредственно опираемся на два из них - на работу А.А.Зиновьева [Зи- новьев 1954] и на работу Б.А.Грушина [Грушин 1957] ' - и делаем попыт- ку применить метод восхождения в исследовании мышления. Это, факти- чески, - тема всей работы. 1 См. также его книгу [Грушин 1961].
24 Исходный предмет исследования - «языковое мышление» 1. Как реальность и одновременно как объект технического и практи- ческого освоения «мышление» составляет какую-то сторону или элемент сложного исторического целого - всей общественной деятельности лю- дей. Мышление неразрывно связано с другими сторонами (и элементами) этого целого - с процессами труда и общения, а также с чувственными, волевыми, эмоциональными аспектами поведения людей; с одними из них - прямо и непосредственно, с другими - косвенно и опосредованно. Существовать отдельно от этих других сторон мышление не может, точно так же, как и эти другие стороны существуют только совместно с мышле- нием. Поэтому отделить мышление от этих других сторон общественной деятельности человека можно только в абстракции. Кроме того, мышление является такой стороной общественной дея- тельности человека, которая сама по себе, как таковая, недоступна непос- редственному восприятию. Мы можем наблюдать трудовую деятельность человека, слышать его речь, и эти процессы всегда сопровождаются мыш- лением, но само мышление при этом мы не можем наблюдать, его мы уже не видим и не слышим. Мы можем читать научную и художественную литературу, можем понимать чертежи, графики, математические выклад- ки, живопись, кинокартины, музыку, - и все это представляет собой про- дукт мышления, во всем этом аккумулировано человеческое мышление, но опять же и здесь мы имеем перед собой и воспринимаем не само мыш- ление, а лишь его продукты, и притом - в какой-то внешней форме выра- жения. Точно так же, читая научную и художественную литературу, мы мыслим, но это не значит, что мы воспринимаем мышление. И как бы мы ни изощрялись, мы никогда и нигде не обнаружим такого явления, в кото- ром бы мышление как таковоебыяо дано как непосредственно доступное чувствам. В то же время, хотя мышление как таковое и недоступно непосред- ственному восприятию, знание о мышлении, как и всякое другое знание, возникает и может возникнуть, очевидно, только в связи с чем-то непос- редственно данным, непосредственно воспринимаемым. Таким непосред- ственно-данным материалом, по которому можно исследовать мышление, служат все внешне выражаемые элементы поведения людей, но самыми удобными среди них для такого рода исследований являются речь и ее продукт - различные языковые выражения. Это не значит, что исследова- ние мышления должно начинаться обязательно с исследования речи и язы-
25 ковых выражений и ими ограничиваться. Отнюдь. Но речь есть одна из тех форм, в которой мышление осуществляется - с этим соглашаются все, - а следовательно, исследование мышления можно начать с исследования речи и ее продуктов - языковых выражений, поскольку они непосредствен- но даны. Во всяком случае - и именно это мы хотим подчеркнуть, - чтобы выделить и исследовать мышление как особый предмет, надо начать с чего-то другого, данного нам непосредственно, надо проде- лать затем определенный мыслительный процесс, чтобы перейти от того, что нам дано непосредственно, но не является мышлением как таковым, к мышлению как таковому, которое непосредственно нам не дано. Мы в качестве такого другого явления выбираем речь и ее про- дукты - языковые выражения. Так же, как и мышление, речь составляет какую-то сторону (элемент) общественной деятельности человека и не может быть отделена от ряда других сторон этой деятельности, в частности - от мышления и процес- сов общения. Определенные звуки, письменные изображения, движения могут быть и являются знаками речи и языковыми выражениями лишь в том случае и тогда, когда в них выражены определенные мысли и они слу- жат целям взаимного общения. Вне этой связи эти звуки, изображения и движения не являются знаками речи. Таким образом, с этой стороны речь ничем не отличается от мышления: она не может быть реально отделена от других сторон общественной деятельности человека, не перестав быть тем, что она есть. Но в то же время, в отличие от мышления, речь, во вся- ком случае с какой-то одной стороны, как система субстанциальных зна- ков, как языковое выражение, представляет собой нечто, доступное не- посредственному восприятию и поэтому может служить исходным мате- риалом в исследовании. Но если мы будем исследовать только эту сторону, саму по себе, язы- ковое выражение как таковое исчезнет. Исследовать языковые выражения можно только в неразрывной связи с процессами мышления и общения, лишь как форму проявления того и другого 1. В силу этого, приступая к исследованию мышления, мы не можем взять уже в исходном пункте отделенные друг от друга язык и мышление, а должны взять единое, выступающее какой-то своей стороной на поверх- ность и внутренне еще нерасчлененное целое, содержащее в себе язык и мышление в качестве сторон. Мы будем называть это целое «языковым 1 «Для языковеда устная и письменная речь выделяется из множества звуковых и письмен- ных знаков тем, что в структуру первых входят особые "значения", способность сообщать, о чем думает и что думает говорящий или пишущий, как относится к предмету мысли и к тому, что он о нем думает (сигнификативная, номинативная, смысловая, выразительная, эк- спрессивная, стилистическая и другие функции слов). Для логики изучаемые ею мысли так- же даны не иначе, как в виде языковых выражений, в виде речи» [Ахманов 1957: 66].
26 Исходный предмет исследования — мышлением», подчеркивая тем самым его внутреннюю целостность и не- расчлененность. Язык и мышление как определенные стороны (или элементы) обще- ственной деятельности человека неразрывно связаны с другими сторона- ми (элементами) этой деятельности. А поэтому отрывать «языковое мыш- ление» от этих сторон, вообще говоря, так же неправомерно, как отрывать друг от друга язык и мышление. Однако, поскольку мы ограничили свою задачу исследованием мышления как такового и языковых выраже- ний как формы проявления мышления, поскольку мы сознательно от- влекаемся от всех остальных связей и зависимостей, внутри которых они существуют, постольку мы вправе уже в исходном пункте иссле- дования выделить в абстракции «языковое мышление» как самостоя- тельно существующее целое, изолированный от всего остального пред- мет исследования. Точно так же, если бы нашей задачей было исследование процессов коммуникации и языка как средства коммуникации, мы могли и должны были бы выделить в исходном пункте в качестве предмета исследования изолированную от всего остального «языковую коммуникацию». Произвести такое выделение не только можно, но и необходимо. Однако нельзя про него забывать, надо всегда помнить, что, выделяя в абстракции «языковое мышление», мы разрываем ряд связей, внутри ко- торых оно только и существует, надо помнить, что с этого момента мы имеем дело уже не с реальным непосредственно данным объектом, а с предметом исследования, являющимся результатом определенной абст- ракции. 1.1. Утверждая, что мышление существует реально, и выделяя в ка- честве исходного предмета исследования «языковое мышление» как це- лое, непосредственно данное какой-то своей стороной чувственному со- зерцанию, мы следуем исключительно важному принципу, а именно по- ложению о том, что логика есть наука эмпирическая. В понятие эмпирической науки входит: что она имеет свой непос- редственно данный, чувственно-воспринимаемый материал, что она дол- жна начинать с описания этого материала и что только затем, на основе этого описания и в целях объединения и объяснения зафиксированных в нем явлений, может быть построена теоретическая формальная система этой науки, дающая обобщенный образ рассматриваемого предмета. По этим признакам наука о мышлении - логика - может быть поставлена в один ряд с такими науками, как физика, химия, биология, политэкономия, и должна быть отличена от так называемых «математик». Как и все другие эмпирические науки, логика должна складываться из двух частей - 1) экс- периментальной, описательной и 2) теоретической, формальной - и дол-
«языковое мышление» 27 жна содержать в себе, соответственно, исследования как первого, так и второго рода. Положение об эмпирическом характере науки логики является, на наш взгляд, одним из важнейших положений марксистской философии и могло появиться лишь на базе последовательно материалистического по- нимания всякого нашего знания как отражения определенной реальности. 1.2. Существование двух или большего числа различных образов, от- носящихся к одному и тому же объекту, приводит нас к необходимости различить понятия «объект науки» и «предмет науки» (и соответственно «объект частного исследования» и «предмет частного исследования»). Объект, изучаемый наукой, существует независимо от науки и до ее появления. Чтобы начала складываться какая-либо наука, ее объект дол- жен уже существовать. Предмет науки, напротив, формируется самой на- укой. Приступая к изучению какого-либо объекта, мы берем его с одной или нескольких сторон. Эти выделенные стороны становятся «заместите- лем» или «представителем» всего многостороннего объекта. Поскольку это - знание об объективно существующем, оно всегда объективируется нами и как таковое образует предмет науки. Мы всегда рассматриваем его как адекватный объекту, и это правильно. Но при этом надо всегда по- мнить - а в логическом исследовании это положение становится глав- ным, - что предмет науки не тождественен объекту науки: он представля- ет собой результат определенной анализирующей и синтезирующей дея- тельности человеческого разума и как особое создание человека, как об- раз, подчинен особым закономерностям, не совпадающим с закономерно- стями самого объекта. Предмет науки появляется вместе с возникновени- ем науки, он меняется - увеличивается или уменьшается по объему, рас- ширяется и сужается, уточняется по содержанию и т.п. - в процессе разви- тия науки. И чем большей зрелости и совершенства достигает наука, тем точнее она определяет свой предмет. Одному и тому же объекту могут соответствовать несколько различ- ных предметов науки. Это объясняется тем, что характер предмета науки зависит не только от того, какой объект они отражают, но и от того, зачем этот предмет сформирован, для решения какой задачи. То же самое отношение, только в миниатюре, мы имеем между объек- том и предметом какого-либо частного исследования, если рассматриваем это исследование само по себе, изолированно, вне системы науки, к кото- рой оно принадлежит. Объектом какого-либо частного исследования мо- жет стать любая сторона, любая деталь объекта, исследуемого наукой. Те стороны объекта, которые рассматриваются в данном частном исследова- нии, образуют предмет этого исследования. Иначе о различении объекта и предмета исследования можно сказать так: всякая вещь, явление, процесс,
28 Исходный предмет исследования - всякая сторона, всякое отношение между явлениям, одним словом - все то, что познается в данном исследовании, поскольку оно еще не познано и «противостоит» знанию, есть объект исследования. Те же самые вещи, явления, процессы, их стороны и отношения, поскольку они уже извест- ны с определенной стороны, зафиксированы в той или иной форме зна- ния, «даны» в ней, но подлежат дальнейшему исследованию в плане этой же стороны, есть предмет исследования. Говоря словами Гегеля, пред- мет исследования есть уже известное, но еще не познанное. 2. Образуя в исходном пункте нашего исследования абстракцию «язы- кового мышления», мы тем самым, во-первых, очерчиваем границы наше- го предмета, фиксируем их, во-вторых - и это происходит независимо от того, хотим мы этого или нет, - накладываем определенное требование на все дальнейшие определения языка и мышления. Исходя из этого первого определения, мы на протяжении всего дальнейшего исследования вынуж- дены будем рассматривать в качестве мышления только те формы отра- эюения, которые выражаются в языке, а в качестве языка все те и только те знаковые системы, которые служат для выражения мыслей. Иначе говоря, мы должны будем в дальнейшем так определять язык и мышление, чтобы сохранить их органическую связь, заданную первой абстракцией. Этим самым мы делаем следующий шаг в определении мышления и существенным образом меняем смысл того, что было сказано в начале предшествующего параграфа. Если там мы говорили, что мышление мож- но исследовать по любым внешне выражаемым элементам поведения лю- дей и язык среди них является только самым удобным, то теперь, выбрав язык из ряда всех других внешних проявлений и делая связь с языком пер- вой характеристикой мышления, мы с необходимостью превращаем язык в единственное и исключительное проявление и тем самым в основном и существенном предопределяем характер того, что мы будем исследовать в качестве мышления. Если кто-либо другой начнет исследование мышления на основании какого-нибудь другого внешнего проявления, то он это проявление с не- обходимостью сделает характеризующим мышление и, в силу этого, един- ственным и исключительным его признаком. Процесс исследования по своей логической природе всегда будет тем же самым (необходимость его предопределяется тем, что мышление как таковое не имеет непосредствен- но созерцаемых сторон, а поэтому что-либо другое созерцаемое всегда должно быть взято в качестве его первой характеристики), а предметы изучения в контексте эмпирического исследования будут уже различны- ми. Но это означает, что будут различными и те образования, которые мы в каждом из этих случаев выделим в этих предметах в качестве мышле-
«языковое мышление» 29 ния. Следовательно, если сторону, выделенную в одном случае, мы назы- ваем мышлением, то стороны, выделенные в других случаях, называть так уже не можем. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим более подробно спо- собы получения абстракций «язык» и «мышление». 3. А. Как объект исследования человеческая речь выступает в виде кон- кретно-данных, осуществляющихся там-то и тогда-то единичных актов речи. И хотя мы говорим, что объектом исследования является «речь вооб- ще», но эта «речь вообще» как реально существующее представляет со- бой просто массу, совокупность осуществляющихся в разных местах и в разное время, но всегда также конкретно-данных, единичных актов речи. В этом смысле «речь вообще» выступает просто как обозначение большо- го числа, массы единичностей. Чтобы отразить в мысли эту сложную совокупность единичностей, чтобы создать понятие о ней, нужно каким-то образом выделить общие стороны всех этих конкретно-данных, осуществляющихся в разных мес- тах в разное время единичных речевых актов и заместить их одним «обоб- щенным» образом, их абстрактно-общим. Собственно, только после это- го и можно будет говорить о «речи вообще» в точном смысле этого слова. Чтобы выделить и зафиксировать в мысли какую-либо общую сто- рону такого множественного объекта, мы должны сравнить входящие в него единичности, во-первых, между собой, во-вторых, с другими объек- тами. Характер выделяемой при этом стороны такого объекта, а соответ- ственно, и способ его расчленения будут зависеть, во-первых, от того, ка- кие единичности мы объединим вместе, в качестве интересующих нас и составляющих в силу этого единый объект, во-вторых, от того, с какими объектами мы будем сравнивать интересующий нас объект, т.е. от мате- риала сравнения. Б. На ранних этапах развития человеческого общества и, соответ- ственно, мышления объединение единичностей такого рода в «объект от- ражения» и выбор материала сравнения происходит стихийно, в процессе еще рефлексивно не осознаваемого взаимодействия человека с природой. Сопоставляемыми объектами являются сначала целые производственные ситуации, потом - отдельные тела и явления; их выделение из общего фона объектов происходит на основе практической деятельности человека по законам чувственного отражения. Какие именно объекты будут взяты в качестве сопоставляемого материала, это - дело случая: все зависит от потребностей человека на этот момент. Тем более, человек предваритель- но не задается вопросом, в каком объективном, природном отношении друг к другу стоят эти тела или явления; используя их одинаковым образом - если это можно сделать, - он отождествляет их. Если же эти объекты пока
30 Исходный предмет исследования - нельзя использовать сходным образом, человек рассматривает их как раз- личные, но это никак не фиксируется в речи, т.е. этот, впервые вошедший в сферу исследования объект либо вообще оставляется без внимания, либо отождествляется с другим эталоном. Собственно, различие как таковое пока не фиксируется, не выделяется. Оно рассматривается как отсутствие тождества, отрицание его. Отождествление объектов в акте практической деятельности или отрицание их тождества образуют простейший процесс практически-предметного сравнения. Здесь мы не можем специально ис- следовать этот процесс 2, нам важно только подчеркнуть, что такое срав- нение не предполагает еще в качестве своего условия никакого мысли- тельного материала, никаких абстракций, относящихся к исследуемому объекту. Характер выделяемых при таком сравнении свойств целиком и полностью определяется тем, какие именно объекты в силу того или ино- го стечения обстоятельств объединит практическая деятельность че- ловека. Эти же случайные обстоятельства определяют и то, какие именно единичности - исследуемый объект и эталон - войдут в обобщенный объект, который мы будем мыслить под каким-то названием. Мы можем взять несколько более сложный пример, когда исследуе- мый объект не просто отождествляется с эталоном, а указывается лишь их сходство, т.е. тождество в определенном отношении, существующее наря- ду с различиями в этом же или в других отношениях. Тогда объекты, со- ставляющие материал сравнения, уже не входят в состав обобщенного объекта, остаются за его пределами, но и в этом случае как круг непос- редственно исследуемых единичностей, так и круг объектов, сравни- ваемых с ними, по-прежнему определяется случайными обстоятель- ствами и условиями практической деятельности человека, а характер выделяемых сторон - границами объекта и границами материала срав- нения, именно это является характерным моментом рассматриваемых простейших типов сравнения. В дальнейшем исследование единичностей этого обобщенного объек- та может идти по двум разным линиям. Одна из них состоит в том, что разобранный выше процесс сравнения повторяется снова и снова. При этом все ранее выделенные в объектах свойства, т.е. все ранее образованные абстракции, не учитываются, не принимаются во внимание, и объедине- ние ряда единичностей в один объект происходит по-прежнему на основе практической деятельности и чувственного созерцания. Каждый из таких актов сравнения происходит независимо от других, относящихся к тем же единичностям, а поэтому и сами абстракции, результат этих сравнений, не связаны друг с другом. Каждая из них имеет свой обобщенный объект, и границы этих объектов не совпадают. 2 Подробнее он разобран в нашей работе [Щедровицкий 1958-60].
«языковое мышление» 31 В. Исследование, идущее по второй линии, возникает значительно позднее, когда появляется достаточное число абстракций, относящихся к каждому объекту окружающего мира. В этих условиях процесс сравнения начинает осуществляться в ином плане, приобретает иную направленность. Теперь уже не круг предметов, случайно объединенных актом практичес- кой деятельности человека, предопределяет характер того свойства, кото- рое будет выделено в абстракции, а наоборот, имеющееся знание о пред- метах окружающего мира, фиксированное в абстракциях, определяет как круг единичностей, входящих в рассматриваемый объект, так и выбор «материала сравнения», т.е. тех объектов, которые будут сравниваться с исследуемыми. Здесь вопрос стоит так: какими еще общими свойствами обладают все объекты данного рода? То есть теперь нужно и можно выделять уже не любые свойства любых групп единичностей, входящих в выделенный объект, а только общие им всем. Но, чтобы выполнить это требование, при- ходится существенным образом изменить весь процесс исследования. Действительно, чтобы выделить свойство, общее всем единичностям дан- ного рода, надо их все сравнить, все проверить на предмет наличия этого свойства. А сделать это практически невозможно. Раньше, в первом типе сравнения, с самого начала была задана ограниченная, сравнительно не- большая группа единичностей. Мы выделяли ее общие свойства, фикси- ровали их в абстракции, и тем самым устанавливали границы всего класса объектов данного рода. Но устанавливали в неявной форме, не по объему: сколько таких единичностей и где они - все это оставалось неизвестным. Сталкиваясь в дальнейшем с какой-либо единичностью, мы выясняли, обладает она этим свойством или нет, и, в зависимости от ответа, относи- ли ее к этому классу или нет. Это справедливо для любой абстракции, полученной путем сравнения первого рода. Но как только мы ставим воп- рос, какими еще общими свойствами обладают все (и только все) единич- ности этого класса, дело меняется. У нас нет никакой гарантии в том, что границы классов, образованных двумя какими-либо абстракциями, совпа- дают. Напротив, вероятнее всего, что это - различные классы объектов, и если мы все-таки хотим выяснить, какие же еще свойства присущи всем объектам какого-либо определенного рода, то мы должны перевести ис- следование в совершенно другую плоскость: мы должны исследовать, ка- кие еще свойства органически, необходимо связаны с первым, выделен- ным нами. А решение этого вопроса предполагает уже иные процессы исследования, отличные от сравнения первого типа, и даже отличные от сравнения вообще. Иначе говоря, с момента постановки такого вопроса основную про- блему и задачу составляет уже не выделение в абстракциях тех или иных свойств ряда единичностей (хотя и эта задача остается), а исследование
32 Исходный предмет исследования - самих этих свойств как общих и увязка между собой абстракций, относя- щихся к уже обобщенному объекту, синтез их в единую систему, исследо- вание и воспроизведение связей между этими обобщенными свойствами. Г. Но такая постановка вопроса, как легко видеть, ставит первое свой- ство, выделенное нами в группе рассматриваемых единичностей, на осо- бое место. Прежде всего, уже в силу того, что оно является первым свой- ством и, соответственно, зафиксировано в первой абстракции выраба- тываемого нами понятия, все другие свойства (и, соответственно, аб- стракции) должны, как мы уже сказали, «увязываться» в ходе исследо- вания с ним. Формы этой увязки различны, и мы их сейчас не будем разбирать. Нам сейчас важно подчеркнуть сам факт необходимости такой увязки и вытекающую отсюда особую роль этого свойства (и, соответственно, абстракции). Мы будем называть это свойство и, со- ответственно, абстракцию, фиксирующую его, взятые в этой роли, или функции, определяющими исследование. Задача синтеза ряда абстракций в одно многостороннее понятие об исследуемом обобщенном объекте возникает, как правило, только тогда, когда имеется уже достаточно большое число этих абстракций. Каждая из них представляет собой результат сравнения какой-то группы единичнос- тей, образующих один множественный объект, между собой или с други- ми объектами, причем, как мы уже говорили, и круг непосредственно ис- следуемых единичностей, т.е. границы множественного объекта, и круг сравниваемых с ними объектов, т.е. границы материала сравнения, могут быть и являются в каждом случае различными. Такая неопределенность материала сравнения вообще и объекта исследования в частности практи- чески исключает всякую возможность мысленного синтеза выделенных таким образом в абстракциях свойств и воссоздание «системного» много- стороннего понятия о каком-либо объекте. Преодолеть это затруднение можно только выделяя из всех имеющихся абстракций какую-то одну, которая бы на протяжении всего исследования или его определенной части фиксировала круг исследуемых единичностей, т.е. границы мно- жественного объекта, и отличала бы единичности, входящие в него, от всех других. Мы будем называть эту абстракцию и, соответственно, свойство объекта, фиксируемое в ней, взятые в этой роли, или функ- ции, выделяющими. Наконец, в дальнейшем, когда понятие об исследуемом обобщенном объекте уже сложилось и включает в себя несколько абстракций, это свой- ство связывает форму понятия с непосредственно данными единичными объектами, обеспечивая «подведение» единичных объектов под понятие. В этой роли, или функции, мы будем называть его связующим (см. [Щед- ровицкий 1958-60]).
«языковое мышление» 33 Здесь нам важно заметить, что, выделяя одно из свойств исследуе- мых объектов и определяя его как «выделяющее», «определяющее иссле- дование» и «связующее», мы в этой характеристике переходим уже от оп- ределений объектов исследования к определениям элементов структуры форм понятия о них, к определениям предмета науки или предмета того или иного частного исследования. Действительно, в каждом реальном еди- ничном объекте все свойства абсолютно равноправны. В нем, взятом изо- лированно, нет ни «выделяющего», ни «определяющего исследование», ни «связующего» свойства: все его свойства вместе составляют его осо- бенность и индивидуальность, его отличие. Свойство, которое мы прини- маем в качестве выделяющего, принадлежит каждой единичности, входя- щей в объект исследования, но это свойство «отличает» или «выделяет» каждую из них, взятую саму по себе, ничуть не больше, чем любое другое ее свойство. Только объединяя совокупность единичностей в один обоб- щенный объект, отражая эту совокупность в виде одной логической кон- струкции, представляющей собой систему свойств, мы получаем возмож- ность и право выделить среди всех свойств, на которых строится эта ло- гическая конструкция, какое-то одно, занимающее в этой конструкции особое место. Только в этом плане мы можем говорить о каком-то свой- стве как о выделяющем. Другими словами, определенное свойство стано- вится выделяющим для каждой единичности и для всех них вместе лишь в связи с тем, что эти единичности берутся в определенной связи сопос- тавления, а такая связь характеризует уже переход от объекта исследова- ния к предмету исследования. Точно так же, в зависимости от задач, стоящих перед исследовате- лем, многие из свойств какой-либо единичности могут стать первыми в понятии о ней, а следовательно, и первоначально определяющими иссле- дование на всем его протяжении или на определенном участке. Но в каж- дом предмете исследования и в каждом понятии только по одному свой- ству и, следовательно, только по одной абстракции могут быть определя- ющими исследование, выделяющими и связующими. И если одни иссле- дователи одно свойство берут в качестве определяющего исследование и выделяющего, а другие - другое, то это значит, в большинстве случаев, что они образовали и исследуют разные предметы и что, следовательно, между ними не могут возникнуть споры и противоречия по поводу этих фактически различных предметов. Д. Уже этого анализа начальных процессов исследования множествен- ного объекта и значения «первой» абстракции достаточно, чтобы утверж- дать, что споры между исследователями языка и мышления о том, суще- ствует язык без мышления и мышление без языка или нет, являются бес- предметным и ни к чему решительно не ведут, так как чаще всего, говоря о языке, эти исследователи берут разные свойства в качестве определяюще-
34 Исходный предмет исследования - го исследование и выделяющего и в соответствии с этим имеют в виду раз- ные обобщенные объекты и формируют различные предметы исследования. Чтобы показать, в сколь широких пределах меняется значение тер- мина «язык», приведем сводку основных определений. Дж. Гаррис: «Слова являются символами идей - как общих, так и частных; однако общих - в первую очередь и непосредственно; частных - только вторично, случайно и опосредованно». Д. Тидеманн: «Язык есть совокупность, собрание тонов, через связь и последовательность которых сообщают друг другу мысли». Г.Ф.В.Гегель: «Язык есть факт теоретической интеллигенции в соб- ственном смысле, так как он есть ее внешнее выражение». Г.Штейнталь: Язык есть «выражение осознанных внутренних, пси- хических и духовных движений, состояний и отношений посредством ар- тикулированных звуков». Г.Эббингауз: «Язык есть система условных знаков, которые в любой момент могут быть произвольно созданы». Ф.Э.Х.Диттрих: «Язык есть совокупность всех форм выражения человеческих и, соответственно, животных индивидуумов, поскольку они могут быть сделаны понятными хотя бы одному другому индивиду». Б.Ердманн: «Язык - это не вид сообщения мыслей, а вид мышления, высказываемого или формулируемого мышления. Язык есть инструмент, и инструмент или органон мышления, присущий только нам людям». О.Есперсен: «Язык есть человеческая деятельность с целью сооб- щения мыслей и чувств». Р.Ейслер: «Язык есть всякое выражение переживаний одушевлен- ного существа». Фрёбес: «Язык есть упорядоченная последовательность слов, когда говорящий выражает свои мысли с намерением, что слушающий их узнает». Ф.Иодль: «Словесным языком называется способность человека по- средством многообразно комбинируемых звуков и звучаний, основываю- щихся на ограниченном числе элементов, отображать в этом естествен- ном тоновом материале единство восприятий и представлений таким об- разом, чтобы этот психический процесс вплоть до своих деталей стано- вился понятным и ясным». Кр.А. де Лагуна: «Язык является величайшим посредником, с помо- щью которого осуществляется человеческая кооперация». У.Б.Пилъсберри и КЛ.Мидер: «Язык является средством, или инст- рументом, для коммуникации мысли, включая идеи и эмоции». Ф.Кайнц: «Язык есть система знаков, с помощью которой выража- ются представления о мысленных и вещественных взаимоотношениях таким образом, что она может воспроизводить не только не данное в этот момент, но и сознательно не воспринимаемое».
«языковое мышление» 35 Марты: «Язык есть всякое преднамеренное выражение звуков как знаков психического состояния». Х.Шухардт: «Подлинная сущность языка заключается в его комму- никативной функции, т.е. в передаче окружающим не только своей мысли, но также чувств и желаний, независимо от того, выражают ли последние то, о чем говорящий думает в момент речи... Первый импульс к языково- му общению с окружающими исходит из элементарных жизненных по- требностей; такой импульс не чужд и миру животных, но лишь у человека он получил достойное удивления развитие. В целом общение с окружаю- щими - это и есть язык; частное сообщение - это предложение; с точки зрения слушающего - это опыт». Б.Кроче: «Язык есть артикулированный, ограниченный, организо- ванный в целях экспрессии звук». Ф. де Соссюр: «Язык есть система знаков, выражающих идеи ... его можно локализовать... там, где слуховой образ ассоциируется с понятием. Он есть социальный элемент речевой деятельности вообще, внешний по отношению к индивиду, который сам по себе не может ни создавать язык, ни его изменять. Язык существует только в силу своего рода договора, заключенного членами коллектива... Это система знаков, в которой единственно существенным является соединение смысла и акустичес- кого образа, причем оба эти элемента знака в равной мере психичны... Ассоциации, скрепленные коллективным согласием, совокупность ко- торых и составляет язык, суть реальности, имеющие местонахожде- ние в мозгу». Э.Сэпир: «Язык есть чисто человеческий, не инстинктивный способ передачи мыслей, эмоций и желаний посредством системы произвольно создаваемых символов. ... Язык как таковой с точностью не локализуется и не может быть локализован, ибо он сводится к особому символическому отношению, физиологически произвольному, между всевозможными эле- ментами сознания, с одной стороны, и некоторыми определенным элемен- тами, локализованными в слуховых, моторных или иных мозговых и не- рвных областях, с другой». Приведенных примеров вполне достаточно, чтобы убедиться в том великом разнообразии определений языка, которое существует. Но ведь каждому из этих определений соответствует свой особый предмет иссле- дования, по разному относящийся к тому, что называют мышлением. Впол- не естественно, что Д.Тидеманн и Б.Ердманн ответят на вопрос об отно- шении языка и мышления иначе, нежели Г.Эббингауз и Ф.Э.Х.Диттрих. И не потому, что одни из них ошибаются, а другие правы, а потому, что под языком понимают совершенно различные предметы, и всякий спор на тему, кто прав, будет здесь бессмысленным.
36 Исходный предмет исследования - И это отчетливо проявилось, в частности в симпозиуме «Мышление и речь», организованном в 1954 году журналом «Acta Psychologica». Ког- да, например, Ван-дер-Варден доказывает, что мышление возможно без языка, и не только практическое, техническое и геометрическое, но и выс- шие формы абстрактного мышления, то это только по видимости проти- воречит положению Ревеша, который утверждает, что мышление без язы- ка невозможно. Действительно, Ван-дер-Варден фактически сводит язык к именам, употребляемым в процессе общения, и доказывает, что матема- тик мыслит не именами кривых, а моторными представлениями того, как образуется эта кривая, т.е. моторно расчлененным графическим изобра- жением, или формулой, взятой в связи с соответствующими ей операция- ми, по его терминологии - не языком [Waerden 1954: 165-174]. Ревеш же, напротив, с самого начала дает обобщенное определение языка так, что в него входит все то, что Ван-дер-Варден считает необходимым для мышле- ния, но не языком. Для Ревеша язык, рассматриваемый с «мысленно-фун- кциональной стороны», есть особое средство, специально предназначен- ное для фиксирования мыслей, средство, которое одновременно имеет способствующее мысли и творящее мысль действие. «Чтобы устранить всякие недоразумения, - пишет он, - я еще раз хочу подчеркнуть, что в этой связи я понимаю под словом любой знак, а под языком - любую зна- ковую систему, поскольку то и другое употребляется с той же направлен- ностью и с теми же задачами, что и слова звукового языка. Таким образом, алгебраические символы, письменные знаки любого вида и геометричес- кие фигуры будут рассматриваться как язык специального вида...» [Révész 1954: 11]. Таким образом, между утверждениями Ван-дер-Вардена и Ревеша нет действительного противоречия, потому что они рассматривают отно- шение к мышлению разных предметов. Но точно так же нет и действи- тельного согласия между Ревешом и Кайнцом, хотя последний специаль- но подчеркивает его [Kainz 1954: 66-67], так как, говоря о языке, тот и другой имеют в виду существенно различные предметы. Фактически, в этом симпозиуме нет двух исследователей, которые бы одинаково пони- мали язык и мышление, а поэтому всякая дискуссия между ними по воп- росам об отношении языка и мышления является совершенно бесполез- ной до тех пор, пока не будет установлено единство точек зрения в огра- ничении предметов исследования и, соответственно, в логических спосо- бах задания исходных абстракций. Уже одних этих примеров, на наш взгляд, достаточно, чтобы убе- диться в невозможности какого-либо продуктивного решения вопроса об отношении языка и мышления при существующем антилогическом спо- собе подхода к этим абстракциям.
«языковое мышление» Ъ1 4. Но логическая неправомерность и вытекающая отсюда беспредмет- ность такой постановки вопроса определяется еще и другим фактором: мышление как таковое не имеет непосредственно созерцаемых сторон, и поэтому абстракция мышления не может быть образована, а реальные акты мышления, соответственно, не могут быть объединены в один обобщен- ный объект исследования путем практически-предметного сравнения. Это подтверждается и всей долгой, мучительной историей нащупывания и выделения абстракции «мышления» как такового 3. Для того чтобы обра- зовать эту абстракцию, нужны, очевидно, какие-то другие процессы ис- следования. Для того чтобы выделить мышление как самостоятельный предмет исследования, нужно указать его выделяющее свойство. Это свойство, во всяком случае вначале 4, должно быть одновременно и «связующим», а следовательно - непосредственно-воспринимаемым. Но так как в мышле- нии как таковом таких свойств нет, то первоначально выделить мышление можно только по какому-либо другому явлению, по его свойствам. Для нас таким явлением служит язык, вернее - его субстанциальная, непос- редственно-созерцаемая знаковая сторона. Вместо отличительного свой- ства мышления как такового приходится указывать отличительное свой- ство другого образования, которое, как мы принимаем, содержит мышле- ние в себе и имеет непосредственно созерцаемые стороны. В качестве та- кого образования мы приняли «языковое мышление». Мышление как та- ковое, «в чистом виде», содержится в нем и в дальнейшем должно быть выделено в качестве самостоятельного предмета исследования. Но это значит - поскольку мышление как таковое содержится внут- ри «языкового мышления» и поскольку язык также составляет сторону этого же целого, - что вопрос о том, что такое мышление, тождественен с вопросами о том, как относятся мышление и язык к «языковому мышле- нию» и как они относятся друг к другу; иначе говоря, вопрос о том, как относятся друг к другу язык и мышление, есть тот же вопрос, что и вопрос о том, что такое сами язык и мышление, и решать их отдельно друг от друга или один раньше другого нельзя. 3 «Об общеизвестном определении мышления мы ничего не можем сказать. Может быть, во всей философии и психологии нет другого такого понятия, которое имело бы столько отли- чающихся друг от друга определений, как мышление. Найти во всех этих определениях та- кие общие признаки, которые были бы существенны для мышления, вряд ли возможно» [Révész, 1954: 11-12]. 4 В дальнейшем, когда будут выявлены свойства мышления как такового и установлена связь этих свойств с непосредственно созерцаемыми свойствами того другого явления, по которо- му мы исследуем мышление, дело изменится и выделяющее свойство мышления перестанет быть единственно связующим, оно останется лишь одним из элементов этой связи и сможет уже не быть непосредственно-созерцаемым.
38 Ставить в качестве самостоятельного вопрос о том, как относятся друг к другу язык и мышление, можно только в том случае, если эти абст- ракции получены независимо друг от друга путем сравнения чувственно- данных единичностей и представляют собой группы предметов, существу- ющих наряду друг с другом. Но мышление не является таким чувственно- воспринимаемым объектом ни с какой своей стороны и поэтому может быть выявлено лишь как внутренний элемент какого-либо чувственно-вос- принимаемого образования - «языкового мышления» или какого-либо другого. Но если мы берем языковое мышление, то вопрос об отношении языка и мысли друг к другу совпадает с вопросом о том, что такое сами язык и мышление, а если мы берем какое-либо другое образование, выделяем другой множественный объект, лежащий наряду с языковыми проявлени- ями и отличный от них, то мы сразу же предрешаем ответ на вопрос об отношении языка к мышлению: он может быть только отрицательным. Итак, образуя в исходном пункте нашего исследования абстракцию «языкового мышления», мы тем самым, во-первых, очерчиваем границы нашего предмета, фиксируем их, во-вторых, накладываем определенное требование на все дальнейшие определения языка и мышления. Исходя из этого первого определения мы будем рассматривать в качестве мышления только те формы отражения, которые выражаются в языке, а в качестве языка - все те и только те знаковые системы, которые служат для выраже- ния мыслей, иначе говоря, мы задаем в качестве выделяющего и опреде- ляющего свойства нашего предмета органическую взаимосвязь двух его сторон - языка и мышления - и должны будем в дальнейшем так их опре- делить, чтобы сохранить эту органическую взаимосвязь.
39 «Языковое мышление» нельзя понимать как составленное из языка и мышления 1. Итак, предметом дальнейших исследований должно стать «языко- вое мышление». На поверхность, доступную непосредственному созер- цанию, оно выступает только одной своей стороной: как группа субстан- циальных элементов какого-либо языкового выражения. Эти субстанци- альные элементы всегда осмысленны, за ними скрывается мышление, по- этому, собственно, они и являются элементами языкового выражения. Отсюда встает естественная задача: искать и исследовать мышление как то, из чего можно объяснить значимость языковых выражений. Но как только мы приступаем к такому исследованию, оказывается, что есть два существенно различных плана, в которых мы можем искать мышление. Действительно, уже для обыденного и наивного сознания язы- ковое выражение выступает в виде группы слов, т.е. в виде целого, расчле- ненного на элементы. Эти элементы определенным образом связаны меж- ду собой, и если мы изменим эти связи, то значение языкового выражения как целого изменится или исчезнет вовсе. Отсюда следует, что значение языкового выражения или мышление, которое мы ищем, определяется или, может быть, выражается связями между элементами языкового выраже- ния и его надо искать и исследовать в этой сфере. Но, с другой стороны, не менее очевидно, что любой отдельно взятый знак языка, любое отдельное слово имеет определенное значение и скрывает за собой мысль, не завися- щую от связей между элементами, и что, по-видимому, значение или мысль сложного языкового выражения складывается из значений составляющих его отдельных элементов. Отсюда следует, что значение языкового выра- жения или мышление, скрывающееся за ним, надо искать и исследовать также и в какой-то другой сфере, отличной от сферы связей между эле- ментами языкового выражения. Приступая к исследованию «языкового мышления», мы должны выб- рать одну из этих сфер и для начала отвлечься от другой. Какую из двух? Ответ на этот вопрос дает общий логический принцип: исследуя сложное расчлененное целое, функционирующее внутри еще более сложного це- лого, мы должны представить исследуемый предмет в виде простого, не имеющего строения, и рассмотреть сначала его возможные внешние ха- рактеристики как целого. Это не будет исследованием заданного целого в его действительном, исследуемом, состоянии. Это будет исследованием его модели - такой, на основе которой в дальнейшем можно будет иссле-
40 «Языковое мышление» нельзя понимать довать и объяснить как его внутреннее строение, так и его действитель- ные внешние характеристики. В данном случае это означает, что мы дол- жны взять в качестве исходного предмета исследования не сложное язы- ковое выражение и не отдельный элемент сложного языкового выраже- ния, а должны взять такое образование, которое было бы одновременно как простым, не содержащим элементов, так и целостным языковым вы- ражением К Это позволит нам отвлечься от того значения языковых выра- жений, которое возникает у них за счет внутренних связей элементов, и сосредоточить все внимание на том значении, которое от этих связей не зависит. Назовем такое образование «единицей», или «клеточкой», языко- вого мышления. 2. Итак, предметом дальнейшего исследования является единица язы- кового мышления, которая выступает в качестве простейшей схемы и мо- дели «языкового мышления вообще». Что она представляет собой, что представляет собой ее стороны - языковая и мысленная - и какова связь между ними - этого мы пока не знаем. На поверхность, доступную непосредственному созерцанию, она выступает только одной своей стороной: как субстанция отдельного язы- кового знака. Этот субстанциальный элемент осмыслен, он что-то обозна- чает, за ним скрывается что-то другое - значение, мысль. Однако, что со- бой представляет это «другое» и в каком отношении оно находится к не- посредственно воспринимаемому субстанциальному элементу - это оста- ется неясным в равной мере как для обыденного, так и для научного со- знания. Не только в XVIII и XIX, но и в XX столетии подавляющее боль- шинство исследователей говорят, что значение входит в состав знака или что значение является таким же ингредиентом знака, как и его субстанци- альный элемент, и тут же добавляют, что знаки языка связаны со своим значением, что это значение не есть сам знак, а есть образ - восприятие, представление или понятие [Виноградов 1953; Галкина-Федорук 1951; Морозов 1956; Ковтун 1955; Бланк 1955; Смирницкий 1955, 1956; Попов 1956, 1957; Гинзбург 1957 и др.]. Таким образом, остается невыясненным даже то, является ли значе- ние чем-то «другим» по отношению к знаку и связанным с ним или оно является свойством знака, которое несет на себе его субстанция. С одной стороны, значение выносится за пределы самого знака, исключается из сферы его исследования, с другой стороны, возникает «фетишизм значе- 1 Исторически логика, в лице Аристотеля, встала на другую точку зрения и пошла по пути анализа связей между элементами языковых выражений. Почему это произошло, а также о преимуществах и недостатках выбранной позиции, мы будем говорить ниже.
как составленное из языка и мышления 41 ния»: значение рассматривается как свойство групп или систем субстан- циальных элементов языка самих по себе, взятых независимо от мышле- ния, - как их «ценности» внутри системы субстанциальных элементов знаков, не связанной ни с чем другим 2. В первом случае единица языкового мышления разлагается на два элемента - на элемент языка и элемент мышления, во втором случае она сводится к одной лишь субстанции языкового знака. 3. Этот факт был глубоко проанализирован выдающимся советским психологом Л.С.Выготским [Выготский 1934]. Все попытки решить проблему взаимоотношения речи 3 и мышле- ния постоянно - от самых древних времен и до наших дней - колебались, по мнению Л.С.Выготского, между двумя крайними полюсами: между отождествлением и полным слиянием мысли и речи и их столь же абсо- лютным и полным разъединением 4. Все учения, примыкающие к первой линии, с его точки зрения, не могли не только решить, но даже поставить правильно вопрос об отноше- нии мысли к слову. Ведь если мысль и слово совпадают, если это одно и то же, никакое отношение между ними не может возникнуть и не может слу- жить предметом исследования, как невозможно представить себе, что пред- метом исследования может явиться отношение вещи к самой себе. Однако и второе направление, с его точки зрения, не дает удовлетво- рительного решения проблемы. Разложив речевое мышление на образую- щие его элементы, чужеродные друг по отношению к другу - на мысль и слово, - исследователи этого второго направления пытаются затем, изу- чив чистые свойства мышления как такового, независимо от речи, и речь как таковую, независимо от мышления, представить себе связь между тем и другим как чисто внешнюю, механическую зависимость между двумя различными процессами. Но с ними, по мнению Л.С.Выготского, проис- 2 Именно на таком понимании значения знаков языка построены рассуждения Вейля, когда он сравнивает математику с игрой в шахматы и отождествляет значения математических символов с «ценностями» шахматных фигур [Вейлъ 1934]. 3 Л.С.Выготский употреблял термин «речь» в двояком смысле: во-первых, с тем значением, которое мы обычно вкладываем в понятие «язык», во-вторых, он обозначал этим термином деятельность общения, коммуникации. Излагая взгляды Л.С.Выготского, мы всюду оставля- ем его термин «речь», хотя сами в большинстве случаев сказали бы - «язык». 4 Позднее примерно такую же характеристику предшествующих направлений в решении проблемы взаимоотношения языка (речи) и мышления дает и Г.Ревеш. Так, например, в ста- тье «Мышление и речь» [Révész 1954: 6], охарактеризовав «монистическое» и «дуалистичес- кое», как он их называет, направления, Ревеш добавляет: «Критически рассматривая те точ- ки зрения, которые лежат между монистическим и дуалистическим пониманием, те, напри- мер, которые отделяют мышление от речи посредством разных нюансов в понятиях, я вижу, что они не только не имеют определенных теоретических основ, но и не идут к таковым».
42 «Языковое мышление» нельзя понимать ходит то же, что произошло бы со всяким человеком, который в поисках научного объяснения каких-либо свойств воды - например, почему вода тушит огонь или почему к воде применим закон Архимеда - прибег бы к разложению воды на кислород и водород как к средству объяснения этих свойств. Он с удивлением узнал бы, что водород сам горит, а кислород поддерживает горение, и никогда не сумел из свойств этих элементов объяс- нить свойства, присущие целому. Именно в таком положении, по мнению Л.С.Выготского, оказались исследователи второго направления: само сло- во, представляющее собой живое единство знака и значения и содержа- щее в себе, как живая клеточка, в самом простом виде все основные свой- ства, присущие речевому мышлению в целом, они раздробили на две час- ти - на знак и значение. Но знак языка, оторванный от мысли, теряет все свои специфичес- кие свойства, которые только и делают его знаком человеческого языка и выделяют из всего остального царства природных процессов и явлений. Точно так же значение, оторванное от материальной, звуковой стороны слова, превращается в чистое представление, чистый акт чувственности. Специфика мышления исчезает и здесь. Решительным и поворотным моментом во всем учении о мышлении и речи, по мнению Л.С.Выготского, будет переход к анализу, расчленяю- щему сложное целое - «речевое мышление» - на «единицы». Под едини- цей он понимает такой продукт анализа, который в отличие от элементов обладает всеми основными свойствами, присущими целому, и который является далее неразложимой живой частью этого единства. Такой единицей, содержащей свойства, присущие речевому мышле- нию как целому, по мнению Л.С.Выготского, является внутренняя сторо- на слова - его значение. Эта внутренняя сторона слова до сих пор почти не исследовалась, а когда исследовалась, то растворялась в море всех прочих представлений нашего сознания. Между тем, слово всегда относится не к одному какому-нибудь отдельному предмету, но к целой группе или цело- му классу предметов. В силу этого значение каждого слова представляет собой обобщение. Но обобщение есть чрезвычайный словесный акт мыс- ли, отражающий действительность совершенно иначе, чем она отражает- ся в непосредственных ощущениях и восприятиях, и должен исследовать- ся особым образом. Значение слова, его обобщение, представляет собой акт мышления в собственном смысле слова. Но вместе с тем значение представляет собой неотъемлемую часть слова как такового, оно принадлежит царству речи в такой же мере, как и царству мысли. О значении слова нельзя сказать так, как мы это раньше свободно говорили по отношению к элементам слова, взятым порознь. Что оно представляет собой? Речь или мышление? Оно есть речь и мышление в одно и то же время, потому что оно есть единица
как составленное из языка и мышления 43 речевого мышления. Если это так, то очевидно, что метод исследования проблемы не может быть ничем иным, как методом семантического ана- лиза, методом анализа смысловой стороны речи. На этом пути мы вправе ожидать прямого ответа на интересующие нас вопросы об отношении мышления и речи, ибо само это отношение содержится в избранной нами единице, и, изучая развитие, функционирование, строение, вообще дви- жение этой единицы, мы сможем выяснить многое в вопросе о взаимоот- ношении мышления и речи. Таким образом, Л.С.Выготский показал, что две предполагаемых стороны единицы языкового мышления - язык и мысль или знак и его значение - не могут разъединяться и рассматриваться независимо друг от друга. Эти стороны можно исследовать только в органическом единстве друг с другом, и, следовательно, лишь сама единица языкового мышления в целом может рассматриваться как «единица» языка или мышления. 4. Однако по-прежнему остается невыясненным, что же представляют собой язык и мысль как таковые. Ведь говорим же мы о языке и мышле- нии - что мы подразумеваем при этом? Остается также невыясненным, как язык и мысль относятся к своему целому - «языковому мышлению» - и как они связаны друг с другом. Совершенно очевидно, что характер связи между любыми сторона- ми любого целого будет зависеть от характера того исходного расчлене- ния, которое мы производим, выделяя и обособляя эти стороны. Можно было бы сказать даже резче: вопрос о взаимоотношении этих сторон есть лишь другая форма вопроса о том, как было произведено исходное рас- членение целого и как, в соответствии с этим, эти стороны определены. Поскольку у нас есть абстракции языка и мышления, постольку остается вопрос об их взаимоотношении или, что то же, вопрос о способе их выде- ления и обособления в языковом мышлении. Кроме того, ведь нашей задачей по-прежнему остается выделить и исследовать мышление. Поэтому, выделив в качестве исходного предмета исследования единое и пока внутренне нерасчлененное «языковое мыш- ление», мы должны теперь двигаться дальше и в соответствии с задачами нашего исследования выделить различные его стороны и рассматривать их по отдельности. В частности, мы должны выделить таким путем мыш- ление. Если единицу языкового мышления, как это показал Л.С.Выготс- кий, и нельзя расчленить на знак и значение и рассмотреть эти стороны друг отдельно от друга как язык и мышление, то, может быть, ее можно расчленить как-то иначе. Если при ответе на вопрос, почему вода тушит огонь, ее нельзя расчленить на составляющие химические элементы, кис- лород и водород, то это еще не значит, что ее вообще нельзя и не нужно
44 «Языковое мышление» нельзя понимать расчленять. Наоборот, чтобы объяснить, почему вода тушит огонь, ее не- обходимо разложить на молекулы и рассмотреть связь между ними. И толь- ко так можно будет объяснить ее свойство, или способность, тушить огонь. Значит, и в нашем случае надо найти какой-то другой способ расчленения «языкового мышления» - такой, который позволил бы нам выделить из «языкового мышления» язык и мысль в «чистом виде» и выяснить их от- ношения друг к другу и к их исходному целому. Для этого рассмотрим существующие способы расчленения «языко- вого мышления» под несколько иным углом зрения, чем это сделал Л.С.Вы- готский. Соглашаясь в целом с произведенным им разделением всех точек зрения на два основных направления, мы хотим подчеркнуть другую сто- рону, с нашей точки зрения, глубже характеризующую теории второго на- правления. Именно не то, что представители этого направления вообще разделяли язык и мышление, не то, что указывали на их различие - это различие без сомнения есть - и рассматривали язык отдельно от мышле- ния, а то, что они рассматривали и то, и другое как равноправные в смысле вещественного существования и рядом положенные в сознании процессы или явления. Именно это, «субстанциальное», как мы будем говорить, по- нимание языка и мышления, слова и значения является существеннейшим моментом всех теорий, относящихся ко второму направлению; именно это, с нашей точки зрения, определяет их метод исследования. Субстанциальный подход к анализу слова обосновывается следую- щим рассуждением. Любое слово, взятое само по себе, как природное яв- ление, т.е. как движение, звук или письменное изображение, не имеет ни- чего общего с «природой» обозначаемого им объекта. Слово становится словом, получает смысл и значение лишь тогда, когда оно связано с обра- зами обозначаемых предметов, т.е. с соответствующими восприятиями и представлениями. Значение слова, таким образом, заключено в процессах чувственности, а последние являются такими же субстанциальными, ве- щественными элементами как языковые знаки и лежат действительно на- ряду и в связи с ними. Однако это рассуждение справедливо лишь в определенных, весьма узких границах. Его недостаточность, можно сказать, неправомерность становится ясной уже после самого поверхностного взгляда на значения знаков языка. Ведь подавляющее большинство этих значений носит обоб- щенный или общий характер и поэтому не может непосредственно соот- ветствовать единичным предметам и явлениям действительности. Это обстоятельство с самого начала древней науки было выделено в качестве специфического признака мышления, отличающего его от «чувственнос- ти». Кроме того, очень много слов - большинство современных научных терминов - не связаны непосредственно с ощущениями, восприятиями, представлениями и не имеют никаких непосредственно им соответствую-
как составленное из языка и мышления 45 щих чувственных эквивалентов (например, энергия, потенциал, заряд и др.). Таким образом, значение таких слов не может заключаться в чув- ственных субстанциальных процессах, но в то же время лежит в рамках сознания (с точки зрения традиционного расчленения оно есть сама мысль) и должно быть там обнаружено. Чтобы обойти эти затруднения вводится особое явление сознания («идея», «концепт» или «понятие») - то специфически мысленное отобра- жение сторон объективного мира, которое составляет значение слов язы- ка, не имеющих непосредственных чувственных эквивалентов 5. Но, как легко заметить, затруднение этим не разрешается. Тотчас же возникает вопрос: а что представляет собой это явление? Может ли оно рассматриваться как субстанциальное образование? Если да, то нужно внести существенные коррективы в павловское физиологическое учение: наряду с сигналами первого и второго порядка, надо ввести сигналы тре- тьего порядка, которые и дадут нам субстрат понятия, субстрат мысли. Если же нет, то тогда остается в силе все тот же вопрос: а что представляет собой мысль, мышление и, соответственно, специфически мысленное зна- чение слова? Если мышление и, соответственно, специфически мыслен- ное значение слова языка не являются субстанциальными образованиями, лежащими наряду со знаками, то что же они представляют собой? Этот вопрос остается до сих пор открытым. 4.1. Субстанциальное понимание значения знаков языка и, соответ- ственно, мышления возникает в связи с принципом так называемого логи- ко-грамматического параллелизма. Последний представляет собой шире всего распространенный способ анализа и понимания языкового мышле- ния. Он возникает отнюдь не в XIX веке, как это полагают многие иссле- дователи, и не в средние века. Основания логико-грамматического парал- лелизма складываются уже в период античной науки и уже из нее перехо- дят затем в науку Средних веков и Нового времени. В этот период он не только существует и применяется, но и осознается. Сущность логико- грамматического параллелизма состоит в том, что, исходя из данного на поверхности языкового выражения, разыскивая скрывающееся за ним мышление, исследователь удваивает языковые единицы: отдель- ным словам языка и так называемым словосочетаниям ставятся в со- ответствие элементарные мыслительные образования - идеи и общие представления, концепты, понятия, - предложениям ставятся в соот- ветствие суждения, а группам определенным образом связанных меж- ду собой предложений - умозаключения. 5 См., например, совершенно прозрачное с этой точки зрения рассуждение А.И.Смирницко- го [Смирницкий 1955: 82-84].
46 «Языковое мышление» нельзя понимать С методической точки зрения логико-грамматический параллелизм является лишь частным случаем, вариантом, общего принципа паралле- лизма формы и содержания мышления. Как принцип исследования «языкового мышления» логико-грамма- тический параллелизм имел свои преимущества и в этом смысле не явля- ется случайным. Действительно, уже для обыденного и наивного созна- ния языковое выражение выступает в виде группы связанных между со- бой слов, т.е. в виде целого, расчлененного на элементы. Каждое из них и все выражение в целом осмысленны, т.е. имеют определенные значе- ния. Эти значения - и этот факт был отчетливо осознан уже в самом начале древней науки - чаще всего носят обобщенный характер, явля- ются общими, и это обстоятельство с самого начала было выделено в качестве специфического признака мышления, отличающего его от «чувственности» 6. В то же время, посредством этих значений - и этот факт ясен уже и обыденному сознанию - происходит отражение действительности. А дей- ствительность состоит только из единичных предметов и явлений. Отсю- да возникает труднейшая и, может быть, самая важная проблема логики: как относятся общие значения знаков языка к действительности, к объек- тивному миру. Теперь представим себе, что перед нами сложное языковое рассуж- дение и мы должны его исследовать. Это значит, с одной стороны, что нужно расчленить это языковое рассуждение на составляющие его эле- менты, выяснить их взаимоотношения между собой, варианты этих взаи- моотношений, заменяемость одних элементов на другие и т.п. - одним словом, надо исследовать строение сложного рассуждения. С другой сто- роны, необходимо исследовать, что представляют собой выделяемые в нем элементы, что представляют собой их значения, или, иначе, как они отно- сятся к действительности. Решение первой задачи, очевидно, зависит от решения второй, но и вторая может быть поставлена и решена только после решения первой. Представим себе далее, что мы подходим к изучению сложных языковых рассуждений и вообще «языкового мышления» с принципом логико-грам- матического параллелизма. Это значит, что мы удваиваем поле языка: каж- дому слову, взятому в его общем значении (отдельно или внутри более сложного языкового выражения), ставится в соответствие специфически мысленное образование - идея, концепт, или понятие. Это образование располагается между словом и объективной действительностью, по схеме 6 В античной науке было выделено и другое обстоятельство, сыгравшее немаловажную роль в разделении мысленного и чувственного знания. Это - проблема взаимоотношения измен- чивости реального бытия и постоянства, неизменности понятий. Однако в дальнейшем раз- витии логики оно отошло на задний план и играло значительно меньшую роль, чем первое.
как составленное из языка и мышления 47 [слово] — [концепт] — [действительность] так, что само слово оказывается лишь его внешним выражением. Тогда проблема взаимоотношения «общего» с действительностью сдвигается в план другого отношения, уже никак не связанного с пробле- мой собственно значения слова, и перед нами остается один вопрос: о строении сложных языковых рассуждений. Таким образом, вводя принцип логико-грамматического параллелизма в исследование языкового мышления, мы получаем возможность в какой- то мере разделить два круга проблем: вопрос о связи отдельных элемен- тов языка с действительностью и о значениях этих элементов, возникаю- щих за счет этой связи, с одной стороны, и вопрос о строении сложных языковых выражений и о значениях их отдельных элементов, возникаю- щих за счет связи с другими элементами внутри этих сложных выра- жений - с другой. Сдвигая первый круг проблем в план другого отноше- ния и тем самым отвлекаясь от него, исследователь получает возможность сосредоточить все свое внимание на втором. Он может анализировать со- став предложения или группы связанных между собой предложений, фун- кциональную роль составляющих их элементов и характер связи между ними, и в определенных, довольно широких границах решение этих воп- росов оказывается независимым отрешения вопросов первого круга. Един- ственное, что важно и необходимо для анализа состава сложных рассуж- дений, это - выделить или сконструировать тот «элементарный кирпи- чик», который должен лежать в основе всех более сложных образований. И логико-грамматический параллелизм осуществляет это. А какой будет кирпичик, что он будет представлять собой - это для самой возможности анализа состава неважно. В этом отношении очень характерна позиция Аристотеля. В главе 18 «Второй аналитики» (книга 1-ая) он доказывает, что знание без чувствен- ного восприятия невозможно. В главе 31 этой же книги он доказывает об- ратное: что общее знание посредством чувственного восприятия невоз- можно. Вопрос об отношении общего знания к чувственному, а тем са- мым и вопрос об отношении общего значения знаков языка к действи- тельности остается явно нерешенным, но это нисколько не мешает Арис- тотелю проводить анализ строения сложных языковых рассуждений - суж- дений и силлогизмов - и определять «формальное значение» входящих в 7 Сравни с замечанием П.С.Попова: «Если положение Аристотеля о соединении и разъеди- нении отдельных понятий перевести на язык современной логики, то это будет значить, что логическое исследование начинается только с той стороны, которая называется суждением, а в грамматике - предложением. Итак, отправным пунктом логики Аристотеля является суж- дение (oarocpavaiç)» [Попов 1945: 303].
48 «Языковое мышление» нельзя понимать Вводимые при таком анализе понятия — субъект и предикаты сужде- ния, силлогизм, больший, меньший и средний термины в силлогизме, об- ращение суждения, фигура и т.п. - являются чисто функциональными оп- ределениями элементов языковых выражений и характеристиками типов связи между ними. Понятия общего и частного, правда, предполагают определенный учет отношения терминов к обозначаемым ими объек- там, и, следовательно, уже в этом пункте дает себя знать ограничен- ность произведенной абстракции, однако Аристотель, а вслед за ним и большинство позднейших логиков производили учет этого отношения чисто формально - по кванторам, фиксируемым в языковой форме рас- суждения 8, не пытаясь решать в связи с этим вопрос о том, как вооб- ще возможно отражение единичных предметов действительности в виде общего 9. В свете выдвинутого нами положения о том, что уже в древней науке на основе принципа логико-грамматического параллелизма про- изошло явственное разделение двух задач исследования - 1) задачи исследования отношения знаков языка к действительности, 2) задачи исследования строения сложных языковых рассуждений, - должно казаться вполне естественным и правильным часто выдвигаемое по- ложение о том, что, начиная с Аристотеля, логика исследовала только 8 Именно этот пункт был самым уязвимым во всех теориях строения «языкового мыш- ления», основанных на принципе логико-грамматического параллелизма. Именно не- выясненность отношения между в принципе всегда общим значением знаков языка и когда единичным, когда частным употреблением их в отношении к объектам действи- тельности, т.е. невыясненность отношения «между содержанием и объемом понятия», всегда питала, с одной стороны, номинализм в понимании языкового мышления, с дру- гой - всякого рода эклектические построения, пытавшиеся смягчить «односторонность» последовательного параллелизма и включить в анализ строения мысли отношение ее содержания к действительности. Весьма оригинальный и остроумный образец подоб- ных построений дает нам работа А.С.Ахманова [Ахманов 1957]. Но тем более заметно в ней противоречие исходных принципов. 9 Это разделение теоретического понимания предмета исследователями, конечно, весь- ма относительно. Никакое теоретическое построение одного предмета нельзя разде- лить на части, не связанные между собой. Но является фактом и должно быть здесь подчеркнуто, что не анализ взаимоотношения знаков языка и действительности опре- делял анализ строения сложных языковых рассуждений, а наоборот, анализ строения данных на поверхности языковых рассуждений и его результаты всегда были господ- ствующим фактом по отношению к анализу связи знаков языка с действительностью. Результаты последнего всегда соотносились с результатами первого, и их правильность проверялась по тому, насколько они соответствуют первым. И такое отношение между указанными планами анализа вполне естественно (хотя по действительному положе- нию дела должно было бы быть обратным): строение сложных языковых рассуждений есть то, что лежит на поверхности, и поэтому именно оно является для эмпирического исследователя фактом, с которым надо соотносить и по которому надо проверять все вводимые абстракции.
как составленное из языка и мышления 49 типы и способы связей мыслей между собой 10 и что, собственно, это и есть традиционный предмет логики (см., например, [Ахманов 1957: 166-180; Попов 1945: 303; Горский 1954: 8, 10]. Но, выдвигая это совершенно правильное и обоснованное положе- ние, надо осознавать его обратную сторону и отдавать себе отчет в дей- ствительном значении такого ограничения предмета логики. Действитель- но, начиная с Аристотеля, вся позднейшая так называемая формальная логика исследовала только типы и способы связей между «элементарны- ми мыслями» внутри более сложных мыслительных образований, но при этом она фактически совершенно не занималась вопросом о том, что же собою представляет сама мысль, само мышление. В свете этого же положения не должно вызывать удивления и то об- стоятельство, что как концептуалисты и реалисты, так и номиналисты, столь враждовавшие между собой в вопросе о природе общего, т.е. в воп- росе об отношении специфически мысленного значения знаков языка к действительности, полностью сходились между собой в понимании задач и предмета так называемой формальной логики, т.е. во взглядах на строе- ние сложных мысленных образований - суждений и умозаключений. Ведь если все множество мысленных образований (простых и сложных) пред- ставляет собой зеркальное отображение множества языковых выражений, если понятие «элементарной мысли» получено путем обособления содер- жательного значения отдельного знака языка в самостоятельное субстан- циальное образование, если связь этих элементарных мыслей в суждении есть не что иное, как копия функциональной связи элементов предложе- ния, если связь суждений в умозаключении получена путем удвоения свя- зи предложений в сложном рассуждении, то абсолютно безразлично, кем быть - номиналистом или концептуалистом - и что исследовать - связь имен, терминов или связи «элементарных мыслей» (идей, общих пред- ставлений, концептов, понятий). Вернее, нужно сказать так: в обоих слу- чаях анализируется одно и то же - структура предложений и групп пред- ложений, но в одном случае результаты этого анализа рассматриваются как знание непосредственно о предложениях, о функциональных взаимо- отношениях и о связях их элементов, а в другом - они выносятся на что-то другое, на гипотетически предполагаемое за языком субстанциальное по 10 Логика, по-видимому, была первой областью знания, где особым и специальным предме- том исследования стали сами связи и где впервые были выработаны простейшие исчисления связей. Представленные в чисто формальном, математическом виде эти исчисления могут быть применены и были применены (Гаврилов, Шенон и Мур, Шестаков, Накасима, Пова- ров и др.) для анализа и синтеза простейших объективных связей. Это обстоятельство игра- ет, по-видимому, важную роль в наметившейся к настоящему времени тенденции онтологи- зировать логику и представить ее как наиболее общее представление и исчисление объек- тивной действительности.
50 «Языковое мышление» нельзя понимать своей природе мышление, и рассматриваются как знание о связях «эле- ментарных мыслей» (идей, общих представлений, концептов, понятий). Но суть анализа во всех случаях остается одной и той же и. Именно в этом обстоятельстве, а не в слишком широком или много- значном смысле понятия логики, как это считает А.С.Ахманов, надо ви- деть причину столь удивительного единства взглядов на формальную ло- гику у представителей самых различных направлений в теории познания. «Многозначность термина "логика" давала право называть логикой свои системы форм и правил мышления как номиналистам и термистам, видевшим сущность логических связей в связях имен или словесных тер- минов (Оккам, Гоббс, Кондильяк), так и концептуалистам, искавшим сущ- ность логических связей в связях идей или представлений, или понятий (Арно и Николь - авторы логики Пор-Рояля, Локк, Вольф, Кант), - пишет А.С.Ахманов. - С равным основанием, не вступая в противоречие со зна- чением греческого термина, называют логикой науку о формах и законах мышления и те, кто, отказываясь от номиналистических и концептуалис- тических интерпретаций логики, видят в связях мыслей отражение связей независимой от сознания действительности и рассматривают выполнение логических правил как одно из условий соответствия мыслей действитель- ности» [Ахманов 1955: 33]. А.С.Ахманов прав здесь в том отношении, что, проанализировав структуру языковых рассуждений, или, говоря его языком, связи мыслей независимо и в отвлечении от вопроса о том, что есть сама мысль, мы можем затем заявить, что вычлененные нами связи есть отражение свя- зей действительности, слепки, копии с нее и т.п., но с равным правом мы можем заявить и противоположное. В частности, как утверждает и сам А.С.Ахманов, мы можем принять реалистическую точку зрения или агно- стицизм. И мы можем сделать это потому, что анализ языковых выраже- ний осуществляется до и независимо от решения вопроса о сущности мысли как таковой, а всякая гипотеза относительно последней - будь то 11 «... Не подлежит сомнению, что всегда и до Росцелина обращали внимание на то, что аристотелевский Органон и Введение Порфирия постоянно говорят только о словах, а не о вещах. Реализм не смущался этим, так как он допускал (без всякой критики) совершенное согласие логики и грамматики, согласие, несомненно принимавшееся Аристотелем... Номи- нализм представляет совершенно иную точку зрения; он осуществил подстановку слов вме- сто идей и грамматических операций речи - вместо логической операции умозаключения... Язык позволял номинализму сохранить структуру суждения: S есть Р. Для этого достаточно было сообщить различию субъекта и предиката его грамматическое значение, а именно - значение подлежащего и атрибута. При этом происходила подмена одной области другою, но общая экономия системы не претерпевала изменений: техника силлогизма и построение суждения оставались те же. Но по этой причине номинализм мог претендовать на то, что он остался верным истолкователем и наиболее ревностным поборником аристотелевской докт- рины» [Серрюс 1948: 58-60].
как составленное из языка и мышления 51 номиналистическая, концептуалистическая или диалектико-материалис- тическая - во всех этих случаях является такой прибавкой к «формально- логическому» анализу строения языковых рассуждений, которая нисколь- ко не влияет на его характер и результаты. И так будет продолжаться до тех пор, пока анализ строения языко- вых рассуждений, будет осуществляться до и независимо от выяснения вопроса о том, что есть сама «элементарная мысль», Для того чтобы выяснить, что в действительности представляют со- бой намеченные в Аристотелевой логике структуры языковых рассужде- ний, в частности, чтобы показать и действительно доказать, что вычле- ненные Аристотелем связи являются отражением связей действительнос- ти, надо совершенно перевернуть весь план исследования и прежде всего надо подвергнуть сомнению сам принцип логико-грамматического парал- лелизма; надо сначала исследовать, что такое сама мысль и каково, соот- ветственно, отношение знаков языка и действительности, а потом уже, на основе решения этого вопроса, рассмотреть строение сложных мыслен- ных образований. Иначе говоря, строение сложных мысленных образова- ний должно быть выведено из строения «элементарной мысли». 5. Остроумно критикуя теории второго направления за разложение «языкового мышления» на такие элементы, которые уже не содержат специфических свойств целого, Л.С.Выготский не обращает внима- ния на другую сторону вопроса, именно на то, что эти элементы рас- сматриваются как одинаково субстанциальные образования, а они та- ковыми не являются. Сам Л.С.Выготский видит специфику мышления в значении знака языка: «... именно в значении слова завязан узел того единства, которое мы называем речевым мышлением» - пишет он [Выготский 1934: 9]. Но это значение, с нашей точки зрения, Л.С.Выготский понимает и рассмат- ривает в конечном счете так же, как и критикуемые им теории второго направления - как самостоятельное, вне и помимо знака существующее субстанциальное образование. Такое понимание значения знака языка в конце концов с неизбежностью приводит его к неправильным, с точки зре- ния его собственного метода, выводам о существовании так называемой доречевой стадии в развитии мышления, о различии генетических корней мышления и речи и т.п. [Выготский 1934: 76, 320]. Л.С.Выготский, таким образом, начинает с утверждения о неразрывном единстве знака и значе- ния, в этом единстве видит специфику мышления, а в конце концов из-за субстанциального понимания природы значения знака приходит к выводу, что значение может и даже должно было существовать отдельно от своего знака, мышление - отдельно от языка.
52 «Языковое мышление» нельзя понимать И надо заметить, что ничто не меняется в способе исследования, а следовательно, и в его результатах, когда некоторые исследователи, по- прежнему понимая язык и мышление и, соответственно, знак и значение слова как субстанциальные элементы исследуемого целого, называют связь между ними «тесной», «органической» или даже «диалектической». Ведь, взяв в качестве исходных абстракций язык и мышление, разложив тем са- мым «языковое мышление» на два однородных и равноправных в отноше- нии друг к другу элемента, исследователю не остается ничего другого, как установить между этими элементарными процессами чисто внешнее, ме- ханическое взаимодействие: «Язык и мышление возникли и развивались вместе. Развитие мышления помогало совершенствоваться языку, и, на- оборот, совершенствование языка способствовало дальнейшему развитию мышления. Язык сыграл огромную роль в развитии человека, человечес- кого мышления» [Язык 1952: 612]. Здесь каждая фраза построена в плане понимания языка и мышле- ния как рядом существующих субстанциальных элементов: два разных явления развиваются вместе, развитие одного помогает, способствует совершенствованию другого и т.д. и т.п. И такое понимание языка и мышления всегда с неизбежностью заво- дит исследователя в тупик. Ведь первоначальные, исходные абстракции во многом определяют и весь дальнейший характер построенной на их основе теории. Если исходные абстракции с самого начала образованы неверно, то и все попытки построить на их основе теорию исследуемого явления приводит лишь к пустым фразам. В этом отношении весьма пока- зательны результаты, к которым приходят даже серьезные исследователи, исходящие из субстанциального разложения «языкового мышления». Боль- шинство из них рассуждает примерно так: в настоящее время содержание языкового общения людей между собой состоит в обмене мыслями. Та- ким образом, язык уже предполагает мысль, сложившееся мышление. Но что представляет собой мышление, взятое как логически первое по отно- шению к языку? Ведь только язык, согласно Марксу, является непосред- ственной действительностью мысли. Без языка и вне языка мышление не существует. Следовательно, не только язык предполагает существование мышления, но и мышление предполагает существование языка. Как ви- дим, действительное отношение между языком и мышлением по-прежне- му остается неясным, и тогда исследователь, искажая действительное со- держание диалектики, конструирует особое «диалектическое», по его мне- нию, взаимоотношение, скрывая за этим названием от себя и других не- умение решить проблему. «... Появление и развитие звукового языка тес- нейшим образом связано с появлением и развитием человеческого мыш- ления. Язык... не может существовать, не являясь средством общения, сред- ством обмена мыслями в обществе. Мышление, в свою очередь, не может
как составленное из языка и мышления 53 существовать без языкового материала; где нет мысли, там нет языка. Мышление и язык находятся в диалектическом единстве» [Кондратов 1950: 179]. Такими или подобными рассуждениями заканчиваются почти все теоретические построения о связи языка и мысли, основанные на «суб- станциальном понимании» этих двух явлений. Язык предполагает мысль, мысль предполагает язык - таков результат этих построений, исследова- тели утверждают единство, связь того, что сами так неудачно раздробили. Они выдают за результат исследования то, что было известно с само- го начала или, вернее, то, что они с самого начала постулировали. Ника- ких других результатов они не получают и не могут получить, ибо суще- ствующее понимание языка и мысли, знака и его значения как субстанци- альных элементов заранее делает невозможным изучение действительных внутренних отношений «языкового мышления». Таким образом, вопрос упирается в то, чтобы найти новый способ анализа, новую форму разложения исследуемого предмета, отличный от разложения на два субстанциальных элемента.
54 «Языковое мышление» есть взаимосвязь субстанциальных элементов языка с действительностью 1. Характер исходного расчленения какого-либо целого, как мы уже говорили, зависит от конечной задачи исследования: различные задачи предполагают различные способы расчленения. Мы рассматриваем «язы- ковое мышление» в плане вычленения в нем и исследования мышления как такового. Мы должны, следовательно, искать такой способ анализа, такой способ разложения «языкового мышления» и одновременно такой способ изображения, который позволил бы исследовать мышление как таковое, как особый предмет. Решение этой задачи будет одновременно выяснением какой-то сто- роны вопроса о взаимоотношении языка и мышления. И здесь мы прежде всего должны учесть тот факт, что предмет на- ших непосредственных интересов - мышление - есть деятельность, дея- тельность познания. Однако, когда мы приступаем к ее исследованию, то вынуждены иметь дело не с ней самой, а с ее результатами, или продук- тами - определенными знаниями. И это вполне естественно, так как вся- кое движение, всякий процесс движения сначала выявляется нами в виде последовательности состояний, являющихся каждый раз результатом процесса, а это и будут в данном случае различные знания. Особым обра- зом построенный логический анализ этих состояний должен затем вскрыть в них вид самого процесса. Но это уже дело дальнейшего исследования, а начинать мы можем только с исследования фиксированных состояний про- цесса, т.е. определенных фиксированных в мысли знаний. Таким образом, в ходе исследования мышление выступает перед нами в двух видах: во-первых, как фиксированное знание, во-вторых, как про- цесс или деятельность, посредством которой это знание получается, фор- мируется. Исследовать мышление необходимо в обеих формах его проявле- ния. Однако, чтобы исследовать и воспроизвести в мысли мышление как процесс или деятельность познания, мы должны сначала зафиксировать и проанализировать мышление как совокупность различных видов знания. 2. Исследование знания, в свою очередь, может начаться только с того, в чем оно проявляется на поверхности, с непосредственно-созерцаемого. Таким материалом в данном случае являются субстанциальные элементы языковых выражений - группы каких-то движений, звуков, письменных
55 изображений, Но ни движения, ни звуки, ни письменные изображения, взятые как таковые, как природные явления, вне всяких отношений к че- ловеческой общественной деятельности, не являются знаками языка, язы- ковыми выражениями. Значит, языковые выражения, знаки языка не огра- ничиваются движениями, звучаниями или письменными изображениями, они содержат в себе еще нечто, что, собственно, и делает их языковыми выражениями, знаками. Далее, языковые выражения, знаки языка, взятые как таковые, как природные явления, не имеют ничего общего с материальным строением тех объектов, которые они обозначают. «Название какой-либо вещи, - го- ворит К. Маркс - не имеет ничего общего с ее природой» [Маркс, Энгельс. Соч. 17: 113]. И, несмотря на это, наше мышление - одна из форм отраже- ния действительности - выражается и, можно сказать, осуществляется в языке. Значит, язык и каждая его единичка - языковое выражение или знак - содержат кроме движений, звучаний, письменных изображений еще не- что, что, собственно, и делает их отражением. Мы говорим: субстанциальные элементы языковых выражений - дви- жения, звуки, письменные изображения - имеют значение, и поэтому они являются знаками, поэтому они что-то отражают или выражают. Эти зна- чения входят в состав языковых выражений, являются органическим момен- том их структуры, таким же «ингредиентом», как и их субстанциальные эле- менты. Но чем является это значение, что оно представляет собой? Для того чтобы ответить на этот вопрос, разберем простейший при- мер. Вот перед нами две группы субстанциальных элементов знаковых выражений: 1Ч _ч v l) кислота, 2) В принципе, вторая группа субстанциальных элементов как языко- вое выражение ничем не отличается от первой. И, тем не менее, первую мы все «понимаем», а вторую нет; вторую «поймет» только тот, кто знает грузинский язык. Почему это происходит и что значит, что мы «понима- ем» первое языковое выражение и «не понимаем» второго? Дело здесь заключается в том, что первую группу субстанциальных элементов мы можем отнести к чему-то другому, к тому, что она означает, мы можем как-то связать ее с означаемым, а вторую группу субстанциальных эле- ментов мы уже не можем отнести к означаемому, не можем связать ее с ним; вторая группа субстанциальных элементов не актуализирует у нас деятельности отнесения к означаемому, не актуализирует соответствую- щих связей. Таким образом, группа субстанциальных элементов языково- го выражения имеет значение тогда, когда она может быть отнесена к оз- начаемому, может быть связана с ним. Наоборот, если группа субстанци- альных элементов не может быть отнесена к означаемому, она не имеет значения и не является языковым выражением.
56 «Языковое мышление» есть взаимосвязь Для того чтобы придать второй группе субстанциальных элементов значение и превратить ее в языковое выражение, я должен сказать, что она обозначает кислоту. Для людей, знающих грузинский язык, эта группа с самого начала имела значение и была языковым выражением, потому что они могли связать ее с означаемым, для всех остальных она получила зна- чение, когда я сказал, что именно она обозначает, т.е. когда я через посред- ство русского языка установил связь между ней и означаемым. Из разбора этих простейших примеров мы можем сделать вывод, что группа субстанциальных элементов языкового выражения имеет значение только в том случае, когда она является элементом взаимосвязи. [субстанциальные элементы] [означаемое] связь Мы можем сделать также вывод, что связь субстанциальных элемен- тов языкового выражения с означаемым играет важнейшую, можно ска- зать, главную роль в языковом выражении; именно она превращает группу «пустых» звуков, движений или письменных изображений в языковое выражение, именно она делает их значимыми. 2.1. О том, что субстанциальные элементы языковых выражений с чем-то связаны или к чему-то отнесены и что эта связь или отнесенность, собственно, и делает их значимыми, об этом говорили издавна и почти все исследователи языка и мышления. Однако, признав наличие связи, они за- тем оставляли ее в стороне и исследовали только то, с чем были связаны, к чему относились эти субстанциальные элементы. Сама связь, с их точки зре- ния, не входила в значение, а поэтому и не была предметом исследования. 3. Приняв положение о том, что субстанциальные элементы языкового выражения имеют значение только в том случае, если они находятся в свя- зи о каким-либо означаемым, т.е. только в том случае, если они являются элементом взаимосвязи [субстанциальные элементы] [означаемое] L языкового выражения J связь мы должны теперь выяснить, что представляет собой это означаемое в том случае, когда имеет место особый вид отражения действитель- ности - мышление. Существующие по этому вопросу мнения условно, в связи с задача- ми нашего исследования, можно разбить на семь основных групп. 1. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непос- редственно и только с явлениями так называемой чувственности - ощу- щениями, восприятиями и представлениями. Последние не являются об- разами или отраэюением действительности, а поэтому субстанциальные
субстанциальных элементов языка с действительностью 57 элементы языковых выражений не обозначают действительности; они яв- ляются знаками лишь наших собственных, чисто субъективных пережи- ваний. Таким образом, единственным означаемым в этом случае служат явления чувственности. Схематически это понимание может быть изоб- ражено формулой: [субстанциальные элементы"] Г субстанция "I L языкового выражения J связь [_4yBCTBeHH0CTHJ 2. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непос- редственно со специфически мысленными субстанциальными образова- ниями - общими идеями, концептами, понятиями. Последние, в свою оче- редь, связаны с чувственными явлениями, есть результаты переработки и объединения чувственных явлений в какие-то единства. Чувственные яв- ления образами или отражением действительности не являются, и, следо- вательно, субстанциальные элементы языковых выражений также не мо- гут обозначать действительности. Таким образом, в этом случае оказывает- ся два означаемых: мысль и чувственность; первое есть непосредственно означаемое, а второе - опосредованно означаемое. Схема такого понимания: ["субстанциальные элементы] [субстанция! Г субстанция 1 L языкового выражения J связь L мысли J связь |_чУвственности J 3. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непос- редственно и только со специфически мысленными субстанциальными образованиями - общими идеями, концептами, понятиями. Последние не связаны ни с чувственными явлениями, ни с действительностью, а следо- вательно, и субстанциальные элементы языковых выражений не могут обозначать действительности; они являются знаками лишь наших собствен- ных специфически мысленных переживаний. Таким образом, единствен- ное означаемое в этом случае - мысль, являющаяся чисто субъективным переживанием. Это понимание может быть выражено в схеме: ["субстанциальные элементы"] [субстанция! [ языкового выражения J связь L мысли J 4. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непос- редственно с явлениями чувственности - ощущениями, восприятиями, представлениями. Последние являются образами или отражением действи- тельности, следовательно - связаны с действительностью. Никаких спе- цифически мысленных субстанциальных образований не существует. Та- ким образом, в этом случае у языкового выражения два означаемых - чув- ственность и действительность: первое - непосредственно означаемое, второе - опосредованно, или вторично, означаемое. Схематически это понимание можно изобразить так:
58 «Языковое мышление» есть взаимосвязь [субстанциальные элементы] Г субстанция ] [действительность] L языкового выражения J связь L4yBCTBeHH0CTHJ связь 5. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непос- редственно со специфически мысленными субстанциальными образова- ниями - общими идеями, концептами, понятиями. Последние, в свою оче- редь, связаны с чувственными явлениями, есть результат переработки и объединения чувственных явлений в какие-то единства. Чувственные яв- ления тоже связаны - с действительностью, являются ее образами или отражением. Таким образом, здесь субстанциальные элементы языковых выражений в конечном счете, через два опосредствующих субстанциаль- ных звена, оказываются связанными с действительностью, и, следователь- но, они имеют уже три означаемых: мысль, чувственность, действитель- ность. Первая - непосредственно означаемое, вторая - опосредованно, вторично, а действительность оказывается уже третьим по порядку озна- чаемым. Схематически это понимание можно выразить в формуле: Гсубстанциальные элементы] _ Гсубстанция] _ Г субстанция 1 _ [действительность] L языкового выражения J [_ мысли J [чувственности] 6. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непос- редственно со специфически мысленными образованиями - общими иде- ями, концептами, понятиями. Последние, минуя чувственность, непосред- ственно связаны с действительностью, являются ее образами или отраже- нием. Вследствие этого и субстанциальные элементы языковых выраже- ний оказываются опосредствованным обозначением действительности. Таким образом, в этом случае у языковых выражений два означаемых: мысль и действительность. Действительность опять оказывается лишь опосредованно означаемым. Схема этого понимания: (■субстанциальные элементы] Гсубстанция] [действительность] L языкового выражения J связь L мысли J связь 7. Субстанциальные элементы языковых выражений связаны непос- редственно с действительностью, минуя как чувственность, так и специ- фически мысленные субстанциальные образования. Специфически мыс- ленных субстанциальных образований вообще не существует, а чувствен- ность как особый вид отражения лежит рядом с отражением, осуществля- ющимся в языке. Субстанциальные элементы языковых выражений име- ют в этом случае только одно действительно означаемое, и это есть сама действительность. Схематически это понимание должно быть выражено в формуле: ["субстанциальные элементы] |_ языкового выражения J связь [действительность]
субстанциальных элементов языка с действительностью 59 Из всех перечисленных точек зрения три первые мы сразу же оста- вим в стороне как субъективно-идеалистические, ненаучные, и более под- робно рассмотрим только четыре последние. 4. Возьмем для начала четвертую и пятую точки зрения, выражаемые соответственно во взаимосвязях: [субст. элементы] ["субстанция"! Г субстанция "I ействительность1 яз. выражения J ^"ьL мысли J связь [чувственности] связь [Д J ["субстанциальные элементы! Г субстанция 1 [действительность] |_ языкового выражения J связь [_4yBCTBeHH0CTHJ связь Оставим в стороне различия между этими пониманиями и рассмот- рим лишь их общий момент: признание того, что связь между субстанци- альными элементами языкового выражения и действительностью осуще- ствляется через чувственные образы. Обе эти схемы в равной мере выра- жают взгляд, что специфически мысленное выражение действительности лежит где-то в связи субстанциальных элементов языкового выражения с чувственными образами, что чувственное отражение лежит «внизу», у самой действительности, а мысленное отражение «примыкает» к нему сверху, как бы надстраивается над ним и непосредственной связи с дей- ствительностью не имеет '. Но это, фактически, означает, что действитель- ность, объективное содержание «означаемого» субстанциальными элемен- тами языковых выражений и содержание чувственных образов тождествен- ны друг другу. Только в этом случае можно говорить, что субстанциальные элементы языковых выражений связаны с чувственными образами, обозна- чают их и в то же время, в конечном счете, обозначают действительность. Однако предположение о тождестве содержания чувственных обра- зов содержанию означаемого языковых выражений не выдерживает ника- кой критики. Конечно, можно найти какое-то количество языковых выра- жений, у которых либо вообще нет специфически мысленного содержа- ния, либо, как кажется, таковое совпадает с чувственными образами и их содержанием. Но как только мы переходим в область науки и берем языко- вые выражения оттуда, так сразу же с очевидностью выясняется, что озна- чаемое ими, или их содержание, никак не может быть сведено к содержа- нию каких-либо чувственных образов. Возьмем, к примеру, знак механи- 1 Легко заметить, что принципиально ничем не отличается от этого понимания и то, которое называет мышлением не «верхнюю», надстраивающуюся часть этой взаимосвязи, а всю ее и при этом включает чувственное отражение внутрь мысленного, рассматривает чувственное отражение как элемент мысленного. Действительно, ведь речь сейчас идет не о том, что именно назвать мысленным отражением в указанной взаимосвязи - ее саму или какую-то ее часть, - речь идет о том, можно ли вообще принять саму эту взаимосвязь, само это понима- ние связи субстанциальных элементов языкового выражения с действительностью.
60 «Языковое мышление» есть взаимосвязь ческого ускорения а. Его значение устанавливается путем отнесения са- мого этого знака к математическому отношению знаков v и t ; значение знака v в свою очередь устанавливается путем отнесения самого этого знака к математическому отношению знаков s и Г. Только последние как-то связаны с содержанием чувственных обра- зов, и только здесь (также с натяжкой) можно начинать обсуждать вопрос об отношении специфически мысленного содержания к содержанию чув- ственности. Но если даже мы предположим, что означаемое знаками s и t есть чувственные образы пути и времени, то тем более мы уже не сможем настаивать на том, что знаки v и а имеют это же означаемое 2. Следова- тельно, они обозначают что-то другое, отличное от того, что отражается в чувствах при измерении s и t. A ведь таких языковых выражений, связан- ных с действительностью через посредство других языковых выражений, в научном мышлении подавляющее большинство. Значит, положение о том, что «означаемое» языковых выражений в общем случае совпадает с со- держанием чувственных образов, отпадает, а вместе с ним отпадают и оба разбираемых понимания строения «языкового мышления». Остаются шестое и седьмое. Они исходят из того, что мысленное отражение действительности не надстраивается над чувственным и что чувственное отражение не является относительно самостоятельной со- ставной частью мысленного отражения, над которой надстраивается что- то другое, так что вместе они образуют мышление. В их основе лежит положение о том, что мышление возникает рядом с чувственностью в том смысле, что оно отражает другое объективное содержание, содержание лежащее в объектах наряду с тем содержанием, которое отражает чувствен- ность. Потому содержание мысленного отражения не является и никак не может быть комбинацией чувственных содержаний (хотя оно и возникает с их помощью), а следовательно, не может быть и сведено к ним. Это по- ложение нисколько не противоречит положению о том, что мысленное отражение действительности возникает на основе чувственного отраже- ния, строится с помощью последнего. Не нужно только понимать это по- ложение так, что мысленное отражение «надстраивается» над чувствен- ным или включает последнее в себя в виде относительно самостоятель- ной составной части. Мысленное отражение строится на основе чувствен- ного в том смысле, что оно, в связи с особой деятельностью с предметами, перерабатывает чувственное отражение, ассимилирует его и на основе этого выявляет в объектах новое содержание. При этом новым оказывает- ся не только содержание, но также и способ отражения. Его точно так же нельзя свести к чувственному способу отражения или вывести из после- днего. Его можно вывести только из чего-то другого, лежащего наряду с чувственным отражением. 2 Следовательно, они обозначают что-то другое, отличное от того, что отражается в чувствах при измерении s и t.
субстанциальных элементов языка с действительностью 61 Таким исходным пунктом и основанием для выведения мысленного отражения являются трудовая деятельность человека и общение в про- цессе нее. Показать это - дело дальнейших исследований, а пока важно выдвинуть сам принцип, что мысленное отражение, осуществляющееся в языковых выражениях, и чувственное отражение в ощущениях, восприя- тиях и представлениях имеют не только разные субстанции выражения, но и разное означаемое, разные отражаемые в них «действительности». Поэтому их можно изображать как наряду леэюащие способы отражения в однородных схемах: [субстанция чувственного отражения] [ действительность I ] связь [субстанция мысленного отражения] [ действительность II ] При этом те элементы чувственного отражения, которые в ассимили- рованном виде включаются в мысленное отражение, должны быть учтены в самой связи между субстанциальными элементами языкового выраже- ния и действительностью и должны быть раскрыты и проанализированы при исследовании самой этой связи. Изложенному принципу удовлетворяют обе оставшиеся взаимосвя- зи. Однако одна из них - именно шестая - включает особую субстанцию мысли, отличную от субстанции языкового выражения, что, как мы уже показали, не соответствует действительному положению дел. Таким об- разом, отпадает и эта взаимосвязь, и у нас остается только одно понима- ние, выраженное взаимосвязью [субстанциальные элементы] г „ п [действительность] L языкового выражения J связь 4.1. Субстанциальные элементы языкового выражения связаны не только с объективной действительностью. К настоящему времени уже достаточно хорошо выяснено, что они находятся и соответственно могут рассматриваться во взаимосвязях, по крайней мере, четырех родов. Во-первых, - как выражение определенных психических пережива- ний говорящего, как знак его ощущений, восприятий, представлений, по- нимания и т.п.3 Характерным признаком такой взаимосвязи является то, что говорящий, высказывая что-либо, не имеет в виду своих психических переживаний (он имеет в виду и подразумевает что-то другое, какую-то объективную действительность), а слушающий, вопреки этому, рассмат- ривает услышанное языковое выражение как знак чувственных или мыс- ленных образов говорящего, относит языковое выражение к психическим 3 Эта взаимосвязь не имеет ничего общего с тем, что называют экспрессивной «функцией» языка, имея в виду эмоциональную окрашенность языковых выражений; от нее мы отвлека- емся с самого начала, так как вообще не считаем ее взаимосвязью или результатом какой- либо взаимосвязи, функцией.
62 «Языковое мышление» есть взаимосвязь явлениям внутри сознания говорящего. Мы будем называть такую взаи- мосвязь «взаимосвязью выражения». Наглядно-схематически она может быть изображена в формуле: субстанциальные элементы явления языкового выражения сознания Во-вторых, субстанциальные элементы языкового выражения могут рассматриваться как отражение какого-то куска действительности, каких- то объектов, которые говорящий имеет в виду, «подразумевает»; соответ- ственно и слушающий будет относить эти субстанциальные элементы к какому-то куску действительности, будет подразумевать определенные ситуации или объекты. Назовем эту взаимосвязь пока «языковым отраже- нием». Наглядно-схематически она изображается в формуле : субстанциальные элементы J действительность языкового выражения В виде такой взаимосвязи должны рассматриваться и те случаи, ког- да в языковом выражении говорящий сообщает что-либо о явлениях свое- го сознания, специально имеет их в виду, а вслед за ним и слушающий рассматривает субстанциальные элементы языкового выражения как от- ражение этих явлений. В этих случаях явления сознания выступают как явления действительности - такие же, как и все другие объекты. В-третьих, субстанциальные элементы языкового выражения могут рассматриваться как «сигнал», приказ или «побудитель» для определен- ного действия с определенными объектами действительности» Условно мы можем назвать эту взаимосвязь «практической». Наглядно-схемати- чески она может быть изображена в формуле: субстанциальные элементы практическая действительность языкового выражения деятельность Наконец, в-четвертых, субстанциальные элементы языкового выра- жения выступают как опосредствующий элемент во взаимосвязи языко- вого общения, или языковой коммуникации. Однако легко видеть, что только вторая из этих взаимосвязей может рассматриваться как образующая «языковое мышление». Первая - «языковое выражение», - хотя и представляет собой дей- ствительную, реально существующую взаимосвязь, однако не может рас- сматриваться как изображение или модель «языкового мышления», так как в ней для слушающего языковое выражение выступает не как сред- ство отражения, не как то, в чем отражается или подразумевается дей- ствительность, а как объект исследования, как сама действительность, скрывающая в себе акт языкового мышления. План рассмотрения языко-
субстанциальных элементов языка с действительностью 63 вого выражения, соответствующий этой взаимосвязи, есть тот план рас- смотрения, в котором языковое мышление первоначально выступает для логика или психолога. Действительное строение акта языкового мышле- ния, как оно происходит у слушающего или говорящего, еще только долж- но быть раскрыто, вычленено в этом явлении. Смешением этих двух планов - того, в котором акт языкового мыш- ления выступает для исследователя (логика или психолога), и того, в кото- ром этот акт действительно осуществляется, - наложением первого плана на второй и объясняется, по-видимому, настойчивое стремление многих исследователей представить язык, языковые выражения как внешнее офор- мление или как знак определенных явлений сознания говорящего. Четвертая взаимосвязь, внутри которой существуют субстанциаль- ные элементы языковых выражений, - взаимосвязь коммуникации - так- же, очевидно, не может быть отождествлена с языковым мышлением. Од- нако просто отбросить ее при рассмотрении языкового мышления нельзя, так как взаимосвязь коммуникации является более «широкой» и сложной, чем взаимосвязь языкового отражения и включает в себя последнюю как часть. Поэтому взаимосвязь языкового отражения должна рассматривать- ся в тесной связи с взаимосвязью коммуникации: исследование первой будет одновременно исследованием какой-то стороны второй; в то же вре- мя многие стороны первой могут быть поняты только на основе выясне- ния ее места и роли внутри второй. Относительно взаимоотношений взаимосвязи языкового отражения с третьей, «практической», взаимосвязью нужно сказать следующее. Если мы начинаем рассматривать языковое мышление с точки зрения и в плане выяснения его генезиса, то вторая и третья взаимосвязи оказываются свя- занными между собой самым тесным образом; можно даже сказать, что в этом плане они представляют собой лишь формы одной и той же взаимо- связи: вторая, т.е. взаимосвязь отражения, есть, фактически, третья, «прак- тическая», но только - «свернутая», сокращенная и «перенесенная» в план подразумевания. Это положение - правда в менее резкой форме - выска- зывалось не раз, но основным методологическим принципом, положен- ным в основу всех исследований генезиса мышления, оно стало лишь во второй четверти XX столетия (см. [Выготский 1956; Гальперин 1955, 1957 а, с; Гальперин, Талызина 1957'; Давыдов 1957 а, Ь]). В настоящее время считать экспериментально подтвержденным это положение можно, и все дальнейшие исследования по генезису мышления, на наш взгляд, могут вестись только на его основе. Однако такое взаимоотношение, та- кая тесная связь между взаимосвязью языкового отражения и «практичес- кой» взаимосвязью существует лишь в плане генетического рассмотрения «языкового мышления». Если же мы рассматриваем его в плане функциони- рования, то должны привлекать к изучению лишь одну взаимосвязь языко-
64 «Языковое мышление» есть взаимосвязь вого отражения, а «практическую» взаимосвязь можем оставить в сторо- не - как особую и самостоятельную взаимосвязь, никак не связанную с собственно «языковым мышлением». 5. Итак, означаемое языкового выражения, если брать это языковое выра- жение в плане языкового мышления, есть сама действительность. В соот- ветствии с этим «языковое мышление» должно быть изображено в формуле [субстанциальные элементы"! г „ , [ языкового выражения J ^Г [Деистаительность] Однако, как легко увидеть, такое решение вопроса об означаемом языкового выражения в случае мышления полностью предопределяет ре- шение вопроса о том, что представляет собой мысленное значение языко- вого выражения и каково в соответствии с этим строение языкового выра- жения в целом. Действительно, если раньше в соответствии с четвертым, пятым и шестым пониманием еще можно было рассматривать языковое выражение в виде образования, включающего в себя, кроме субстанци- альных элементов языкового выражения и связи, также то, с чем эти суб- станциальные элементы связаны, т.е. также и означаемое, - образ чувствен- ности или понятие, если раньше можно было называть значением языко- вого выражения не саму связь, а то, к чему относятся субстанциальные элементы по схеме Г субстанциальные элементы! [значение] |_ языкового выражения J связь то теперь это уже невозможно, если мы не хотим втиснуть в значение и соответственно в ингредиент языкового выражения саму объективную действительность4. В связи с принятым пониманием «языкового мышле- ния» мы должны вообще отказаться от трехчленного изображения языко- вого выражения и от субстанциального понимания его значения. Мы дол- жны принять двухчленное изображение и должны считать значением язы- кового выражения саму связь его субстанциальных элементов с означае- мым-действительностью. Наглядно-схематически такое понимание «язы- кового мышления» может быть выражено в формуле Гсубстанциальные элементы I [действительность] L языкового выражения J связь значения а языкового выражения соответственно в формуле Гсубстанциальные элементы"! L языкового выражения J связь значения 4 Кстати, такие попытки были сделаны (см, например, [Schuppe 1870, 1878; Лосский 1919, 1922]), и это, естественно, сразу же приводит к идеализму.
субстанциальных элементов языка с действительностью 65 Важно еще раз специально отметить, что связь значения ни в коем случае нельзя понимать как простую и однородную внутри себя. Она мо- жет содержать в себе и чаще всего содержит целый ряд составляющих элементов: чувственные образы, знаки, отношения между знаками, связи различного типа и т.п. При этом различные языковые выражения имеют и различного рода связь с действительностью, связь, если можно так ска- зать, различной степени сложности. Задача дальнейших исследований значения языковых выражений поэтому состоит в исследовании ти- пов этой связи. Но к этому мы вернемся ниже, пока же нам важно ут- вердить общее положение: значение языкового выражения есть сама связь, сама соотнесенность его субстанциальных элементов с действи- тельностью, а формула ["субстанциальные элементы"! L языкового выражения J связь значения есть изображение любого языкового выражения, когда мы отвлекаемся от особенностей строения его связи значения. 6. В своей статье «Значение слова» А.И.Смирницкий [Смирницкий 1955], соглашаясь в общем с тем, что значение языкового выражения, в частно- сти слова, должно органически входить в его структуру, выступает в то же время против того, чтобы рассматривать значение как отношение, как связь субстанциальных элементов выражения (например, звукового комплекса) с каким-либо содержанием, объективным или идеальным, психическим. «...каждое слово имеет свое особое значение (или свою систему зна- чений), в зависимости от того, с чем связано его звучание, а не от того, что это звучание вообще связано с каким-то содержанием. ... помимо самой связи значение должно включать в себя нечто, от- личающее его от другого значения и позволяющее узнать, с каким именно предметом иди явлением связывается данное слово. ...Отсюда следует, что значение слова не есть просто наличие связи звукового комплекса с содержанием, но нечто большее, нечто такое, что дифференцируется соответственно тому, с чем имеется связь. Следователь- но, в значение слова должно включаться нечто, соответствующее обозна- чаемому предмету или явлению, а не сам предмет или явление. Что такое это "нечто"? Понятно, что это - известное отражение в сознании того предмета или явления, о котором идет речь, его более или менее верная или не верная копия, некоторый слепок с него. Будет ли это представление или понятие, пока несущественно. Теперь мы видим, что в самом значении слова есть нечто, что по самому существу своей специфики связывает слово, а следовательно, и
66 «Языковое мышление» есть взаимосвязь его звучание с предметом или явлением, и притом связывает именно пото- му, что оно, это нечто, представляет собой отображение, относительно верную копию соответствующего явления или предмета: Самое содержание не есть просто связь звучания с предметом, а есть определенное явление сознания, определенная форма познания - прежде всего» [Смирнщкий 1955: 33-34]. Легко видеть, однако, что все эти возражения А.И.Смирницкого про- тив понимания значения как связи, основаны на недоразумении. Во-первых, мы должны принимать во внимание и исследовать спе- цифику тех или иных единичных значений языковых выражений только в том случае, если мы ставим вопрос о значении какого-либо определенного языкового выражения, об особенностях этого значения; если же мы ста- вим вопрос о природе значения языкового выражения или знака вообще, то мы должны отвлечься от всех особенностей тех иди иных единичных значений и рассматривать только общее им. С таким же успехом можно было бы говорить: значением языкового выражения не может быть просто копия предмета, а должно быть нечто «большее», нечто такое, что диф- ференцируется соответственно тому, что оно копирует. Как копии бывают разными, в зависимости от того, что они копируют, так и связи бывают разными, в зависимости от того, что они связывают. Точно так же, как исследование природы представления вообще не противоречит тому, что реально это всегда представление чего-то опреде- ленного, так и исследование связи как значения языкового выражения во- обще не противоречит тому, что реально это всегда связи чего-то опреде- ленного, специфического. Таким образом, в этом возражении мы имеем просто смешение двух различных аспектов исследования. Во-вторых, А.И.Смирницкий выдвигает положение, что значение языкового выражения должно дифференцироваться соответственно тому, с чем имеется связь, а так как, якобы, этого не происходит, то связь и не может быть значением языкового выражения. Выше мы уже сказали, что в зависимости от того, что связано, мы получаем различ- ные связи, и в этом смысле значение языкового выражения - связь - дифференцируется как и всякое другое образование. Но этого мало. Может меняться сам тип связи, сам тип соотнесения субстанциаль- ных элементов языкового выражения с тем или иным содержанием, в зависимости от того, что это языковое выражение отражает, но толь- ко в зависимости не от единичных особенностей тех или иных объек- тов, а в зависимости от определенной обобщенной, логической харак- теристики отражаемых объектов. Что это действительно имеет место, мы покажем ниже. Пока что нам важно подчеркнуть, что и это соображение А.И.Смирницкого, именно, что значение языкового выражения должно меняться в зависимости от того,
субстанциальных элементов языка с действительностью 67 что это языковое выражение отражает, не может рассматриваться в каче- стве полноценного возражения тому, что значение есть связь. В-третьих, Смирницкий начал с утверждения, что значение есть осо- бый момент в структуре слова, что значение может рассматриваться как такой же ингредиент слова, как и его звучание (знак), а в конце концов пришел, по существу, к обратному заключению: что значение слова есть «определенное явление сознания», представление или понятие, связыва- ющее слово (именно слово как таковое, как целое, отличное от представ- ления или понятия) с предметом или явлением, т.е. пришел к традицион- ному отделению знака от его значения, пришел к традиционной точке зре- ния, которую мы выше назвали точкой зрения «субстанциального расчле- нения». Но тогда нечего говорить, что значение составляет момент струк- туры слова и должно рассматриваться как такой же ингредиент, как и зву- чание (знак). Наконец, в-четвертых, утверждая, что значение языкового выраже- ния (слова) заключено в каком-то образе, в представлении или понятии - это в данном случае неважно, замечает А.И. Смирницкий, - мы обходим вопрос о специфически мысленном значении языковых выражений (слов), вопрос о том, что представляет собой понятие в отличие от представления и насколько органически оно связано со знаками языка, т.е. обходим ос- новной вопрос всех наук о языке и мышлении, вопрос, составляющий, по общему признанию, узел всех проблем этого круга. Таким образом, все соображения и все возражения А.И.Смирницко- го нисколько не колеблют того положения, что значением языковых выра- жений может быть отношение, связь их субстанциальных элементов - движений, звуков, письменных изображений - с чем-то другим. 7. Но самое важное соображение, которое заставляет нас принять не только то положение, что значение языковых выражений может быть отношением, связью, но и то, что оно должно быть таковым, соображе- ние, которое совершенно не учитывается А.И.Смирницким и многими другими исследователями, состоит в следующем. Речевое мышление представляет собой определенного рода деятель- ность - деятельность, во-первых, по выделению определенных «единиц» из общего «фона» действительности, во-вторых, по созданию субстанци- ального материала знаков языка, в-третьих, по установлению связей как между самими этими знаками, так и между знаками и тем, что они обозна- чают в действительности. Второе нас не интересует - это предмет изуче- ния психологии или фонетики, и мы можем от него отвлечься. Но третье, т.е. установление связей между знаками и обозначаемым, и есть, собствен- но, один из важнейших моментов мышления. Мы должны исследовать его
68 «Языковое мышление» есть взаимосвязь именно как таковое, как деятельность, однако, приступая к исследованию, вынуждены иметь дело только с продуктами деятельности - с уже уста- новленными и фиксируемыми в статике взаимосвязями. Мы должны ис- следовать эти продукты так, чтобы восстановить по ним, реконструиро- вать саму деятельность, сами процессы, переходы от одного к другому, само установление связей и т.п. С этой точки зрения утверждение, что значение и есть сама связь, сосредоточение внимания не на субстанциаль- ных элементах продукта деятельности мышления, а на самой связи, на отношении между этими субстанциальными элементами, оказывается не только возможным и целесообразным, но и необходимым. Ведь, чтобы исследовать деятельность, мы должны выделить и специально исследо- вать не только то, с чем она имеет дело, но и какие-то ее собственные, процессуальные, если можно так сказать, характеристики. Поэтому, что- бы исследовать мышление как деятельность, мы должны специально за- фиксировать и изучить в ее продуктах не только сами субстанциальные элементы и то, с чем они связаны, но и саму связь, ее характеристики, так как именно она является наиболее заметным и наиболее специфическим непосредственным продуктом интересующей нас деятельности и именно в ней прежде всего эта деятельность проявляется. Таким образом, специ- альное выделение связей в продуктах мыслительной деятельности и ут- верждение, что именно они образуют значение языковых выражений, яв- ляются особым способом фиксации и выражения деятельности мышле- ния как таковой, первым способом подхода к исследованию ее динамики 5. Фиксируя и отображая в мысли связи, возникающие в результате про- цессов мышления, мы тем самым в определенной форме фиксируем, ото- бражаем сами эти процессы и направляем внимание на их дальнейшее исследование. Именно поэтому мы можем говорить и говорим, что значение языко- вых выражений есть именно отношение, именно связь или соотнесенность их субстанциальных элементов - движений, звуков или письменных изоб- ражений - с объективной деятельностью. 8. Изображая в схеме [субстанциальные элементы] L языкового выражения J связь значения 5 Сравни с положениями А.М.Бутлерова о смысле структурных формул в химии: «... форму- ла выражает только определенные химические взаимодействия элементарных атомов; сущ- ность этой зависимости мы не знаем, но, во всяком случае, это не есть зависимость покоя, а зависимость движения... Сущность этой зависимости состоит, во всяком случае, в опреде- ленной зависимости движения» [Бутлеров 1875: 12-13].
субстанциальных элементов языка с действительностью 69 языковое выражение «вообще», следовательно, любое, всякое языковое выражение, мы пользуемся категориями отдельного и простого, т.е., во- первых, отвлекаемся от всех связей и зависимостей, которые существуют между языковыми выражениями внутри более сложных систем высказы- ваний, во-вторых, от всех связей и зависимостей, которые существуют между отдельными знаками внутри самого языкового выражения. Большинство реальных языковых выражений представляют собой образования из целого ряда знаков. Эти знаки находятся в различных свя- зях друг с другом, играют различную роль в системах языковых выраже- ний и, соответственно, имеют различные связи значения. Поэтому раз- личные языковые выражения представляют собой разные системы, раз- ные структуры и соответственно имеют как целостные образования раз- ные значения. Точно так же различные языковые выражения входят в со- став различных более сложных высказываний, находятся в различных свя- зях с другими языковыми выражениями этих высказываний, играют раз- личную роль в их системах. И это так же обуславливает различие связей значения разных языковых выражений. Все эти различия в значениях язы- ковых выражений, конечно, необходимо исследовать. Однако пока что мы сознательно отвлекаемся от этой задачи. Отвлекаясь от различий «внутренней структуры» языковых выраже- ний и соответственно от обусловленных этим различий связей значения, мы тем самым сводим их к простым, внутренне нерасчлененным, недиф- ференцированным и в этом отношении совершенно одинаковым образо- ваниям. Отвлекаясь от различий «внешней структуры» языковых выраже- ний и соответственно от обусловленных этим различий в связях значения, мы сводим их к отдельным, никак не связанным с другими и в этом отно- шении опять-таки совершенно одинаковым образованиям. Тем самым мы сводим всю систему языка к неорганизованной совокупности простых, совершенно одинаковых языковых выражений. А неорганизованная со- вокупность таких объектов обладает тем свойством, что ей как цело- му присущи только те свойства, которые присущи каждой входящей в нее единице, и, наоборот, то, что присуще всей совокупности, должно быть присуще и каждой единице. Но это значит, что, рассматривая какую-либо единицу этой совокупности как представителя любой и всякой единицы, т.е. в ее общих свойствах и связях, мы рассматриваем и всю совокупность как целое, как одно в его «внешних» свойствах и связях. И наоборот, чтобы рассмотреть только внешние свойства и связи языка как целого, взятого как одно в его отношении к объективному миру, мы должны рассмотреть одно какое-либо языковое выражение, взятое изолированно от его связей с другими языковыми выражения- ми, т.е. как отдельное и взятое изолированно от его внутренней струк- туры, т.е. как простое.
70 Образуя абстракцию отдельного и простого, мы отвлекаемся от мно- гих важных связей и свойств системы языкового мышления, мы «теряем» для рассмотрения все внутренние связи и свойства системы, но мы делаем это сознательно, ибо это единственный путь исследования, позволяющий нам рассмотреть общие свойства всех составляющих ее единичек, а в силу этого также и некоторые свойства языкового мышления как целого. Ре- шив эту задачу, мы затем вернемся к оставленным свойствам и связям язы- кового мышления как системы и исследуем их на базе уже полученного знания о входящих в нее единичках. При этом надо заметить, что хотя изображение языкового выраже- ния в виде отдельного и простого является изображением всякого и любо- го языкового выражения, но изображением столь абстрактным и односто- ронним, что применять его в таком виде к любым и всяким языковым выражением нельзя. В таком виде, без дальнейшей конкретизации и раз- вития, это изображение может быть применено только к очень немногим однознаковым выражениям, функционирующим в речи вне всякой связи с другими выражениями. И тем не менее мы говорим, что указанная схема действительно является изображением всякого и любого языкового изоб- ражения, и имеем на это полное право, так как эта схема дает нам воз- можность построить изображение любого и всякого языкового выраже- ния путем ее различных конкретизации. Эта особенность и составляет отличие структурно-общего от атри- бутивно-общего Аристотелева типа.
71 Структура «языкового мышления» может быть отражена в понятиях «содержания» и «формы» 1. Итак, мы выяснили, что «языковое мышление» может и должно быть представлено в виде взаимосвязи: [действительность] [субстанциальные элементы! связь значения [_ языкового выражения J в которой один элемент (в данном случае - правый) по определенным за- конам замещает или отражает второй. Лишь в связи друг с другом эти элементы образуют интересующее нас целое - «языковое мышление», а поэтому при исследовании они должны рассматриваться прежде всего в своих функциональных взаимоотношениях, соотносительно. Взятые та- ким образом левый и правый элементы этой взаимосвязи могут быть определены, соответственно, как содержание и форма. Иначе говоря, те явления, предметы и стороны действительности, которые замещаются или отражаются в субстанциальных элементах языкового выражения, в фор- ме, мы можем считать содержанием «языкового мышления»; те явления, предметы и процессы, в которых замещается или отражается содержа- ние, мы можем считать формой языкового мышления. Этот вывод позво- ляет нам в дальнейшем применить в исследовании языкового мышления все те принципы и приемы, которые связаны у нас с категорией содержа- ния и формы. Чтобы сохранить специфику исследуемого предмета - «языкового мышления», - мы будем называть левый элемент не просто содержанием, а объективным содержанием, правый - не просто формой, а языковой или знаковой формой. Связь между объективным содержанием и языковой формой мы будем называть связью отражения или, как прежде, связью значения и значением формы. 2. Специально отметим, что тот смысл, который мы вкладываем в по- нятия формы и содержания языкового мышления, во-первых, не имеет ничего общего с тем смыслом, который получили эти термины в так назы- ваемой формальной логике, во-вторых, существенно отличается от того смысла, который им придал Гегель. Как первое, так и второе из этих понима- ний, на наш взгляд, никак не могут быть признаны удовлетворительными. Чтобы подтвердить это положение, рассмотрим вкратце некоторые узло-
72 Структура «языкового мышления» может быть отражена вые моменты из истории появления и развития этих понятий в логике и подвергнем критике их установившиеся значения. Начинать в этом вопросе принято с Аристотеля. Почти все предста- вители формальной логики считают его, наряду со стоиками (о роли пос- ледних см. \Lukasiewisz 1935], создателем своей науки, т.е. логики форм. «Логика Аристотеля исторически является первой теорией форм мыс- ли...» - пишет А.С.Ахманов [Ахманов 1954: 47]. «Если в теории доказа- тельства, которая была задумана как наука о путях к истине, Аристотель... не справился в полной мере с задачей защиты знания против скепсиса и агностицизма, то на путях решения проблемы объективной истины он раз- вил объективную теорию форм мысли... На путях к диалектике Аристо- тель нашел и исследовал объективные закономерности форм мышления, в частности правила дедукции, которую стали называть областью формаль- ной логики» [там же: 40]. «... Учение Аристотеля о высказывании, т.е. о суждении и его элементах - подлежащем и сказуемом, об отношении утверждения и отрицания, о силлогизме как связи терминов и как связи суждений и о различных схемах силлогизмов - было ничем иным, как выделением логических форм или логических констант... Отличив логические фор- мы от содержания, или, иначе говоря, логические константы от логи- ческих переменных, Аристотель первый ввел специальные обозначе- ния для тех или других...» [там же: 42]. «...Выделение Аристотелем форм мысли и изучение их как усло- вий истины составляет принципиальный шаг вперед по сравнению с логическими учениями его предшественников, шаг означающий воз- никновение так называемой формальной логики, шаг, представляю- щий собой формализацию мысли... Поэтому логика Аристотеля мо- жет быть названа формальной логикой в том широком смысле, в кото- ром это название указывает лишь предмет изучения - формы мысли, но еще не предрешает ни вопроса об их истолковании, ни приемов исследования» [там же: 43]. Все эти весьма категорические заявления - а они, почти в таком же виде, повторяются в каждой работе по истории логики - могут создать впечатление, что Аристотель действительно является автором разделения «мышления» на форму и содержание и что действительно он создал логи- ку форм в противоположность другой, содержательной логике или теории познания. Однако такое впечатления будет ложным. Аристотель, как мы уже об этом говорили, действительно выделил в особую область и иссле- довал строение сложных языковых рассуждений. И А.С.Ахманов, конеч- но, прав, когда он говорит, что это было принципиальным шагом вперед по сравнению со всеми логическими учениями его предшественников. И в этом - неотъемлемая заслуга Аристотеля. Он по праву считается одним
в понятиях «содержания» и «формы» 73 из создателей логики, логики вообще '. Но это - одно дело, а называть Аристотеля на этом основании создателем логики форм - это уже другое, это неправильно, и это значит вводить в заблуждение читателей, потому что, исследуя строение сложных языковых рассуждений, Аристотель во- обще не применял в этом анализ понятий формы и содержания, не разли- чал того и другого и соответственно этому не делал различия между логи- кой форм и логикой содержания. У Аристотеля была одна логика, и на- звать ее формальной, значит вкладывать в понятия, выработанные Арис- тотелем, новый, чуждый им дух. «Правда, у Аристотеля нет понятия фор- мы мысли, - вынужден сказать А.С.Ахманов, - ... однако, именно Арис- тотель открыл формы мысли как типы связей мыслей друг с другом и свя- зей предметов мысли с мысленными содержаниями» [там же: 40]2. Но это уже иное положение, и оно существенно меняет смысл всего того, что писал А.С.Ахманов. Если сам Аристотель не различал в мышлении фор- мы и содержания, а просто вычленял какие-то самые общие характерис- тики языковых рассуждений и если потом эти вычлененные Аристотелем определения были названы кем-то формами мысли, то надо прежде всего спросить, в чем основание такого определения, почему выделенные Ари- стотелем характеристики были названы именно формами, а не как-то ина- че, и почему они были противопоставлены содержанию. Но и независимо от ответа на этот вопрос, создателем логики, осознанной как логика форм, по-видимому, надо будет считать уже не самого Аристотеля, а кого-то дру- гого, того, кто их таким образом определил. Во-вторых, в свете последне- го замечания А.С.Ахманова становится заметным тот логический трюк, который он, может быть бессознательно, применил, пытаясь оправдать определение логики Аристотеля в качестве формальной. «Поэтому, - пи- 1 Те определения строения сложных языковых рассуждений, которые удалось выделить и зафиксировать Аристотелю, были, естественно, самого общего и поверхностного порядка, однако и эта работа делает ему величайшую честь, ибо, как говорит Гегель: «Величайшей концентрации мысли требует именно отделение мысли от ее материи и фиксирование ее в этой отдельности» [Гегель. Соч. 10: 305-306]. 2 Значительно осторожнее высказывается другой представитель нашей формальной логики - П.С.Попов: «Поскольку Аристотель выставил ряд бесспорных правил, касающихся силлогистики, впервые и вместе с тем безупречно сформулировал основные фигуры силло- гизма, он тем самым дал материал и для логики формальной, но было бы совершенно оши- бочно и опрометчиво утверждать, что он стоит всецело на формальной точке зрения и что материя познания его не интересует» [Попов 1945]. Точнее было бы сказать, что Аристотель вообще не расчленял мышление на форму и содержание, что у него не было таких понятий, но П.С.Попов не может этого сделать, не уничтожая грань между формальной логикой и диалектической, чего он никак не хочет делать. В указанной статье его задача состоит в том, чтобы показать и доказать, что формальная логика Аристотеля не была формалистичной, что она не похожа на формальную логику Канта и гербартианцев. Именно поэтому П.С.По- пову важно заявить в этой статье, что Аристотеля интересовала материя познания. Дей- ствительное же его отношение к логике Аристотеля и понимание ее места в возникновении формальной логики ничем не отличается от ахмановского.
74 Структура «языкового мышления» может быть отражена шет он, - логика Аристотеля может быть названа формальной логикой...» [там же: 43]. Дело изображается таким образом, что в этом «поэтому» зак- лючен какой-то новый переход мысли, переход от логического основания к следствию; на самом же деле основанием является та же самая мысль, которая заключена в следствии: логические характеристики, выделенные Аристотелем, мы будем называть формальными. Принципиальные возражения против такого определения логичес- ких характеристик, выделенных Аристотелем, и соответственно возраже- ния против такого понимания самой формы мы изложим ниже. А здесь нам важно установить и подчеркнуть только то, что сам Аристотель ни- когда не применял в анализе языковых рассуждений понятия формы и со- держания и соответственно не считал выделенные им характеристики формами мысли, противостоящими содержанию. Поэтому, по праву на- зывая Аристотеля одним из создателей логики, мы не можем, не вступая в противоречие с действительностью, считать его создателем логики «форм». Точно так же и средневековая схоластическая логика никогда не вы- деляла в самом мышлении форму и содержание, хотя в знаменитом споре между номинализмом и реализмом, номиналистов и называли иногда фор- малистами за то, что они утверждали, что «роды» и «универсалии» лишь названия, нечто формальное по отношению к реальности. Однако легко видеть, что употребление этого термина имело совсем иной смысл, чем тот, который в него вкладывает или старается вложить современная фор- мальная логика. Не процессы отражения, не мышление номиналисты де- лили на форму и содержание, а отношение между природой и мыслью выражали в этих понятиях. Выделение формы и содержания внутри процессов отражения, во- обще и процессов мышления в частности и их противопоставление состо- ялось значительно позднее. Оно ведет свое начало от И.Канта. 3. Кант исходил из проведенного Аристотелем анализа строения слож- ных языковых выражений. Он принимал этот анализ как данное и считал его незыблемым. Общеизвестно его положение о том, что логика Аристо- теля имеет совершенно замкнутый и законченный характер [Кант 1915 а: Предисловие; Кант 1915 b]. Однако оставался теоретико-познавательный аспект проблемы, т.е. вопрос об отношении языковых выражений к дей- ствительности или, как мы его называли выше, вопрос о природе элемен- тарной мысли. Именно он составлял центр всех логико-философских спо- ров, именно вокруг него шла основная борьба мнений, и одни точки зре- ния сменялись другими. Канту нужно было дать определенное решение этой проблемы и в то же время в этом решении не только сохранить, но и обосновать Аристотелеву логику. Другими словами, понимание природы
в понятиях «содержания» и «формы» 75 элементарной мысли у Канта должно было согласоваться и составлять единое целое с выработанным Аристотелем пониманием строения слож- ных языковых выражений. Как способ решения этой задачи и возникли понятия формы и содержания мышления. Начал Кант, вообще говоря, с правильного замечания о том, что в процессах познания всегда имеется два члена - объект и субъект - и что поэтому само знание должно быть единством объективного и субъектив- ного. После этого Кант поставил перед собой задачу отделить субъектив- ное от объективного. Такая постановка вопроса была уже неправомерной, так как наше отражение не является механическим соединением объек- тивной части с субъективней частью, а представляет собой объективное, проявляющееся в субъективном, т.е. целое совершенно другого рода, ко- торое нельзя просто так расчленить на части, не уничтожая тем самым специфику самого предмета, а соответственно и его частей. Поставив перед собой неправильную и поэтому неразрешимую за- дачу и настойчиво пытаясь ее все же разрешить, Кант, естественно, ока- зался в тупике. Всю совокупность явлений нашего сознания и их сторон ему пришлось весьма произвольно разделить на две группы. В первую вошли те явления, которые, по его мнению, носили «объективный» харак- тер, во вторую группу - те, которые должны были быть объяснены ис- ключительно из природы познающего субъекта, чисто «субъективные». При этом все общие абстрактные характеристики нашей чувственнос- ти и все категории нашего мышления, такие, как пространство, время, атрибутивность, количество, качество, причинность и т.п., про- исхождение которых Кант не мог объяснить «воздействием» вещей на нас - а для него понятие воздействия вещей, фактически, было равно- сильно понятию предметного опыта - оказались отнесенными ко вто- рой группе явлений сознания и были объявлены формами нашей чув- ственности, нашего рассудка или нашего разума, независимыми от объективной действительности. Согласно этим воззрениям Канта, в процессах познания имеют- ся: 1) предмет и 2) способность представления. Действие предмета на способность представления выступает как ощущение. Но еще до того, как предмет начнет действовать на субъекта (по кантовской термино- логии - a priori), в душе у последнего находится форма чувственнос- ти, которая может быть рассматриваема отдельно от самих ощущений. Последние составляют содержание чувственности. Формы чувствен- ности Кант назвал «чистыми представлениями» и отнес к ним про- странство и время [Кант 1915 а: 42]. Точно так же Кант поступает и с мышлением. Он исходит из того, что понятия образуются на основе представлений. Однако и здесь еще до того, как начнется переработка представлений в понятия, существуют чи-
76 Структура «языкового мышления» может быть отражена стые формы мышления3. К ним, как мы уже говорили выше, Кант причис- лил все категории мышления. Но кроме того - и этот момент нам особен- но важно подчеркнуть, - туда попали все характеристики суждений по количеству, качеству, отношению и модальности, а также все характерис- тики связей между суждениями, т.е. туда попали все определения тради- ционной Аристотелевой логики. Так как функция мышления по Канту вообще состоит в том, чтобы придавать единство и целостность многооб- разию различных представлений 4, то любая его форма может быть определена, во-первых, как связь элементов мысли в определенное един- ство (следовательно, как нечто структурное, как то, что выступает затем в виде строения), во-вторых, как то, что единообразно связывает различные по своему содержанию представления (а через них и различные ощуще- ния), что, следовательно, является общим для многих мыслей. Отсюда и возникли те два известных определения формы мышления, которые были приняты затем формальной логикой: 1) форма есть то общее, что имеется в различных по содержанию мыслях, 2) форма есть тип связей мыслен- ных содержаний между собой. Таким образом, формой мышления у Канта оказались все те свя- зи, которые характеризуют строение сложного языкового выражения, а все то, что характеризует связь субстанциальных элементов языко- вого выражения с действительностью, было отнесено им к содержа- нию _мышления. (Так как кантовское понимание мысли было типично концептуалистским, то это содержание, естественно, выступило у него не как связь, а как субстанциальные явления сознания, «охватывае- мые» формой.) Таким путем, конечно, нельзя было решить проблему связи языкового выражения с действительностью, но зато это пони- мание полностью согласовалось с Аристотелевой логикой и создавало иллюзию ее теоретического обоснования. Расчленение мышления на содержание и форму авторитетом теории познания освящало стихийно сложившееся разделение двух планов ис- следования языковых выражений, обособляло их и противопоставляло друг другу. Тем самым увековечивалась Аристотелева логика, и ее определе- 3 «И представления, и понятия бывают или чистыми, или эмпирическими. Эмпирическими они бывают в том случае, если в них содержится ощущение (которым предполагается дей- ствительное присутствие предметов); чистыми же они бывают в том случае, если к ним не примешиваются никакие ощущения. Ощущения можно называть содержанием чувственно- го знания. Следовательно, чисто наглядное представление содержит в себе только форму, под которою что-либо наглядно представляется, а чистое понятие содержит только форму мышления о предмете вообще» [Кант 1915 а: 61]. 4 Эту деятельность рассудка Кант называет «синтезом». «Под синтезом в самом широком смысле я разумею акт присоединения различных представлений друг к другу и понимание их многообразия в едином знании. Знание впервые производится синтезом многообразия... синтез есть то, что собственно собирает элементы в форму знания» [Кант 1915 а: 73-74].
в понятиях «содержания» и «формы» 11 ния противопоставлялись всему последующему развитию науки о мыш- лении 5. Поэтому совершенно неверными, на наш взгляд, являются попытки многих представителей нашей советской логики доказать, что Аристоте- левы понятия о строении сложных языковых выражений и Кантовы логи- ческие формы - это нечто принципиально различное [Попов 1945; Андре- ев 1958; Ахманов 1954 а, 1954 b, 1955,1957; Войшвило 1955; Таванец 1955 и др.]. У Аристотеля вообще не было понятия формы мышления, и поэто- му неправильно и бессмысленно было бы, конечно, говорить, что у Арис- тотеля такое же понимание формы мышления, как у Канта. Но в то же время совершенно правильным будет утверждение, что Кант понимал ча- стные формы мышления так же, как Аристотель понимал строение слож- ных языковых выражений. Иначе говоря, именно Кант впервые назвал вычлененные Аристотелем характеристики языковых выражений форма- ми и дал им общее теоретическое истолкование как априорным функциям рассудка. Такое понимание вычлененных Аристотелем характеристик язы- ковых выражений является неправильным, идеалистическим. Этот воп- рос уже давно выяснен в нашей философской литературе, и мы не будем его затрагивать. Нам важно показать и обосновать другое - именно, что само понимание этих характеристик как форм мысли, противопостав- ленных содержанию, является неправильным и вредным, независимо от особенностей того или иного понимания природы самой формы. Это осо- бенно важно сделать потому, что именно в нашей советской логике это понимание укоренилось так, как нигде в другом месте, и представляет со- бой догму, принимаемую абсолютно всеми - как представителями и за- щитниками формальной логики, так и представителями логики диалекти- ческой. 4. Первое, что мы хотим показать в этой связи, это то, что принятое в нашей советской логике определение формы мышления, с одной стороны, ведет свое начало от Канта и сохраняет некоторые элементы кантовского понимания, с другой стороны, принципиально противоположно кантовс- кому, несовместимо с ним. Действительно, у Канта в понятие формы мыш- 5 «Существовал аристотелевский концептуализм, который был родом реализма сущностей; но когда после картезианства философия поняла истинную роль субъекта в познании, когда сам эмпиризм стал субъективизмом (esse est percipï)y тогда концептуализм приобрел всю широту своего смысла. Это преобразование есть дело Канта и его трансцендентальной ло- гики. Интерпретируя логические отношения как априорные формы рассудка, концептуа- лизм без всякой критики допускает, будто правила силлогизма имеют нормативное значение и будто они формальны. ... Принципы силлогизма были провозглашены независящими и от опыта (без чего логика не была бы и формальной), и от метафизики. Однако техника логи- ческих операций была при этом сохранена» [Серрюс 1948: 60-61]).
78 Структура «языкового мышления» может быть отражена ления входило три признака: 1) априорная функция сознания, 2) то общее, что имеется в различных по содержанию мыслях, 3) тип связи мыслимых содержаний между собой. Наша логика отказалась - не могла не отказать- ся - от общего мировоззрения Канта и вместе с этим, естественно, выбро- сила тот сокровенный смысл, который он вкладывал в понятие формы - принцип априорности, но одновременно оставила следовавшие из этого принципа вторичные определения формы как общего и типа связи. У Кан- та эти два признака формы имели свой смысл, так как были следствиями принципиального идеалистического положения об априорности мыслен- ного синтеза. В нашей логике они потеряли этот смысл и в то же время не приобрели никакого другого теоретического смысла, в силу чего понятие формы в нашей логике вообще перестало служить выражением какого- либо осмысленного анализа языкового мышления и только создает види- мость его. Чтобы показать это, разберем рассуждения логика, наиболее пос- ледовательно и точно выражающего существующее понимание формы. «...Если в сопоставлении разных по содержанию мыслей удается ус- тановить то, в чем мысли сходны при всем различии их предметов и со- держаний, то это значит, что открывается возможность найти то, что на- зывается формой мысли... - пишет А.С.Ахманов. - Например, если в со- поставлении мыслей "книга лежит на столе" и "стол стоит на полу" устанавливается, что эти мысли, различные по их предметам и содержа- ниям, сходны в том, что и в первом, и во втором случае мы думаем о чем- то (есть предмет мысли) что-то (есть содержание мысли), то тем самым мы уже находим форму мысли вообще. Если далее мы устанавливаем сход- ство этих мыслей друг с другом в том, что как в том, так и в другом случае содержание мысли оказывается соотнесенным с действительностью и при этом о действительности что-то утверждается, то тем самым мы находим частную форму мысли, называемую утверждением, а в сопоставлении с другими мыслями, в которых что-либо отрицается, другую частную фор- му - отрицание; объединяя утверждение и отрицание как разные качества решения познавательной задачи мы находим форму мысли, называемую суждением. Или, если, сопоставляя связи разных по содержанию сужде- ний, мы находим сходство этих связей в том, что в них истинность или ложность одного суждения следует из истинности или ложности других суждений, то тем самым устанавливаем особую форму мысли, называе- мую умозаключением. Если найдена какая-либо форма мыслей, то можно, анализируя соот- ветствующие мысли, отличать форму мысли от ее содержания, как неко- торую логическую константу (логическое постоянное) от той или иной логической переменной. Это отличие логической константы от логичес- кой переменной дает возможность, обозначая их особо, исследовать объек- тивные закономерности логических форм. Логические формы или кон-
в понятиях «содержания» и «формы» 79 станты имеют свои названия (общее суждение, конъюнкция, дизъюнк- ция, условная связь и т.д.), свои словесные выражения (всякий, все, и, или, если - то и т.д.)...» [Ахманов 1954 Ь]. В другой работе А.С.Ахманов пишет: «...Под логической формой мысли всегда понимается то общее, что может быть присуще различным мыслям при всем возможном разнообразии их предметов и содержаний. Но этого мало. Не все общее, что имеется у различных мыслей, может быть названо формой мысли. Мысли, выраженные в предложениях "эта бумага - белая", "всякая речь выражает мысль", различные по их предме- там и содержаниям, имеют то общее, что каждая из них есть полагание чего-то присущим предмету мысли "на самом деле", в действительности. Это полагание называют утвердительным суждением и считают формой мысли. Мысли, выраженные словами "плоский треугольник", "живот- ное" имеют то общее, что каждая из них является возможным ответом на вопрос "что это?". Мысль, являющуюся ответом на вопрос "что это?" или "что это такое?", называют понятием, которое тоже признают фор- мой мысли. ...Однако, если мы сопоставим мысли, выраженные в предложениях "во всяком квадрате диагонали взаимно перпендикулярны" и "во всяком прямоугольном треугольнике квадрат большей стороны разен сумме квад- ратов двух других сторон", а выделим в качестве общего им элемента то, что и та, и другая мысли раскрывают свойства геометрических фигур и относятся к области геометрии, то выделенную общность следует назвать уже не общностью формы, а общностью содержания. Почему в первых случаях мы говорим об общности форм, а в после- днем об общности содержания? Не потому ли, что в последнем случае для установления общности мысли нам необходимо было знать предметы, о которых мы думаем, и то, что об этих предметах сказывается, а для уста- новления общности в первых случаях мы могли отвлекаться и от тех пред- метов, к которым относились мысли, и от того, что о них сказывалось? В самом деле, для того чтобы знать, что две последние мысли отно- сятся к области геометрии и раскрывают свойства геометрических фигур, надо было знать, что имелось в виду в качестве предметов мысли (геомет- рические фигуры) и что именно о них сказывалось (свойства). Но для того чтобы знать, что мысль, выраженная в предложении "эта бумага - белая", имеет форму утвердительного суждения, нет необходимости знать, о чем и что именно сказывается. Это видно из того, что если в выражении этой мысли мы заменим название ее предмета "эта бумага" символом S, a то, что ему приписывается ("белая"), символом Р, как это принято в логике для обозначения логического подлежащего и логического сказуемого, и мысль получит выражение "S есть Р", то будет совершенно утрачена воз- можность знать, о чем и что именно думал автор выражения. Между тем
80 Структура «языкового мышления» может быть отражена каждый поймет, что мысль имеет форму утвердительного суждения» [Ах- манов 1957: 168-170]. И далее: «... Сходство и различие логических форм мысли оказа- лись сходством и различием того, в каких связях мыслится предмет мысли, действительность и то, что к ним относится в качестве мысли- мого содержания. ... Обобщая сказанное, можно определить логическую форму мысли как тип или способ связи мыслей друг с другом» [там же: 172]. Указанное понимание формы и содержания в мышлении А.С.Ахма- нов обосновывает определенным теоретическим разъяснением смысла понятий формы и содержания вообще: «Форма и содержание есть то, на что разлагается любой факт действительности при попытке понять его строение, хотя под формой в различных предметных областях разумеют далеко не одно и то же (выделение в обоих случаях наше - Г.Щ.). Так, во- первых, под формой разумеют способ существования чего-либо. В этом смысле говорят о движении как форме существования материи. Во- вторых, можно отличить понимание формы в древнегреческой фило- софии, в частности у Аристотеля, как эйдоса-вида, принимаемого ма- терией и составляющего качественную определенность вещей. В этом смысле, например, Аристотель называет дом формой для тесанных камней, а тесанные камни формой для необтесанных камней. В-треть- их, можно считать понимание формы как типа структуры того или иного содержания или объекта, определяемой видом связи и порядком связи тех или иных связываемых элементов, включая структуру неразложимого на элементы. В этом смысле говорят, например, о сти- хотворной форме речи. Приведенные примеры не исчерпывают все виды понимания формы и содержания, а разнообразие понимания формы и содержания делает весь- ма затруднительным выделение того, что является общим для всех этих пониманий, хотя, несомненно, такое общее есть, в силу чего, например, при любом понимании формы и содержания встает вопрос о том, какая сторона объекта - форма или содержание - имеет определяющее значе- ние» [Ахманов 1957: 168]. Мы так подробно привели все эти многочисленные высказывания А.С.Ахманова потому, что в отличие от других авторов, он не только дает определения форме и содержанию мышления, но и кроме того с удиви- тельной наглядностью и прозрачностью раскрывает способ своего соб- ственного рассуждения и, соответственно, способ получения этих поня- тий, способ расчленения исследуемого предмета - языкового мышления. Другие авторы, специалисты по формальной логике, фактически, придер- живаются тех же взглядов, что и А.С.Ахманов, но они, как правило, не решаются обнаружить и изложить способ своего рассуждения ( см. [Ас-
в понятиях «содержания» и «формы» 81 мус 1947: 7; Горский 1954: 8-10; Кондаков 1954: 7, 14-16; Алексеев, Черке- сов 1953: 6, 8])6. Проанализируем приведенные положения А.С.Ахманова. Прежде всего отметим, что у него нет понятий формы и содержания вообще и он даже не считает нужным вводить их. Действительно, сначала А.С.Ахманов утверждает, что форма и содержание есть то, на что разлага- ется любой факт действительности при попытке понять его строение, но затем тут же, через несколько строчек, вынужден добавить, во-первых, что под формой в различных предметных областях разумеется далеко не одно и то же, во-вторых, что разнообразие понимания формы и содержа- ния делает весьма затруднительным выделение того, что является общим для всех этих пониманий, наконец, в-третьих, что для ответа на вопрос, что такое форма мысли, нет необходимости устанавливать это общее в различных пониманиях формы, но достаточно указать, к какому роду форм относятся логические формы мысли и какова их особенность. Но тогда остаются только два возможных пути: либо форму мысли определить через «общее» и «строение», либо общее строение мысли обо- значать как форму. В обоих случаях такие определения не дают ничего нового по сравнению с тем, что уже было до установления этой связи и одновременно порождают массу недоразумений и вредных последствий. Действительно, возьмем первое определение формы: то общее, что может быть присуще различным мыслям при всем возможном разнообразии их предметов и содержаний. Взятое таким образом, т.е. само по себе, это оп- ределение бессмысленно. Любая мысленная абстракция всегда фиксиру- ет нечто общее в ряде предметов. Сказать, что «форма» есть нечто общее, присущее различным мыслям, это значит сказать, что форма есть какая- то абстракция, какое-то определение мышления. С таким же успехом мы могли бы, например, в политэкономии ввести определение стоимости: стоимость есть то общее, что имеется у всех товаров. Но этому же призна- ку удовлетворяет и абстракция потребительной стоимости: она тоже есть то общее, что имеется у всех товаров. И точно так же, когда мы просто 6 Несколько иную позицию занимает Е.К.Войшвилло, считая, что определение формы как структуры мысли оставляет открытым вопрос именно о том, что есть эта форма, но подчеркивает, что это - «форма отражения предметов, явлений, связей и отношений объек- тивной действительности в процессе абстрактного мышления». Но и он признает, что логи- ческая форма есть нечто общее для различных мыслей с различным конкретным содержани- ем: «Понятия и суждения являются общими для всех людей способами отражения действи- тельности в мышлении. Общий характер имеют и различные логические операции с поня- тиями и суждениями. Эти логические формы, логические операции и законы, которым они подчинены, изучает формальная логика. Она называется формальной логикой потому, что изучая понятия и суждения и логические действия с ними, она отвлекается от всякой конк- ретности в их содержании, т.е. от того, что именно, какие предметы и явления и их свойства в них мыслятся» (Войшвилло 1956: 4-14).
82 Структура «языкового мышления» может быть отражена говорим «товар», мы фиксируем нечто общее для этой же группы пред- метов. Очевидно, что такие определения ни на йоту не подвигают вперед исследование. Но такой вывод справедлив и в отношении логики. Когда мы говорим, что формы мысли есть нечто общее для всех мыслей, то мы нисколько не подвигаемся в определении самой формы, так как и содержа- ние мышления есть нечто общее для всех мыслей, иначе мы не смогли бы фиксировать его в такой абстракции. Таким образом, определение формы как общего, присущего различным мыслям, ни в коем случае не может служить действительным определением формы. И это обстоятельство от- четливо проявляется в рассуждениях самого А.С.Ахманова, когда, опре- делив форму как общее в различных мыслях, он тут же добавляет, что этого определения мало, ибо наряду с общностью формы в различных мыслях существует также и общность содержания7. Значит, фактически и A.C. Ахманов признает, что по признаку общ- ности разделить форму и содержание невозможно. Остается второе определение формы: структура или строение мыс- ли, способ связи частей мысли или мыслимых содержаний между собой. На наш взгляд, это определение выделяет в мышлении такую сторону, ко- торая составляет действительный предмет исследования логики; оно, если можно так сказать, направлено именно на то, что нужно, однако и это оп- ределение ни в коем случае не может служить определением формы в его отличии от содержания. Здесь совершенно обоснованными являются воз- ражения Е.К.Войшвилло: «Нередко (особенно в учебной литературе) форму мысли или форму мышления определяют как структуру мысли. Однако при этом естественно возникает вопрос: представляет ли эта структура мысли нечто особенное по сравнению со структурой самих вещей или их отношений, составляющих содержание мысли? Если одинакова, то вооб- ще нет смысла говорить о формах мысли или формах мышления, а лишь о формах вещей или явлений, их связей и отношений. Если же структура мысли есть нечто отличное от структуры самих вещей и их отношений, 7 У Е.К.Войшвилло это же обстоятельство проявляется в том, что он нарушает принцип тож- дества и непротиворечивости терминов, он совершенно стирает грань между понятиями формы и содержания, тем самым совершенно уничтожая смысл зафиксированного в них различия. «... Отвлекаясь от всякой конкретности в мыслях, логика (имеется в виду фор- мальная логика - Г.Щ.) не отвлекается от всякого содержания вообще, - пишет он. - ...Выяв- ляя форму мысли, мы выявляем тем самым всегда и общий смысл, общий тип отношений вещей, соответствующих данной форме или данному способу отражения. ...Эти общие от- ношения вещей составляют общую основу в различных конкретных содержаниях мыслей, имеющих одну и ту же логическую форму. Они представляют общий тип отношений вещей, выражаемых в одной и той же логической форме, и поэтому их иногда называют формаль- ным содержанием мысли». И тут же добавляет в примечании: «В логике формы мысли обычно целиком сводят к формальному содержанию, в силу чего и опускают из вида специфику форм мысли как логических способов отражения мира» (Войшвшло 1956: 10).
в понятиях «содержания» и «формы» 83 тогда следует установить это отличие. Таким образом, определение фор- мы как структуры мысли оставляет открытым вопрос о том, что такое форма мысли. Это определение не содержит в себе главного, а именно того, что формы мысли - это формы отражения предметов и явлений в мышлении» [Войшвилло 1956: 6-7]. И действительно, при определении формы мысли как структуры из нашего исследования исчезают действи- тельные особенности структуры мысли, именно тот факт, что она содер- жит в себе две существенно различных стороны - содержание и форму. При таком понимании формы различие между содержанием и формой опять стирается. Понятие формы выступает уже не как соотносительное с понятием содержания и противостоящее ему в определенном структурном отношении, а как синоним понятий «вид», «род», «тип», «определение» и т.п. Таким образом и это определение формы, т.е. - как вообще структуры мысли, ни в коем случае, даже номинально, не может служить действи- тельным определением формы, так как оно не дает возможности отделить форму от содержания. Но фактически, на деле, у подавляющего большинства «формаль- ных логиков» это положение употреблялось и употребляется не в своем действительном значении, а как положение: форма есть строение мысли или типы связей мыслей и элементов мысли, открытые Аристотелем и зафиксированные в его логике, т.е., иначе говоря, как положение: то об- щее, что уэюе вычленено в языковом мышлении, есть его форма, неза- висимая от всякой конкретности содержания. Это определение влечет за собой тяжкие следствия и приводит логику к тому поистине трагическому положению, о котором уже говорил Кант: она не может сделать ни одного шага вперед. Приступая к изучению конкретных явлений языкового мыш- ления, мы выделяем какие-то их стороны в определенных понятиях. Как говорит А.С.Ахманов, это - логические константы мышления. Затем эти определения или логические константы получают название форм. При- чем, в это понятие не вкладывается никакого другого значения, кроме того, что это какие-то общие характеристики строения рассматриваемых явле- ний языкового мышления. Но тогда дальнейший процесс определений должен был бы идти следующим образом. Сегодня мы познаем одни сто- роны языкового мышления, одни его характеристики выделяем в виде ло- гических постоянных, и они выступают как формы, завтра мы познаем другие стороны в языковом мышлении, и они, согласно данному опреде- лению, опять должны выступить как формы, послезавтра мы выделяем новые логические постоянные, и они снова должны быть включены в чис- ло форм. Понятие формы оказывается очень условным и в идеале должно включать в себя все закономерности, все характеристики и определения мышления, т.е. должно включать в себя мышление во всей его полноте. Фактически, оно оказывается обозначением всякой общей особенности,
84 Структура «языкового мышления» может быть отражена выявленной в языковом мышлении, т.е., как мы уже и говорили, тожде- ственно понятиям «вид», «род», «тип», «характеристика», «определение». Совершенно очевидно, что при таком понимании формы мышления поня- тию содержания нет места и, уж во всяком случае, понятие формы не может рассматриваться как соотносительное с понятием содержания. При таком понимании всякая форма должна быть в то же время и содержани- ем, всякое содержание должно становиться формой 8. Так должно было бы быть при указанном понимании формы. На деле же происходит иначе. Категория формы и содержания противопоставля- ет эти стороны друг другу. Поэтому, обозначая открытые в какой-то мо- мент стороны и определения языкового мышления как формы, мы проти- вопоставляем их всем другим сторонам и определениям языкового мыш- ления, в том числе еще неоткрытым сторонам, как содержанию. Благода- ря этому совершенно случайное и внешнее по отношению к сути дела раз- личие между уже открытыми и еще неоткрытыми сторонами языкового мышления увековечивается и изображается как различие, вытекающее из самой сути предмета. Появляется теория двух логик, согласно которой одна - формальная - изучает формы мышления, т.е. уже открытые и зафиксированные стороны языкового мышления, а другая - содержатель- ная - должна изучать еще неоткрытые стороны, т.е. сам предмет, но при этом может изучать его только так, чтобы не выделять больше никаких общих сторон, так, чтобы ничего больше не формализовать. Первая не может развиваться потому, что она имеет дело не с реальным живым пред- метом, а с уже выделенными и зафиксированными в абстракциях сторона- ми этого предмета. Вторая не может развиваться потому, что не может выражать стороны исследуемого предмета в виде общих определений или логических констант-в виде форм. «Содержательная логика» боится пре- вратить изучаемое ею содержание в формы, а «формальная логика», вме- сто того чтобы изучать языковое мышление как целое и находить все но- вые и новые его стороны и определения, постоянно хочет ограничить себя уже открытым, противопоставить это открытое как предмет особой науки всему остальному. Таким образом, определение того общего, что уже от- крыто в явлениях языкового мышления в качестве форм мысли и предме- та особой науки, во-первых, не имеет никаких разумных оснований, во- вторых, играет исключительно вредную, ретроградную роль. Этот вывод совпадает с теми, к которым мы пришли, рассматривая и все остальные аспекты употребления этого понятия, и поэтому его можно распространить и на все понимание формы в целом. Итак, принятое в «фор- мальной логике» понимание формы и форм мысли, с одной стороны, не 8 Собственно, Е.К.Войшвилло и выражает последовательно эту линию, когда он говорит, что то, что изучают в логике, есть «формальное содержание мысли» {Войшвилло 1956: 10).
в понятиях «содержания» и «формы» 85 выражает никакого осмысленного и последовательного анализа языково- го мышления, с другой стороны, поскольку оно фиксирует какое-то пони- мание мышления и отношение к нему, является исключительно вредным, ретроградным. И в то же время нигде не пишут столько о логической форме и нигде так не выдвигают и не обосновывают само понятие формы, как в нашей советской логике. Это вызвано и объясняется, по-видимому, стремлением теоретически обосновать установившееся у нас разделение и противопос- тавление друг другу диалектической и формальной логики. Чтобы это раз- деление было действительно обоснованным, нужно показать, что суще- ствует различие в их предметах и что это различие не является случай- ным, а вытекает из сущности самого мышления, является, если можно так сказать, объективным. И здесь, при различении предметов формальной и диалектической логики, самым подходящим как для специалистов по фор- мальной логике, так и для специалистов по диалектике, как это ни стран- но, оказалось кантовское разделение и противопоставление формы и со- держания в мышлении. Если мышление представляет собой не органи- ческую целостность, а механическое соединение частей, если в нем есть независящие друг от друга части - форма и содержание, - то могут суще- ствовать и две независимые друг от друга науки: формальная логика, изу- чающая формы мышления вне связи с содержанием, и диалектика, изучаю- щая неоформленное содержание9. При этом, конечно, наша советская ло- гика не могла просто так принять кантовскую концепцию: ее надо было предварительно «очистить от идеализма». Именно поэтому нашим совет- 9 «Исходя из общеизвестного факта, что приемы формальной логики имеют место в мышле- нии современных людей и наших предков, в мышлении диалектиков и метафизиков, в мыш- лении творцов науки и далеких от науки людей, сторонники этой концепции отрицают то особое, что отличает первых от вторых, что образует развитие мышления. Приемы фор- мальной логики превращаются, в их представлении, в над-исторические, безразличные к исследованию предметов средства выражения любого знания о вещах и оперирования гото- вым знанием, превращаются в нечто совершенно бессодержательное. Эта концепция логиков нашла поддержку со стороны ряда специалистов по диалектике (специалистов не в смысле мастерства диалектического мышления, а в смысле профессии). Отдав изучение приемов мышления в монопольное ведение формальных логиков, они пре- вратили науку о диалектическом мышлении в кодекс общих законов вещей, в своего рода большую посылку силлогизма по отношению к частным наукам. Образцы диалектического мышления использовались ими лишь как «новое подтверждение» существования объектив- ной диалектики. Вопрос о том, посредством каких специфических приемов открывается диалектика предметов, квалифицировался как гегельянская схематизация диалектики. Так сложилась концепция бесформенной диалектики и бессодержательной логики» (Зиновьев 1954). Различие между элементарной и диалектической логикой безусловно существует, но основание его надо искать отнюдь не в различении формы и содержания мышления. См. по этому поводу указанную диссертацию А.А.Зиновьева [Зиновьев 1954 ], а также [Грушин 1955, 1958, 1956; Мамардашвили 1958].
86 Структура «языкового мышления» может быть отражена ским специалистам по формальной логике так важно доказать, что то по- нимание формы, которым они пользуются, ведет свое начало совсем не от идеалиста Канта, а от «полу-материалиста» Аристотеля и относится как раз к той части концепции последнего, в которой он был материалистом. Отсюда как раз и возникает положение о том, что именно Аристотель, а не Кант, является создателем формальной логики, и именно этими соображе- ниями подкрепляется необходимость постоянно все вновь и вновь дока- зывать и обосновывать это положение, но дело ведь, по-видимому, не в том, кто ввел это понятие, а в том, что оно сейчас представляет собой и что представляет собой то расчленение, в результате которого оно возни- кает. А мы уже показали, что в теперешнем понимании и употреблении это понятие не выражает никакого разумного расчленения языкового мыш- ления и в соответствии с этим не выдерживает никакой научной критики. Следовательно, указанное различие формы и содержания в мышлении ни в коем случае не может служить основанием для разделения логики на формальную и диалектическую. В основе этого разделения лежит иное различение |0. 5. Совсем иное, нежели у Канта и в формальной логике, понимание формы и содержания мышления выработал Гегель. Однако и его понима- ние, как мы постараемся показать, нельзя считать удовлетворительным. Часто можно услышать следующую фразу: Гегель разоблачил фор- мализм кантовской логики; он уничтожил пропасть между формой и со- держанием мышления, созданную Кантом, он показал, что форма всегда содержательна, а содержание всегда оформлено и т.д. и т.п. Действитель- но, такова точка зрения Гегеля: он действительно отрицал противополож- ность между формой и содержанием, постулированную Кантом и приня- тую затем формальной логикой. Но это еще не значит, что мы обязательно должны и можем принять точку зрения Гегеля - нужно еще посмотреть, как все это делал Гегель, какой смысл он вкладывал в эти различения. Хотя в системе диалектического материализма мы также считаем, что всякая форма содержательна, а всякое содержание оформлено, но, возможно, мы вкладываем и должны вкладывать в это положение совершенно другой смысл; может быть, тот способ, каким Гегель вводил эти понятия, для нас неприемлем и противоположность нашей материалистической точки зре- ния и гегелевской ничуть не меньше, чем противоположность между точ- ками зрения нашей и Канта. Действительно, Гегель не просто утверждал, что формы мысли зави- сят от содержания. Гегель, фактически, отождествил формы с содержа- 10 Мы будем говорить о нем специально дальше.
в понятиях «содержания» и «формы» 87 нием, отождествив бытие с мыслью. Кант ввел понятие формы и содержа- ния, чтобы разделить объективное и субъективное. Гегель уничтожил эту противоположность, уничтожив объективное, слив его с субъективным. «... Вещь не может быть для нас ничем иным, кроме как нашим понятием о ней, - пишет Гегель. - Если критическая философия понимает отноше- ние между этими тремя терминами (субъект, объект и мысль - Г.Щ.) так, что мы ставим мысли между нами и вещами, как средний термин, в том смысле, что этот средний термин, скорее, отгораживает нас от вещей, вме- сто того чтобы смыкать нас с ними, то этому взгляду следует проти- вопоставить то простое замечание, что как раз эти вещи, которые якобы сто- ят на другом конце, по ту сторону нас и по сю сторону соотносящихся с ними мыслей, сами суть вещи, сочиненные мыслью...» [Гегель. Соч. 5: 11]. Таким приемом Гегель устраняет проблему отражения. Если сами предметы, их сущность и природа, есть только мысль, то процесс позна- ния, процесс превращения объективного в субъективное, в котором запу- тался Кант, не представляет никаких затруднений. Для Канта определения мысли были чем-то внешним по отношению к предметам и ощущениям, формой отличной от содержания и только находящейся на нем. Для Геге- ля, наоборот, определения мысли, понятия, т.е. формы, составляют само содержание. «Если верно то, что мы указали выше и с чем в общем соглашаются, а именно: если верно, что природа, своеобразная сущность, как истинно пребывающее и субстанциальное в многообразии и случайности явлений и проходящем проявлении есть понятие вещи, всеобщее в самой этой вещи (как, например, каждый человеческий индивидуум, хотя и есть нечто бес- конечно своеобразное, все же имеет в себе prius (первичное) всего своего своеобразия, prius, состоящее в том, что он в этом своеобразии есть чело- век, или как каждое отдельное животное имеет prius, состоящее в том, что оно есть животное), то нельзя сказать, что осталось бы от такого индиви- дуума (какими бы многообразными прочими предикатами он ни был снаб- жен), если бы из него была вынута эта основа (хотя последняя тоже может быть названа предикатом). Непременная основа, понятие всеобщее, кото- рое и есть сама мысль, поскольку только при слове «мысль» можно от- влечься от представления - это всеобщее не может рассматриваться лишь как безразличная форма, находящаяся на некотором содержании» [Гегель. Соч. 5: 12]. Таким образом, мысли о всех природных и духовных вещах составляют само их субстанциальное содержание. Отождествив бытие с мышлением, Гегель должен был либо совсем отказаться от применения к данному предмету категорий формы и содер- жания, которые были введены Кантом, чтобы выразить особенность по- знания и его противоположность объективному миру, либо вложить в них новый смысл. Он пошел по второму пути. Те мысли «всех природных и
88 Структура «языкового мышления» может быть отражена духовных вещей», которые составляют их содержание и природу, по Геге- лю, не являются мыслями отдельного индивида или человечества. Это мысли с большой буквы, Мысли Духа, Бога. Это они составляют многооб- разное содержание предметов, «их наивнутреннейшее, их жизненный пульс», чистое понятие, и задача мышления состоит в том, чтобы осоз- нать эту «логическую природу» духа и вещей. Поэтому мысль духа выс- тупает как содержание, а мысль индивида или человечества - как форма. Поскольку Мысль, «чистое понятие», выступает как нечто отличное от мысли индивида, причем последняя должна стремиться к слиянию с пер- вой, к «сознанию ее логической природы», содержание у Гегеля не совпа- дает с формой, всегда противостоит ей. Но так как трудность превраще- ния объективного в субъективное снята отождествлением объективного с субъективным, мысль индивида не встречает никаких преград для своего слияния с мыслью духа, кроме времени. Взятые в своей ограниченности и конечности формы неистинны, ибо содержание противостоит им как не- что другое п. Но если мы возьмем их в движении, в «саморазвитии», то они, во-первых, сами постоянно превращаются в содержание, и, во-вто- рых, содержание постоянно превращают в форму. Так, устраняя проблему отражения объективного мира субъектом, человечеством, Гегель разрешает вопрос о соотношении формы и содер- жания в мышлении. Совершенно правильное и научное положение о со- держательности форм мышления выступает как требование ненаучной идеалистической системы, отождествившей бытие с мышлением. Поэто- му В.И.Ленин и говорит, что Гегель не доказал, а только гениально угадал, что логические формы и законы не пустая оболочка, а отражение мира [Ленин 1935: 155]. Таким образом, то решение вопроса о соотношении формы и со- держания в мышлении, которое дал Гегель, также неприемлемо для нас, как и решение данное Кантом. «Логику Гегеля нельзя применять в данном ее виде, нельзя брать как данное. Из нее надо выбрать логи- ческие, гносеологические оттенки, очистив от мистики идей», - писал В.И.Ленин [Ленин 1935: 274]. 6. Предлагаемое в настоящей работе понимание формы и содержания мышления не имеет ничего общего ни с кантовским, ни с гегелевским, ни, 11 «... рассматривание понятий и вообще моментов понятия, определений мысли, прежде всего в качестве форм, отличных от материи и лишь находящихся на ней, - это рассматрива- ние тотчас же являет себя неадекватным отношением к истине, признаваемой предметом и целью логики. Ибо, беря их как простые формы, как отличные от содержания, принимают, что им присуще определение, характеризующее их как конечные и делающие их неспособ- ными схватить истину, которая бесконечна в себе» [Гегель. Соч. 5: 13].
в понятиях «содержания» и «формы» 89 тем более, с «формально-логическим» употреблениями этих понятий. Оно исходит из того понимания категории «содержание - форма проявления», которое развито К.Марксом в «Капитале» при анализе взаимосвязи «ме- новое отношение товаров - стоимость - социальное отношение людей». Рассмотрим основные пункты Марксова анализа. «Известный товар, например 1 квартер пшеницы, в самых различ- ных пропорциях обменивается на другие товары, например на 20 фунтов сапожной ваксы, или на 2 аршина шелку, или на 1/2 унции золота и т.д.; однако меновая стоимость квартера пшеницы остается неизменной, выра- жается ли она в сапожной ваксе, шелке или золоте, - пишет К. Маркс. - Следовательно, меновая стоимость должна иметь какое-то содержание, отличное от этих способов выражения. Возьмем далее два товара, например пшеницу и железо. Каково бы ни было их меновое отношение, его всегда можно выразить уравнением, в котором данное количество пшеницы приравнивается известному количе- ству железа, например: 1 квартер пшеницы = 2 центнерам железа. Что го- ворит нам это уравнение? Что в двух различных вещах - в 1 квартере пше- ницы и в 2 центнерах железа - существует нечто общее равной величины. Следовательно, обе эти вещи равны чему-то третьему, которое само по себе не является ни первой, ни второй из них. Таким образом, каждая из них, поскольку она есть меновая стоимость, может быть сведена к этому третьему. Этой общей основой не могут быть геометрические, физические, химические или какие-либо иные природные свойства товаров. Их теле- сные свойства подлежат здесь рассмотрению вообще лишь постольку, по- скольку от них зависит полезность товаров, т.е. поскольку они делают то- вары потребительными стоимостями. Очевидно, с другой стороны, что меновая стоимость товаров отвлекается от их полезности. В пределах ме- нового отношения товаров каждая данная потребительная стоимость иг- рает совершенно ту же роль, как и всякая другая, если только она имеется в надлежащей пропорции... Если отвлечься от потребительной стоимости товарных тел, то у них остается лишь одно свойство, а именно то, что они - продукты труда. Но с этой точки зрения и самый продукт труда приобретает совершенно иной вид. В самом деле, раз мы отвлеклись от его потребительной стоимости, мы вместе с тем отвлеклись также от тех его материальных составных частей и форм, которые делают его потребительной стоимостью. Теперь это уже не стол или дом, или пряжа, или какая-либо другая полезная вещь. Все чувственно-воспринимаемые свойства погасли в нем... Рассмотрим тот остаток, который получается после этого сведения от продуктов труда. От них ничего не осталось, кроме одинаковой для всех призрачной предметности, простого сгустка безразличного челове-
90 Структура «языкового мышления» может быть отражена ческого труда, т.е. затраты человеческой рабочей силы безотноситель- но к форме этой затраты. Все эти вещи представляют теперь лишь выражения того, что в их производстве затрачена человеческая рабо- чая сила, накоплен человеческий труд. Как кристаллы этой общей им всем общественной субстанции, они являются стоимостями - товар- ными стоимостями. ... Таким образом, то общее, что выражается в меновом отношении, или меновой стоимости товара, и есть его стоимость. Дальнейший ход исследования приведет нас опять к меновой стоимости, как необходимо- му способу выражения, или необходимой форме проявления (выделение наше - Г.Щ.), товарной стоимости; тем не менее, эта последняя должна быть сначала рассмотрена как таковая, независимо от этой ее формы» [Маркс, Энгельс. Соч. 23: 45-47]. И далее, в разделе «Форма стоимости, или меновая стоимость» К. Маркс замечает: «Субстанция стоимости товаров тем отличается от вдовицы Квикли, подруги Фальстафа, что неизвестно, где она находится. В прямую проти- воположность чувственной грубой субстанции товарных тел, ни один атом природного вещества не входит в субстанцию их стоимости. Вы можете ощупать и разглядывать каждый отдельный товар, как вам угодно, - его стоимость остается для вас неуловимой. Но если мы припомним, что то- вары обладают субстанцией стоимости лишь постольку, поскольку они суть выражения одной и той эюе общественной единицы, человеческого труда (выделение наше - Г.Щ.), что субстанция их стоимости имеет поэтому чисто общественный характер, то для нас станет само собой понятным, что она может проявляться лишь как общественное отношение одного товара к другому. В самом деле, мы исходим из меновой стоимости, или менового отношения товаров, чтобы напасть на след скрывающейся в них стоимости» (там же: 56). Наконец, в разделе «Товарный фетишизм и его тайна» Маркс завер- шает анализ взаимосвязи «меновое отношение товаров - стоимость - со- циальное отношение людей». «На первый взгляд товар кажется очень простой и тривиальной ве- щью. Его анализ показывает, что это вещь, полная причуд, метафизичес- ких тонкостей и теологических ухищрений. Как потребительная стоимость, он не заключает в себе ничего загадочного, будем ли мы его рассматри- вать с точки зрения тех свойств, которыми он удовлетворяет человеческие потребности, или самые эти свойства будем исследовать как продукты человеческого труда... Мистический характер товара порождается таким образом не потре- бительной его стоимостью. Столь же мало порождается он содержанием определенной стоимости...
в понятиях «содержания» и «формы» 91 ... Откуда же возникает загадочный характер продукта труда, как толь- ко этот последний принимает форму товара? Очевидно из самой этой фор- мы. Равенство различных человеческих работ приобретает вещественную форму в продуктах труда, как представляющих одну и ту же субстанцию стоимости; измерение затрат человеческой рабочей силы их продолжитель- ностью получает форму величины стоимости продуктов труда; наконец, те отношения между производителями, в которых проявляются эти обще- ственные определения их работ, получают форму общественного отноше- ния продуктов труда. Следовательно, таинственность товарной формы состоит просто в том, что она является зеркалом, которое отражает людям общественный характер их собственного труда, как вещественный характер самих про- дуктов труда, как общественные свойства данных вещей, присущие им от природы... Товарная форма и то отношение стоимостей продуктов тру- да, в котором она выражается, не имеют решительно ничего общего с физической природой вещей и вытекающими из нее отношениями ве- щей. Это лишь определенное общественное отношение самих людей, которое принимает в их глазах фантастическую форму отношения меж- ду вещами...» (там же: 80-83). Нетрудно заметить, что в разбираемом случае К.Маркс имеет дело со структурным предметом, который может быть представлен схемой меновое отношение товаров [продукт труда I] [продукт труда II] отношение стоимости отношение стоимости I [затраты труда I] [затраты труда II] , социальное отношение производителей Маркс начинает с менового отношения двух товаров и в меновой сто- имости каждого из них раскрывает содержание, независимое от меновой стоимости и проявляющееся в ней как в форме - стоимость, или затрату абстрактного человеческого труда. Стоимость не является природным свой- ством товара; это свойство-функция, возникающая у продукта в опреде- ленной взаимосвязи, в определенной системе общественных взаимоотно- шений. Маркс раскрывает эту взаимосвязь, и она оказывается не чем иным, как определенным социальным отношением производителей. Именно это отношение составляет содержание менового отношения товаров, и имен- но оно превращает затрату абстрактного человеческого труда в содержа- ние меновой стоимости товара, а меновую стоимость товара - в способ выражения (или форму проявления) стоимости. Таким образом, у Маркса оказывается здесь сразу две взаимосвязи «содержание - форма проявле- ния»: основная - между специальным отношением производителей и ме-
92 Структура «языкового мышления» может быть отражена новым отношением товаров - и производная - между затратой абстракт- ного человеческого труда на один продукт, или стоимостью, и меновой стоимостью этого продукта труда. Но в обоих случаях - это однотипная взаимосвязь между двумя явлениями, одно из которых образует содержа- ние, а другое является его формой проявления или выражения. Мы будем называть взаимосвязь такого типа взаимосвязью содержания и формы, независимо от того, в какой определенной предметной области она суще- ствует. При этом, говоря о форме, мы не будем добавлять слово «проявле- ния», так как всякая форма, с этой точки зрения, есть всегда форма прояв- ления какого-либо содержания. Вспомним в этой связи замечания А.С.Ахманова по поводу понятий формы и содержания вообще. В некотором отношении он прав, когда пи- шет, что эти понятия мы применяем при попытке понять строение какого- либо факта. Именно для анализа и выражения определенной структуры, определенной структурной связи Маркс ввел эти понятия. Однако в то же время А.С.Ахманов глубоко не прав, добавляя, что любой факт действи- тельности может быть разложен на форму и содержание. В действитель- ности отнюдь не всякий, и отнюдь даже не всякий структурный, предмет может быть представлен в виде взаимосвязи содержания и формы, а толь- ко тот структурный предмет, который может быть изображен в виде двух элементов (каждый из которых, взятый сам по себе, есть реальное, самосто- ятельное явление - предмет, процесс, отношение или связь), связанных меж- ду собой связью замещения, выражения или отражения. Когда есть такая специфическая взаимосвязь, или структура, то один ее элемент, тот, который замещается, выражается или отражается, есть содержание, а другой, тот, в котором замещается, выражается или отражается первый, есть форма. Языковое мышление удовлетворяет этим признакам. Оно может быть представлено как взаимосвязь двух составляющих элементов, оба эти эле- мента - как субстанциальные элементы языковых выражений, так и дей- ствительность - представляют собой самостоятельные, реально существу- ющие явления. Взятые изолированно, вне взаимосвязи языкового мышле- ния, субстанциальные элементы языковых выражений не являются фор- мой, точно так же, как и действительность сама по себе, не является со- держанием. Связь между ними заключается в том, что определенные суб- станциальные элементы языковых выражений замещают или отража- ют определенную действительность. Поэтому во взаимосвязи отражения с определенной действительностью субстанциальные элементы языковых выражений становятся формой языкового мышления, а определенная дей- ствительность внутри этой же взаимосвязи становится содержанием язы- кового мышления. Легко заметить, что при таком употреблении понятий формы и со- держания не может быть бессодержательной формы и неоформленного,
в понятиях «содержания» и «формы» 93 не отраженного в форме, содержания. Иначе говоря, с этой точки зрения форма есть всегда форма отражения определенного содержания, а содер- жание всегда есть содержание, отражаемое в определенной форме, опре- деленным образом оформленное. Задача дальнейшего исследования взаимосвязи «языкового мышле- ния» состоит в том, чтобы найти метод выявления основных типов форм языковых выражений, существующих в системе современного языкового мышления, и основных типов того объективного содержания, которое в этих формах отражается, а также - метод исследования тех специфически мыслительных зависимостей, которые существуют между характеристи- ками этих форм и характеристиками их объективного содержания. Факти- чески, это и будет изложением метода исследования форм языкового мыш- ления соотносительно с его содержанием и содержания - соотносительно с формой. Однако прежде чем перейти к исследованию этого круга вопро- сов, мы должны выяснить, что же в конце концов представляет собой «язык» и как он в качестве особого предмета исследования относится к «языковому мышлению.
94 Языковое мышление и язык, взятый в функции мышления, - одно и то же эмпирическое целое, только рассматриваемое в различных ракурсах 1. Полученный нами результат - положения о том, что значение языко- вого выражения есть сама связь, сама соотнесенность субстанциальных элементов языкового выражения с действительностью и что само языко- вое выражение в соответствии с этим должно быть изображено в виде схемы [субстанциальные элементы "1 L языкового выражения J связь значения - определяет характер того расчленения, тот прием анализа, который мы хотим применить при исследовании «языковых выражений» и соответ- ственно - способ задания «языка» как особого предмета исследования. В отличие от приема разложения на субстанциальные элементы, он может быть обозначен как анализ, выделяющий в предмете исследования «мате- риал» и «функции». Для того чтобы основания этого анализа были достаточно ясными, необходимо предварительно сделать несколько замечаний. А. Понятие об элементах сложного, структурного целого возникает в связи с актами практического разложения тел. Поэтому, первоначально элементами сложного целого мы называем то, что может быть каким-либо способом выделено из целого и может существовать вне и помимо него как некая целостная реальность. Несмотря на то, что в дальнейшем понятия об элементах того или иного сложного целого, как правило, возникают помимо актов практичес- кого разложения этих объектов и независимо от возможностей практичес- кого выделения составляющих их частей, эти понятия никогда не могут освободиться от своих «родимых пятен» и навсегда сохраняют отпечаток этого первоначального понимания. К тому же это понимание поддержива- ется и подкрепляется тем, что, вводя понятия об определенных элементах того или иного сложного целого гипотетически, независимо от возмож- ностей практического выделения соответствующих этим элементам «про- стых» тел, мы всегда стремимся подкрепить свое предположение практи- ческими действиями и получаем действительную уверенность в реаль- ном существовании предположенных элементов только тогда, когда нам удается выделить их практически и воспринять - непосредственно или опосредствованно - как реальные, обособленно существующие целостно- сти. И хотя эти выделенные из сложного целого части уже не являются
95 элементами, и, наоборот, элементами мы можем называть части более слож- ного целого только до тех пор, пока они находятся внутри этого более сложного целого \ несмотря на все это, понятие об элементах как по ха- рактеру своего возникновения, так и по характеру употребления нераз- рывно связано с понятием «простого тела», выделенного из рассматрива- емого целого, и, можно даже сказать, основывается на этом понятии. Дру- гими словами, понятие о «простом теле», выделенном из сложного цело- го, определяет понимание элемента, т.е. части, находящейся внутри слож- ного целого. Обозначая как «простое тело» то, что может быть выделено из слож- ного целого в виде реально существующего природного тела, т.е. опреде- ленное субстанциальное образование, мы предполагаем, что и внутри сложного целого, внутри структуры, т.е. как элемент, это будет субстан- циальное образование. Обозначая как «простое тело» то, что может быть выделено из слож- ного целого в виде самостоятельной целостности, мы предполагаем, что и внутри сложного целого, внутри структуры, т.е. как элемент, это образо- вание существует как некая относительно самостоятельная целостность. Таким образом, под элементом мы понимаем прежде всего мыслен- но выделяемое в сложном целом относительно обособленное и самостоя- тельное субстанциальное образование. Б. Чтобы исследовать и воспроизвести в мысли структуру сложного целого, недостаточно только выделить и как-то обозначить его относи- тельно самостоятельные субстанциальные части - элементы, - надо выде- лить и исследовать, во-первых, свойства всех входящих в структуру эле- ментов, во-вторых, - связи между элементами. Хотя почти все реальные образования состоят из ряда более мелких составляющих и поэтому должны изображаться как сложные, имеющие структуру объекты, тем не менее, рассматривая их как элементы какого- либо сложного целого, мы предполагаем, что они не имеют внутреннего строения. Иначе говоря, принимая какие-то образования за элементы, мы тем самым отвлекаемся от их внутреннего строения, предполагаем их «про- стыми» и далее неразложимыми. А отсюда следует, что анализ внутренне- го строения элементов какой-либо структуры при анализе этой структуры 1 Поэтому не случайно во всех своих работах Гегель ведет неустанную борьбу с широко распространенным в его время пониманием элемента, отождествляющим последний с «про- стым телом». И эта борьба не ограничивалась борьбой с идеями его времени, но была им «опрокинута» и вглубь истории. В «истории философии», поэтому, мы постоянно наталки- ваемся на возражения тем или иным философам, отождествлявшим реально воспринимае- мое тело, выделенное из сложного целого, с элементами этого целого. Этим же, по-видимо- му, объясняется борьба Гегеля против атомизма, не делавшего различия между «свободным», реально существующим атомом и атомом как элементом всех существующих тел.
96 Языковое мышление и язык, взятый в функции мышления, - исключается, отпадает. Остается задача выяснить «внешние свойства» элементов. И здесь прежде всего приходится различить два типа свойств: «свойства-атрибуты» и «свойства-функции». В. Атрибуты - это свойства, принадлежащие рассматриваемому эле- менту независимо от его места и роли в целом. Атрибуты элемента прису- щи ему как самостоятельному, «замкнутому в себе» целому и сохраняют- ся независимо от того, как мы это образование рассматриваем: само по себе, изолированно от других, как обособленное тело или как элемент, как часть более сложного целого, находящуюся в связи с другими элемента- ми, с другими частями этого целого. Свойства-атрибуты есть внешнее проявление внутреннего строения элемента. Свойства-функции, наоборот, не присущи этому образованию, взя- тому самостоятельно, изолированно от других. Функция есть определен- ное отношение рассматриваемого субстанциального образования к дру- гим, вместе с которыми оно составляет более сложное целое. Иначе гово- ря, функции есть свойства данной части целого, возникающие за счет его связей с другими частями целого. Понятие свойств-функций есть не что иное, как особый способ рассмотреть связи. Говоря о функциях какого-либо элемента сложно- го целого, мы, фактически, говорим о связях, в которых находится этот элемент. Выделение отдельного элемента структуры предполагает раз- рыв связей, в которых он существует как элемент, и, следовательно, уничтожение его функций, ибо функции не присущи ему как самосто- ятельному, изолированному телу. По существу, мы даже не имеем пра- ва рассматривать функции как свойства элементов, так как они явля- ются связями. И тем не менее, мы всегда рассматриваем функции как свойства элементов, и, даже более того, мы говорим о функциях как свойствах, присущих тем или иным исследуемым образованиям не только внутри сложного целого, т.е. как элементам, но и тогда, когда они выделены из структуры сложного целого и рассматриваются изо- лированно от этой структуры. Это происходит потому, что, выделяя элементы структуры в мысли, мысленно разрывая связи структуры, с тем чтобы исследовать ее отдель- ные элементы, мы хотим исследовать их именно как элементы, а не как «простые тела», как части более сложного целого, а не как изолированные самостоятельные объекты. Мы хотим сохранить и сохраняем таким спо- собом связи элементов. И, наоборот, задача исследовать элементы, мыслен- но выделенные из сложного целого, именно как элементы каких-то струк- тур, решается благодаря тому, что, выделяя мысленно какой-либо элемент структуры, мысленно разрывая связи структуры, мы рассматриваем функ- ции не как обозначения связей, в которых существует элемент внутри бо-
одно и то же эмпирическое целое, только рассматриваемое... 97 лее сложного целого, а как свойства элементов самих по себе и тем самым сохраняем связи, разрывая структуру. Таким образом, введение наряду со «свойствами-атрибутами» «свойств-функций», по существу, оказывается приемом, посредством ко- торого мы рассматриваем связи целого, имея перед собой лишь одну со- ставную часть этого целого, - оказывается способом изолировать часть, вырвать ее из связи с другими частями целого, в то же время сохраняя эти связи для исследования. После этих методологических замечаний мы можем вернуться к воп- росу о разложении языкового мышления на материал и функции. Приступая к исследованию какого-либо сложного, структурного объекта и подходя к нему со стороны одного из субстанциальных элемен- тов, мы можем выделить в этом объекте две различных стороны, два мо- мента: функцию и «материал». Понятие «материала» в этом употребле- нии соотносительно с понятием функции. Выделив в рассматриваемом объекте функцию, мы получим в остатке материал. Так как всякий суб- станциальный элемент сложного целого может находиться в многоразлич- ных отношениях с другими элементами, то материал выделенного объек- та, остающийся после выделения одной какой-либо его функции, представ- ляет собой какую-либо субстанцию с ее свойствами-атрибутами, несущую на себе ряд других функций. Часто этот материал сам может рассматри- ваться как самостоятельный объект, идеальный или реальный, су- ществовавший именно в такой форме раньше или даже существующий сейчас. Он может быть вторично подвергнут тому же анализу и в свою очередь разложен на функцию и материал. Последовательное применение этого приема позволяет постепенно выделить, абстрагировать различные функции исследуемого объекта и рассмотреть их по отдельности или в определенных комбинациях. В конечном пункте расчленения исследова- тель получает «чистую» субстанцию анализируемого объекта с его свой- ствами-атрибутами и ряд свойств-функций, которые несет на себе эта суб- станция в связи с другими процессами и явлениями. 2. Разложенное таким образом «языковое мышление» выступает перед нами как совокупность строго фиксированных групп звуков, движений, письменных изображений (чистая субстанция), несущих на себе ряд фун- кций. Из всей массы весьма разнообразных функций языкового мышле- ния, выделенных различными исследователями, мы (в соответствии с об- щими задачами нашего исследования) берем две, на наш взгляд, основные и достаточно общие функции: «отражения» и коммуникативную. Пред- ставленное в таком виде языковое мышление мы будем называть языком, взятым в функции мышления, или просто языком. Итак, язык есть сово-
98 Языковое мышление и язык, взятый в функции мышления, - купность2 строго фиксированных звуков, движений, письменных изобра- жений, вообще - любых субстанциальных элементов, которые несут на себе две функции: коммуникативную и отражения. Заметим, что только такой подход к изучению языка вообще и каждой его единички - языкового выражения, знака, - т.е. расчленение их на материал и функции, позволяет рассмотреть значение как дей- ствительный ингредиент языкового выражения, как его сторону или «момент структуры». К языку, в соответствии с вышеприведенным определением, надо будет отнести, наряду со словами обычного разговорного языка, матема- тические символы и формулы, химические формулы, формулы логики и политэкономии, графики и т.п. К языку надо будет отнести также геомет- рические фигуры, изображения треугольников, пирамид и т.п.3 Даже ре- альные предметы (например, зерна проса или раковины) в определенной связи могут быть и становятся языковыми выражениями. Под знаком языка в этой связи мы будем понимать вообще всякое движение, звук, письменное изображение (и даже реальный объект), име- ющие какую-либо самостоятельную коммуникативно-отражательную функцию и неразложимые на более мелкие составляющие части, имею- щие эту функцию. Мы будем называть такой знак «словом», даже если это - обозначение элемента в структурной формуле химии. При этом для нас будет совершенно безразличным, где и как функционирует этот знак - сам по себе, самостоятельно, вне связи с другими знаками, или в связи с дру- гими, внутри сложного знакового комплекса. Для обозначения последне- го, т.е. для обозначения комбинации знаков, имеющей особую коммуника- тивно-отражательную функцию, несводимую к функциям составляющих 2 В действительности, язык есть не совокупность, а система таких субстанциальных элемен- тов. Однако на этой ступени рассмотрения предмета, когда всякое языковое выражение выступает перед нами как отдельное и простое, мы можем говорить о языке только как о совокупности не связанных друг с другом субстанциальных элементов. 3 К такому обобщению понятия языка пришли уже многие лингвисты и психологи. Ср., на- пример: «... я понимаю под словом любой знак, а под знаком любую знаковую систему, по- скольку то и другое употребляется с той же направленностью и с теми же задачами, что и слово звукового языка. Таким образом, алгебраические символы, письменные знаки любого вида и геометрические фигуры будут рассматриваться как язык специального вида...» [Révész 1954: 11]. В ряде случаев различие функций отражения и коммуникации в связи с возможными различиями материала языка приводит к расщеплению языковых выражений: вместо одного выражения появляется два или большее их число. Одни служат средством коммуникации в устной речи (например, название кривой - «улитка Паскаля»), другие - только или преиму- щественно - в письменной (например, графическое изображение указанной кривой или ана- литическое выражение ее уравнения). По-видимому, именно это - вторичное, как легко ви- деть - явление мешает многим исследователям произвести необходимое обобщение поня- тия языка (см., например, [Waerden 1954: 11].
одно и то же эмпирическое целое, только рассматриваемое... 99 ее знаков, мы будем по-прежнему употреблять термин языковое выражение. В частном случае языковое выражение может состоять из одного знака. 2.1. Против приведенного определения языка может быть выдвину- то возражение, что де не всякое проявление, по общему признанию безус- ловно языковое, может быть изображено в виде материала, несущего на себе функции отражения и коммуникации. Например, молитва или прика- зание, по-видимому, не содержат отражения действительности, а внутрен- няя речь - коммуникации. Однако эти, во многом правильные, соображе- ния о природе ряда языковых проявлений могут быть выдвинуты в каче- стве возражений приведенному определению только в связи с одной мол- чаливо принятой предпосылкой, именно, что первое, исходное определе- ние предмета внутри теоретической системы должно соответствовать всем без исключения явлениям этого предмета. Но эта посылка не соответ- ствует действительному положению дел. Внутри теоретической системы исходное определение предмета не должно и не может соответствовать всем - простым и сложным, развитым и неразвитым - явлениям опреде- ляемого предмета. Так, к примеру, К.Маркс, определяя товар как единство потребительной стоимости и стоимости, показывает затем, что в разви- том буржуазном обществе товаром может быть и то, что не имеет стоимо- сти. Даже такой, казалось бы, товар из товаров, как деньги, в своей бумаж- ной форме фактически не имеет стоимости; он является лишь ее чисто формальным заместителем, знаком. Несмотря на это, определение това- ра, данное К.Марксом, действительно охватывает весь предмет, все вхо- дящие в него явления, потому что их точные определения выводятся из исходного внутри теоретической системы «Капитала». Значит, первое оп- ределение предмета внутри теоретической системы не должно непосредственно соответствовать всем явлениям предмета, но оно долж- но составлять основание, из которого можно вывести определения для всех них. Приведенное выше определение языка, как мы убеждены, удовлетво- ряет этому принципу. Молитва, приказание, внутренняя речь - все это дей- ствительно языковые явления, но явления, относящиеся к развитой, диф- ференцированной его форме, и их определения нужно еще теоретически вывести из исходного. Другими словами, нужно теоретически рассмот- реть развертывание языковых форм и на этом пути вывести указанные языковые проявления как развитие или модификации исходных функций отражения и коммуникации (по этому поводу см. [Выготский 1956: 56- 109, 320-384; Гальперин 1957 Ь]). 2.2. В связи с определением понятия языка целесообразно опреде- лить здесь и понятие речи. Иногда последний термин употребляется как синоним языка, в других случаях - как обозначение способности произво-
100 Языковое мышление и язык, взятый в функции мышления, — дить членораздельные звуки или самой этой деятельности; в ряде случаев этим термином обозначают деятельность, включающую в себе весь комп- лекс процессов говорения, отражения, экспрессивного выражения, писа- ния и т.п., чаще же - сторону этой деятельности, заключающуюся в уста- новлении связи общения. Мы будем употреблять термин «речь» в пред- последнем смысле, т.е. для обозначения самого реального явления, дея- тельности, включающей в себя весь комплекс процессов говорения, писа- ния, общения, отражения, экспрессивного выражения и т.п. Соответствен- но, мы будем говорить о речевых выраэгсениях, обозначая этим термином сложные речевые единицы, состоящие из более мелких осмысленных еди- ниц и имеющие в то же время особый смысл как целое. Речевые выраже- ния суть реальные объекты, подлежащие исследованию в различных ас- пектах: со стороны деятельности создания субстанциальных элементов речи, со стороны процессов отражения и общения, в плане эмоциональ- ной окрашенности и побудительных причин речи и т.п. Языковое выраже- ние с этой точки зрения есть абстракция, односторонне изображающая речевое выражение, есть абстрактно выделенный предмет, подлежащий исследованию только в аспекте процессов коммуникации и отражения. 3. Называя отражение функциональным свойством языка, мы тем са- мым подчеркиваем, что это свойство не присуще субстанции языка как таковой, т.е. движениям, звукам и письменным изображениям, а возника- ет у них только в отношении к каким-то другим явлениям, только в опре- деленной связи. Но это означает, что, имея своей задачей исследовать ка- кую-либо функцию языка, мы не сможем ограничиться изображением его в виде субстанции с определенными свойствами-функциями, а должны будем представить его в виде более сложного, структурного, целого, в виде взаимосвязи, одним из элементов которой является субстанция языка. Когда в исходном пункте нам дано структурное целое и мы должны перейти к исследованию отдельного его элемента, но к такому исследова- нию, при котором этот элемент рассматривается не как простое изолиро- ванное тело, а именно как элемент целого, понятие о функциональном свойстве этого элемента выступает как способ изолировать часть целого, вырвать ее из связи с другими частями целого, в то же время сохраняя знание об этих связях. Наоборот, чтобы исследовать и понять какую-либо функцию, фиксированную первоначально в форме свойства выделенного предмета исследования, мы должны перейти от этого предмета к другому предмету (к взаимосвязи), элементом которого является субстанция пер- вого предмета. И только так может быть понята какая-либо функция. Ина- че говоря, исследовать определенную функцию какого-либо предмета - значит исследовать определенные связи, в которых субстанция этого пред-
одно и то же эмпирическое целое, только рассматриваемое... 101 мета существует внутри какого-то структурного целого. Анализ отноше- ний, внешних для первого предмета, оказывается в то же время анализом внутренних связей какого-то более сложного структурного целого и толь- ко в этой последней форме может быть осуществлен. Но такой вывод заставляет нас, по существу, менять как предмет, так и способ исследования, если мы начинаем его с выделения «языка» как такового. Целое, которое мы можем выделить первоначально в качестве самостоятельного предмета исследования, - язык, рассматриваемый как субстанция с определенными свойствами, - при попытке исследования законов его функционирования и развития оказывается, напротив, лишь как бы элементом более сложного, «структурного» целого и должно исследоваться именно как элемент. Действительным же целостным пред- метом исследования оказывается это более сложное целое, его структура. Таким образом, чтобы исследовать функцию отражения языка - а без ис- следования ее нельзя исследовать и язык как таковой, - мы должны иссле- довать те связи, в которых существует субстанция языка и которые пре- вращают ее в форму отражения. Это будет переход от собственно языка к другому, к новому струк- турному предмету исследования, к взаимосвязи или структуре языкового мышления. В то же время это будет тот же самый объект, который мы выделили и собирались исследовать первоначально, тот же язык - только раньше мы рассматривали его как субстанцию, несущую на себе определенные функ- ции-свойства, а теперь будем рассматривать как взаимосвязь, как структу- ру, но это будет то же самый объект. Такой переход в исследовании будет одновременно и отходом от изучения языка как такового, как фикси- рованной совокупности субстанциальных элементов с определенны- ми свойствами-функциями, и углублением в изучении языка как реаль- ного явления 4. В свете этих положений мы можем еще раз вернуться к вопросу об отношении языкового мышления и языка друг к другу. И наш заключи- тельный вывод, на первый взгляд, может показаться парадоксальным не только с точки зрения традиционных понятий, но даже и с точки зрения наших собственных исходных соображений. Но только - на первый взгляд. На деле же он является закономерным результатом исходных соображе- ний и всего проделанного рассуждения. Единственным реально существующим целостным объектом рас- смотрения является «речь», в определенном выше смысле. С точки зрения задачи эмпирического исследования мышления единственно возможным предметом является «языковое мышление». Язык и языковое мышление - 4 Все то же самое можно сказать и относительно коммуникативной функции языка.
102 это разные названия для одного и того же целого, рассматриваемого имен- но как целое, но только с разных сторон, с разных ограниченных точек зрения в связи с различными задачами исследования. Понятие языка воз- никает не в результате выделения какой-то части из языкового мышления, а в результате абстракции при рассмотрении этого целого в определенном ракурсе. С этой точки зрения понятия языка и языкового мышления явля- ются абсолютно равноправными: и то, и другое суть абстракции, скла- дывающиеся при рассмотрении исследуемого целого в различных ракур- сах. Однако в плане нашей исходной задачи - в плане вычленения и иссле- дования мышления как такового - «языковое мышление» является более удобным предметом рассмотрения. 3.1. В этой связи надо заметить, что понятия «язык» и «языковое мышление» могут употребляться и употребляются нами в двух различ- ных смыслах. Во-первых, язык может рассматриваться как самостоятель- ный предмет, как сложное целое, состоящее из субстанции с двумя свой- ствами-функциями - отражения и коммуникации; тогда языковое мышле- ние выступает как сторона языка, как его функция. Во-вторых, языковое мышление рассматривается как самостоятельный предмет, как сложная взаимосвязь двух элементов -действительности и субстанции знаков; тогда субстанция языка выступает как элемент этой взаимосвязи, а сам язык - как определенный момент, как сторона языкового мышления. В зависимо- сти от того, что является предметом нашего исследования - язык как тако- вой или взаимосвязь языкового мышления, - мы употребляем понятия язы- ка и языкового мышления в том или ином смысле.
103 Выделенная структура языкового мышления не может служить клеточкой при исследовании его методом восхождения 1. Из предыдущего мы выяснили, что взаимосвязь объективное содержание знаковая форма связь значения является исходной схемой в исследовании языкового мышления. В то же время эта взаимосвязь не может рассматриваться в каче- стве полноценной и полноправной клеточки языкового мышления и является в лучшем случае лишь «упрощенной» или «условной» кле- точкой. Действительно, по определению, клеточкой может быть названа только такая абстрактная структура, которая, во-первых, содержит спе- цифические признаки рассматриваемого сложного целого и, во-вто- рых, позволяет посредством восхождения получить более конкретные его изображения. Приведенная структура не удовлетворяет ни одному из этих требований. Она не может быть действительной клеточкой языкового мышле- ния, так как не содержит его специфики как особого вида отражения действительности. Не всякая взаимосвязь такого типа является специ- фически мысленной, а только та, которая имеет специфически мыс- ленное объективное содержание и в которой, соответственно, знако- вая форма имеет специфически мысленное значение. Мы уже приво- дили в качестве примера указание на то, что ребенок в возрасте от года до полутора лет легко запоминает названия некоторых предме- тов, которыми пользуются взрослые, и может просить эти предметы более или менее отчетливо выговаривая их названия. Но, хотя ребенок прекрасно знает, какой именно предмет он просит, хотя у него суще- ствует устойчивая связь между чувственным образом этого предмета и его названием, тем не менее, у него нет специфически мысленного знания о называемом предмете и не будет такового, пока он не начнет определенным образом действовать с этим предметом и не усвоит в связи с этим способ использования его в практической жизни. И это вполне естественно, так как мысленное отражение действи- тельности берет объекты природы с такой стороны и в такой взаимосвязи, которая, во-первых, не может возникнуть при чисто умозрительном отно-
104 Выделенная структура языкового мышления не может служить шении к окружающему миру, во-вторых, вообще не доступна чувственно- му отражению. Но, если взаимосвязь г -, [форма чувственного образа] Г языковая форма, 1 L р д J L этого предмета J |_обозначаЮ1Чая этот o6Pa3J , полностью удовлетворяющая схеме [объективное содержание] [языковая форма] , значение не является взаимосвязью языкового мышления, то это говорит о том, что без дополнительных определений, характеризующих мысленную специ- фику объективного содержания и значения формы, введенная нами взаи- мосвязь не может еще рассматриваться как изображение или образ «язы- кового мышления», взятого в его специфике. Чтобы устранить этот недостаток, мы ввели в формулу этой взаимо- связи указание на специфический характер объективного содержания мысли, ее знаковой формы и связи значения. Однако сама эта специфика таким способом не была определена. Более того, она и не может быть оп- ределена, пока мы остаемся в пределах только одной этой структуры. Действительно, вводя ее как изображение особой действительности, мы определяем составляющие элементы этой действительности, объек- тивное содержание и знаковую форму, как бы через само изображение, «изнутри» структуры, и притом чисто функционально, соотносительно. Объективное содержание, согласно этому определению, есть то, что заме- щается или отражается в форме, а форма - то, что замещает объективное содержание. Иными словами, объективным содержанием в исследуемом предмете мы называем то, что может быть изображено левым элементом, а формой -то, что изображается правым элементом введенной структуры. Исходя из самой структуры, сказать что-либо еще об объективном содер- жании и форме невозможно. Но вместе с тем - и доказательству этого была посвящена фактичес- ки вся предыдущая часть работы - ни об объективном содержании, ни о форме нельзя ничего сказать вне и помимо введенной структуры. Все оп- ределения, которые мы можем дать объективному содержанию и форме, если будем рассматривать их вырванными из структуры, как самостоя- тельные объективные явления, оказываются не относящимися к делу. Как только мы разрываем структуру, объективное содержание и знаковая фор- ма как таковые исчезают, и все определения, полученные после такого разрыва, не могут рассматриваться в качестве их специфических характе- ристик. Это, в частности, является проявлением того, что специфика иссле- дуемого нами явления не существует вне и помимо введенной структуры. Возникает мысль, что специфику исследуемого предмета можно оп- ределить, анализируя связь между объективным содержанием и формой.
клеточкой при исследовании его методом восхождения 105 Но, спрашивается, что можно обнаружить при рассмотрении этой связи? Какими характеристиками она может обладать, кроме того, что это опре- деленная связь между определенными элементами. Но что это за связь - уже сказано: связь замещения, или отражения; связь между чем и чем - тоже сказано: между объективным содержанием и формой. В чем же дол- жно заключаться дальнейшее исследование предмета такого типа? Ответом на этот вопрос является прежде всего то утверждение, что понятие связи значения (замещения, отражения) есть просто неадекват- ный способ схватывания того, что предстоит исследовать. Есть что-то - скажем, условно, «механизм связи», - что и образует действительную при- роду того предмета, который исследуется. На это, в частности, указывал Бутлеров, создавая свою структурную теорию. Для нас выходом к та- кому действительному предмету исследования является предположе- ние, что связь между объективным содержанием и формой определя- ется мыслительной деятельностью и что сама предложенная структу- ра есть лишь неадекватный, но в то же время необходимый способ выражения мыслительной деятельности. Именно определения мысли- тельной деятельности, ее различия, превращают специфически мыс- ленное объективное содержание вообще в определенное объективное содержание, знаковую форму вообще - в определенную знаковую фор- му, вообще связь значения - в строго определенную связь. Мыслитель- ная деятельность конституирует определенность и того, и другого, и третьего, создавая их типовые различия. Значит, чтобы иметь возмож- ность определить мыслительную специфику объективного содержа- ния, формы и связи значения, необходимо выйти за рамки введенной структуры и рассмотреть ее с внешней точки зрения, именно с точки зрения мыслительной деятельности. Но даже и в том случае, если бы нам каким-либо способом и удалось определить специфику объективного содержания мысленного знания, спе- цифику его формы и значения формы, то и тогда указанная взаимосвязь не могла бы служить действительной клеточкой языкового мышления, так как ее нельзя использовать в восхождении, т.е. из нее нельзя вывести по- средством восхождения все существующие в настоящее время виды мыс- ленного знания. Дело в том, что существует целый ряд типов мысленного знания, отличающихся друг от друга типом объективного содержания, - их на- зывают обычно категориями. Различие этих категориальных типов объек- тивного содержания носит качественный характер и не может быть пред- ставлено как различие по простоте и сложности структур самого знания. И подобно тому, как ни одно специфически мысленное объективное со- держание структурно не сводимо к содержанию чувственных знаний и не выводимо из него, так и различные типы специфически мысленного
106 Выделенная структура языкового мышления не может служить объективного содержания структурно не выводимы друг из друга. Но это означает, в частности, что какую бы структуру мысленного знания мы ни взяли в качестве исходной, мы не сможем посредством восхождения пе- рейти от нее к структурам знаний другого типа. Попытку осуществить подобное выведение различных типов знания (категорий) друг из друга предпринял Гегель. Затем как сама эта идея, так и способ выведения, предложенный Гегелем, были заимствованы многи- ми нашими советскими исследователями [Тугаринов 1957] '.Что касается самой идеи построения всего мышления в единой системе, то она, на наш взгляд, является абсолютно правильной. Что же касается способа выведе- ния, предложенного Гегелем, то он не выдерживает критики. Необходи- мым условием и предпосылкой применения такого способа выведения является тезис, что, во-первых, объективное содержание мысленных зна- ний тождественно объективной действительности как таковой и что, во- вторых, эта объективная действительность развивается от одних «сторон», «моментов» и т.д., от одних своих отношений к другим в строгой последо- вательности, в одном единонаправленном движении. У Гегеля отождеств- ление объективного содержания мысленных знаний с объективной действи- тельностью как таковой, а процесса развития познания - с процессом разви- тия объективной действительности было откровенно идеалистическим прин- ципом, а у советских исследователей оно, хотя и выступает «в перевернутом виде», является не чем иным, как отрыжкой идеализма. Объективное содер- жание мышления не является чем-то целостным и самостоятельным, суще- ствующим вне и помимо мышления. Оно может и должно рассматриваться только в системе мышления. И увеличение числа типов сторон, «схватывае- мых» в познании, переходы от одного типа объективного содержания к дру- гому не являются ашодвижением, а есть результат развития мышления, совершающегося по особым, специфическим законам. Но даже и в том случае, если бы мы приняли гегелевское отождеств- ление объективного содержания мысленных знаний с самой объективной действительностью, то и тогда мы не могли бы найти в ней объективное основание для выведения одних типов знания из других. Это достаточно убедительно показал Р.О.Гропп. «Материя существует в бесконечном разнообразии своих "определе- ний", "форм", "сторон", "качеств" и т.д. - писал он в этой статье. - Многие 1 В рецензии на работу В.П.Тугаринова А.В.Гулыга, например, формулировал вопрос так: «Диалектические категории могут быть познаны и определены (как это стало общеизвест- ным со времени Гегеля) только в единой системе, которая построена по принципу суборди- нации. Система категорий, которая включает в себя целостное содержание диалектического материализма, должна быть построена из однородных элементов ...», - и дальше: «Уже Ге- гель требовал такой последовательности в развитии логических пониманий, при которой всякая категория с необходимостью вытекала бы из предыдущей» [Гулыга 1957: 636, 637].
клеточкой при исследовании его методом восхождения 107 ее "стороны", "моменты" и т.д. не субординированы в отношении друг друга. Категории "форма" и "содержание" нельзя вывести из категории "причинной связи" ... Универсум - и в этом все дело - не есть единонаправленный сово- купный процесс, как это телеологически конструировал Гегель. Действи- тельность не является процессом, начинающимся с определенного пункта и устремляющимся к высшей цели, процессом, будто бы восходящим от некой неопределенной первоматерии к абсолютной истине ... Материалистическое мировоззрение не признает всеобщей суборди- нации "определений", "сторон", "форм" и т.д. объективной реальности, идея всеобщей системы субординации в самой объективной действитель- ности предполагает также признание некоего предельно всеобщего "вер- шиной" целого, чем-то наивысшим, и это противоречит материалистичес- кому взгляду на мир. "Определения", "стороны'» и т.п. действительности не возникают строго последовательно друг из друга, а находятся во всесто- ронней взаимной зависимости. Познание лишь вычленяет (и исторически, и логически) различные ее содержательные стороны, моменты и фиксиру- ет их в категориях. Материализм не признает и сплошь единонаправлен- ного развития мира. Признание такого развития мира является идеалисти- ческим и недиалектическим» [Гропп 1959: 152-153]2. Но если объективное содержание мысленных знаний не имеет само- развития, если типы объективного содержания не развиваются имманент- но друг из друга, то основание той последовательности, в соответствии с которой в процессе восхождения мы будем переходить от одних типов зна- ний к другим, надо искать не в самих этих знаниях, не в объективной при- роде их содержания, а в чем-то другом из области мышления. Этим дру- гим опять оказывается не что иное, как мыслительная деятельность. Деятельность есть сущность мышления. Точнее говоря, мышление и есть деятельность. Знание есть нечто вторичное, есть продукт, который полностью определяется тем, что его производит, т.е. мыслительной дея- тельностью. Реальная связь и зависимость здесь прямо противоположны тому порядку и той последовательности, в которых исследователь рассмат- ривает мысленные знания и мыслительную деятельность, двигаясь от эм- пирического материала: на поверхности ему дана только языковая форма; по ней он прежде всего восстанавливает знание и лишь затем, «оттал- киваясь» от структуры знания, он может поставить вопрос о мыслитель- 2 Правда, P.O.Гропп, опровергая гегелевский способ выведения категорий, полагает, по-ви- димому, что тем самым он опровергает самое идею выведения категорий. Ошибка Гроппа, на наш взгляд, обусловлена двумя обстоятельствами: во-первых, тем, что, он, так же, как и критикуемые им авторы, неправильно понимает логическую природу самих категорий, и, во-вторых, тем, что, опять-таки вслед за критикуемыми им авторами, отождествляет объек- тивное содержание, знание просто с объективной действительностью.
108 Выделенная структура языкового мышления не может служить ной деятельности, ее строении и закономерностях. Таким образом, дея- тельность для исследователя предстает как нечто вторичное и мало замет- ное. На деле же основой всего и «первым» является деятельность, а зна- ние есть его продукт, оно вторично. Как деятельность есть сущность мышления, так и развитие мыс- лительной деятельности составляет сущность развития всего мышле- ния, и поэтому именно в действительности, в ее структурах нужно искать действительную клеточку языкового мышления (если таковая вообще возможна), а в законах развития мыслительной деятельности - нормы и правила восхождения из этой клеточки. Тогда порядок специ- фикации структуры [специфически мысленное") г , -, \ * * : [знаковая форма] |_ объективное содержание J специфически мысленная связь значения в ходе восхождения, или, другими словами, порядок перехода от знаний с одним типом объективного содержания к знаниям с объективным содер- жанием другого типа, будет определяться законами развития мыслитель- ной деятельности. Если обозначить структуры знания с различным по типу объективным содержанием знаками I, II, III..., а различные структуры де- ятельности мышления, соответствующие этим структурам знания, знака- ми Aj, Ап, Дш ..., то соотношение между структурами знания и мыслитель- ной деятельности в плане закономерностей восхождения можно будет изоб- разить следующим образом: I п ш (2)î J1L^(2)Î JJL^Î 0) :, Ai Лп Аш (где связи (1) обозначают процессы развития мыслительной деятельнос- ти, определяющие порядок рассмотрения различных структур деятельно- сти, а связи (2) - обуславливавание структур знания соответствующими структурами деятельности). Эта схема должна показать, что порядок рас- смотрения структур мысленного знания с различным объективным содер- жанием не имеет самостоятельного объективного основания. Он полнос- тью определяется законами развития мыслительной деятельности и явля- ется лишь внешним, феноменальным проявлением этого развития. Отсюда вытекает важнейший для нас методологический принцип: чтобы найти правила дальнейшей спецификации структуры специфически мысленное знаковая форма объективное содержание специфически мысленная связь значения (являющейся исходным пунктом исследования языкового мышления), не-
клеточкой при исследовании его методом восхождения 109 обходимо перейти к исследованию мыслительной деятельности как тако- вой и законов ее развития. Этот переход от одного аспекта рассмотрения языкового мышления к другому представляет основную методологическую трудность из тех, с которыми мы сталкиваемся в ходе всего исследования (см. Введение). В то же время без этого перехода дальнейшее исследование языкового мыш- ления методом восхождения невозможно. 2. Сведение исследования структур мысленных знаний к исследованию мыслительной деятельности ставит перед нами новую задачу - найти по- нятие, которое могло бы стать исходным при исследовании мышления как деятельности, и, осуществив восхождение из этого понятия, воспроизвес- ти в конкретном знании все возможные виды мыслительной деятельнос- ти, существующие в современном развитом мышлении. Возникает вопрос: как это сделать? Чтобы найти исходное понятие для восхождения и осуществить из него само восхождение к конкретным проявлениям исследуемого предме- та, необходимо прежде всего знать, что собственно выводится, т.е. нужно иметь достаточно обширное описание различных проявлений этого пред- мета. В то же время это описание не может быть произвольным, любым, а должно соответствовать задаче восхождения, т.е. оно должно быть осу- ществлено в таких понятиях, которые соответствовали бы клеточке и спо- собу восхождения. Это в свою очередь означает, что весь целокупный ма- териал исследуемого предмета должен быть расчленен так, как это требу- ет предполагаемый способ восхождения. Кроме того, чтобы осуществить восхождение, нужно знать в какой последовательности, в каком порядке привлекать к рассмотрению выде- ленные в абстракциях различные проявления исследуемого целого, как связывать их между собой и организовывать в единое целое, т.е. нужно знать также правила перехода от абстрактного к более конкретному. В при- нятом нами способе восхождения объективным основанием и прообразом для таких правил служат законы развития исследуемого предмета. Это в свою очередь означает, что исследуемый предмет должен быть расчленен на такие функционарные области, отделы и участки, которые соответство- вали бы этажам и уровням его развития. В то же время оказывается, что почти все наши понятия о языковом мышлении, выработанные в традиционных логических и психологичес- ких исследованиях, не удовлетворяют этим требованиям. Доказательству этого положения будет посвящена следующая глава нашей работы.
по В основе формальной логики лежит принцип параллелизма формы и содержания 1. Итогом нашего предшествующего анализа был вывод, что языковое мышление является сложным структурным образованием и должно изоб- ражаться в особых, как бы двухплоскостных фигурах вида [объективное содержание] [знаковая форма] связь значения Ни один элемент и ни одна часть этой структуры, взятые сами по себе, не могут содержать специфических признаков языкового мышления, и поэтому их изолированное исследование не может рассматриваться как исследование языкового мышления как такового. Но из этого, очевидно, можно сделать вывод, что и мыслительная деятельность должна быть как бы двухплоскостным движением, захваты- вающим как плоскость знаковой формы, так и плоскость содержания, и что только в этой целостности она сохраняет свою специфику и может рассматриваться как собственно мыслительная деятельность. Этот вывод, к которому мы приходим формально, на основе вве- денной выше схемы языкового мышления, подтверждается целым ря- дом интуитивных соображений, связанных с наблюдением живого про- цесса общения. Свое реальное мышление в общении всякий человек начинает с фик- сации определенного «положения дел» в действительности (в определен- ных ситуациях такой действительностью может быть сам язык, поступки, мысли и чувства других людей и т.п.), а «передачу своих мыслей» - с опи- сания этой действительности в языке. При этом, строя и высказывая опре- деленные предложения, он основывается на «усмотрении» определенных элементов и связей в этой действительности, т.е. на «выявлении» области обозначаемого или содержания. Таким путем образуются не только от- дельные исходные предложения, но и сложные цепи предложений, состав- ляющие рассуждения. Точно так же понимание языковых выражений, высказываемых дру- гим человеком, невозможно без «мысленного обращения» к области со- держания и своеобразной «реконструкции» тех элементов и связей из этой области, которые обозначены в соответствующих языковых выражениях. Таким образом, в общем случае в реальный процесс мышления вхо- дит не только движение в плоскости знаковой формы, но - что, по-види- мому, является самым главным - определенное движение в области обо-
Ill значаемого, или содержания, выделение его элементов, отношений, объек- тивных связей. Но из этого, в частности, следует, что исследование и воспроизведе- ние в знании действительных процессов мышления невозможно без выяс- нения вопросов о том, что представляет собой это содержание (или обо- значаемое) и движение в его плоскости. Но выяснить это не так-то просто, и трудность заключается прежде всего в том, что содержание (или обозна- чаемое) языковых выражений никогда не бывает дано исследователю язы- кового мышления само по себе, как таковое. Оно всегда дано, или, как говорят, проявляется в определенной знаковой форме. (Кстати, это и есть та основная характеристика языкового мышления, которая позволяет при- менить к нему категорию «форма-содержание».) Хотя мыслящий чело- век, как мы уже говорили, исходит из «усмотрения» определенного поло- жения дел в действительности, но то, что он «усмотрел» и выделил в каче- стве содержания своего знания, выражается всегда в определенной знако- вой форме, и само это «усмотрение» и выделение невозможны без соот- ветствующего одновременно происходящего выражения. Но это значит, что логик и психолог не имеют другого пути для своего исследования, как выявление,реконструкция содержания мышления, его единиц и типов этих единиц, исходя из знаковых форм, фиксированных на поверхности. Толь- ко после этого они должны будут и смогут рассмотреть, как и в каких знаковых формах выражается это содержание, т.е., другими словами, смо- гут и должны будут вывести основные типы знаковых форм и структур знания из основных типов содержания. Таким образом, исследование стро- ения языкового мышления предполагает сложное двуединое движение - сначала от формы к содержанию и затем обратно, от содержания к форме. В результате этого анализа содержание языкового мышления должно вы- ступить как отличное по своему характеру и структуре от знаковой фор- мы и в то же время определяющее ее, а форма - как отличная от содержа- ния, но в то же время выраэюающая его. Приемы такого (специфически диалектического) исследования впер- вые были разработаны Гегелем и Марксом '.Традиционные теории логики (называемые «формальными») и традиционные теории психологии (рас- сматривавшие мышление как чисто внутреннюю деятельность сознания) не смогли выработать этих приемов и использовали для реконструкции области содержания мышления принцип, который мы условно называем «принципом параллелизма формы и содержания». Суть его состоит в пред- положении, что 1) каждому элементу знаковой формы (или обозначающе- го) языковых выражений соответствует строго определенный, обязатель- но субстанциальный элемент содержания (или обозначаемого) и 2) спо- 1 См. по этому поводу специально посвященную этому работу А.А.Зиновьева [Зиновьев 1954].
112 В основе формальной логики лежит принцип соб связи элементов содержания в более сложные комплексы в точности соответствует способу связи элементов знаковой формы. Эти два призна- ка и объединяются в термине «параллелизм»2. Использование этого прин- ципа, как мы постараемся показать в дальнейшем, привело к тому, что в традиционных исследованиях, как логических, так и психологических, была утеряна специфика самого языкового мышления. 2. Чтобы понять условия, сначала породившие принцип параллелизма как принцип практики исследовательской работы, а затем приведшие и к его сознательному формулированию, необходимо принять во внимание те соображения, которые мы уже обсуждали выше. А. Для любого исследователя языковое рассуждение с самого начала выступает как ряд связанных между собой предложений, которые в свою очередь предстают составленными из слов. Как слова в предложении, так и предложения в рассуждении определенным образом связаны между со- бой, и если изменить эти связи - например, поменять слова в предложе- нии или предложения внутри рассуждения местами, - то «смысл» предло- жений и рассуждений изменится или совсем исчезнет. Отсюда следует, что «смысл» предложений и рассуждений в какой-то мере выражается свя- зями между элементами языковых выражений - предложений и рассужде- ний, - и если мы хотим исследовать природу этого «смысла», т.е. природу значения и содержания языковых выражений, то должны исследовать эти связи, их природу. Б. С другой стороны, не менее очевидно, что любое отдельное слово этих предложений и отдельные предложения внутри рассуждений имеют свой определенный «смысл», не зависящий от их места внутри предложе- ния или, соответственно, рассуждения, а вместе с тем - и от связей между словами и предложениями. Отсюда следует, что «смысл» предложений и рассуждений должен каким-то образом «складываться» из «смысла» от- дельных составляющих их элементов, и если мы хотим исследовать при- роду этого «смысла», т.е. природу значения и содержания языковых выра- жений, то мы должны исследовать природу этих «элементарных», несвя- занных «смыслов». Таким образом, намечаются два плана исследования «смысла» язы- ковых выражений - назовем их условно, соответственно, планами А и Б, - и если исследователь хочет проанализировать природу целокупного «смыс- ла» языковых выражений, то он, естественно, должен принять во внима- 2 Как видно, этот принцип можно было бы также называть «принципом изоморфизма формы и содержания мышления», но мы сознательно отказались от этого термина, чтобы не при- вносить тех дополнительных значений, которые связываются с ним в математике.
параллелизма формы и содержания 113 ние оба эти плана и рассмотреть их определенным образом в связи друг с другом. Метод рассмотрения обоих этих планов совместно, как одно- го, образует одну из форм метода восхождения от абстрактного к кон- кретному (см. [Зиновьев 1954]) и почти не применялся для анализа «смысла» языковых выражений (пример такого применения - пятая глава нашей работы). Вместо этого логики и психологи с самого нача- ла разделяли эти два плана исследования и пытались рассмотреть их отдельно друг от друга. При этом оказалось, что попытки исследования смысла языко- вых рассуждений в плане Б с самого начала натолкнулись на такие вопросы, решить которые с помощью традиционных методов было невозможно. Это прежде всего - вопросы о природе «общего» в значе- нии и содержании языковых выражений. Таким образом, этот путь исследования оказался фактически закрытым для ранних исследова- телей языкового мышления. С другой стороны, обнаружилось, что в плане А, т.е. в плане смыс- ловой структуры, сложные языковые выражения, наоборот, могут быть довольно легко проанализированы и описаны и что в определенных, довольно широких границах это описание не зависит от исследования их в плане Б, т.е. не зависит от исследования природы значения и со- держания их элементов. В какой-то мере этот факт является парадоксальным. Дело в том, что взятые сами по себе, т.е. со стороны своего «материала», языковые выра- жения являются либо временными последовательностями звуков и дви- жений, либо пространственными комбинациями письменных значков. Рас- членить эти последовательности звуков и движений и комбинации знач- ков на отдельные значащие единицы и таким путем представить их в виде определенных знаковых структур можно, только исходя их значений или, точнее, из обозначаемого ими, из их содержания. Собственно, только на- личие обозначаемого или содержания делает эти звуки, движения и гра- фические значки знаками, а определенный порядок и последовательность процесса обозначения создает структуру языковых выражений. Но это, в частности, означает, что только понимание этого содержания (соответ- ственно, значений знаков) дает возможность человеку выявить струк- туру языковых выраэ/сений. Иначе говоря, анализируя языковые выраже- ния в плане А, т.е. в плане их структуры, исследователь не может сделать ни одного шага без ссылки на «смысл», т.е. значение и содержание, эле- ментов сложных языковых выражений. Но так как этот «смысл» ясен уже обыденному сознанию, твердо фиксирован и определен в обычном упот- реблении языка, то и расчленение сложных языковых рассуждений на эле- менты и исследование их взаимоотношений и связей не нуждаются в ис- следовании того, что представляет собой природа «смыслов» (значений,
114 В основе формальной логики лежит принцип содержаний) этих элементов; вполне достаточно знать, что такой смысл есть и «понимать» его. Итак, исследование смыслового строения сложных языковых рассуж- дений, т.е. исследование их в планер, возможно на основе: 1)установле- ния «смысла» (значения, содержания) каждого элемента языкового выра- жения и 2) отвлечения от исследования природы этого смысла (значения, содержания). Такой подход характерен для традиционной логики, начиная с Арис- тотеля и кончая самыми последними «математическими» направлениями. Он образует «практическую основу» принципа параллелизма. 3. В то же время в ходе логических исследований выявился целый ряд пунктов, в которых одного понимания «смысла» языковых рассуждений и их элементов было уже недостаточно и требовался определенный анализ «природы» и строения этого «смысла», т.е. анализ «природы» и строения значения и содержания отдельных языковых выражений. Иначе говоря, в ряде пунктов анализ строения языковых рассуждений в плане А оказался органически связанным с анализом их в плане Б. Одной из причин такого обращения к плану Б была необходи- мость дать оправдание выделенным структурам сложных языковых рас- суждений, правилам преобразования одних предложений в другие, обосновать их, доказать, что именно эти, а не какие-либо другие струк- туры рассуждения дают в своем результате знание, соответствующее действительности, или, другими словами, что именно эти структуры являются «необходимыми». Ссылка на определенное строение объективной действительности, выражаемой в этих рассуждениях, стала наиболее распространенным спо- собом такого оправдания. По сравнению с другими способами оправда- ния, такими, как априоризм и конвенционализм, он, естественно, казался наиболее научным. Другой причиной обращения к плану Б была необходимость обосно- вать различение истинных и ложных предложений. Одно лишь соблюде- ние «необходимой» структуры рассуждения не обеспечивало еще получе- ние в итоге знания, соответствующего реальному положению вещей. Для этого нужно было, чтобы соответствовали действительности также и те исходные предложения, «посылки», из которых мы с помощью «необхо- димых» преобразований выводим новое предложение. Нужно было иметь определенный критерий, чтобы отобрать из всех возможных высказывае- мых предложений те, которые действительно соответствовали реальному положению дел. И здесь ссылка на определенное строение действитель- ности - фактически, на определенное строение содержания языкового
параллелизма формы и содержания 115 выражения, - вновь стала наиболее распространенным основанием для различения истинного и ложного 3. Обсуждение этого круга вопросов привело к появлению, наряду с предметом «собственно логики», также еще особого предмета «теории логики», или, если так можно сказать, особого предмета «обоснования ло- гики». В зависимости от способа постановки самих вопросов, а также от направления, в котором шло их решение, складывались психологические, теоретико-познавательные или логико-семантические направления в обосновании логики. Именно в связи с обсуждением этого круга вопросов был осознан и сформулирован принцип параллелизма. 3.1. Здесь важно заметить, что ссылка на строение действительности не может дать настоящего обоснования ни «необходимости» выделенных структур рассуждения, ни «истинности» тех или иных отдельных предло- жений. Характер этих структур определяется не столько строением и ха- рактером самой действительности - хотя и она тоже является одним из компонентов, опосредствованно влияющим на структуры языковых рас- суждений, - сколько местом и ролью языковых рассуждений и их элемен- тов - предложений - внутри процессов отражения действительности и процессов общения людей друг с другом, в свою очередь взятых в струк- туре человеческой производственной деятельности. Поэтому и обоснова- ние тех или иных структур рассуждения лежит не столько в непосред- ственной ссылке на определенное строение объективной действительнос- ти, отражаемой в этих рассуждениях, сколько в объяснении роли языка, языковых рассуждений в процессе человеческой производственной дея- тельности и коммуникации. Именно так мы понимаем известное положе- ние марксизма, что критерием истинности любого рассуждения является практика, и именно на основе этого понимания подходим к исследованию различных явлений языкового мышления. Примером такого исследования - хотя пока весьма упрощенного - может служить проведенный нами анализ структуры процесса соотнесения (см. [Щедровыцкий 1958-60: V-VI 1959]). Между задачей обоснования «необходимого» характера определен- ных структур языковых рассуждений и задачей отделения «истинных» предложений от «ложных» существует известное различие, которое и при- вело с самого начала возникновения логики к их разделению. Решение первой задачи связано с анализом схем преобразования языковых струк- тур, которые как схемы деятельности непосредственно ничего не заме- щают из области действительности. Они не зависят от специфики инди- 3 «....Так что в истине пребывает тот, кто полагает разделенное разделенным, а соеди- ненное - соединенным, а в заблуждении - тот, чье мнение противоположно действи- тельному положению вещей» [Аристотель Метафизика. IX. 10.1051b].
116 В основе формальной логики лежит принцип видуального содержания преобразуемых предложений и входящих в них терминов, а вместе с тем - и от специфических признаков сопоставляе- мых объектов. Решение второй задачи связано с анализом определенных связей тер- минов, которые непосредственно зависят от конкретного объективного со- держания терминов, а следовательно, и от специфических признаков сопос- тавляемых объектов. Это различие обусловило и известное различие в спо- собах, какими в традиционной логике обосновывалось соответствие одних и других структур действительности: если в первом случае ссылались на общий характер строения объективного мира, общий характер строения человеческого сознания (априоризм) или общность конвенции, то во втором случае ссылка была направлена на конкретные ситуации, конкретные поло- жения дел и содержала утверждения о непосредственном соответствии тер- минов и их связей объектам, показаниям чувств или мыслям4. При предлагаемом нами пути обоснования строения различных язы- ковых выражений через исследование их места и роли в системе обще- ственной производственной деятельности, познания и коммуникации тоже будет существовать определенное различие в способах обоснования «не- обходимости» определенных структур рассуждения и «истинности» оп- ределенных предложений. Значения отдельных терминов и связи их в пред- ложениях будут обосновываться ссылками на характер предметных по- знавательных операций и на совпадение их в определенных конкретных случаях (сюда относится, в частности, традиционная проблема индукции). Структуры преобразования языковых выражений, в отличие от этого, бу- дут обосновываться ссылками на общие принципы связей между знаками в языковых выражениях и, соответственно, на общие свойства связей между различными операциями в определенных процессах деятельности, в част- ности мышления, не зависящие от индивидуальных специфических особен- ностей этих операций и предметов (в том числе и знаков), на которые они направлены. Но в обоих случаях обоснование существующих структур языковых рассуждений и их частей будет и должно идти по пути исследо- вания места и роли этих языковых выражений в процессе человеческой производственной деятельности, познания и коммуникации. Исследование такого рода представляет собой исключительно слож- ную задачу. Сама постановка ее стала возможной в последние сто лет, а методы решения до сих пор остаются почти неразработанными. Поэтому не удивительно, что, начиная с Аристотеля и до самого последнего време- ни, подавляющее большинство исследователей избирали совершенно иной путь, в частности путь ссылок на строение объективной действительнос- ти, отражаемой в языковых рассуждениях. 4 См. по этому поводу, в частности, статью В.С.Швырева [Швырев 1960].
параллелизма формы и содерэюания 117 4. Но чтобы оправдывать структуру языкового рассуждения ссылкой на определенное строение действительности, отражаемой в этом рассуж- дении, т.е. фактически - определенным строением объективного содержа- ния этого рассуждения, необходимо предварительно это содержание и, в частности, его строение ввести и определить. А так как оно вне и помимо самой формы нигде не существует, то это значит, что его надо каким-то путем выявить в форме, реконструировать, и только потом мы сможем выводить строение знаковой формы языковых выражений из строения их содержания. По методу своему такая реконструкция, как мы уже говори- ли, исключительно сложна; она предполагает, в частности, применение специфически диалектических приемов исследования сложных органи- ческих объектов. Не выработав этих приемов и, следовательно, не имея возможности осуществить такое исследование, и в то же время имея зада- чу обосновать строение формы языковых выражений строением их содер- жания, подавляющее большинство философов, логиков, психологов и лин- гвистов просто постулировали наличие параллелизма между содержани- ем языкового мышления и его формой (часто этот путь решения указанной выше задачи характеризуют как осуществление принципа тождества бытия и мышления). Уже у Аристотеля мы находим не только последовательное проведе- ние принципа параллелизма на практике, но и достаточно отчетливое тео- ретическое осознание его. Каждому термину, т.е. мельчайшей, далее неразложимой единице знаковой формы, соответствует, согласно его взглядам, мельчайшая еди- ница содержания - «общее» той или иной степени (см. [Аристотель 1937], а также [Specht 1959/60]). Как выделяются эти единицы содержания из целостной действительности - такой вопрос у Аристотеля не возникает. Они есть, существуют в действительности и, следовательно, выступают для него как данные. Точно так же Аристотель не ставит вопрос о том (во всяком случае, в пределах логики), как возникают знаки, как их материал получает значение, т.е. как устанавливается связь между обозначаемым (содержанием) и обозначающим (знаковой формой). Таким образом, фак- тическими элементами языкового рассуждения и у Аристотеля являются образования вида т А (где (А) выражает термин или обозначающее, а А - обозначаемое), и он рассматривает их как сложившиеся, готовые. Для дальнейшего важно отметить, что такой способ рассмотрения языкового мышления полностью предопределяет возможное понимание
118 В основе формальной логики лежит принцип сути самого языкового рассуждения, возможное понимание всей мысли- тельной деятельности. Если элементы областей содержания и знаковой формы заданы, то процессы образования и преобразования сложных язы- ковых выражении могут быть только комбинаторикой простейших эле- ментов (соединением простых элементов в сложные комплексы, разъеди- нением сложных комплексов на более простые и совсем простые части, подстановкой одних элементов на место других в сложных комплексах или «выбрасыванием» каких-то моментов). Основание этой комбинаторики лежит в области содержания, т.е. Аристотель предполагает, что там все комбинации уже заданы и не зави- сят от практической и познавательной деятельности человека. Комбина- торная деятельность осуществляется только в области знаковой формы и должна согласоваться с комбинациями, существующими уже в области содержания, т.е. должна воспроизводить последние. Какой механизм осу- ществляет эту зависимость и обеспечивает соответствие знаковых ком- бинаций комбинациям обозначаемого - этот вопрос Аристотель не решает и даже не ставит 5. Он просто описал структуру одной группы тех комбинаций знаков и их преобразований, которая встречается на «поверхности» языкового мышления, - так называемые «силлогисти- ческие умозаключения». Вопрос о том, каким образом и почему Аристотель выделил группу «силлогистических умозаключений» из всех других, не ставился в тради- ционной логике, ибо сама эта группа долгое время рассматривалась как единственно возможная. Отказ от такого взгляда заставляет поставить и решить новый ряд вопросов: во-первых, какой именно вид языковых рас- суждений и, соответственно, мыслительных процессов фиксируется в формулах силлогизма и, во-вторых, почему и каким образом была выделе- на именно эта группа рассуждений? Нам представляется, что схемы силлогизма являются описанием ча- сти одного наиболее распространенного и в наименьшей степени завися- щего от содержания процесса мышления, так называемого «соотнесения общего формального знания с единичными объектами». Атрибутивная схема представления предложений («А приписывается Б», или «А содер- жится в Б») и правила преобразования двух таких предложений с общими терминами по всем фигурам силлогизма (например, «если А приписыва- ется всем Б, а Б - всем В, то А необходимо приписывается всем В»), вве- денные Аристотелем, полностью соответствуют формальной части этого мыслительного процесса. Чтобы выделить структуру этих предложений и описать механизм формального преобразования, осуществляющегося в процессе соотнесе- 5 «Нет сомнения в объективности познания», - заметил В.И. Ленин [Ленин Соч. 38: 366].
параллелизма формы и содержания 119 ния, не нужно обращаться к анализу строения области содержания; до- статочно на основе понимания смысла различных языковых выраже- ний выделить отношение «присущности», или «включения», из всех других отношений, встречающихся в предложениях языка, и затем, ориентируясь на это всюду сохраняющееся отношение, сопоставить исходные и полученные предложения в плане выявления сменяющих- ся элементов («метод коммутации»). Точно так же не нужно особой проницательности, чтобы понять природу того формального преобра- зования, которое мы осуществляем, превращая пару предложений в одно: оно есть попросту «выбрасывание», «вычеркивание» опосред- ствующего термина. И это становится особенно наглядным, если за- писать предложения в ряд: А — В, В — С, - а именно так их записы- вал Аристотель, и не случайно поэтому «выбрасываемый» термин на- зывается у него «средним» 6. Чтобы получить отчетливое представление о методе выделения струк- туры силлогизма, необходимо провести тщательные исследования, пост- роенные в операциональном плане. Это - задача специальной работы. Здесь же нам важно подчеркнуть только три момента: 1) выделяя предмет логи- ки, Аристотель охватил не все виды языковых рассуждений, а только не- значительную часть их; 2) выделение этой группы рассуждений было во многом случайным, т.е. эти рассуждения не являются какими-то особен- ными и не занимают привилегированного положения среди всех других, хотя они и были, по-видимому, наиболее распространенными во времена Аристотеля; 3) выделение этой группы рассуждений было основано, с од- ной стороны, на смысловом выделении одного определенного отношения из всего множества отношений и связей, выражаемых различными пред- ложениями, именно отношения «присущности», или «включения», с дру- гой стороны, на формальном выделении меняющихся элементов предло- жений путем соответствующих сопоставлений этих предложений как осо- бых структурных объектов. Подчеркивая, что истинность конечного продукта силлогистическо- го процесса зависит от истинности исходных предложений, Аристотель в то же время не ставит вопроса о том, как образуются эти исходные пред- ложения, и не решает вопроса о том, как выясняется их истинность. Он просто постулирует, что определенные связи терминов соответствуют оп- ределенным связям элементов в области содержания и что эти связи тер- минов, как истинные, могут быть отделены от других, ложных. Но такая 6 «...Если три термина так относятся между собой, что последний целиком содержится в сред- нем, а средний целиком содержится или не содержится в первом, то необходимо, чтобы <для двух> крайних <терминов> образовался совершенный силлогизм. Средним <термином> я на- зываю <тот>, который сам содержится в одном, в то время как в нем самом содержится другой и по положению он является средним...» [Аристотель Первая Аналитика 1.4.23Ь 30-35].
120 В основе формальной логики лежит принцип постановка вопроса опять-таки предполагает теоретический учет хотя бы наличия области содержания языковых выражений. Таким образом, как показывают все приведенные выше замечания, ошибочным является нередко встречающееся утверждение, особенно у современных формалистов, что Аристотель в своем логическом анализе не учитывал области содержания, отвлекался от нее. Наоборот, Аристо- тель учитывал эту сторону языковых рассуждений и для этого выработал определенную «метафизическую» (или, как мы сейчас говорим, онтоло- гическую} картину мира и поставил ее в непосредственную связь со стро- ением области знаковой формы и сформулированными им правилами пре- образований в ней. Эта онтологическая картина была необходимой состав- ной частью его логической теории: в ней находили свое оправдание и обо- снование схемы и правила умозаключений. Но другая сторона дела - и именно она является для нас сейчас са- мой важной: ни в случае обоснования «необходимости» определенных структур языковых рассуждений, ни в случае обоснования «истинности» определенных исходных предложений Аристотель не производил никако- го действительного анализа области содержания. Условием и предпосыл- кой такого анализа должно быть задание области содержания в ее отличии от области знаковой формы. У Аристотеля нет такого задания области со- держания. Основываясь на понимании «смысла» различных языковых рассуждений и на формальном (коммутационном) сопоставлении различ- ных понимаемых языковых форм, он просто отделяет «истинные» струк- туры предложений от «ложных», «необходимые» преобразования этих структур от «случайных» и переносит все «истинные» и «необходимые» структуры в область содержания. Это, в частности, означает, что структу- ры, задаваемые Аристотелем в области содержания, являются столь же эмпирически случайными, как и выделенные им структуры знаковой фор- мы. Он не выводит необходимым образом структуры знаковой формы рас- суждения из «необходимого» содержания - что является действительным обоснованием логических схем, - а просто отождествляет содержание - его структуры и элементы - со случайно обнаруженными структурами и элементами языковой формы, он попросту «опрокидывает» форму в со- держание, и поэтому последнее является у него не чем иным, как зеркаль- ным отражением «истинности» и «необходимой» части области знако- вой формы. Таков действительный метод исследования Аристотеля. А осозна- ние его выступает в извращенной форме: как объективное, естественно существующее совпадение «истинных» и «необходимых» структур обла- сти формы со структурой области содержания. Извращенное, опредме- ченное понимание собственного способа задания области содержания при- нимает вид знания об объективном отношении между собой действитель-
параллелизма формы и содержания 121 ности и языковой формы, отражающей эту действительность, и становит- ся теоретическим принципом, определяющим исследование и понимание природы языкового мышления. 5. В дальнейшем мы можем обнаружить принцип параллелизма у всех без исключения логиков 7. Природу элементов области содержания при этом разные исследователи понимали по-разному: Платон и Гегель, на- пример, считали их специфически мыслительными обобщенными идеаль- ными образованиями, Гоббс, Локк, Юм рассматривали как обобщенные или единичные чувственные образы, Витгенштейн и Рассел периода 1900— 1920 гг., подобно Аристотелю, - как «объективные положения дел». Не- редко, как мы уже видели из предыдущего, вводилось и несколько таких обозначаемых: например, специфически мысленный образ - понятие, и наряду с ним - объективное положение дел и чувственные образы. (Воп- росы о том, к каким затруднениям и противоречиям приводит такое пони- мание, мы уже рассмотрели). Но все эти различия в понимании природы содержания не оказывали никакого влияния на проведение принципа парал- лелизма: суть его во всех случаях оставалась одной и той же и состояла в утверждении, что 1) каждому элементу знаковой формы соответствует стро- го определенный субстанциональный, гипостазированный элемент содер- жания и 2) способ связи элементов содержания в более сложные комплексы в точности соответствует способу связи элементов знаковой формы. При этом важно подчеркнуть: что бы ни говорили те или иные исследователи-логики о своем способе установления отношения меж- ду содержанием и формой, сколько бы они ни утверждали, что идут не от анализа знаковой формы к содержанию, а наоборот, от анализа со- держания к определению характера знаковой формы, реальное движе- ние их исследования всегда фактически шло от анализа строения зна- ковой формы языковых рассуждений к утверждениям относительно строения их содержания. 7 В связи с соображениями, изложенными ниже, это утверждение может рассматриваться как положение, выводимое из самого определения логики, другими словами, как оправдыва- емое нашим способом задания предмета формальной логики. Недостаток места не позволя- ет нам дать одновременное эмпирическое подтверждение правильности этого положения путем ссылок на основные логические работы; мы приведем здесь только одну из наиболее резких формулировок: «3.2. В предложении мысль может быть выражена так, что объектам мысли будут соответствовать элементы пропозиционного знака. ... 3.21. Конфигурации про- стых знаков в пропозициональном знаке соответствует конфигурация объектов в положении вещей... 4.04. В предложении должно быть в точности столько различимых частей, сколько их есть в положении вещей, которое оно изображает» [Витгенштейн 1959: 38,47]. Ср. [Rüssel 1940; Ахманов 1955: 33; Поваров 1959:56; Серрюс 1948: 58-60]. См. также критику так назы- ваемой «картинной» теории значения в статье [Deitz 1956].
122 В основе формальной логики лежит принцип 6. Таким образом, структура области содержания, реконструируе- мая на основе принципа параллелизма, оказывается в точности такой же, как и структура области знаковой формы. Но если это так - и здесь мы подходим к основному пункту всего нашего рассуждения, - если между областью содержания и областью знаковой формы существует полное тождество как в отношении числа элементов, так и в отноше- нии возможных соединений их, то совсем незачем при описании стро- ения сложных языковых рассуждений рассматривать две области - содержания и формы, - достаточно описать одну - область знаковой формы, - чтобы тем самым описать и другую. И более того: незачем какими-то сложными путями реконструировать область содержания, чтобы затем специально исследовать ее, если непосредственно дос- тупная исследованию область знаковой формы является в точности такой же, как и область содержания. В обосновании этого тезиса и состоит основное значение и смысл принципа параллелизма. Он дает теоретическое, казалось бы, оправ- дание сложившейся практике логического исследования, при которой исследователь подходит к анализу и описанию строения сложных язы- ковых выражений особым путем - только со стороны структур зна- ковой формы - и проводит это описание независимо от восстановле- ния и исследования области содержания. Правда здесь, как мы уже не раз отмечали, при выделении элементарных и более сложных образо- ваний в языковых рассуждениях, при выделении отношений и связей, лежащих в их основе, исследователь не может сделать ни одного шага без ссылки на их «смысл». Но этот «смысл» ясен исследователю, как всякому мыслящему человеку, и понимание его не связано с исследо- ванием природы и строения самого «смысла». Таким образом, принцип параллелизма оправдывает традиционно сложившееся исследование строения сложных языковых рассуждений, основанное: 1) на понимании «смысла» языковых рассуждений в целом и их элементов и 2) на отвлечении от исследования природы и строения это- го смысла, а вместе с тем - природы и строения области содержания язы- кового мышления. 7. Поскольку принцип параллелизма формы и содержания мышле- ния обосновывает отделение исследования строения сложных языко- вых выражений от исследования природы содержания этих выраже- ний и их элементов, постольку он является исходным теоретическим принципом всей традиционной, или, как говорят, формальной логики. Более того, именно этот принцип есть то, что делает вообще возмож-
параллелизма формы и содержания 123 ным существование формальной логики как особой науки, он опреде- ляет ее предмет и метод 8. В свете принципа параллелизма становится понятным часто выд- вигаемое положение, что начиная с Аристотеля логика исследовала только типы и способы связей знаков или мыслей между собой и что, собственно, это и есть традиционный предмет логики 9. Этот же принцип объясняет и то, на первый взгляд удивительное, обстоятельство, что как концептуалисты и реалисты, так и номиналисты, столь враждовавшие между собой в вопросе о природе общего, т.е. в воп- росе об отношении знаков языка к действительности, полностью сходи- лись между собой в понимании задач и предмета так называемой фор- мальной логики, т.е. во взглядах на строение знаковой формы языковых выражений. Ведь если все множество элементов области содержания пред- ставляет собой зеркальное отображение области знаковой формы, то абсо- лютно безразлично, кем быть в логике - номиналистом, концептуалистом или реалистом - и что исследовать - связь имен, «элементарных мыслей» (идей, общих представлений, концептов, понятий) или единиц «объективно- го положения дел». Вернее, нужно сказать так: во всех случаях анализирует- ся одно и то же - структура знаковой формы сложных языковых выражений (предложений и групп предложений), - но в одном случае результаты этого анализа рассматриваются как знания непосредственно об области знаковой формы, о функциональных взаимоотношениях и связях составляющих ее элементов, а в другом - они выносятся на что-то другое, на область содержа- ния, гипотетически предполагаемую за областью формы и тождественную ей. Но суть анализа во всех случаях остается одной и той же 10. 8 Есть единственный пункт, в котором традиционная логика частично вышла за границы принципа параллелизма: это «методы индуктивного исследования» Бэкона-Милля. Но этот факт нисколько не противоречит выдвинутому нами положению. Разработка этой части ло- гики связана не с Аристотелевой классической силлогистикой и ее дальнейшим развитием в математической логике, а с так называемыми «методологическими» направлениями, разви- вавшимися в противоположность учению Аристотеля, а вместе с тем и в противополож- ность принципу параллелизма. 9 Можно сказать без преувеличения, что положения, так характеризующие предмет логики, имеются во всех без исключения систематических работах, и поэтому выделять какие-либо из них и специально на них ссылаться здесь не имеет смысла. Логика, по-видимому, была первой областью знания, где особым и специальным предметом исследования стали именно связи элементов и где впервые были выработаны простейшие исчисления связей. Представ- ленные в чисто формальном, математическом виде эти исчисления могут быть применены и были применены (Гаврилов, Шенон и Мур, Шестаков, Накасима, Поваров и др.) для анализа и синтеза систем простейших объективных связей (см. [Поваров 1959], а также статьи Пова- рова, Шестакова, Харкевича и др. в сборнике [Логические исследования 1959]). Это обстоя- тельство играет, по-видимому, важную роль в наметившейся к настоящему времени тенден- ции онтологизировать логику и представить ее как наиболее общее изображение и исчисле- ние связей объективной действительности. 10 Сравни это с соображениями, изложенными выше, и с выписками из работ А.С.Ахманова и Ш.Серрюса.
124 В основе формальной логики лежит принцип Именно в этом обстоятельстве надо видеть причину столь удивитель- ного единства взглядов на формальную логику у представителей самых различных направлений в теории познания и психологии. 8. Отчетливое понимание абстракции, произведенной на основе прин- ципа параллелизма, позволяет нам также понять и всю историю развития наук о мышлении - самой формальной логики и ее «антагонистов»: тео- рии познания, эпистемологии, психологии и др. Основное противоречие, вытекающее из принятия принципа параллелизма и образующее стержень этого развития, заключается в следующем. Действительным объектом при исследовании языкового мышления всегда является взаимосвязь, или структура, [объективное содержание] [знаковая форма] значение в целом. Но различные компоненты этой структуры не в равной мере дос- тупны исследователю. На «поверхности» находится одна лишь знаковая форма, и языковое мышление поэтому берется прежде всего со стороны знаковой формы, и именно на нее в основном и направлен научный ана- лиз. При этом действительный характер языкового мышления как объекта исследования - его двухплоскостная структура - не осозна- ется, и поэтому знаковая форма берется в исследовании не как форма и часть объекта, а как образование, исчерпывающее весь объект; по- этому и языковое мышление в целом выступает и изображается в виде одноплоскостного образования. Расхождение между действительным строением языкового мышле- ния и его изображением приводит к тому, что все без исключения эмпири- ческие определения языкового мышления - как те, которые характеризу- ют его в целом, так и те, которые характеризуют либо одно содержание, либо одну форму - приходится относить к одноплоскостному изображе- нию и как-то соединять друг с другом. Но эти определения крайне разнородны. Поэтому, чтобы объединить их, приходится создавать искусственные, непохожие на действительные, связи и непомерно усложнять строение актов отражения вообще и мысли в частности. Нередко эти определения прямо исключают друг друга и не могут быть соединены даже с помощью самых замысловатых связей. Тогда язы- ковое мышление разбивают на несколько предметов - «язык» и «мышле- ние», «язык» и «чувственное отражение», «язык» и «действительность» и т.п. и противоречащие друг другу определения «разносят» по разным пред- метам. Во всех случаях разделение языкового мышления позволяет пре- одолеть отдельные частные затруднения, но нисколько не продвигает впе-
параллелизма формы и содержания 125 ред его действительного исследования, в частности выявления новых струк- тур и способов рассуждения. Кроме того, единство и связь того, что таким образом разделено, постоянно дают о себе знать, заставляя искать способ связи и тем са- мым - действительную структуру языкового мышления. Но принцип параллелизма, от которого не решаются отказаться, делает все эти по- пытки безнадежными. 9. Аналогичное противоречие существует и в методе логического ис- следования. Описание строения и правил преобразования знаковой формы языкового мышления, произведенное Аристотелем, основывалось, как мы уже подчеркивали выше, с одной стороны, на учете содержания языковых выражений (при определении целостности выбранных еди- ниц рассуждения, при расчленении их на элементы и т.п.), с другой стороны, на отвлечении от исследования природы этого содержания. И такой подход имеет место у каждого логика, работающего в соот- ветствии с принципом параллелизма. Фактически, дело обстоит таким образом, что исследователь, логик или психолог, при характеристике строения языкового мышления должен исходить из знания расчлененности знаковой формы, должен предпола- гать эту расчлененность, а расчлененность или строение знаковой фор- мы, в свою очередь, могут быть установлены только на основе «обраще- ния» к содержанию, к его структуре. Но последнее было невозможно при объективном анализе языкового мышления как особого отчужденного объекта и производилось в ходе реального мышления-понимания, - того мышления, продукты которого должны были бы затем стать предметом специального рассмотрения логика и психолога. Получалось, таким обра- зом, что исследователь мышления - логик или психолог - как бы «вклю- чал в себя» просто мыслящего человека: сначала он осуществлял процесс мышления просто как мыслящий человек, понимая заданный ему текст и в ходе этого понимания реконструируя область содержания ненаучными, обычно-человеческими, «обыденными» методами (результатом этого яв- ляется понимание смысловой структуры знаний и знаковых выражений), а затем, используя результаты этого понимания, он начинал анализиро- вать строение знаковой формы (и реконструировать область содержания) особыми научными методами. При этом такой исследователь не ставил вопрос, каким образом вырабатывается расчлененная знаковая форма язы- ковых выражений в ходе реального мыслительного движения, т.е. на ос- нове «движения» в содержании; он брал эту расчлененность знаковой формы как данное в качестве исходного пункта своей собственной специ-
126 фической работы. Но это означает, что реальный процесс мышления - «понимание» действительности и выражение ее в речи и «понимание» самой речи - оставались при таком подходе непроанализированными. Та- ким образом, описание было неполным и включало много неосознанных, «интуитивных» моментов. Попытки «снять» это противоречие между описанием и реальными процессами мышления могли идти и шли по двум основным линиям. Первая заключалась в том, чтобы исследовать природу содержания и механизм «движения» по нему в процессе языкового рассуждения. В за- висимости от того, в каком направлении шли эти попытки и насколько радикальными они были, получались либо различного рода обоснования логики - теоретико-познавательные, методологические, эпистемологичес- кие, психологические и др., - либо собственно теории гносеологии, фено- менологии, эпистемологии, методологии и психологии мышления. В не- которых - правда, весьма редких - случаях эти исследования даже выхо- дили за рамки принципа параллелизма формы и содержания и вместе с тем за рамки исходной Аристотелевой абстракции, однако ни в одном слу- чае они не привели к выработке такой системы понятий и такой системы описания языкового мышления, которая бы по своему символическому оформлению и «техническим», оперативным, возможностям могла бы сравниться с формальной логикой. Основная тенденция второй линии преодоления указанного про- тиворечия заключалась в том, чтобы попытаться описать знаковую форму языкового мышления и преобразования, происходящие в ней, совсем без обращения к содержанию. Все попытки, идущие в этом направлении, оставались, если можно так сказать, «внутри» принципа параллелизма формы и содержания, но за ними также стояло желание снять его двойственность, превратив одновременный и соотноситель- ный анализ областей формы и содержания в анализ области формы совершенно независимо от области содержания. Эти попытки образу- ют историю собственно формальной логики и, в частности, ее новей- ших направлений, называемых математической логикой, логическим синтаксисом и логической семантикой. Проследить в деталях историю всех этих попыток, их частичные ус- пехи и общую неудачу - важное и необходимое дело. Но в данной связи мы никак не можем браться за него. Наша задача в ином: наметить в об- щих чертах те отрицательные следствия в исследовании и понимании мышления, которые органически вытекали из принципа параллелизма, в частности следствия, характерные для самой формальной логики.
127 Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 1. Первое обстоятельство, которое мы берем, есть не просто результат или следствие принципа параллелизма, а было для него, как мы старались показать выше, даже чем-то вроде цели. Фактически, оно уже было под- робно рассмотрено, и здесь мы хотим лишь вновь сказать об этом обстоя- тельстве и рассмотреть различные его проявления. Речь идет о том, что, начиная с Аристотеля и до наших дней, формальная логика описывала только знаковую форму языкового мышления. Понимание этого тезиса исключительно затруднено тем, что в ре- альной истории логики накладываются друг на друга и причудливо пере- плетаются существенно различные линии, часто противоречивые. Это прежде всего линии собственно логики и ее теоретического осознания или обоснования. Они исключительно сложно связаны друг с другом. Те- оретическое осознание есть отраэюение положения в собственно логике, прежде всего ее метода, а тем самым и взаимоотношения между ее объек- том и предметом. Как отражение оно чаще всего является неправильным, искаженным или неполным; в то же время это осознание определяет дея- тельность исследователя в сфере собственно логики и таким путем струк- туру последней. Внутри собственно логики благодаря этому в свою оче- редь складываются свои различные линии и противоречивые тенденции: одни идут от реального эмпирического анализа объекта, другие - от тео- ретического понимания метода исследования, они сталкиваются при по- строении изображения исследуемого объекта и создают сложную колли- зию между «пониманием» объекта и «пониманием» предмета исследова- ния. (В предыдущем разделе мы уже указывали на противоречия между действительным строением объекта и пониманием, соответственно, изоб- ражением его в формальной логике). Расчленить динамику этих взаим- ных влияний на отдельные составляющие и определить их порядок и за- висимость друг от друга очень трудно, но в то же время необходимо для правильного понимания действительного предмета формальной логики. Единственным действительно истинным доказательством сформу- лированного выше тезиса о предмете формальной логики является указа- ние на тот способ анализа и разложения языковых выражений, который применялся в ней, и на сам принцип параллелизма как теоретическое вы- ражение этого способа. Все остальное, и, в частности, все ссылки на под-
128 Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, тверждающие это факты из эмпирической истории логики могут быть толь- ко пояснениями или иллюстрацией. Но если в реальной истории науки мы наталкиваемся на массу явлений, которые, казалось бы, противоречат ос- новному тезису, то задача меняется. Теперь мы должны объяснить и выве- сти все эти факты, исходя из своего исходного тезиса, на его основе. В реальной истории логики мы сталкиваемся прежде всего, как уже говорилось, с исключительно резким расхождением между действитель- ной структурой объекта исследования и структурой его теоретического изображения, а это в свою очередь определяет резкое расхождение между действительным методом исследования и осознанием его. Выше мы уже сказали, что действительным объектом рассмотрения при исследовании языкового мышления может быть только вся взаимо- связь, или структура, [объективное содержание] [знаковая форма] значение Даже в том случае, если мы выделяем из этой структуры и начинаем рассматривать одну лишь форму - а это вполне возможное направление и способ исследования, - то и тогда мы вынуждены исследовать, фактичес- ки, всю эту структуру, ибо форма может быть понята как форма и опреде- лена в своих специфических свойствах только как элемент этой структу- ры. Иначе: действительные характеристики формы есть в то же время в определенном аспекте характеристики всей этой структуры. Это обстоя- тельство, конечно, совершенно не исключает другой стороны дела- именно того, что исследование знаковой формы как таковой и исследование струк- туры языкового мышления в целом существенно различаются между со- бой. Но, не уничтожая фактического различия, оно делает в то же время очень трудным отделение правильных способов анализа от четырех возможных ложных способов исследования и изображения языкового мышления: 1) исследуется знаковая форма и берется как элемент структуры язы- кового мышления, т.е. в своих функциональных свойствах; свойства эти приписываются языковому мышлению в целом; 2) знаковая форма, как и в предыдущем случае, исследуется в струк- туре языкового мышления и берется со стороны своих функциональных свойств, но свойства, выделенные таким образом, приписываются знако- вой форме не как элементу структуры, а как особому изолированному яв- лению, т.е., фактически, материалу знаковой формы; 3) знаковая форма рассматривается сама по себе, как изолированное объективное явление, а свойства, выделенные таким образом, рассматри- ваются как характеризующие языковое мышление в целом; 4) исследуется все языковое мышление в целом, а выделенные свой- ства приписываются знаковой форме.
а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 129 Эти четыре ложных способа анализа - а примеры их мы находим на протяжении всей истории логики - исключительно затрудняли осознание ее действительного предмета. Отсюда постоянное недоумение - иначе его нельзя назвать - и споры о том, что же собственно изучает и описывает логика. Антитезисы выступали в разных видах: «мышление» или «язык», «идеи» или «знаки», «мышление» или «символизм» и т.п., но суть и осно- вание их заключено было прежде всего в попытке разделения языкового мышления как целого и его знаковой формы. Многие и многие исследователи, если не сказать «понимали», то, во всяком случае, «ощущали», что схемы и формулы традиционной логики изображают не мышление, а лишь его знаковую форму. Отсюда постоян- ные ссылки на грамматику и параллели с ней. «Так как силлогизм предполагает грамматические функции, напрас- но рассматриваемые в качестве функций мысли, то автор Правил мог на- писать: "Эта доктрина должна быть перенесена из философии в ритори- ку"» - характерное для этой линии замечание (см. [Серрюс 1948]). Но проведение этого взгляда наталкивалось на целый ряд фактов, неоспоримо показывающих, что дело тут все же не в грамматических фун- кциях. Особенно отчетливо это выступало, когда пытались выяснить, от чего же зависят правила преобразований выражений в силлогизмах, или в более общей постановке вопроса - характер деятельности со знаками. Мы приведем только одну выдержку из сравнительно поздней работы - «Фи- лософских принципов математики» Л.Кутюра, - но зато в ней проявляют- ся все те смешения, о которых мы говорили, и притом в общем виде. «Без сомнения, Кант отличает слова от алгебраических знаков, когда он гово- рит, что в философии рассуждение ведется над словами, между тем как в алгебре оно ведется над знаками, причем обозначаемые ими объекты ос- таются в стороне до конца рассуждения <...>. Но это - смешение идей. Неверно, будто в алгебре рассуждение ведется над знаками, оно ведется всегда над представляемыми ими понятиями; и если действия над ними могут быть механическими, то лишь при условии, что однажды навсегда оправданы формальные правила действий, а это можно сделать, только принимая в соображение действительный смысл этих действий и самих знаков. Правда, что в известном смысле здесь отвлекаются от природы объектов, но потому, что она действительно посторонняя и безразлич- на для рассуждения. В алгебре не интересуются тем, представляют ли буквы целые числа или дроби, точно так же, как (в чистой, не при- кладной) арифметике не интересуются тем, представляет ли число собрание, длину или тяжесть, а в геометрии - тем, из дерева ли или из металла рассматриваемое геометрическое тело; эти абстракции суще- ственны для каждой из названных наук, они очищают понятия, служа- щие их специальными объектами, от примеси всяких посторонних
130 Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, элементов. Но отсюда не следует, что в алгебре отвлекаются даже от числа вообще или величины, т.е. от ее собственного предмета, от самого содержания алгебраических формул. Стало быть, когда в задаче по алгеб- ре отвлекаются от частной природы трактуемых величин, это делают не с целью лишить символы и формулы всякого содержания, а с целью свести их к существенному содержанию, каковым является понятие величины вообще» [Кутюра 1913: 233]. Этот отрывок поднимает всю массу проблем, названных выше - в чем различие между «словом» и «знаком», можно ли понимать «знак» как образование, не имеющее содержания, что такое «механические» и «не- механические» действия со знаками и т.п., - но мы будем обсуждать их ниже, а в данной связи нас должно интересовать только одно обстоятель- ство - оно выступает не менее рельефно: это основания, заставляющие считать предметом исследования логики не знаки, а представляемые ими понятия: деятельность со знаками необходимо носит содержательный ха- рактер. В дальнейшем мы покажем, что само это противопоставление - «не знаки, а представляемые ими понятия» - ошибочно и вытекает из применения неправильного способа анализа. Но в логике этот способ анализа господствовал и господствует, поэтому и неизбежным был переход к анализу отношений между (гипотетически вводимыми) но- сителями значения или смысла - «идеями», «концептами», «понятия- ми». Но это вместе с тем означало переход к точке зрения, что предме- том логики является «мышление». Яркой иллюстрацией движения в этих двух линиях является спор номинализма и концептуализма, начавшийся еще в древнегреческой науке (Платон - Аристотель) и продолжающийся, по существу, с неослабеваю- щей силой и в настоящее время. Номинализм, с нашей точки зрения, зани- мал более правильную позицию, он лучше осознавал действительный пред- мет логического анализа. Но сколько-нибудь удовлетворительное реше- ние вопроса и преодоление основных затруднений, встававших перед ним, было невозможно без проникновения в действительную структуру языко- вого мышления и осознания той абстракции, которая была произведена в соответствии с принципом параллелизма. Ведь только исходя из намечен- ной выше структуры языкового мышления, мы можем разработать основ- ные приемы исследования знаковой формы и различать все возможные планы анализа - как правильные, так и ложные - и абстракции, лежащие в основе каждого из них. Важнейший перелом в осознании предмета формальной логики на- ступил во второй четверти нашего столетия. «Логика - не наука о мышле- нии, а синтаксис языка» (в дальнейшем - и семантика языка, но эта де- таль в данный момент для нас несущественна) - так сформулировал свое кредо логический эмпиризм.
а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 131 И если оставить в стороне детали и некоторые неточности в поняти- ях, то надо будет сказать, что этот тезис правильно отражает действитель- ное положение дел, действительную практику логического исследования. Правда, он появился совсем не в результате проникновения в дей- ствительную природу языкового мышления и не в результате понимания действительного значения и смысла принципа параллелизма, а как про- дукт, на первый взгляд, довольно странной эволюции самой формальной логики. Основные этапы этой эволюции - «алгебра логики» Д.Буля и Ф. Шредера, «математическая логика» Г.Фреге, Дж.Пеано, Ч.Пирса и, наконец, «Принципы математики» Б.Рассела и А.Уайтхеда. Противники «математической логики» могут сколько угодно гово- рить о том, что развитие логики в этом направлении было «неправиль- ным», «ошибочным», «плохим». Это, по-видимому, действительно так, но подобные оценки не относятся к делу. Важно, что развитие логики имен- но в этом направлении было неизбежным при тех исходных понятиях и методах, которые были развиты в логике Аристотеля. И хотя это направ- ление было найдено не прямо и непосредственно, а каким-то очень слож- ным и окружным путем, тем не менее именно оно является закономерным и необходимым продолжением логической традиции. Для другого движе- ния нужны иные исходные понятия и принципы, иные методы. Когда Д.Буль выразил силлогистические умозаключения в новых символах, заимствованных из алгебры, он думал, что описывает процессы мышления. На деле же он только иначе обозначил смысловые элементы знаковой формы и их отношения. Само по себе это нововведение не имело никакого значения, даже с точки зрения придания необходимой строгости символической системе: схемы силлогистики того времени были доста- точно точны и совершенно однозначны. Но то, в сущности своей совер- шенно побочное обстоятельство, что новые символы были заимствованы из алгебры, сломало барьер, отделявший логику от математики, и подго- товило почву для самых разнообразных аналогий и сопоставлений и, в конечном счете, для их совместного рассмотрения. Поэтому дальнейшее развитие формальной логики происходило в тесной связи с развитием математики и осознанием ее средств. Словес- ные рассуждения в тексте математического исследования рассматривались наряду с собственно математическими расчетами и выкладками, и точно так же, как в последних математика интересовало отнюдь не мышление, а лишь объективное содержание, сами отношения вещей, так и словесные рас- суждения он анализировал в таком плане и таким образом, чтобы выделить то, что они обозначают, и установить строго однозначное соответствие меж- ду связями и отношениями вещей и выражавшими их связями знаков. Таким образом, незаметно изменялись задачи, предмет и методы ана- лиза. Математики, принявшие на себя задачу разработки логики, строили
132 Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, все новые и новые «строгие» и «точные» языки, совершенно подобные языкам математики. Логика начала выступать как самое «широкое» мате- матическое исчисление, лежащее в основании всех других. Для заверше- ния всего этого процесса смены позиции не хватало только одного шага: объявить, что задача построения таких языков не ограничивается рамка- ми одной лишь математики, а должна быть распространена на все науки. И этот шаг был сделан логическим эмпиризмом. Так методы «математи- ческой логики» стали методами и основанием всей логики и даже филосо- фии науки. Онтологическая точка зрения частной науки сменила традици- онно гносеологическую точку зрения логики. Но для осознания это изме- нение позиции оказалось исключительно плодотворным, так как перед рефлектирующим познанием впервые выступили в чистом виде действи- тельная позиция и метод работы конкретного ученого. Осознание логи- ческого исследования превратилось в логическое осознание конкретно- научного исследования. И в этом смысле в конечном счете выиграла и сама логика. В теоретическом осознании метода работы этот переворот про- явил себя в борьбе против «психологизма», в феноменологии Э.Гуссерля, в тезисе «Логика - синтаксис языка». По-видимому, Л.Витгенштейн был первым, кто дал в XX столетии толчок к движению, выраженному в последнем тезисе. В предисловии к «Логико-философскому трактату» он писал: «Книга излагает философс- кие проблемы и показывает, как я полагаю, что постановка этих проблем основывается на неправильном понимании логики нашего языка. Весь смысл книги можно выразить приблизительно в следующих словах: то, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невоз- можно говорить, о том следует молчать» [Витгенштейн 1958: 29]. Но Л.Витгенштейн еще не исключал полностью мышления, а лишь стремился «поставить ему границу». Он определял мышление как выражение положе- ния дел в языке, и в этом плане исследование языка было в определенной мере и исследованием мышления, но не всего, а лишь одной какой-то его части или, точнее, грани - не «содержания», а «формы смысла». Он писал: «3.11. Мы употребляем чувственно воспринимаемые знаки (звуко- вые или письменные и т.д.) предложения как проекцию возможного поло- жения вещей. Метод проекции есть мышление смысла предложения. ... 3.13. Предложению принадлежит все то, что принадлежит проекции, но не то, что проектируется. Следовательно, - возможность того, что проектируется, но не оно само. Следовательно, в предложении еще не содержится его смысл, но, пожалуй, лишь возможность его выражения. ... В предложении содержится форма его смысла, но не его содержа- ние [Витгенштейн 1958: 37].
а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 133 Далее: «4. Мысль есть осмысленное предложение. ... 4.002. ... Язык преодолевает мысли. И притом так, что по внешней форме этой одежды нельзя заключить о форме переодетой мысли, ибо внешняя форма одежды образуется совсем не для того, чтобы обнаружить форму тела... 4.0031. Вся философия есть "критика языка" (правда, не в смысле Маутнера). Заслуга Рассела как раз в том, что он сумел показать, что кажу- щаяся логическая форма предложения не должна быть его действитель- ной формой. 4.01. Предложение - образ действительности. Предложение - модель действительности, как мы ее себе мыслим» [там же, с. 44-45]. И, наконец, в предисловии: «...Книга хочет поставить границу мышлению или, скорее, не мыш- лению, а выражению мыслей, так как для того, чтобы поставить границу мышлению, мы должны были бы мыслить обе стороны этой границы (сле- довательно, мы должны были бы быть способными мыслить то, что не может быть мыслимо). Эту границу можно поэтому установить только в языке, и все, что лежит по ту сторону границы, будет просто бессмыслицей» [с. 29]. Концепция логики как анализа языка, по существу, выражена здесь уже полностью. Она была воспринята и развита дальше Венским круж- ком и Варшавско-Львовской школой, а позднее, в несколько измененном виде, английской Школой лингвистического анализа. Одно из важнейших попутных обстоятельств этого развития - полное изгнание мышления. «Мы должны указать, - писал Р.Карнап в «Логическом синтаксисе языка», - что все логические вопросы выразимы формально и поэтому могут формулироваться как синтаксические вопросы. Согласно принято- му мнению, в логическом исследовании, кроме формального рассмотре- ния, относящегося только к последовательности и (синтаксическому) виду символов языковых выражений, существует еще содержательное рассмот- рение, которое задает вопрос не только о виде формы, но также и о значе- нии и смысле; согласно этому мнению, формальные проблемы образуют, в лучшем случае, небольшую часть всей области логических проблем. В противоположность этому мнению, наши соображения о всеобщем синтак- сисе показывают, что формальный метод, если он проводится достаточно широко, охватывает все логические проблемы, в том числе так называемые содержательные, или проблемы смысла (поскольку они являются точно ло- гическими, а не психологическими проблемами). Если мы, следовательно, говорим, что логика науки будет не чем иным, как синтаксисом научного языка, то это не нужно понимать как предложение признавать в качестве
134 Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, единственно научных логических проблем только определенную часть про- блем прошлой логики науки (как она формулировалась в ранее названных работах). Выдвигаемое мнение заключается, скорее, в том, что все проблемы прежней логики науки, поскольку они точно формулируются, выступают в качестве синтаксических проблем» [Сагпар 1934]. Необходимо заметить, что в этом отрывке все положения о предмете как собственно логики, так и логики науки теснейшим образом перепле- тены с соображениями о методе логического исследования и, можно даже сказать, зависят от последних и определяются ими. Но мы совершенно сознательно оставляем их в тени - это предмет обсуждения следующего параграфа - и хотим, чтобы читатель обратил внимание только на то, что относится непосредственно к предмету логики. В одной из других своих работ Р.Карнап высказывался еще опреде- леннее и резче: «Для того чтобы исследовать, действительно ли заключение следует из определенных посылок, действительно ли доказуемы данные предло- жения, логики не устанавливают никаких гипотез о мышлении людей, которые затем экспериментально проверяются, но они анализируют ис- ключительно данные предложения и их отношения. Однако, если обра- титься к замечаниям, которые делают сами логики в отношении сущности и цели своей науки, то мы найдем - по крайней мере, в учебниках по тра- диционной логике - нередко совсем иное. Логика характеризуется как "уче- ние о мышлении", как "искусство мышления", логические принципы рас- сматриваются как законы мышления и принципы мышления. Такие и по- добные им формулировки, ориентированные на мышление и суждение, имеют субъективистскую природу. Такого рода противоречие, когда тео- ретик исследует проблемы объективного характера, но описывает свою исследовательскую деятельность с помощью субъективистских, психоло- гических выражений, таких, например, как "мышление", называется пси- хологизмом, и в настоящее время большинство теоретиков в области де- дуктивной логики освободились от психологизма. Это в основном заслу- га Готлоба Фреге и Эдмунда Гуссерля, что была подчеркнута необхо- димость ясного различения эмпирически-психологических и неэмпи- рически-логических проблем и указаны те ошибки, к которым мог привести психологизм. Наряду с примитивным психологизмом, который, к примеру, истол- ковывает логическое следование как определенный вид мыслительной необходимости..., существует еще умеренная и утонченная форма психо- логизма. Иногда логики соглашаются с тем, что они не занимаются про- цессами мышления, суждения, умозаключения, ибо в противном случае их наука была бы ветвью эмпирической психологии и ее законы нужно было бы проверять статистическими исследованиями навыков мышления,
а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 135 суждений и умозаключения. Тем не менее, они полагают, что должна су- ществовать какая-то тесная связь между логикой и мышлением, и говорят поэтому, что логика занимается правильным или разумным мышлением. Высказывание о существовании логического исследования описывается тогда примерно так: "если кто-либо имеет достаточное основании быть убежденным в посылке И, тогда эти же основания делают возможным его убежденность в заключении К". Ослабленный таким образом психологизм потерял, однако, все содержание, и употребление таких выражений, как "убеждаться", "мыслить" стало излишним. Данное выше описание следо- вания сообщает не более, чем описание в непсихологических терминах, именно "если И истинно, то и К с необходимостью истинно", причем "с необходимостью" сообщает то же самое, что и "во всяком возможном слу- чае, безотносительно к тому, что действительно имеет место". Высказыва- ния об "обоснованном" мышлении и убежденности сами в основе выводи- мы только из подобных формулировок и поэтому имеют вторичную приро- ду. Как в ботанике формулируются истинные предложения о растениях, так и логика интересуется истинными предложениями о логических отношени- ях. Характеристика логики с помощью оборотов, содержащих такие выра- жения, как "правильное мышление", "обоснованное убеждение" и т.д., в та- кой же мере правильно и неплодотворно, как определение понятий, что бо- таника - учение о правильном мышлении о растениях, а теоретическая по- литэкономия - учение о правильном мышлении о закономерностях хозяй- ства. Во всех случаях излишнее указание на правильное мышление надо опу- стить. Чтобы заниматься наукой, нужно постоянно думать, но это не означа- ет, что мышление есть объект всех научных исследований, оно является объек- том исключительно эмпирически-психологических исследований, но не ло- гических, ботанических и политэкономических» [Сатар 1958: 31-32]. Не менее решительно высказывается по этому вопросу и Я.Лукасевич. «... Неверно, что логика - наука о законах мышления. Исследовать, как мы действительно мыслим или как мы должны мыслить, - не предмет логики, - пишет он, - первая задача принадлежит психологии, вторая - относится к области практического искусства, наподобие мнемоники. Ло- гика имеет дело с мышлением не более, чем математика. Вы, конечно, должны думать, когда вам нужно сделать вывод или построить доказа- тельство, так же, как вы должны думать, когда вам надо решить математи- ческую проблему. Но при этом законы логики к вашим мыслям имеют отношение не в большей мере, чем законы математики. То, что называется "психологизмом" в логике, - признак упадка логики в современной фило- софии. И за этот упадок Аристотель не несет ответственности. Во всей "Первой аналитике", где дается систематическое изложение теории сил- логизма, нет ни одного психологического термина. Аристотель с интуи- тивной уверенностью знает, что принадлежит к логике, и среди затрону-
136 Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, тых им логических проблем не встречается ни одной, связанной с таким психическим явлением, как мышление» [Лукасевич 1959: 48-49]. И несколько дальше, продолжая эту же мысль, Я.Лукасевич добав- ляет: «... логика Аристотеля - это теория отношений А, Е, J и О в сфере общих терминов. Очевидно, что такая теория имеет с нашим мышлением не больше общего, чем, например, теория отношений "больше" и "мень- ше" в области чисел» (с. 50). Даже эта крайняя формулировка является, с нашей точки зрения, более правильной, нежели противоположные утвер- ждения, что формальная логика изучала и изучает мышление. Повторим: формальная логика в силу возможностей своего метода всегда исследова- ла и описывала не языковое мышление в целом, а лишь его знаковую фор- му, и поэтому движение, выраженное тезисом "логика есть синтаксис и семантика", если оставить в стороне детали, в общем правильно отражает действительное положение дел, настоящий предмет и настоящие возмож- ности традиционной, формальной, логики. Повторяя этот тезис, мы хотим, во избежание превратных толкова- ний, специально отметить: с нашей точки зрения, это положение правиль- но как констатация сложившегося положения дел, но оно неправильно и даже вредно, поскольку выдает существующую неблагополучную прак- тику за норму, ограниченность существующего метода исследования воз- водит в ранг достоинства и вместо того, чтобы искать и разрабатывать новый метод, стремится увековечить существующее положение. Но не на этом мы делаем ударение, поскольку сейчас нас занимают не поиски вы- хода из этого положения, не новый метод - нам важно подчеркнуть, что сложившаяся практика логического исследования, действительный пред- мет формальной логики и ее действительные возможности были в конце концов достаточно отчетливо осознаны в этом тезисе. 1.1. Отказ от исследования мышления в логике, как мы видели, по- стоянно связывается с борьбой против так называемого «психологизма». Но суть психологизма состоит совсем не в том, что мы разбирали выше, она связана с другими сторонами проблемы. Логика изучает объектив- ные, независимые от субъекта явления, а мышление есть субъективное человеческое переживание\ поэтому оно может быть предметом только психологии - таковы собственно тезисы борьбы против «психологизма». Ошибка всех так называемых «антипсихологистов» - в совершенно неправильном понимании природы мыслительной деятельности, правда, понимании, навязанном им психологией. Разбор этой ошибки - совершенно особый вопрос, не связанный с тем, которым мы сейчас занимаемся, и совершенно особая линия в осознании предмета логики. Нередко считают, что именно «антипсихологизм» послужил основ- ной и решающей причиной формулирования тезиса о том, что истинным предметом логики является язык. Мы совершенно не отрицаем роли и зна-
а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 137 чения этого круга соображений, но каким бы образом ни приходили к дан- ному тезису, его бесспорный и при этом во многом сознательный резуль- тат - ограничение предмета логики областью знаковой формы. 2. Другой аспект того же вопроса - и мы должны его здесь рассмотреть - это сам способ, каким выделялась и анализировалась знаковая форма. С точки зрения уже выработанного нами понимания языкового мыш- ления исследовать знаковую форму можно только в системе взаимосвязи [объективное содержание] [знаковая форма] значение как элемент ее, и притом - особый элемент, замещающий или выражаю- щий другой элемент этой взаимосвязи, объективное содержание. Если же мы возьмем знаковую форму отдельно от этой структуры и вне функции замещения или выражения, то она перестанет быть тем, что она есть - формой и вообще языковым выражением. Чтобы исследовать знаковую форму именно как форму, ее нужно рассматривать как выражение или проявление чего-то другого, содержания. В общем и целом, в практике обыденного мышления и в практике интуитивного, нестрогого исследова- ния знаковую форму всегда так и брали: ее «понимали» и вместе с тем «осознавали», что она что-то замещает, выражает и к чему-то, следова- тельно, должна быть отнесена. Понимание знаковой формы давало воз- можность расчленять ее на отдельные значащие элементы, находить связи между ними, реконструировать ее структуру и т.п. Но в осознании самих способов исследования этот процесс и, в частности, та его часть, которую мы назвали «пониманием», выступал далеко не адекватным образом. Прежде всего, как мы уже не раз говорили, формальная логика так и не пришла к пониманию того, что же в конце концов представляет собой содержание языкового мышления, и вплоть до самого последнего време- ни не чувствовала необходимости изображать единицы содержания в ло- гических схемах и формулах '. Если теперь формулы математической ло- гики вида (х)Р —> (x)Q или (х)Р —>(y)Q и фиксируют наличие такого со- держания, или «обозначаемого», сам факт его существования, то при этом (1) совершенно не ставится вопрос о возможных различиях в содер- жании: предполагается, что эти различия уже выражены в различиях зна- ковой формы и их незачем фиксировать и изображать еще раз. Здесь про- является все тот же принцип параллелизма: различие в содержании, как и вообще его строение, может быть только таким, какое мы «видим» в форме. Естественно, что при таком понимании и изображении - и это 1 Исключительно интересными в этом отношении являются попытки Г.Фреге, но он оставил их на самой начальной ступени.
138 Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, пункт (2) - содержание не играет и не может играть никакой роли в опре- делении способов оперирования со знаковой формой (подробно мы будем обсуждать эту сторону дела ниже). Но если содержание, его единицы, не вводились сознательно в схему и формулы логики, то тем самым уничтожалась всякая возможность рас- сматривать знаковую форму во взаимосвязи отражения, как замещение или выражение объективного содержания. Знаковая форма выступила, по су- ществу, как бессодержательная. Здесь требуются пояснения. Термины «содержательное» и «бессо- держательное» могут употребляться и употребляются обычно в двух раз- личных смыслах. Во-первых, для утверждения (и, соответственно, отри- цания) того факта, что какое-то определенное явление обозначает или выражает какое-то другое явление. Первое называется в этом случае фор- мой, а второе содержанием. Сказать в этом смысле о каком-либо явлении, что оно бессодержательно, - это значит сказать, что оно ничего не обозна- чает, не выражает, ни к чему не отнесено, что оно не является элементом структуры вида содержание форма Во-вторых, слова «содержательное» и «бессодержательное» упот- ребляются в другом, зависимом от первого, но более узком смысле: для утверждения (и, следовательно, отрицания) зависимости строения и дру- гих свойств формы от определенных свойств, в частности строения, со- держания. Сказать в этом смысле о каком-либо явлении, что оно бессодер- жательно, значит сказать, что оно, не меняясь, может обозначать или вы- ражать разнообразное (в предельном случае - всякое) содержание. В данном случае мы употребляем это слово в первом смысле, т.е. для обозначения того факта, что знаковая форма рассматривалась вне струк- туры связи ее с содержанием. Ниже мы будем подробно обсуждать вопро- сы, связанные со вторым смыслом слова «бессодержательное». Но если в структуре [объективное содержание] [знаковая форма] значение мы отбросим элемент «объективное содержание», то останется особое образование [знаковая форма] значение которое хотя и не содержит непосредственно элемента, изображающего объективное содержание, которое замещается или выражается в знаковой форме, но тем не менее содержит компоненты, указывающие на существо- вание такого элемента и на необходимость его сознательного учета; указа- нием этим является наличие того, что называют значением, того, что мы изображаем в виде черты-связи. Поэтому, если брать знаковую форму та-
а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 139 ким образом, т.е. в единстве со связью-значением, то нельзя уже говорить, что она берется и рассматривается как бессодержательная. Правда, при таком изображении мы не знаем, что, собственно, представляет собой со- держание - и это недостаток такого анализа и способа изображения, - но все же мы можем фиксировать все необходимые различия в содержании в виде различий значения. Таким образом, можно рассматривать знаковую форму содержательно и в то же время вне непосредственной связи с со- держанием. Но тогда ее нужно характеризовать посредством связи значе- ния. Это - второй способ описания знаковой формы, сохраняющий ее спе- цифические признаки. Образование [знаковая форма] значение будет в этом случае тем, что мы называем «языком» и «знаком». Но чтобы исследовать «язык» и «знак» таким образом, нужно отчет- ливо осознавать схему произведенной абстракции и структуры получив- шегося образования, в частности, тот факт, что оно содержит как атрибу- тивные, так и функциональные свойства, от которых в равной мере зави- сят определения этого образования. Нужно понимать также, что атрибу- тивные и функциональные свойства существенно различаются между со- бой, имеют, если можно так сказать, разное «поведение», по-разному про- являют себя в этом целом и, соответственно, требуют для своего выделе- ния и анализа различных приемов. В формальной логике никогда не были отчетливо осознаны ни схе- мы этой абстракции, ни структура «языка», соответственно, «знака». И не только в формальной логике, а и во всей группе наук о языковом мышле- нии. Но в силу этого не могли быть выработаны и те приемы, которые позволяют анализировать функции и таким образом рассматривать знако- вую форму, с одной стороны, вне непосредственной связи с содержанием и в то же время как содержательную - с другой. Фактически, на всем про- тяжении истории логики (а также и других наук) подавляющее большин- ство исследователей сводили «знак» и «язык» к их знаковой форме и ду- мали, что все специфические свойства «знака» и, соответственно, «язы- ка» можно выявить в их материале. Мы не можем здесь вдаваться в подробное обсуждение вопроса и приводить примеры (заметим, что их может заменить материал, изложен- ный в 1-й главе работы). Сошлемся лишь на обсуждение проблемы иден- тификации знаков, в которой принимали участие Черч, Тарский, Квайн и др. Подавляющее большинство исследователей при этом сводили знак к его материалу. Критика этой точки зрения дана в докладе Х.Перельмана на XII Меж- дународном философском конгрессе [Atti del XII Congresso... : 127-130].
140 Понятия формальной логики описывают не языковое мышление в целом, 3. Естественно, что различие между знаком и его материалом, тем не менее, всегда чувствовалось. Понимали также, что это интуитивно схва- тываемое различие объясняется наличием у знака «значения». Но найти методы положительного исследования значения до сих пор не удалось. Поэтому в логике, так же, как и в других науках о языковом мышлении, «язык» и «знак» продолжали сводить к их материалу2. 4. В последнее время этот прием упрощения получил и свое сознатель- ное теоретическое выражение. Многие логики и лингвисты, следуя за ма- тематиками, стали доказывать, что структура знаковых выражений может быть выявлена без обращения к их содержанию и значениям - «чисто фор- мальным методом». В логике эта точка зрения дала начало теориям «син- таксиса языка», в лингвистике - так называемому «структурализму». «Непрерывное высказывание в языке, например речь, книга или флаж- ковая депеша, может быть разложено на все более и более мелкие части. Так, речь может быть разделена на предложения, каждое предложение на слова, каждое слово - на фонемы. Книга или письмо могут быть разделе- ны на (письменные) предложения, каждое предложение на (письменные) слова, каждое слово на буквы алфавита. Где мы остановим анализ - это в некоторой степени условность, зависящая от цели нашего исследования... ...Под выражением языка мы понимаем любую конечную последова- тельность знаков в этом языке, независимо от того, имеет она значение или нет», - писал Р.Карнап во «Введении в семантику» (мы совершенно сознательно цитируем работы этого, второго, периода его исследований, чтобы снять возможные поверхностные ссылки на изменение его взгля- дов после 1936 г.). И далее: «Исследование, метод, понятие, касающиеся выражений языка, называются формальными, если в их применении дела- ется ссылка не на десигнаты выражений, а только лишь на форму этих выражений, т.е. на вид знаков, которые встречаются в выражении, и на порядок, в котором они встречаются. Поэтому то, что описывается фор- мальным путем, относится к синтаксису» [Сагпар 1946: 4-5, 10]. Но на деле подобный взгляд - не что иное, как иллюзия. Звуковой язык или язык жестов, взятые сами по себе, практически вообще не допускают анализа чисто формальным методом. А графичес- кий язык всегда предстает перед исследователем, желающим применить «формальный» метод, фактически уже расчлененным. Но если даже мы предположим, что так называемый чисто формальный метод анализа мо- жет быть приложен к любому языку без всяких затруднений, то и тогда 2 Подробнее эти вопросы рассматриваются в статье [Щедровицкий, Садовский 1962].
а одну лишь его знаковую форму, да и ту неполно 141 должны будем сказать, что с его помощью нельзя выявить отдельные зна- чащие единицы сложных языковых выражений; в лучшем случае, он по- зволяет выявить мельчайшие единицы «материала» обозначающего, кото- рые совсем не обязательно должны иметь «объективное» содержательное значение (как, например, буквы словесного греческого языка, фонемы и т.п.). Кроме того, в основе всех приемов чисто формального метода ана- лиза лежит предположение, что структуры знаковых выражений облада- ют своеобразной «аддитивностью», т.е. что «значимость» или «ценность» сложных языковых выражений представляют собой как бы суммы «значи- мостей», «ценностей» тех более простых образований, из которых они составлены (см. поэтому поводу, к примеру, [Витгенштейн 1959; Hjelmslev 1961; Acta linguistica 1950/51: 61]), а это, как показывает печальный опыт неопозитивистского «анализа логики науки» (см. по этому поводу, к при- меру, [Швырев I960]), не соответствует действительности. В частности, такой подход к анализу языковых выражений с самого начала исключает всякую возможность выявления и объяснения явлений синонимии и омо- нимии - факт, который уже в достаточной мере обнаружил себя. Действительно, какой бы языковой текст мы ни взяли со стороны формы, он предстает перед нами как сложное языковое выражение. Но то, что делает его одним и притом целостным языковым рассуждением, а не частью, не обрубком такового, а его форму - одним целостным языковым выражением, есть его содержание, и даже точнее - понимаемое нами един- ство этого содержания. Действительно, любое сложное знаковое рассуж- дение может быть разбито на составляющие части - более мелкие рассуж- дения или предложения, каждое из которых, в свою очередь будет целост- ным языковым образованием, а его форма будет представляться целост- ным языковым выражением. Но то, что определяет это разбиение и обес- печивает языковую и мыслительную целостность получаемых частей, опять-таки есть не что иное, как их содержание, и какой-то момент даль- нейшее расчленение знаковых форм на элементы приводит к тому, что они теряют свои специфические признаки, перестают быть языковыми выра- жениями мыслей. И это опять-таки определяется содержанием, или, точ- нее, их отношением к содержанию. В материале знаков, знаковой формы, если рассматривать его сам по себе, нет «выражений». Там нет ни связей между значками, ни объедине- ния значков. Там вообще нет ни единиц, ни мельчайших элементов. Все это «существует» и может быть выделено только потому, что на деле мате- риал знака есть форма отражения определенного содержания. Но это зна- чит, что все характеристики материала языка могут учитываться и вво- диться только тогда, когда мы рассматриваем этот материал как знаковую форму, т.е. во взаимосвязи с содержанием. Но именно этого, как мы уже говорили выше, не понимают теоретики формального метода.
142 Здесь необходимо также сказать, что авторы и теоретики формаль- ного метода анализа как в логике, так и в лингвистике не смогли пос- ледовательно осуществить свою программу и полностью абстрагиро- ваться от анализа значений языковых выражений. Этим объясняется, в частности, переход Р.Карнапа и других логиков на позиции «семан- тики», имевший место в конце 30-х и начале 40-х годов. Но это было весьма робкое и половинчатое движение. Формальный анализ не от- вергался и не заменялся, а лишь дополнялся анализом «означающей функции языка» [Сагпар 1946]. Поэтому это движение может рассмат- риваться только как симптом неблагополучного положения дел, а не как решение проблемы (подробнее все эти вопросы мы будем обсуж- дать ниже). Несколько позднее подобное же движение началось и в лингвистике. В докладе на VIII Международном лингвистическом кон- грессе (Осло, 1951) Л.Ельмслев выдвинул задачу исследования значе- ния структурными методами [Hjelmslev 1957]. Таким образом, понимание метода анализа знаковой формы, выра- ботанное в последних теориях формальной логики, явно не соответствует как природе и строению самой знаковой формы, так и возможному реаль- ному методу ее анализа. И тем не менее это понимание метода развива- лось, крепло и распространялось, а в последнее время стали даже гово- рить об успехах и достижениях метода, построенного в соответствии с этим пониманием. Такое положение вещей есть факт, и оно стало возможным благодаря двум обстоятельствам. Во-первых, благодаря тому, что из всей массы рассуждений фор- мальная логика выделила - и этот процесс, как мы уже говорили, на- чался с Аристотеля - узкую группу так называемых «выводных», «де- дуктивных» или «формальных» умозаключений (т.е. умозаключений, которые мы совершаем в соответствии с определенными регулярными правилами, не учитывая конкретного содержания входящих в них тер- минов и суждений), а все остальные рассуждения оставила в стороне, вне границ своего предмета. Во-вторых, это понимание метода получило распространение благо- даря тому, что была перевернута сама задача: не описание реального язы- ка или языков, а построение их - вот что стало предметом логики. В этой связи начали говорить о «формализованном» языке. Таким (хотя и очень искусственным) путем предмет «исследования» был приведен в соответ- ствие с пониманием метода. Оба эти обстоятельства играют существенную роль в логике и долж- ны быть подробно рассмотрены. Но это опять-таки - задача специальной работы. А нам важно двинуться дальше и рассмотреть другие отрицатель- ные следствия принципа параллелизма.
143 В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения и правил преобразования знаковой формы языкового мышления от его содержания 1. Прямым следствием принципа параллелизма было также и то, что в понятиях «формальной логики» не учитывалась сознательно зависимость строения формы языковых выражений мыслей и правил оперирования с ними от содержания этих мыслей. В глазах подавляющего большинства «формальных логиков» игно- рирование особенностей содержания мышления при анализе его языко- вой формы является не ошибкой и не недостатком логики, а ее достоин- ством. Фактическим выражением этой точки зрения является отнюдь не тезис о содержательности или бессодержательности логических характе- ристик, а положение об их всеобщей применимости, сознательно выдви- гаемое со времен И.Канта в качестве основного принципа и критерия «фор- мально-логического». Можно сказать даже резче: это положение стало боевым лозунгом всей формальной логики (включая сюда не только традиционную, но и современную математическую логику). Большинство зарубежных ученых выдвигает и защищает этот принцип совершенно открыто. И.Кант: «Логика есть наука о необходимых законах рассудка и ра- зума вообще, или, что одно и то же, о голой форме мышления вообще... априорная наука о необходимых законах мышления» [Кант 1915 b: введе- ние, § 1]. «Общая логика отвлекается от всякого содержания познания и имеет дело только с голой формой мышления» (там же: 78). И.Ф.Гербарт: «В самом начале должно быть указано, что логика занимается только общими принципами соединения понятий, не интере- суясь при этом правильностью понятий. Ее ближайшей родственницей является комбинаторика...» [Herbart 1850: 242]. В.Винделъбанд: «... Нам предстоит, прежде всего, изолировать в аб- стракции и представить в их непосредственной очевидности те формы мышления, от которых зависит осуществление целей истины в познава- тельном процессе и знании. Эту часть исследования мы называем фор- мальной или чистой логикой, поскольку при этом необходимо отвлечься от всякой связи с каким-либо определенным содержанием познания (но, понятно, - не от связи с содержанием вообще, что невозможно). Найден- ные таким образом формы действительны для всякого вида направленно-
144 В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения го к достижению истины мышления - для донаучного так же, как и для научного, - так как при этом нет еще речи об особых предметах, т.е., сле- довательно, дело идет о той истине, которую мы именно поэтому и назва- ли формальной» [Виндельбанд 1913: 70-71]. Р.Карнап: «Начиная с Аристотеля, задача дедуктивной логики со- стоит в том, чтобы исследовать определенные отношения между предло- жениями или высказываниями, которые выражаются в предложениях. Эти отношения названы логическими отношениями. С современной точки зре- ния для этих отношений решающими являются два признака. (1) Они не- зависимы от всех реальных фактов (т.е. формальны в традиционном сло- воупотреблении). Для того чтобы принять решение относительно этих отношений, необходимо знать лишь истинность (Wahrheitswert) предло- жений, а не их значения (Bedeutung)...» [Camap 1958: 30]. А. Тарский: «Постоянные, с которыми мы имеем дело во всякой на- учной теории, могут быть разделены на две больших группы. Первая группа состоит из терминов, специфичных для данной теории... С другой стороны, имеются термины гораздо более общего характе- ра, ... термины, к которым постоянно прибегают как в повседневных рас- суждениях, так равно и во всевозможных областях науки и которые со- ставляют необходимое средство передачи человеческих мыслей и выво- дов заключений в любой области; сюда относятся такие слова, как «не», «и», «или», «есть», «каждый», «некоторый» и многие другие. Есть особая дисциплина, а именно логика, рассматриваемая в качестве основы всех других наук и имеющая своей задачей установление точного смысла по- добных терминов и выяснение самых общих законов, относящихся к ним» [Тарский 1948: 47]. Д.Гильберт и В.Аккерман: «Особую важность имеет еще то общее замечание, что в силу нашего определения основных логических связей, истинность или лоэюностъ сложного высказывания зависит только от истинности и ложности составляющих высказываний, а не от их содер- жания... Таким образом, мы имеем право рассматривать основные связи как функции истинности (Wahrheitfunktionen), т.е. как определенные фун- кции, для которых в качестве аргументов и в качестве значений функций рассматривается только Ж и f» [Гильберт и Аккерман 1947: 21]. Советские логики, как правило, формулируют этот принцип не так рез- ко, со всевозможными оговорками, однако, фактически, в практике исследо- вания они целиком и полностью стоят на его почве. Приведем примеры. В.Ф.Асмус: «... Одни и те же логические формы и одни и те же логи- ческие действия, или операции, встречаются в самых различных науках, охватывающих самое различное содержание. Логики-идеалисты делают неправильный вывод из этого факта. За- метив - и совершенно справедливо, - что одними и теми же логическими
и правил преобразования знаковой формы языкового мышления... 145 формами, например, формами умозаключения или доказательства, может охватываться самый различный материал, принадлежащий различным областям действительности и различным областям знания, логики эти делают отсюда вывод, будто формы мышления, изучаемые логикой со- вершенно не зависят от содержания того, что при помощи этих форм мыслится. Так возникло направление в развитии логики, которое, в отличие от формальной логики, можно назвать формалистическим. ... Занимаясь изучением формальной логики, мы в то же время зна- ем, что формы мышления, какими бы общими для всех наук они ни были, как бы широко ни применялись они для охвата самого различного содер- жания, все связаны с содержанием, зависят от содержания. То, что отра- жается в логических формах мысли, есть содержание самой действитель- ности: ее предметы, свойства и отношения. Возможность применения одинаковых логических форм, например одинаковых форм суждения или умозаключения, классификации или до- казательства, к различному материалу различных наук доказывает вовсе не то, что утверждают формалисты логической науки: не то, что формы логики не зависят от мыслимого в них содержания. Возможность прила- гать одни и те же логические формы к различному содержанию доказыва- ет только то, что наряду с содержанием частным, свойственным только данной области знания или данной науке, существует также содержание общее целому ряду наук или даже всем наукам. С этой точки зрения общие логические формы следует рассматривать не как формы, не зависящие ни от какого содержания, а как формы чрезвычайно широкого содержания» [Асмус 1947: 10-11]. На первый взгляд может показаться, что приведенные высказывания В.Ф.Асмуса не только не подтверждают доказываемого нами положения о том, что он стоит на точке зрения независимости характеристик формы языковых выражений мысли от содержания этих мыслей, но даже, наобо- рот, являются свидетельством его противоположного мнения. Однако та- кой вывод был бы поверхностным. Действительно, мы не случайно сказа- ли, что выражением разбираемой точки зрения является положение о все- общности формально-логических характеристик. Теперь мы можем до- бавить, что это положение является единственно истинным выражением этой точки зрения. Только ориентируясь на этот признак, мы сможем от- делить интересующий нас здесь вопрос о характере и границах примене- ния основных формально-логических определений от вопроса о смысле и значении самой категории «содержание-форма» (которым мы занимались в другом месте). Только таким путем мы сможем выделить за чисто сло- весным оформлением действительное понимание и действительный под- ход к вопросу. Номинально признавая, что формы мышления связаны с
146 В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения содержанием, зависят от содержания, В.Ф.Асмус в то же время считает - и всячески подчеркивает эту мысль, - что логические формы следует рас- сматривать как формы чрезвычайно широкого содержания, как формы об- щие чуть ли не для всех наук. Но это положение не может означать ни- чего иного, кроме как то, что учитывать особенности предметного со- держания при анализе форм мышления не нужно. Следовательно, при- знавая чрезвычайно широкую, почти всеобщую применимость фор- мально-логических определений, В.Ф.Асмус тем самым с необходи- мостью признает принцип независимости форм мысли от их содержа- ния. И нас совсем не должно смущать то обстоятельство, что В.Ф.Ас- мус специально оговаривает, что возможность применения одинако- вых логических форм к различному содержанию доказывает не то, что формы логики вообще не зависят от частных, конкретных особеннос- тей содержания. Не нужно особой проницательности для того, чтобы понять, что смысл второго, принимаемого им, положения абсолютно ничем не отли- чается от смысла первого, отвергаемого. Если мы имеем две характерис- тики какого-либо явления и с изменением одной меняется и другая, то мы говорим, что вторая характеристика зависит от первой. Если же измене- ния одной характеристики не вызывают соответствующих изменений дру- гой, то мы говорим, что вторая характеристика от первой не зависит. Только в этом и состоит смысл понятия зависимости, и человек, который стал бы говорить, что возможность изменения одной характеристики без соответ- ствующих изменений второй доказывает вовсе не то, что вторая характе- ристика вообще не зависит от первой, а только то, что она не зависит от ее особенных, частных значений, доказал бы только свою неграмотность. Но точно так же обстоит дело и при исследовании мышления. Либо существует несколько типов содержания и с переходом от одном типа к другому происходит соответствующее изменение типов формы мысли - тогда мы должны сказать, что формы мысли зависят от содержания (т.е. строение форм мысли зависит от каких-то конкретных особенностей со- держания), и это будет означать, что исследовать их можно только в связи с исследованием этих особенностей содержания, либо формы мысли но- сят «чрезвычайно широкий», всеобщий характер и в этих чрезвычайно ши- роких границах никакие изменения содержания не вызывают соответству- ющих изменений формы - тогда мы должны сказать, что формы мысли вообще не зависят от содержания и что их, следовательно, можно иссле- довать отдельно, сами по себе, без учета каких-либо особенностей содер- жания (как это и делает в своей «Логике» В.Ф.Асмус). Либо одно, либо другое. Но не может быть никакого третьего пути, на котором формы мыс- ли рассматривались бы в зависимости от содержания. Таким образом, по- ложение о том, что в нашей советской формальной логике формы мысли
и правил преобразования знаковой формы языкового мышления... 147 исследуются не независимо от содержания вообще, а только независимо от конкретного, частного содержания является чисто словесной оговор- кой и нисколько не меняет сути дела - действительного подхода к иссле- дованию мышления !. Если мы признаем, что логические формы носят чрезвычайно широкий, всеобщий характер, то тем самым мы с необходи- мостью признаем независимость форм от содержания. Примерно в том же духе, что и В.Ф.Асмус, высказываются по этому вопросу и другие представители нашей логики. М.С.Строгович: «В силу того, что логика изучает формы мышле- ния различного содержания, в которых происходит развитие мыслей, она носит название формальной логики. ... формальная логика формальна не потому, что она безразлична к содержанию наших мыслей, не потому, что она бессодержательна, а пото- му, что она вскрывает и изучает формы мысли, в которых выражается раз- личное содержание, различные стороны и свойства объективной действи- тельности» [Строгович 1949: 15-16]. Е.К.Войшвилло: «Понятия и суждения являются общими для всех людей способами отражения действительности в мышлении. Общий харак- тер имеют и различные логические операции с понятиями и суждениями. Эти логические формы, логические операции и законы, которым они подчинены, изучает формальная логика. Она называется формальной ло- гикой потому, что, изучая понятия и суждения и логические действия с ними, она отвлекается от всякой конкретности в их содержании, т.е. от того, что именно, какие предметы и явления и их свойства в них мыслят- ся... Отвлекаясь от конкретного содержания понятий и суждений, формаль- ная логика выявляет также некоторые общие отношения между понятия- ми и суждениями и общие законы связей между ними, а также выявляет закономерности и правила операций с понятиями и суждениями. ... Отвлекаясь от того, какие определенные предметы, связи и отно- шения действительности отражаются в той или иной мысли (и от способа выражения мысли в языке), логика тем самым устанавливает способы или формы отражения их в мышлении. Но, отвлекаясь от всякой конкретности в мыслях, логика не отвлекается от всякого содержания вообще... выявляя форму мысли, мы выявляем тем самым всегда и общий смысл, общий тип отношений вещей, соответствующих данной форме или данному способу отражения. В приведенных примерах этим общим отношением является 1 Фактический метод большинства наших советских формальных логиков ничем не отлича- ется от того метода, который они сами называют формалистическим. Кстати, из приведен- ных выше высказываний одного из представителей формализма - В.Виндельбанда, - мы можем заметить, что он тоже считал, что отвлекаться при исследовании форм мышления от связи с «содержанием вообще» невозможно. Но чего стоит тогда вся критика «формализма», проводимая наряду с защитой принципа всеобщности форм мысли?
148 В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения принадлежность общего признака предметам некоторого класса и сход- ство этих предметов в данном признаке. Эти общие отношения вещей со- ставляют общую основу в различных конкретных содержаниях мыслей, имеющих одну и ту же логическую форму. Они представляют общий тип отношений вещей, выражаемых в одной и той же логической форме, и поэтому их иногда называют формальным содержанием мысли. Из этого видно, что формы мысли представляют собой общий способ отражения одного и того лее типа отношений вещей. ... Логические законы определяются теми отношениями вещей, ко- торые составляют формальное содержание мысли, представляя собой не- что общее в самых различных конкретных содержаниях мысли. Посколь- ку здесь идет речь о законах логических действий с понятиями и суждени- ями, независимо от их конкретного содержания, мы называем эти законы формально-логическими законами мышления» [Войшвилло 1955: 5-9]. А.С.Ахманов: «Вряд ли может вызвать возражение понимание логи- ческой формы как того, в чем могут оказаться сходными мысли при всем различии их предметов и содержаний. Форма мысли открывается как об- щее для множества мыслей, различных по их предметам и содержаниям. При установлении той или иной формы мысли применяется тот же род абст- ракции нахождения и отвлечения общего от множества соответствующих единичных фактов при неограниченном разнообразии их содержаний, какой применяется в установлении грамматических форм» [Ахманов 1955: 46]. П.В. Таванец: «Логика изучает суждение, абстрагируясь от заклю- ченного в нем конкретного содержания. Логику интересует не конкретное содержание данного суждения, а то общее, что присуще всякому сужде- нию определенного вида, и то общее, что присуще всякому суждению. ... Логика изучает формы мыслей, абстрагируясь от конкретного со- держания. Но это вовсе не значит, что изучаемые логикой формы мыслей являются бессодержательными формами. ... По своему формальному содержанию всякое суждение выступает прежде всего как мысль, имеющая атрибутивный характер, т.е. как мысль, в которой отражается принадлежность или непринадлежность признака предмету» [Таванец 1955: 14, 18-19]. П.К.Рашевский: «Формальная логика потому и носит эпитет «фор- мальная», что она учит нас формам умозаключений, правильных незави- симо от того, о чем именно мы рассуждаем» [Рашевский 1960]. Таким образом, принцип независимости строения языковых форм мыслей и правил оперирования с ними от содержания этих мыслей, выра- женный в виде положения о «всеобщности» этих форм и правил, числит за собой много авторитетных имен, как зарубежных, так и наших советс- ких логиков. И тем не менее этот принцип не выдерживает никакой кри- тики - ни как описание исторически прошедшего положения дел, ни, тем
и правил преобразования знаковой формы языкового мышления... 149 более, как принцип современного логического исследования. Он мог со- храняться так долго и все вновь и вновь находить себе сторонников только потому, что до сих пор не различаются и достаточно четко не отделяются друг от друга два существенно разных аспекта вопроса. Один - существу- ет ли объективная, вытекающая из природы самого мышления зависимость между его формами и отражаемым в них содержанием, и другой - учиты- вается ли сознательно эта зависимость в существующих в настоящее вре- мя понятиях «формальной логики» (включая сюда не только классичес- кую, но и современную математическую логику). Ответы на эти два вопро- са должны быть прямо противоположными, и то обстоятельство, что они объединились в одной проблеме, затемняло смысл каждого и не давало воз- можности правильно ответить ни на одни из них, и это нетрудно показать. 2. Начнем с рассмотрения традиционной аристотелевской логики. От- влечемся пока от различных теоретических интерпретаций и разъяснений ее формул и правил, связанных с обоснованием логики, и возьмем зафикси- рованную в них «технику» мышления. Она отнюдь не является всеобщей. Уже в древнегреческой логике были обнаружены такие умозаключе- ния, которые никак не укладывались в схемы Аристотелевой силлогисти- ки. Например: В равно С или Петр жил позже Алексея А равно В Алексей жил позлее Михаила А равно С Петр жил позже Михаила Сюда же относили умозаключения типа А причина В В причина С А причина С Попыток представить эти умозаключения в такой форме, которая соответствовала бы схемам Аристотелевой логики, было исключительно много, однако ни одна из них не удалась2. 2 Краткий обзор и критика наиболее существенных из этих попыток даны в книге С.И.По- варнина [Поварнин 1921]. В другом месте в этой же книге, оценивая возможности Аристотелевой логики, С.И.- Поварнин писал: «Обычно в учебниках и руководствах логики до сих пор излагается ста- ринное, дошедшее к нам из прошлых веков учение об умозаключениях в виде категоричес- ких, условных и разделительных силлогизмов. Но оно давно и с разных сторон не удовлет- воряет многих логиков. Самый важный недостаток его тот, что оно не может объяснить мно- жества умозаключений, несомненно играющих огромную роль в мышлении и в познании. Подобные умозаключения принято называть несиллогистическими или внесиллогистичес- кими... и таких несиллогистических умозаключений очень много... Подобные умозаключе- ния настолько важны для мышления, что, по мнению некоторых исследователей, "именно этими-то умозаключениями движется вперед наука" (Бенеке)» (с. 31-33).
150 В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения В конце концов постоянно повторяющиеся неудачи сделали свое дело. Во второй половине XIX века в связи с рядом обстоятельств, особенно в связи с задачами обоснования математики, появилась «логика отношений» с формулами предложений и правилами умозаключения, существенно от- личающимися от формул и правил Аристотелевой логики. Представители логики отношений понимали, что их теории охваты- вают новые области мышления 3, но им в то же время казалось, что это расширение и эта спецификация предмета - последние и что теперь в но- вой логической теории охвачены все возможные виды предложений и умо- заключений 4. Однако на деле это оказалось совсем не так, и процесс вы- деления новых разделов, соответствующих мышлению с особыми ви- дами «техники», на выделении логики отношений не закончился. В част- ности, закончились неудачей все попытки ввести в рамки логики отноше- ний рассуждения о причинных связях, или, как их называют за рубежом, «каузальные импликации» (см. по этому поводу [Швырев 1959]). В самое последнее время (1954-1958) А.А.Зиновьев исследовал осо- бенности строения знаний о связях и построил простейшее логическое исчисление соответствующих предложений [Зиновьев 1959 а]. Он пока- зал, что как по своим формулам и правилам, так и по схемам определения 3 «Логические правила в понимании логиков XIX-XX веков не были простым повторением или разъяснением правил логики Аристотеля, они представляли, с одной стороны, расшире- ние области логических объектов» [Асмус 1948: 10]. Р.Карнап в одной из своих программ- ных статей писал: «Новая логика отличается от старой не только формой изображения, но прежде всего распространением на другие области. Важнейшей новой областью логики яв- ляется теория предложений об отношении...» [Сатар 1930/31: 16]. В той же работе, оценивая старую Аристотелеву логику, Р.Карнап замечает: «Косвен- ной формой предложений (суждений) в старой логике была предикативная форма "Сократ есть человек", "все или некоторые) греки люди". Здесь понятию субъекта приписывается понятие предиката, какое-то качество. Уже Лейбниц выставил требование, что логика долж- на учитывать также и предложения формы отношений... Старая логика понимала предложе- ния отношений тоже как предложения предикативной формы. Но благодаря этому стали невозможными многие выводы между предложениями об отношениях, которые для науки были необходимы. Конечно, можно интерпретировать, например, предложение "а больше чем Ь" так: субъекту "а" приписывается предикат "больше, чем Ь". Но тогда этот предикат образует единство, и нет возможности извлечь "Ь" по каким-либо правилам вывода. Поэтому нельзя заключить из названного предложения к предложению "Ь меньше, чем а"» (с. 16-17). 4 Вот, например, характерное замечание В.Ф.Асмуса: «Аристотелевская логика все сужде- ния сводила в последней инстанции к атрибутивным суждениям. Логика отношений охваты- вает не только атрибутивные, но и все возможные другие виды отношений» [Асмус 1948: 28]. «По существу, старая традиционная логика образует только фрагмент новой, да к тому же такой фрагмент, какой, с точки зрения потребности других наук, и особенно математики, совершенно лишен значительности», - пишет А.Тарский [Тарский 1948: 48]). Вопрос о том, действительно ли «новая логика» является всеобъемлющей и можно ли ее рассматривать как единое целое, мы будем обсуждать ниже. Пока нам важно выделить одну сторону всех этих утверждений - именно, что старая Аристотелева логика имела ограниченную область применения и что новая логика значительно расширила эту область.
и правил преобразования знаковой формы языкового мышления... 151 функций истинности это исчисление отличается и от Аристотелевой ло- гики и от логики отношений [Зиновьев 1960 а; 1960 Ь]. Таким образом, оказывается, что в самой логике существует по мень- шей мере три различных теории - логика Аристотеля, логика отношений и логика связей. Каждая из них фиксирует особую технику мышления, которая оказывается справедливой и полноценной только в определенных узких областях: логика Аристотеля - в области атрибутивных знаний, ло- гика отношений - в области знаний об отношениях, логическая теория А.А.Зиновьева - в области знаний о связях. Уже одно это служит доста- точным доказательством того, что логика Аристотеля отнюдь не является всеобщей логической теорией. Но кроме того, необходимо еще принять во внимание те процессы мышления, которые осуществляются в числах, в буквенных выражениях и уравнениях, в геометрических чертежах и химических формулах, необ- ходимо принять во внимание такие процессы, как дифференцирование и интегрирование - т.е. массу самых разнообразных процессов мышления, которые до сих пор все еще остаются за пределами собственно логики. Решение сложного численного выражения или системы алгебраических уравнений, преобразование системы координат или запись уравнения хи- мической реакции, интегрирование дифференциального уравнения и т.п. представляют собой такие же «умозаключения», как и те, которые зафик- сированы в традиционных схемах, но только со своей особой техникой, безусловно несводимой к технике силлогизма. Каждый из указанных ви- дов умозаключений значим в своей определенной области и там не может быть заменен никакими другими. Иначе можно сказать, что каждый из них соответствует своей особой области мыслимого содержания, и эти области давным-давно были выделены и названы: это - число, количе- ство, пространство и время, изменяемость количеств, состав и его измене- ния и т.п. Формальная логика (включая сюда и математическую) никогда не ставила вопрос о какой-либо дополнительной формализации указанных умозаключений, никогда не пыталась таким путем включить их в рамки логики 5. Да это и не имело бы никакого смысла, так как схемы и правила подобных «умозаключений» и так твердо определены и установлены дру- гими науками - математикой, химией и др. - и не нуждаются ни в какой дополнительной формализации. Однако это обстоятельство совершенно не снимает того факта, что в подобных умозаключениях осуществляются опре- 5 Попытки сведения основных понятий математики к понятиям логики, предпринятые в связи с задачей обоснования математики [Frege 1893-1903; Whitehead, Rüssel 1910-1913], точно так же, как и работа Д.Гильберта по формализации геометрии [Гильберта 1948], не имеют сюда никакого отношения. О причинах, вызвавших как одно, так и другое, а следовательно, и об их действительном логическом значении мы будем говорить особо.
152 В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения деленные процессы мышления и что эти процессы имеют свою особую тех- нику, которую надо'отразить в специальных логических понятиях6. К этому надо добавить, что как логика Аристотеля, так и все поздней- шие направления выделяли из всей массы разнообразных рассуждений только те, которые совершаются по строгим формальным правилам, и от- брасывали как не подлежащие изучению все так называемые «описания» - описания предметов, их взаимодействия, изменений, описания действий человека, в частности познавательных действий исследователя, и т.п., т.е. все, если можно так сказать, «не-необходимые» рассуждения. Между тем, подобные языковые рассуждения не бывают резко отделены от «необхо- димых» и, в частности, силлогистических умозаключений. Наоборот, они, как правило, органически связаны с последними, являются необходимой составной частью всякого целостного рассуждения и исследования, а час- то - например в элементарной геометрии - даже и доказательства, это опи- сания преобразований различных фигур, новых построений и т.п. Таким образом, действительность языкового мышления оказывает- ся неизмеримо большей, чем это фиксируется в настоящее время в теори- ях логики, и эта действительность должна быть отражена не в одном и не в трех, а в целом ряде различающихся между собой логических исчисле- ний, каждое из которых имеет свою строго определенную область приме- нения. Относительно всей этой действительности языкового мышления область применения логики Аристотеля оказывается исключительно уз- кой и незначительной: это всего-навсего область атрибутивных знаний. Но если существует целый ряд различных логик, каждая из которых описывает особую «технику» мышления (т.е. особое строение языковых форм мыслей и правил оперирования с ними) и в силу этого применима только в строго определенной узкой области языкового мышления, то это и значит, что существует объективная, вытекающая из природы самого мышления за- висимость между его формами и отражаемым в них содержанием. В частности, эта зависимость существует и проявляется также и в ло- гике Аристотеля. Однако сознательно в понятиях самой теории она не учи- тывается, и это имеет свое историческое оправдание. Логика Аристотеля сложилась в период «раннего детства науки», когда преобладающим и гос- подствующим было субстрат-атрибутивное мышление, выражаемое в предло- 6 Это обстоятельство только наводит на подозрения относительно истинной природы самой формальной логики. Если в ее понятиях не только нельзя адекватно описать процессы мыш- ления, совершающиеся в числах, буквенных выражениях, геометрических чертежах, мате- матических и химических уравнениях, но и вообще не имеет смысла описывать, так как существующие математические, химические и др. специально-научные понятия уже реши- ли те задачи, которые могло бы решить описание в формально-логических понятиях, то это служит веским основанием для того, чтобы сказать, что сама формальная логика не являет- ся, по-видимому, наукой о мышлении, о познании - об этом мы будем подробно говорить дальше.
и правил преобразования знаковой формы языкового мышления... 153 жениях принадлежности. Правда в этот период предметом мышления стано- вятся различные отношения - пространственные, временные, количествен- ные, целого и части и т.п., - однако схватываются они в традиционных выс- казываниях о принадлежности, как свойства предметов 7; в этот же период возникает математическое мышление, однако еще не выработана окончатель- но и не стала привычкой специфическая для него языковая форма8; начина- ют вырабатываться понятия о строении различных тел, но и они пока что выступают как понятия о свойствах [Меншуткин 1938; Меерсон 1912]. Аристотель уже различает десять категорий - десять основных ви- дов бытия: сущность, количество, качество, отношение, место, время, рас- положение, обладание, действие, страдание (Категории 4.1Ь 25). Однако для него эти различения выступают только как различения видов слов и, соответственно, видов предикатов в одном и том же по своему строению предложении принадлежности. Различие не выступало для него как раз- личие содержаний, от которого зависит строение форм мышления 9. Од- 7 В этом отношении очень показательны рассуждения Аристотеля, относительно места, пу- стоты, времени. Так, например, он обсуждает вопрос, может ли быть место телом или элементом, или причиной (Физика, книга IV, гл. 1], отвергает отождествление места с фор- мой и пространством (гл.2) и, наконец, останавливается на определении места как границы, объемлющей тело (гл. 4). Но и при таком определении место, фактически, по-прежнему рассматривается как субстрат или атрибут. Характерно, что Р.Карнап по этому поводу замечает: «Ограничение предикативными предложениями оказало также роковое влияние и на внелогическую область. Возможно, Рассел был прав, когда свел определенные ложные пути метафизики к этой ошибке логики. Если каждое предложение приписывает субъекту предикат, то в основе должен даваться только субъект, абсолют, и каждое положение дела должно заключаться в том, что абсолюту полагается определенный атрибут. Вероятно, можно было бы подобным образом свести к этой ошибке всю субстанциализирующую метафизику» [Сатар 1930-31: 18]. Но тогда от- куда же взялось различение у Аристотеля? 8 См. по этому поводу рассуждения Аристотеля о том, что есть число и вообще количество, является ли число свойством вещи или ее сущностью, или формой (Метафизика, Книга I, главы 5 и 9). 9 Весьма характерны рассуждения по этому поводу ученого XIX века. Сначала он приводит слова автора категорий - Аристотель говорит: «Всякое слово, взятое отдельно, «вне связи», обозначает... (следует перечисление категорий)» (Категории 4.1Ь 25). А затем дает свои ком- ментарии: «Таким образом, Аристотель имел в виду классифицировать отдельные слова. Считать категории грамматическим делением... нельзя без некоторых оговорок. Категории не относятся к логике, потому что не пригодны ни для какой логической цели. Но и к грам- матике они относятся лишь постольку, поскольку касаются слов. Они не относятся к грам- матике, поскольку она изучает отдельные функции слов в предложении. Единицей в грам- матике в этом смысле является предложение, синтаксическое сочетании слов, Аристотель же ясно говорит, что имеет дело со словами вне синтаксической связи, с отдельными слова- ми не в их отношениях к другим частям предложения, а в их отношениях к вещам. При сколько-нибудь строгом разграничении областей грамматики и логики, категории нельзя будет отнести ни к той, ни к другой, однако грамматика присвоила их себе для обозначения изве- стных частей предложения; у нее на это, впрочем, не больше прав, чем у логики. На самом деле категории составляют предмет специального исследования, по преимуществу онтоло- гического...» [Минто 1902: 80-81].
154 В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения ним словом, предложения, выражавшие принадлежность признака пред- мету выступали в тот период в качестве той всеобщности языковой фор- мы, в которой фиксировался любой и всякий вид отражаемой действитель- ности. Но это означает, что в технике тогдашнего мышления, несмотря на объективное разнообразие охватываемой действительности, фиксировал- ся прежде всего и во всем только один вид содержания - субстрат-атрибу- тивный. А следовательно, и логика того времени могла быть логикой только одного по своему содержанию мышления - субстрат-атрибутивного. Но так как рассматривалось мышление только одного вида техники, соответ- ствующее одному типу содержания, то от содержания вообще можно было отвлечься. Более того, раз оно было одно, его вообще нельзя было еще пока учесть сознательно, в понятиях. И Аристотель, естественно, никак не мог преодолеть этой объективно-исторической ограниченности своего времени: в его логических понятиях нет сознательного учета зависимос- ти характеристик языковой формы от характеристик отражаемого содержания. Но это не значит, что Аристотелева логика носит независимый от содержания характер и что ее понятия имеют всеобщее применение. Это означает только то, что субстрат-атрибутивное содержание входит в поня- тия Аристотелевой логики в скрытом виде, что оно включено в них. Но это нисколько не меняет сути дела. Понятия Аристотелевой логики не ста- новятся от этого независимыми от содержания и всеобщими, они по-пре- жнему остаются характеристиками субстрат-атрибутивного мышления и только к нему могут быть применены «по истине». И когда сторонники традиционной логики доказывают, что всякое суждение (предложение) может быть сведено к суждению (предложению) принадлежности 10, то тем самым они доказывают отнюдь не то, что поня- 10 «По своему формальному содержанию всякое суждение выступает прежде всего как мысль, имеющая атрибутивный характер, т.е. как мысль, в которой отражается принадлежность или непринадлежность признака предмету» [Таванец 1955: 18-19]. «Представители логики отношений обычно указывают как на факт ограниченности Аристотелевой логики, на то обстоятельство, что она (аристотелевская, или классическая, логика) рассматривала лишь суждения (и соответственно умозаключения) принадлежнос- ти, составляющие якобы лишь один частный вид всех суждений вообще. Сводя все сужде- ния к типу "S есть Р", она игнорировала широкий класс суждений об отношениях (А причи- на Б и пр.). Логика же отношений в схеме aRb охватывает все виды суждений (и соответ- ственно умозаключений). Поэтому она, утверждают ее представители, является более ши- рокой наукой о формах мысли и включает в себя прежнюю логику с ее суждениями принад- лежности и силлогизмами лишь как частный случай. Однако что значит, что аристотелевская логика рассматривала лишь суждения принад- лежности? На самом деле суждения принадлежности в понимании классической логики вовсе не составляют лишь частного вида суждений. Наоборот, таковыми являются все суждения вообще (по крайней мере категорические) в том числе и так называемые суждения об отно- шениях (типа aRb)» [Войшвилло 1953: 140-141]. И в другом месте: «Основное отношение,
и правил преобразования знаковой формы языкового мышления... 155 тия этой логики носят всеобщий характер, а только то, что во всяком суж- дении (предложении) традиционная логика не может увидеть ничего, кро- ме отношения принадлежности. Всякое суждение (предложение) действительно имеет эту сторону, т.е. содержит отношение принадлежности признака предмету, но именно этой своей стороной всякое суждение выступает для нас только в том слу- чае, если мы рассматриваем исключительно использование, применение уже готовых, сложившихся знаний, и притом даже не сам процесс исполь- зования, применения, а его продукт - взаимосвязь знаний; если же мы поставим вопрос о том, как сложились эти знания и как с ними опериро- вать, чтобы получить новые более сложные знания, то, чтобы ответить на него, должны будем перейти к другим сторонам этих суждений (предло- жений), к более глубокому и детальному исследованию особенностей их формы, так как именно в них обнаруживаются различия в способах полу- чения этих суждений и в способах оперирования с ними. Поэтому утвер- ждение, что всякое суждение (предложение) выступает прежде всего как мысль, в которой отражается принадлежность или непринадлежность при- знака предмету, свидетельствует также об ограниченности задач, которые ставила перед собой традиционная логика п. Таким образом, логика Аристотеля представляет собой ограничен- ную логическую теорию, применимую только в определенной узкой об- ласти языкового мышления; ее схемы и правила описывают «технику» мышления, соответствующую только одному строго определенному виду мыслимого содержания, именно субстрат-атрибутивному. В то же время в самих понятиях теории Аристотеля эта зависимость описываемой техники мышления от содержания сознательно не учитывается, не фиксируется. 3. В период Аристотеля, когда все совокупное языковое мышление ис- черпывалось или почти исчерпывалось субстрат-атрибутивными или по- хожими на них формами, логические понятия Аристотелевой логики еще выраженное во всяком суждении, есть отношение принадлежности чего-либо (качества, свой- ства, состояния, отношения или признака вообще) предмету, т.е. атрибутивное отношение (поскольку в качестве истины утверждать о предмете можно только то, что принадлежит самому предмету). Именно в атрибутивном отношении и выражается предметный характер суждения» (с. 138). По-видимому, Е.К.Войшвилло искренне считает, что в предложении «книга лежит на столе» свойство лежать на столе есть атрибут книги и что оно принадлежит самой книге. Но вряд ли кто-нибудь еще согласится с этим. 11 Это обстоятельство, среди других дало основание многим исследователям (Ф.Бэкон, Р.Де- карт, Введенский и др.) назвать Аристотелеву логику учением об изложении уже известно- го, учением о доказательстве и отрицать за ней возможность быть логикой исследования, логикой открытий. Этот вопрос будем подробно обсуждать дальше.
156 В понятиях формальной логики не учитывается зависимость строения могли применять к мышлению помимо всякого сознательного учета его содержания. Число возникающих при этом ошибок было невелико, они еще не выделялись и специально не анализировались, и поэтому сохраня- лось и поддерживалось мнение о всеобщности употребляемых понятий. Однако постепенно, по мере развития практики и мышления, положение дел все более менялось. В мышлении появились совершенно новые по своему содержанию области (мы фиксируем их в категориях числа, вели- чины, состава, отношения, зависимости, связи, переменной и т.п.); внут- ри языка сложились новые системы со своими особыми знаковыми фор- мами: арифметика, алгебра, геометрия, дифференциально-интегральное исчисление и т.п., внутри каждой из них сложилась своя особая техника оперирования со знаками. Все эти новые виды мышления никак не могли быть «схвачены» в понятиях Аристотелевой логики. Это выступило уже в простейших примерах умозаключений об отношениях (А = В, В = С, сле- довательно, А = С), к которым Аристотелева система не могла быть при- менена без нарушения своих основных принципов, тем более никто не пытался применять ее к числовым и алгебраическим выкладкам. Таким образом, с развитием мышления, с появлением в его совокупной системе новых по своему содержанию областей стал заметным и непреложным тот факт, что понятия Аристотелевой логики никак не могут рассматри- ваться в качестве общих для всего мышления и независимых от особенно- стей его содержания. Одним из проявлений частичного осознания этого факта стала анти- аристотелевская методологическая линия Г.Галилея, Ф.Бэкона и Р.Декар- та. Однако в силу ряда обстоятельств (мы надеемся подробно разобрать их в другим месте)12 она не смогла стать логической линией и поэтому не дала настоящих положительных результатов. В то же время действитель- но революционизирующее значение обнаруженного факта было затуше- вано, а его действие на саму логику значительно ослаблено двумя обстоя- тельствами: во-первых, тем, что применение любого по своему содержа- нию готового знания к каким-либо единичным объектам может быть осу- ществлено в форме суждений принадлежности, полностью укладываю- щихся в рамки Аристотелевой субстрат-атрибутивной логики, во-вторых, тем, что рефлективный анализ логических понятий Аристотеля, стимули- рованный выступлениями Г.Галилея, Ф.Бэкона и Р.Декарта, начиная с ра- бот Т.Гоббса и Г.Лейбница и кончая работами И.Канта, показал что в них действительно не учитывается зависимость формы мысли от содержания; выяснение этого факта, естественно, явилось важным аргументом в пользу положения о том, что эти понятия имеют всеобщий характер. Это положе- ние получило свое развернутое теоретическое обоснование в теории И.Кан- 12 См. по этому поводу также статью М.К.Мамардашвили [Мамардашвши 1958 Ь].
и правил преобразования знаковой формы языкового мышления... 157 та об априорных формах мышления, независимых от содержания и проти- востоящих ему. Поэтому, несмотря на появление все новых и новых по своему содержанию и языковой форме областей мышления, несмотря на мощную антиаристотелевскую линию Г.Галилея, Ф.Бэкона, Р.Декарта, логика продолжала ориентироваться исключительно на традиционные понятия, и чем сильнее по мере развития мышления становились тенден- ции к разработке «содержательной» логики, тем резче «формальная логи- ка» выдвигала свой (теперь уже сознательно сформулированный и под- крепленный рефлективным анализом) принцип независимости языковой формы мышления от особенностей его содержания 13. В XIX веке этот принцип стал играть уже исключительно вред- ную роль. Выделенные Аристотелем общие характеристики субстрат- атрибутивного мышления определялись как «формы», независимые от содержания; с другой стороны, сами «формы» определялись как то общее, что уже выделено во всех мыслях, независимо от их содержа- ния, и эти определения взаимно подкрепляли друг друга, обосновыва- ли ограничение логики традиционной областью субстрат-атрибутив- ного мышления. Но это в свою очередь означало, что все новые, постепенно возника- ющие области мышления должны были либо исследоваться вне границ самой науки логики, либо совершенно насильственно, вопреки всем фак- там и всякой очевидности, втискиваться в уже существующие понятия о языковых формах субстрат-атрибутивного мышления. Особенно разыски- вать эти две линии в истории науки не приходится, они заявляют о себе, начиная с XVII века, буквально на каждом шагу. Рядом с логикой (в узком смысле) появляются: методология (Р.Де- карт, Ф.Бэкон), наукоучение (Б.Больцано, И.Г.Фихте, Э.Гуссерль), теория познания, или гносеология (последователи и критики И.Канта в XIX сто- летии), логика Гегеля, эпистемология (Ферри, Сэт, Л.Т.Гобхауз, Э.Мейер- сон, Ж.Пиаже), философия науки (М.Шлик, Р.Карнап, Г.Рейхенбах) и др. Каждое из этих направлений стремится восполнить ограниченность фор- мальной логики и охватить своим исследованием те области мышления, которые не были ею учтены. Нередко реальное логическое исследование выталкивается в область истории науки (Э.Кассирер, Э.Мейерсон, Д.Д.Мордухай-Болтовский) или в область так называемых «обоснований» той или иной науки (Э.Мах, А.Пуанкаре, Д.Гильберт, Ф.Франк, П.Бридж- мен, В.Келер, Л.Блумфильд, Л.Ельмслев и др.), которые лежат где-то между самой наукой, ее историей и ее философией, но не составляют органичес- кой части логики. 13 В этом отношении очень характерным является замечание Г.Корта - по-видимому, разде- ляющего взгляды неокантинства - в статье [ Korth 1958/59].
158 Одновременно в самой логике усиливаются тенденции во что бы то ни стало свести все возможные формы языковых рассуждений к субстрат- атрибутивным. Некоторые из логиков, поддерживавших эту линию (Трен- деленбург, Войшвилло, Ахманов), заняли, буквально, воинствующую по- зицию. Представители современной математической логики начинают по- степенно отказываться от этого принципа. Все чаще и чаще в различ- ных работах проскальзывает мысль, что возможны и имеют равноправ- ное значение различные схемы рассуждений. Но до сих пор никто не сделал необходимо вытекающего отсюда шага обращения к содержа- нию, и никто не поставил задачу рассмотрения, от каких особеннос- тей содержания зависят эти различия в логической «технике». По-пре- жнему остаются вне сферы исследования все «несловесные» способы мышления. Поэтому не претерпевают никаких изменений и отноше- ния логики с ее антагонистами.
159 Понятия формальной логики не отражают различия между мыслительной деятельностью как таковой и ее продуктами - мыслительными знаниями 1. Еще одним важным следствием принципа параллелизма было то, что в понятиях формальной логики не проводилось достаточно четко и после- довательно различение мыслительной деятельности как таковой и ее про- дуктов - мысленных знаний. Это не значит, что различие между деятельностью познания и ее про- дуктами совсем не чувствовалось и никак не фиксировалось. Наоборот, с представлением о том, что мышление, как и всякое другое познание, явля- ется определенной деятельностью, мы встречаемся уже у Платона и Ари- стотеля, и затем оно проходит через всю историю наук о мышлении, в том числе через всю историю логики. Формулируя приведенное выше поло- жение, мы имеем ввиду поэтому другое: надо было не только знать, что мышление есть деятельность и что в результате него возникает мыслен- ное знание отличное от этой деятельности, - надо было превратить это знание в рабочий принцип объяснения мышления и ввести для фиксации того и другого особые понятия и особые изображения. А в формальной логике это не было сделано, и не случайно. Выше мы уже выяснили, что предмет формальной логики ограничи- вался, фактически, одной только знаковой формой языкового мышления; если плоскость содержания - единицы мысли (понятия, концепты общие идеи) или единицы объективного положения дел (предметы, факты и т.п.) - и учитывалась как-то, то при этом она всегда рассматривалась как зеркальное отражение плоскости формы. А это обстоятельство предопре- деляло другой момент: простые знаки, а вместе с тем и их содержания брались как уже готовые, сложившиеся и, мало того, остающиеся неиз- менными на протяжении всего процесса рассуждения (мышления). Поскольку логики исходили из строения знаковой формы, это впол- не естественно: они имели перед собой уже сложившуюся форму и, рас- членяя ее на простейшие значащие единицы, доходили до отдельных зна- ков, которые дальше уже не могли быть разложены при таком подходе. Вопрос о том, как они возникали, сложились не имел смысла в заданном контексте исследования; сама постановка его, так же как и решение, были возможны только при ином подходе, иной точке зрения. Но и для тех, кто в качестве предмета логики рассматривал не плос- кость знаковой формы, а гипотетически вводимую плоскость «мыслей» -
160 Понятия формальной логики не отражают различия между концептов, понятий, общих идей и т.д., - такой подход тоже был единствен- но возможным, поскольку эти единицы плоскости содержания вводились на основе анализа знаковой формы и были лишь ее зеркальным отражением. Правда, чтобы обосновать такой подход к плоскости субстанциаль- ных мыслей, приходилось придумывать разнообразные оправдания и про- изводить весьма искусственные абстракции. Чаще всего они шли по двум основным линиям: в одном случае предполагалось, что логика рассматри- вает продукты уже законченного, свершившегося процесса, в другом - что логика рассматривает «необходимое», независимое от человека и, в этом смысле, уже существующее содержание. «Логика занимается исключительно представлениями, но не актом представления: это значит - не способом, каким мы к этому приходим, и не состоянием напряжения, в которое мы через это попадаем, а исключи- тельно тем, что представляется. Это «что» как раз поэтому является для логики готовым и опреде- ленным, а не еще-создаваемым или воспринимаемым... Оно уже схвачено, замечено, понято. Поэтому оно называется понятием (notio, conceptus)... Однако не то, что понято, интересует логику. Она предполагает, что этим «что» уже овладели, что его узнали... Каждое понятие можно иметь только один раз» [Herbart 1808: 3-4]. Для сравнения интересно и важно привести другое положение этого же автора: «Если отвлечься от употреблений, то логика ограничивается тремя главами - о понятии, о суждении, о выводе. Однако вторую можно рассматривать как начало третьей; в таком случае логика распадается на две части; они рассматривают понятия в тех отношениях, в которых они стоят и в которых они движутся» [Herbart 1850: 243]. Таким образом, неправиль- но было бы думать, что этот автор совсем выбрасывает «движение» за грани- цы логики; он выбрасывает только то движение, которое связано с образова- нием исходных понятий, «элементарных кирпичиков», и оставляет движе- ние, в котором эти понятия соединяются и разъединяются между собой. Вторую из приведенных выше точек зрения уже в самое последнее время защищали, к примеру, Г.Фреге, Э.Гуссерль, А.Черч и, фактически, Р.Карнап. Х.Перельман в докладе на XII Международном философском конгрессе за- метил в этой связи, что, по существу, все философы, сводящие предмет логи- ки к анализу (точнее, построению) языка, с необходимостью приходят к пред- положениям о существовании внелингвистических и, следовательно, внело- гических сущностей, так как только благодаря им «логические отношения, становясь независимыми от любого частного языка, приобретают желаемую объективность и образуют структуры, которые должна отражать любая мысль и любой строгий язык» [Atti del XII Congresso... : 131 ]. Но предположение о том, что простейшие единицы рассуждения уже заданы нам до начала самого рассуждения и остаются неизменными в ходе
мыслительной деятельностью как таковой и ее продуктами... 161 него, в свою очередь предопределяет возможное понимание сути самого языкового рассуждения, возможное понимание всей мыслительной дея- тельности: как в области содержания, так и в области формы она может быть только комбинаторикой этих простейших элементов - соединением их в сложные комплексы, разъединением сложных комплексов на более простые и совсем простые элементы, подстановкой одних элементов на место других в сложных комплексах и «выбрасыванием» каких-то элемен- тов, и это обстоятельство было четко выражено многими исследователя- ми, последовательно развивавшими следствия из принципа параллелиз- ма. Р.Луллий выразил эту идею в наиболее парадоксальной форме, но, по сути, ничем принципиально не отличаются и взгляды Г.Лейбница, Т.Гоб- бса, Землера, И.Гербарта, В.Оствальда и Р.Карнапа. «В самом начале должно быть указано, что логика занимается только соединениями понятий, не интересуясь при этом их правиль- ностью, - писал Гербарт, представитель «психологического» направ- ления в логике. - Ее ближайшей родственницей является комбинато- рика...» [Herbart 1859: 242]. А вот - мнение сторонника «анализа языка»: «В чистом синтаксисе устанавливаются лишь определения и развиваются следствия из них; они поэтому насквозь аналитичны. Они есть не что иное, как комбинаторика или, если хотите, геометрия конечных дискретных структур рядов опре- деленного вида» [Сагпар 1934: 7]. Те, кто, как, например, Х.Зигварт [Зигварт 1908: 183-185], отрицали возможность понимания рассуждения как комбинаторики, исходили из совершенно других соображений, связанных с исследованием происхож- дения простых знаний. Здесь важно также специально отметить - и мы можем это видеть, срав- нивая положения Гербарта и Карнапа, - что общее понимание мыслитель- ной деятельности как комбинаторики нисколько не зависело от того, какую плоскость - знаков, мыслей (понятий, концептов, общих идей) или вещей - тот или иной исследователь считал собственно предметом логики. Посколь- ку между всеми этими плоскостями должен был соблюдаться параллелизм как в простых элементах, так и в сложных образованиях, способы комбини- рования первых во вторые точно так же могли быть только одинаковыми. Но если мыслительная деятельность представляет собой чистую ком- бинаторику, то в предельном случае, при реконструкции всех ее операций, она может быть представлена в виде связей и отношений между элемен- тами и элиминирования этих связей и отношений. Другими словами, если деятельность образования и преобразования структур является чисто ком- бинаторной, то между операциями, с одной стороны, и связями (отноше- ниями) их продуктов - с другой, может быть установлено отношение, очень близкое к отношению изоморфизма, и поэтому отпадает надобность вво-
162 Понятия формальной логики не отражают различия между дить какую-либо особую систему понятий для фиксации деятельности как таковой, в ее отличии от связей знаковой формы (и содержания), которы- ми обладают продукты этой деятельности. Поэтому самым характерным для формальней логики является отож- дествление логических операций со связями между элементами готовых, сложившихся форм знания. Оно отчетливо обнаруживается как в поняти- ях суждения и умозаключения классической логики, в частности в их схе- мах, так и в понятиях конъюнкции, дизъюнкции, импликации и отрица- ния современной математической логики. 2. Условием понимания процессов рассуждения или мышления как ком- бинаторной деятельности является, как мы уже сказали выше, предполо- жение, что простейшие элементы сложных знаковых структур заданы и остаются неизменными в ходе рассуждения. Вопрос об условиях и меха- низмах образования этих простейших элементов - а он необходимо воз- никал, и прежде всего при многоплоскостном понимании мышления - выталкивался таким образом в сферу другого, не собственно логического исследования (мы будем обсуждать его поэтому ниже). Но даже при таком подходе и понимании объяснение образований и преобразований слож- ных знаний на основе идеи комбинаторной деятельности оказывалось не- возможным, что с необходимостью вело к выводу, что логика рассматри- вает не процессы образования и преобразования знания, а статические структуры (формы, содержания или того и другого вместе). Если мы возьмем, к примеру, простейшую схему силлогизма, то утвер- ждение, что от посылок А — В, В — С мы переходим к выводу А — С посредством чисто комбинаторной деятельности, равносильно утвержде- нию, что уже существует как сложившаяся, готовая и заданная нам струк- тура А — В — С, и вся наша деятельность умозаключения состоит лишь в том, что от этой структуры путем вычеркивания среднего, или опосред- ствующего, члена мы переходим к структуре А — С. Но здесь возникает второй вопрос: а собственно, почему, на каком основании мы можем осуще- ствить этот переход? Единственный ответ, который был придуман и принят в собственно формальной логике: если структура А — В — С задана, то фактически она уже содержит в себе структуру А — С; «признак признака вещи есть признак самой вещи». Отсюда общий вывод: в ходе умозаключе- ния не может быть получено никакой новой структуры, ничего такого, что не содержалось бы уже в скрытом виде в посылках. У Рида и Дж.Ст.Милля мы находим уже развернутую детальную критику этой стороны дела. В точности то же самое обнаруживаем мы и на более поздних этапах развития формальной логики, в частности в теории «следования».
мыслительной деятельностью как таковой и ее продуктами... 163 И это ставило в исключительно трудное положение «обоснование» логики. Либо надо было отказаться от идеи изморфизма операций и свя- зей, придумать для операций особые понятия и изображения и перейти к исследованию их как таковых, реформируя тем самым предмет логики, либо нужно было отказаться от самой деятельности и считать, что логика изучает только связи и отношения статичных (с одной стороны, существу- ющих независимо от нас в реально-предметном или идеально-норматив- ном мире, с другой - уже выработанных нами) образований. Подавляю- щее большинство логиков - и здесь они были весьма последовательны в сохранении формально-логической традиции - приняли эту последнюю точку зрения. При этом - и это обстоятельство нужно подчеркнуть, - независимо от своих теоретических позиций, все эти логики должны были вводить наряду с плоскостью знаковой формы еще одну, вторую плоскость - со- держания, - связи и отношения которой были основанием для определен- ных связей и отношений в языке. И еще нужно заметить, что все эти логи- ки, опять-таки независимо от своих теоретических взглядов и независимо от того, как они понимали саму плоскость содержания - как плоскость вещей, фактов или мыслей, - должны были рассматривать эти связи и отношения как вневременные сущности, независимые от человеческой деятельности. Когда мы анализируем взгляды тех, кто, подобно Аристотелю, Рас- селу 1900-1920 гг. и Витгенштейну, отождествляет содержание с объек- тивным положением дел, такой подход кажется вполне естественным: предметы, факты, положения дел, со всеми их элементами, отношени- ями и связями, есть, существуют независимо от «времени познания». Их структура определяет структуру знаковой формы по принципу зер- кального отражения. Выше мы уже говорили, что здесь в перевернутом виде выступает дру- гое действительное отношение: исследователь гипотетически вводит и оп- ределяет как плоскость вещей, фактов ту смысловую структуру, которую он обнаруживает в знаковой форме. Эта концепция, весьма импонирующая обы- денному «здравому смыслу», рушится при столкновении с очень простыми языковыми фактами: она не может объяснить отрицательных суждений и таких языково-мысленных образований, как «пегас», «кентавр» и т.п. Эти трудности преодолевает другая линия, вводящая в качестве содержания языковых выражений «идеи», «мысли» (статичные обра- зования в противоположность «мышлению»), «образы». Но на этом пути никак не удается выработать такое понимание, которое, с одной стороны, удовлетворяло бы требованию, что эти образования не явля- ются ни духовными, ни физическими сущностями и в то же время при- знаются реально существующими, а с другой - не противоречило бы всем другим нашим взглядам и представлениям. Как правило, пред-
164 Понятия формальной логики не отражают различия между ставители этой линии принимают точку зрения платоновского идеа- лизма, и, с нашей точки зрения, абсолютно правы были Д.Райл и А.Ай- ер, когда, вопреки общепринятым взглядам и самооценкам исследова- телей, таким образом квалифицировали концепции всех представите- лей второй линии, в том числе и концепцию Р.Карнапа [Ryle 1949: 69- 76; Atti del XII Congresso...: 145-146]. С этим не соглашаются [Карнап 1959: 312-319; Садовский 1960: 145-146]. Но, по сути, все подтверж- дает правильность такой оценки. Возьмем, к примеру, современное употребление термина «про- позиция» - proposition. Возникнув первоначально как обозначение «предложения», взятого вместе с его содержанием (Боэций, Петр Ис- панский), этот термин долгое время затем употреблялся как синоним или «высказывания» -Aussage, или «суждения» - Urteil (Дж.Ст.Милль, Тэн), но постепенно приобрел новый абстрактный смысл, отличный от смысла перечисленных выше терминов, и, подобно больцановско- му «Satz-an-sich» и фрегевскому «Gedanke», стал употребляться для обозначения мыслимого содержания или, более общо, того, что опре- деляет структуру знаковой формы и в то же время не связано с теми или иными ее частными особенностями. В этом новом смысле «про- позиция» не принадлежит ни к какому языку, это не форма слов, а ка- кая-то внелингвистическая сущность. Первым, кто употребил этот тер- мин в последнем указанном смысле, был Б.Рассел [Russell 1903). Он понимал отличие этого смысла от традиционных и поэтому пользо- вался выражением «unasserted proposition». Позднейшие исследовате- ли, в том числе Итон, Коген и Нагель, Льюис и Лэнгфорд, а также Карнап, отбросили добавку «unasserted» и употребляют для выраже- ния этого смысла просто термин «пропозиция». Мы уже приводили выше замечание Х.Перельмана по поводу тех внелингвистических и внелогических сущностей, которые должны вво- дить исследователи этой линии. Он добавляет к этому, что, приняв эти нереальные реальности, логики по большей части колеблются в ответах на вопрос об их «философском статусе», так как «не хотят брать ответ- ственность за онтологические предпосылки своей методологии» [Atti del XII Congresso... : 132]. Но таковые бесспорно существуют и должны быть, так как их требует метод, и квалифицируя эти предпосылки как «плато- новские», мы будем абсолютно правы. 3. Выше мы сказали, что предположение о существовании изоморфиз- ма между операциями, составляющими мыслительную деятельность в рассуждении, с одной стороны, и связями элементов знаковой формы это- го рассуждения - с другой, с необходимостью требовало и другого пред- положения: что с помощью этих операций не образуется ничего нового,
мыслительной деятельностью как таковой и ее продуктами... 165 никаких новых знаний, а лишь перестраивается форма уже существующе- го. Невозможность принять последнее положение, отказ от него, неизбеж- но требовал поэтому и отказа от предположения об изоморфизме между мыслительными операциями и связями элементов в продуктах этих опе- раций - знаниях. Но такая постановка вопроса заставляла искать специ- фику мыслительных операций, специфику мыслительной деятельности вообще, вырабатывать для выражения ее новые понятия, и при этом - за- дача исключительно трудная - не выходя за рамки, поставленные принци- пом параллелизма. Пути решения ее были разными. На одном пути специфику деятель- ности увидели, фактически, в чисто физических действиях с графически- ми значками или физиологических действиях по произнесению звуков. Луллий и Лейбниц, к примеру, надеялись получить истинные знания по- средством чисто механического комбинирования знаков. Бриджмен уви- дел в этой деятельности «карандашно-бумажные» операции. Очевидно, что подобные характеристики являются чисто внешними и не схватывают специфику мыслительной деятельности. На другом пути были отмечены более существенные характеристи- ки этой деятельности. Стали говорить о присоединении простых структур друг к другу и исключении опосредствующих структур в соответствии с определенными правилами о нахождении и выделении структур, которые могли бы быть присоединены друг к другу (см. к примеру, [Зигварт 1908: т. 1], об отборе подходящих структур из всего множества заданных (на- пример, в современной кибернетике). Но и эти все характеристики остава- лись чисто формальными и не могли объяснить, как мы получаем сложное знание. Движение по этой линии, если брать ее саму по себе, изолированно, было крайне незначительным. По существу, это движение и не было нужно, так как логиков вполне устраивал анализ в понятиях логических связей. 4. Основная проблема, которая привела к созданию понятия о собственно мыслительной деятельности, это проблема образования простых, элемен- тарных кирпичей рассуждения (мышления). Предпосылкой этого было вычленение мышления как особой познавательной функции, осуществ- ленное Р.Декартом и Ф.Бэконом в форме методологии (см. по этому пово- ду [Мамардашвили. 1958 Ь]). У Дж.Локка - по-видимому, впервые - она встала уже как проблема происхождения простых идей. Но такая поста- новка вопроса неразрывно связана с предположением, что познание пред- ставляет собой движение по ряду разнородных плоскостей. Именно здесь вводятся понятия о действиях, которые никак не могут быть выражены в связях между субстанциальными элементами. Но вместе с тем здесь уже не соблюдается принцип параллелизма, а поэтому все это направление
166 исследования лежит уже за границами собственно логики - в теории по- знания и психологии. Понимание природы и характера мыслительных операций зави- сит в этих случаях от того, какую плоскость исследователь считает главной для мышления и переход от какой другой плоскости к ней - собственно мышлением. 5. Выработанное на этом пути понимание мыслительной деятельности переносится затем на процессы образования сложных мыслительных струк- тур. В них ищут, в частности, основание для определенной деятельности со знаками. Таким образом, теоретические представления о мыслитель- ной деятельности в области обоснования логики складываются в основ- ном не в сфере собственно логики, а в сфере психологических и теорети- ко-познавательных исследований процессов образования или происхож- дения знаний. Они приходят в логику «обратным ходом» и создают пре- вратное представление о ее действительном методе и действительной, соб- ственно логической теории. 6. Но независимо от того, как складывалось понимание мыслительной деятельности в логике - на основе собственно логического материала или в связи с теоретико-познавательными и психологическими исследования- ми процессов происхождения знания, - оно не учитывало основных и оп- ределяющих моментов, которые мы интуитивно схватываем в мышлении: 1. Целиком и полностью выпадало главное в мыслительной деятель- ности - движение по объективному содержанию, выделение единиц этого содержания из общего «фона» действительности. 2. В результате этого мыслительное познание теряло свой объектив- ный характер и выступало как чисто произвольная субъективистская дея- тельность, не как деятельность человека с объектами, а как деятельность сознания с уже имеющимися в нем «образами» и «переживаниями» дру- гого, «не-мыслительного» вида. 3. Вместе с тем исчезла такая интуитивно-очевидная характеристика мыслительной деятельности, как ее целенаправленность, т.е. исчезло по- нятие о регулирующей функции задачи в процессах мышления. 4. Мыслительные операции рассматривались предельно общо - как расчленение вообще, как анализ и синтез вообще и т.п. Совершенно не ставилась цель исследовать изменение «техники» мыслительных опера- ций в связи с изменением объектов, к которым они прикладываются, и общей задачи мышления.
167 Понятия формальной логики не могут объяснить образование сложных мысленных знаний 1. Одним из важнейших следствий принципа параллелизма и других положений, вытекавших из него, явилось то, что понятия формальной ло- гики оказались совершенно непригодными для объяснения условий и ме- ханизмов образования сложных мысленных знаний. Специально подчеркнем, что в данной связи мы берем не всю про- блему образования (или, как часто говорят, происхождения ' ) мысленных знаний, а лишь те вопросы, которые связаны с объяснением образования знаний, выражаемых сложными знаковыми структурами. Это объясня- ется тем, что собственно логика, как мы уже говорили, строится на пред- положении, что простейшие элементы языкового рассуждения - знаки с их содержаниями - уже сложились и берутся как готовые; тем самым воп- рос об образовании этих элементов выталкивается за границы логики - в область психологии и теории познания. Вопрос об образовании слоэюных языково-мысленных структур, напротив, остается собственно логическим и в том или ином виде постоянно встает и обсуждается на протяжении всей истории формальной логики. На это могут, конечно, возразить, что исследование процессов полу- чения или образования знаний вообще не является задачей логики и по- этому бессмысленно требовать от ее понятий, чтобы они объясняли эти процессы. Такой взгляд высказывался в истории логики не раз, но в после- днее время он получил особенно широкое распространение и постоянно вновь и вновь формулируется в связи с обсуждением задач и средств так называемой «индуктивной логики». Представители этого направления не отрицают, что задача объяснения образования, или происхождения, зна- ний стояла в истории логики, но приписывают это пагубному влиянию «психологизма». «Нахождение объяснений (т.е. теоретических положений. - Г.Щ.) принадлежит к контексту открытия и может быть анализировано только психологически, а не логически, - пишет, к примеру, Г.Рейхенбах. - Оно представляет собой процесс интуитивного угадывания и не может быть изображено как рациональная процедура, контролируемая логическими правилами. Я отказываюсь следовать призыву установления правил логи- ки открытия. Не существует таких правил» [Reichenbach 1949: 431]. 1 Уточнения этого термина будут сделаны ниже.
168 Понятия формальной логики не могут объяснить Дж.Райт считает, что попытки классического индуктивизма интер- претировать свои приемы как процессы, объясняющие образование об- щих положений, вели к подмене логической проблемы индукции пробле- мой «психологических условий, существенных для открытия единообра- зий и законов в потоке явлений, и практических правил научной методоло- гии, которые могут быть абстрагированы от этих условий» [Wright 1957:27]. В таком же духе высказывается и К.Гемпель. Он считает, что прави- ла индукции, претендующие на роль приемов научного открытия, долж- ны были дать «механически примененный критерий, определяющий не- двусмысленно и без каких-либо ссылок на изобретательность или допол- нительное научное знание применяющего все те новые понятия, которые необходимо создать для формулировки теории, которая будет объяснять данную очевидность» [Hempel 1945 ]. Но так как это, по мнению К.Гем- пеля, невозможно, то отпадают и все попытки объяснить образование знаний. Важно также отметить, что отказ от исследования процессов образо- вания знаний как логических процессов по существу перерастает у логи- ческих эмпиристов в тезис о невозможности вообще рационально иссле- довать эти процессы. Это, в частности, проскальзывает у Рейхенбаха, ког- да он говорит, что их нельзя изобразить как «рациональную процедуру», это недвусмысленно выражено Поппером, когда он говорит о наличии в процессе открытия «иррационального элемента» и «творческой интуиции» в бергсоновском смысле [Popper 1959: 32]. В дальнейшем мы вернемся к более детальному анализу всех этих положений и постараемся описать те условия, в которых они появились. А пока нужно сделать следующие замечания. Прежде всего нужно под- черкнуть, что подобные заявления представителей современной логики являются, по существу, признанием того, что понятия формальной логи- ки не объясняют и не могут объяснить образование, или происхождение, знаний, т.е. могут рассматриваться как подтверждение сформулированно- го нами выше общего положения. Затем надо сказать, что проблема образования знаний является не какой-нибудь второстепенной или побочной для логики, а по сути своей - основной, главной и, фактически, единственной проблемой; поэтому по- стоянное обсуждение ее в истории логики никак нельзя отнести за счет чуждых влияний «психологизма». Это утверждение безусловно может быть воспринято как парадок- сальное. Но мы покажем, что проблема «истинности» предложений и «пра- вильности» или «необходимой истинности» схем вывода, всеми без ис- ключения признаваемая главной и основной проблемой логики, является лишь превратным выражением проблемы образования знаний. Мы пока- жем, за счет какой исходной абстракции возникает эта трансформация и,
образование сложных мысленных знаний 169 наконец, в ходе всей работы постараемся показать, что решение (логичес- кое) проблемы образования знания решает и все те проблемы, которые ставились в логике в связи с исследованием «истинности» и «необходи- мости» знаковых форм. В дополнение к этому можно еще сказать, что, декларативно отказы- ваясь от анализа процессов образования знаний, логические эмпиристы тем не менее постоянно говорят об образовании и преобразовании опре- деленных языковых структур, о «правильно образованных» языковых формах и т.п., что является по существу той же проблемой, только узко и неправильно поставленной. Итак, проблема образования сложных мысленных знаний и «исто- рически», и «теоретически» является, с нашей точки зрения, исконной проблемой логики. Но она ставится при таких предпосылках и таким об- разом, что принимает совершенно иной вид. Как это происходит? Прежде всего - и именно этот момент является характерным для формальной логики - вопрос об образовании сложного мысленного зна- ния сводится к вопросу о возникновении связи между элементами его формы. Собственно, при тех предпосылках, которые были приняты в фор- мальной логике, иначе и не могло быть. Ведь если, к примеру, содержание мысленного знания трактуется как область собственно предметов, вещей, то там все отношения и связи меж- ду элементами-предметами уже заданы, существуют до и независимо от человеческой познавательной деятельности. Задача объяснить происхож- дение содержания знания в этих условиях, естественно, не ставится. Спе- цифическим для знания является форма (знаковая или субстанциально- образная). Но как ее элементы, так и связи их с единицами содержания по условиям предполагаются уже данными, сформировавшимися. Остаются только связи между элементами формы, и к объяснению их возникнове- ния сводится объяснение образования сложного знания. Если содержание мысленного знания трактуется как область чув- ственных образов, то его, конечно, нельзя рассматривать как заданное и существующее независимо от человеческой познавательной деятельнос- ти. Но поскольку это область чувственных образов, формирование ее не имеет отношения к собственно мышлению и, соответственно, к логике. Поэтому в рамках логического исследования мы опять-таки можем пред- положить, что вся эта область уже задана, существует как предпосылка мышления. По условиям логического анализа, мы должны также предпо- ложить, что она, с одной стороны, уже расчленена в точном соответствии со значениями, или содержаниями, элементов знаковой формы, а с другой - сохраняет связи и отношения, обеспечивающие ей единство, адекватное объектам. Мы должны также предположить, что существуют необходи- мые связи между элементами этих двух плоскостей - формы и содержа-
170 Понятия формальной логики не могут объяснить ния, - и поэтому опять-таки объяснению подлежит лишь возникновение связей между элементами формы. Наконец, если содержание мысленных знаний трактуется как плос- кость особых специфически-мысленных субстанциальных образований, в точности соответствующих знакам языка (как говорят, точно выражае- мых в языке), то его, естественно, нельзя рассматривать, во-первых, как существующее независимо от человеческой познавательной деятельности и, во-вторых, как существующее независимо от мыслительной познава- тельной деятельности, как предпосылку мышления; образование всей этой плоскости - и ее элементов, и связей между ними - составляет в данном случае непосредственную задачу исследования. Но элементы, по общим условиям логического подхода, рассматриваются как заданные и, следо- вательно, остается объяснить лишь возникновение связей между ними. Собственно знаковая форма (как полностью тождественная плоскости суб- станциально-образного содержания) в таких случаях обычно просто отсе- кается, и остается одна лишь плоскость мыслительных образов, которая ничем не отличается от плоскости формы. Фактически, плоскость мысли- тельных образов и выступает как плоскость формы, а содержанием для нее является либо область предметов, либо область чувственных образов. Мы приходим к случаям, разобранным выше. Иногда плоскость собственно знаковой формы может фигурировать наряду с плоскостью субстанциально-мыслительных образований. Тогда «связка» мыслительного образа и выражающего его знака, т.е. структура т А берется как одно целое и в этом виде рассматривается как элемент формы мысленного знания. Но в принципиальном отношении это не дает ничего нового, лишь загромождая изложение, и поэтому подобные структуры все- гда сводятся к тому или другому из одноплоскостных вариантов. Таким образом, мы видим, что при тех предпосылках, которые были приняты формальной логикой, все варианты трактовки плоскостей содер- жания и формы мысленного знания приводят лишь к одной возможной постановке вопроса о происхождении знаний: как возникает связь между элементами их формы и далее - их комплексами и структурами. При этом безразлично даже то, как рассматриваются эти простейшие элементы - как одноплоскостные образования (чисто знаковые или мыслительно-об- разные) или как двухплоскостные, состоящие из «связок» мыслительного образа и выражающего его знака. Во всех случаях они остаются лишь эле- ментами формы и поэтому, по существу, - одноплоскостными. Итак, проблема образования мысленного знании, казалось бы, све- дена к проблеме возникновения связи между элементами формы. Но вме-
образование сложных мысленных знаний 171 сте с тем при всех постановках вопроса остается еще один момент, кото- рый не может быть сведен к одним лишь характеристикам формы и пред- полагают ссылку на содержание. Этот момент состоит в следующем. Связь элементов формы (безразлично какой - знаковой или субстанциально-об- разной) может быть создана совершенно произвольно, и не в самом акте связывания, очевидно, заключена трудность. Речь идет об образовании «знания», т.е., с традиционной точки зрения, такой связи элементов фор- мы, которая соответствует действительности, адекватно отраэ/сает ее. Значит, при образовании связей между элементами формы должно быть создано еще нечто, обеспечивающее это свойство структур формы - адек- ватность или, как говорят, истинность. С нашей точки зрения, в этих терминах фиксируется ряд различных моментов. Во-первых, структура знания, как было показано в предыдущих раз- делах работы, не сводится к связям между отдельными значащими эле- ментами его формы, а содержит (в действительном или, как мы говорим, реальном знании) также еще связи значения или непосредственную отне- сенность знаковой формы к содержанию. Эти связи или отнесенность в формальной логике до самого последнего времени не выделялись, не фик- сировались и специально не изображались, но их присутствие чувствова- лось и частично схватывалось, когда говорили об «истинности» или «зна- чимости» форм, «сознании значимости» и т.п. Во-вторых, сама структура формы знания, или способ связи элемен- тов формы, зависит от строения содержания. Если в общем «фоне» дей- ствительности выделено и объединено в одну целостность определенное сложное содержание, то способ связи элементов знаковой формы опреде- ляется этим с необходимостью, и обусловливание строения формы строе- нием содержания осуществляется через посредство связи формы с содер- э/санием, устанавливаемой в ходе образования знания. В дальнейшем, после того как знание образовано, эта связь может быть элиминирована, исклю- чена или, точнее, подменена другой, но зависимость уже проявилась и остается как бы «запечатленной» в строении самой формы и в способе ее отнесения к содержанию. Таким образом, то, что называется «истиннос- тью» или «значимостью» формы мысленного знания обеспечивается про- цессом образования самого знания и заключено, если ссылаться на схема- тические изображения, в связях между элементами содержания и формы. Но именно на эту сторону дела в формальной логике было нало- жено «табу»: связи элементов формы с элементами содержания, или соответствия одних другим, брались как уже готовые, сложившиеся, их происхождение не исследовалось. Но тем самым из сферы анализа исключалось то единственное, что могло объяснить «истинность» или «значимость» форм.
172 Понятия формальной логики не могут объяснить Так выглядит дело с нашей точки зрения. Но логика подходила и на- чинала совершенно с другой стороны. Она имела готовые структуры фор- мы, фиксировала на основе обычного понимания, что они «истинны» (или «неистинны»), и полагала, что для каждого знания справедливо и значимо это различение. Но нужны были точные, независимые от «понимания» смысла языковых выражений критерии истинности, а вместе с тем и опре- деленное понимание того, что такое сама «истинность». Понимание того, что это определенная характеристика, с одной стороны, отнесенности знаковой формы к содержанию, а с другой - соответствия структуры знаковой формы структуре содержания, установленного ходом образова- ния знания вообще и формы в частности, не было выработано, и поэтому характеристика знания по истинности или значимости выступала (совер- шенно правильно) как что-то, с одной стороны, необходимое, а с другой - совершенно постороннее для формы (и для знания). Нередко его тракто- вали как какое-то дополнительное знание об истинности первого знания, или как «сознание» истинности, значимости первого знания и т.п. Но если сложное мысленное знание содержит два различных суще- ственных момента - связь между элементами формы и «истинность» или «сознание истинности», - то и образование его как целого должно скла- дываться, очевидно, из образования этих двух моментов. Таким образом, вопрос о происхождении мысленного знания распался на два, по суще- ству, совершенно различных и с трудом связываемых друг с другом (а ча- сто и не связываемых) вопроса: 1) как возникают связи элементов формы в ходе образования знания и 2) как обеспечивается «истинность» или «со- знание значимости» созданных структур формы. Именно эти вопросы и именно в таком виде встали в античной логи- ке, прежде всего у Аристотеля, и обсуждались затем в логике Средневеко- вья, однако особенно важное значение и актуальность они приобрели уже в Новое время в работах Г.Галилея, Р.Декарта, Ф.Бэкона, Дж.Локка, Г.Лей- бница, Д.Юма и, наконец, И.Канта. Пути решения проблемы, намеченные ими, развивались далее, с одной стороны, в самой логике (проблемы ин- дукции и дедукции - Рид, Дж.Ст.Милль, Рутковский, Брэдли, Х.Зигварт и др., в самое последнее время К.Поппер, К.Гемпель, ГРейхенбах), с другой - в теории познания, «логике науки», психологии (как проблемы образова- ния понятий и категорий, проблема аналитичности и синтетичности зна- ний, врожденности идей и т.п.). Предпосылки собственно логической постановки вопроса о проис- хождении сложных форм мысли и вытекающая отсюда двойственность самой проблемы отчетливо осознавались при этом почти всеми логиками. Приведем характерные формулировки. «Если после анализа функций, в каких выполняется простое сужде- ние, мы поставим вопрос о происхождении суждения, то вопрос этот бу-
образование сложных мысленных знаний 173 дет касаться не происхождения тех представлений, которые связывает суж- дение, ни тех, что являются субъектом, ни тех, что являются предикатом. Напротив, там, где мы говорим лишь об анализе фактического акта сужде- ния, мы предполагаем их данными, - пишет Х.Зигварт. - Но вопрос каса- ется лишь генезиса самого акта суждения, и притом с обеих его сторон, т.е. как со стороны объединения в единство субъекта и предиката, так и со стороны сознания его объективной значимости» [Зигварт 1908: 114-115]. Итак, вопрос о том, как образуются сложные мысленные знания (точ- нее, их формы), распался в логике с самого начала на два вопроса: 1) как устанавливается, возникает связь между элементами формы и 2) как обес- печивается «истинность» сложных форм. При тех предпосылках, которые были приняты в формальной логике, этот результат вполне естествен и даже необходим. Но таким образом произошла подмена действительной проблемы двумя другими, совершенно искусственными и не соответству- ющими реальному положению дел. При этом, если первый вопрос хоть с внешней стороны описывал какой-то момент в реальном процессе образо- вания знания, то второй ничего не описывал и был надуманным от начала до конца. Но затем оказалось - и это тоже не должно вызывать удивления, - что именно этот второй вопрос составляет основной предмет постоян- ного обсуждения в формальной логике. Первый вопрос казался весьма тривиальным: связь элементов формы устанавливается посредством чис- то физической деятельности - при произнесении звуков, в письме и т.п. - и может быть произвольной. А действительная проблема - на этом сходи- лись почти все - состояла в том, чтобы объяснить, как устанавливается «истинность» или «значимость», или «сознание значимости» таких «про- извольно» создаваемых структур, и эта проблема была действительно труд- на, уже хотя бы потому, что нисколько не соответствовала реальному по- ложению дел и, в этом смысле, вообще не могла быть решена. Но попытки решения ее привели к массе плодотворных (в негативном и позитивном отношении) исследований и к построению весьма интересных искусст- венных систем, таких, к примеру, как дву- и многозначные «таблицы ис- тинности», нашедшие себе в дальнейшем применение в технике. История этих исследований и построений весьма поучительна с методологической точки зрения и должна быть подробно рассмотрена. Анализ результатов этой истории убедительно показывает, что путь, по которому шли, никуда не годен, а анализ исходных абстракций, определивших этот путь, помо- гает найти другой. В заключение параграфа отметим также, что указанная трансформа- ция предмета логического исследования делает понятными все те возра- жения, которые выдвигают современные логические эмпиристы против тезиса, что логика должна исследовать образование, или происхождение, знаний. Они возражают потому, что исходят только из внешней формы
174 существующего положения дел. Они правы, когда говорят, что традици- онная логика по существу не исследовала и не может исследовать обра- зования знания, что она занимается другим - определением «истиннос- ти», «доказательности» или «подтвержденности» уже сложившегося зна- ния. Но отсюда они делают вывод, что логика и не должна заниматься вопросом образования знаний, что это вообще не может и не должно быть предметом логики. И в этом они глубоко не правы, так как пытаются уве- ковечить существующее (по их собственным отзывам - крайне неблаго- получное) положение дел. Логические эмпиристы видят многие частные недостатки логического анализа, но не видят тех органических пороков метода, которые лежат в основании их всех. Вместо того, чтобы, обнару- жив эти недостатки, вернуться к тем исходным задачам, которые стояли и стоят перед логикой - действие, необходимое во всякой эмпирической науке, - вместо того, чтобы объяснить произведенные абстракции, на этой основе подвергнуть существующие методы критике и постараться выра- ботать новые, они объявляют эти методы непреложными, созданную на- уку - формальной (в отличие от эмпирической, «фактуальной»), а исход- ные задачи, создавшие эту науку, - чуждыми ее нынешнему состоянию. Иногда логических эмпиристов упрекали в слишком радикальной рефор- ме логики. На деле они заслуживают прямо противоположного упрека - в том, что они были слишком традиционалистами, слишком фетишизирова- ли существующие методы формальной логики. Но их бесспорная зас- луга - в осознании этих методов. Благодаря этому последние сделались более доступными для критики.
175 Исходные принципы и понятия формальной логики делают невозможным исторический подход к исследованию мышления 1. С методологической точки зрения важнейшим обстоятельством яв- ляется то, что принцип параллелизма и другие обусловленные им методи- ческие положения, на которых строится формальная логика, полностью исключают исторический подход к мышлению. В этом пересекаются и как бы собраны в один узел все методологические недостатки и пороки формальной логики - отрицание содержательного подхода (в обоих смыс- лах этого слова),- игнорирование того, что мышление есть прежде всего познавательная деятельность, отказ от исследования происхоэюдения зна- ния. Все эти элементы обусловливают проявление его. Вместе с тем имен- но в этом обстоятельстве, в этой стороне дела особенно явственно и на- глядно обнаруживается общее расхождение формально-логической тео- рии с действительностью. Ведь общепризнанным является, что знания, наука, мышление раз- виваются. И тем не менее формальная логика рассматривает свой предмет вне развития, и подавляющее большинство логиков считают такой под- ход не только естественным, но даже необходимым. И у них есть к тому веские основания. В античной науке проблема развития знаний почти не обсуждалась. Но уже в период Возрождения в работе Дж.Вико была выдвинута идея закономерного развития, прогресса знаний, «разума», которая была затем подхвачена и развита дальше в работах французских материалистов XVIII века - Тюрго и Кондорсэ. У последнего, к примеру, мы находим уже следующие пять положе- ний, характеризующих прогресс человеческого разума: 1) способности, данные от рождения каждому человеку, в ходе его жизни развиваются под воздействием внешних вещей и общения с другими людьми, они вы- ливаются в способность изобретать, 2) каждый отдельный человек, раз- вивая свои способности, создает новые сочетания идей и постепенно они накапливаются; 3) эти два момента, рассматриваемые относительно мас- сы индивидов, сосуществующих одновременно, и прослеженные из поко- ления в поколение, и образуют прогресс «человеческого разума»; этот про- гресс подчинен тем лее общим законам, которые наблюдаются в развитии наших индивидуальных способностей, ибо он является результатом этого развития, наблюдаемого одновременно у большего числа индивидов, со-
176 Исходные принципы и понятия формальной логики делают единенных в общество; 4) результат, обнаруживаемый в каждый момент, зависит от результатов, достигнутых в предшествующие моменты, и вли- яет на те, которые должны быть достигнуты в будущем; 5) по мере увели- чения количества фактов, человек научается классифицировать их, сво- дить к более общим фактам; истины, открытие которых стоило многих усилий, которые сначала были доступны пониманию только людей, спо- собных к глубоким размышлениям, затем развиваются и доказываются методами, которые способен усвоить обыкновенный ум; пусть сила и ре- альный объем человеческих умов останутся теми же, но инструменты, которыми они могут пользоваться, будут умножаться и совершенствоваться [Кондорсэ 1936: 3-5, 160, 235]. Несмотря на наличие положений 4) и 5), прогресс «человеческого разума», т.е. мышления, в тот период был зафиксирован и понят в общем и целом только как развитие содержания, причем такое развитие, когда одно содержание появляется рядом с любым другим, фактически, независимо от других и с таким же успехом могло бы появиться и в любое другое вре- мя. Тезис пятый принимается лишь в плане методологии - как поло- жение, не имеющее никакого отношения к логическим формам, логи- ческому аппарату. Но уже вскоре появляется идея развития форм, логического аппарата мышления. Она связана с работами И.Канта, в частности с задачей дедук- ции категорий (форм) разума. В работах И.Г.Фихте эта идея выступает уже как идея развертывания (Entwicklung) ) «интеллигенции» в процессе становления «Я». Несколько позднее Г.Гегель предпринимает исключи- тельно мощную и детальную попытку применить в исследовании мышле- ния исторический подход. Он четко формулирует тезис о зависимости форм мысли от содержания и делает его практическим принципом своей рабо- ты. В плане принципов логика Гегеля направлена непосредственно про- тив основных идей формальной логики; в основании ее лежат «Феноме- нология» и «История духа». Но в плане самой логической теории, в плане результатов, эта революция оказывается не такой продуктивной: удар фак- тически не затрагивает саму формальную логику, и это особенно явно выступает у гегельянцев XIX и начала XX веков - Брэдли, Бозанкета, Кро- че. Основная линия развития логики идет в традиционном русле. Мы не будем сейчас обсуждать причины и детали этого, хотя такое обсуждение и исследование крайне важно для выяснения принципов, на которых действительно может быть построена содержательная, истори- ческая логика. Нам важно подчеркнуть только одно: к первой четверти XIX столетия было уже с очевидностью выяснено, что мышление пред- ставляет собой исторически развивающееся целое и делались попытки учесть это в логической теории. Тем не менее формальная логика и в этот период, и дальше, в течение всего XIX и первой половины XX веков, упорно
невозможным исторический подход к исследованию мышления 111 не замечает ни факта развития мышления, ни теоретических попыток уче- та его. Воздействие «генетических» исследований на саму логику, на ап- парат ее понятий в общем и целом остается крайне незначительным. По- вторяем, было бы ошибочным считать все это случайным. Формальная логика сталкивается с проблемой историзма тогда, ког- да ее исходные принципы и понятия уже сформировались, предмет иссле- дования очерчен и определенным образом расчленен, причем - помимо каких-либо исторических соображений. Поэтому естественно, что это рас- членение и основанная на нем система понятий не допускают введения исторического момента. Действительно, фактическим предметом исследования логики, как мы показали, была знаковая форма. Зависимость ее характера и строения от характера и строения содержания сознательно не выделялась и не фик- сировалась. Но при таком ограничении предмета не возможен никакой генетический подход. Возьмем, к примеру, несколько форм знания, отно- сящихся к одной и той же области науки, к математике. Первая - это фор- мула для определения площади треугольника: S = Уг ah; вторая - формула для определения площади круга: S = тег2; третья - формула для определе- ния длины плоской кривой L между значениями Xj = а и х2 = Ь: наконец, четвертая - формула для определения площади плоской поверхно- сти, ограниченной кривой /(х), осью абсцисс и ординатами х, = а и х2 = Ь: а Чтобы исследовать генетические взаимоотношения между этими формами знания, мы должны выяснить, какие из них сложнее, а какие проще. Но для этого, в свою очередь, необходимо привести все указанные формы к «однородному» виду, т.е. к виду, в котором бы они предстали как составленные из одних и тех же элементов. Однако из приведенных при- меров легко увидеть, что сделать это, ограничивая исследование исклю- чительно формами знания, принципиально невозможно, так как эти фор- мы составлены из простых знаков, имевших «смысловую ценность», т.е. принципиально разнокачественных и поэтому непосредственно друг к другу не сводимых. Очевидно, что это различие в «качестве» знаков форм будет еще разительнее, если мы возьмем формы знания из разных облас- тей науки. Чтобы попытаться выяснить генетические взаимоотношения между этими формами знания, мы должны взять их в связи с содержаниями и рассмотреть природу и строение этого содержания. Для формальной ло-
178 Исходные принципы и понятия формальной логики делают гики этот путь в принципе неприемлем, а поэтому полностью закрыт и путь для каких-либо попыток генетического анализа. Но даже если мы возьмем знаковые формы в связи с содержанием и обратимся к анализу содержаний, то и тогда, как оказалось, не можем еще выяснить генетичес- ких взаимоотношений между знаниями. На этот путь встал Гегель и по- терпел неудачу. Выше мы уже разбирали довольно подробно основания его неудачи и здесь вкратце повторим их. Подобно тому как приведенные выше знаковые формы различаются между собой качественно и это их различие не может быть представлено как различие по простоте и слож- ности, так и содержания этих знаковых форм различаются в таких харак- теристиках, которые принципиально не допускают сведения к отношению простого и сложного, а вместе с тем - непосредственного установления генетических отношений. Единственное средство генетически сопоставить между собой су- ществующие в настоящее время разнообразные знания и выяснить, какие из них сложнее, а какие проще, заключается в том, чтобы перейти от зна- ний как таковых к порождающим их процессам мысли и постараться эти процессы свести к общим составляющим, с тем чтобы выяснить, какие из них в свою очередь сложнее, а какие проще. Только таким путем, устано- вив сначала генетические отношения между процессами мысли, порож- дающими определенные знания, мы можем установить генетические от- ношения между самими знаниями. Но понятия формальной логики непригодны для того, чтобы иссле- довать мыслительную деятельность, они не могут объяснить процессов образования знаний, формальная логика в принципе не допускает подоб- ных тенденций в исследовании, а поэтому для нее полностью закрыт путь генетического исследования мышления. 2. Эти объективные препятствия для генетического подхода, вырастав- шие из реального способа расчленения предмета, подкреплялись также способом его теоретического осознания. Достаточно взять, к примеру, понятия «формы» и «содержания» мышления, которые были выработаны Кантом и получили в дальнейшем сравнительно широкое распростране- ние. Выделение «формы» и «содержания» в различных языково-мыслен- ных проявлениях производится с точки зрения теории на основании опре- делений: форма - это «общее», а содержание - «особенное». Очевидно, что эти определения должны исключать всякую мысль о генетическом подходе в логике. Действительно, чтобы исследовать развитие какого-либо явления, мы должны зафиксировать два его состояния, выделить, с одной стороны, то общее, что имеется в обоих этих состояниях, и квалифициро- вать его как «неразвивающееся», «сохранившееся», с другой стороны, дол-
невозможным исторический подход к исследованию мышления 179 жны выделить различие и квалифицировать его как «изменение». Оп- ределенное отношение между «сохраняющимся» и «изменением» бу- дет характеристикой «развития» рассматриваемого явления (если это отношение таково, что имеет место действительное развитие). Согла- совать этот (единственно возможный) способ фиксации «развития» с приведенным пониманием формы и содержания можно только одним способом: развивается содержание, а форма есть то, что не развивает- ся и не может развиваться. И так всегда. Какой бы ряд отличающихся друг от друга явлений мышления мы ни взяли, мы всегда обязаны, следуя существующим опре- делениям формы и содержания, выделить тождественное, неразвивающе- еся в этих явлениях в качестве формы, а изменяющееся, различное - отне- сти к содержанию. Но формальная логика не рассматривает содержания, ее предмет, по определениям, - одна лишь форма. Таким образом, тезис о развитии мышления совмещается и примиряется с антиисторической по- зицией самой логики. Не случайно поэтому и то, что все, кто признают определение фор- мы мышления как «общего», вынуждены говорить, что формы мышления носят общечеловеческий характер, что они во все времена постоянны, од- нотипны. Это необходимый вывод из принятого исходного понимания форм и содержания мышления. Он не соответствует действительному по- ложению дел, но зато в теории все идет гладко. В тяжелом положении оказываются лишь те, кто хочет согласовать это понимание формы с диа- лектикой, с принципом развития. Они вынуждены использовать тончай- шие нюансы в понятиях, вынуждены прибегать к самым хитрым и запу- танным оборотам речи, однако их построения рушатся при каждом вопро- се, при всякой попытке более или менее трезвого анализа. «Сравнивая мышление людей одной эпохи, например капитализма, с мышлением людей другой эпохи, например эпохи рабовладельческого строя, мы видим, что, несмотря на различные степени развития в содер- жании, оно по своим структурным формам и законам однотипно: и там, и здесь люди пользуются формами понятия, суждения, умозаключения», - пишут М.Н.Алексеев и В.И.Черкесов. А затем на следующей странице вынуждены добавить: «Подчеркивая устойчивость форм и законов мышления, не следует вместе с~тем забывать, что мышление с момен- та своего возникновения непрерывно развивается, совершенствуется под влиянием развития производства и вообще всей общественной жизни людей, включая развитие культуры и науки. Изменяется содер- жание мышления, пополняется его понятийный состав, шлифуется логический строй мышления. Только метафизики могут смотреть на формы и законы мышления как на нечто неизменное, раз навсегда дан- ное» [Алексеев, Черкесов 1953: 6-7].
180 Исходные принципы и понятия формальной логики делают Так и остается непонятным: развиваются формы мышления с разви- тием производства и общественной жизни или только «шлифуются», ос- таваясь теми же самыми, однотипными для всех эпох? Е.К.Войшвилло ставит два подобных же утверждения подряд, в од- ном абзаце: «Формы и законы мышления являются общими для всех лю- дей и народов. Как мышление в целом, ум и его формы развивались вмес- те с развитием языка и получали выражение в соответствующих языко- вых формах» [Войшвилло 1956: 12]. Как примирить положение о развитии форм мышления с положением о том, что форма и законы мышления яв- ляются общими для всех народов, - об этом Е.К.Войшвилло не говорит. 3. Тезис формальной логики о том, что мышление развивается только по содержанию, а по «способу», по «форме» остается неизменным, полу- чил своеобразное опровержение в других науках, в частности в этногра- фии и затем в языкознании: Л.Леви-Брюль «открыл» дологическое мыш- ление, т.е. мышление, подчиняющееся иным законам, нежели современ- ное мышление, использующее иные формы. Развивая эту идею, Н.Я.Марр ввел целый ряд понятий для характеристики мышления, строящегося и осуществляющегося иным способом, нежели современное. Можно сколь- ко угодно спорить по поводу теоретических концепций Леви-Брюля и Марра, отвергая те или иные положения или даже всю концепцию в це- лом, но невозможно отрицать того, что способы мышления, подобные ука- занным ими, действительно существуют. И мало того. Различия в способах мышления (мы убираем уже тра- диционный термин «формы») существуют не только между так называе- мыми «первобытными» народами и современными, «цивилизованными», но и внутри мышления современных людей. Долго искать примеры не приходится. Когда Гюйгенс определенным образом решил задачу на со- ударение шаров, не решенную Галилеем, то ему это удалось сделать толь- ко потому, что он выработал и применил особый прием мышления, кото- рого не было у Галилея. Решая эту задачу, Гюйгенс не только по содержа- нию, но и по «способу» (если хотите, «по форме») мыслил иначе, нежели Галилей. Когда К.Маркс в «Капитале» решает знаменитую антиномию: това- ры продаются по их стоимости - товары не продаются по их стоимости, которую не могли решить А.Смит и Д.Рикардо, то это происходит отнюдь не потому, что К.Маркс «догадался», какое решение здесь нужно дать, а Смит и Рикардо не могли догадаться; К.Маркс решил эту проблему пото- му, что он выработал и применил в исследовании буржуазных производ- ственных отношений новый способ исследования, соответственно, иной, новый «способ» мышления. Именно поэтому В.И.Ленин пишет: «Если
невозможным исторический подход к исследованию мышления 181 Маркс не оставил «Логики» (с большой буквы), то он оставил логику «Ка- питала». ..» [Ленин. Соч. 38 : 315]. И когда мы говорим о метафизическом и диалектическом способах мышления, то мы имеем в виду не только и не столько содержание получающихся в результате знаний, сколько структу- ру, строение самих приемов, ту деятельность, с помощью которой эти зна- ния образуются. И в этом отношении диалектическое мышление суще- ственно отличается от не- или «^диалектического. Но если есть «диалектическое» и «додиалектическое» мышление, то вполне вероятно также и то, что есть «логическое» мышление, т.е. мышле- ние подчиняющееся закону противоречия, и «дологическое» мышление, т.е. мышление подчиняющееся не этому закону, а другому, к примеру «за- кону партиципации». А если согласиться также и с этим, то нужно будет поставить вопрос во всей его широте и общности. По-видимому, дело не сводится к двум или трем различиям в «способе», разделяющим историю мышления на два или три крупных этапа, внутри которых все остается неизменным и постоянным. По-видимому, существует масса таких разли- чий более крупного или менее крупного порядка, разделяющих историю мышления на массу как бы «вложенных» друг в друга «этапов» и «ста- дий». Или, если говорить еще точнее, очевидно, что в истории существо- вало и существует непрерывное развитие приемов и способов мышления, мыслительной деятельности и что развитие составляет сердцевину и стер- жень того, что выступает для нас с внешней стороны как выработка и на- копление новых (по содержанию и знаковой форме) знаний. Но если это так, то формально-логическая установка на выявление в знаковых формах общего и независимого от содержания может привести и приводит только к тому, что мы закрываем себе путь и всякую возмож- ность для исследования реальности мышления. Здесь можно провести аналогию с методологическими рассуждени- ями К.Маркса. «...Все эпохи производства имеют некоторые общие при- знаки, некоторые общие определения, - писал он. -Производство вообще - это абстракция, но абстракция разумная, поскольку она действительно выдвигает общее, фиксирует его и избавляет нас таким образом от повто- рений. Между тем, это всеобщее, или выделенное путем сравнения об- щее, само есть нечто многократно расчлененное и выражается в различ- ных определениях. Кое-что из этого принадлежит всем эпохам, другое - обще лишь некоторым. Некоторые определения общи как для современ- нейшей, так и для древнейшей эпохи. Без них немыслимо никакое произ- водство, однако, хотя наиболее развитые языки имеют и определения, об- щие с наименее развитыми, но именно отличие от этого всеобщего и об- щего и есть то, что составляет их развитие. Определения, которые дей- ствительны для производства вообще, должны быть выделены именно для того, чтобы из-за единства, которое вытекает уже из того, что субъект -
182 Исходные принципы и понятия формальной логики делают человечество - и объект - природа - одни и те же, не было забыто суще- ственное различие» [Маркс, Энгельс. Соч. 12: 711]. И подобно тому как в политэкономии установка на исследовании «производства вообще», «труда вообще» после выделения соответствую- щих абстракций приводила лишь к «пустым», «тощим» абстракциям, так и в логике установка на исследование форм мышления вообще, после того как создано само понятие формы, может привести и приводит к пустым и тощим абстракциям «понятия вообще», «суждения вообще», «умозаклю- чения вообще», на которых все и заканчивается. На это могут возразить, что логика все-таки развивается и, особенно за последнее время, достигла огромных успехов. Но в том-то и дело - и история логики отчетливо показывает это, - что все успехи достигаются как раз ровно постольку и в такой мере, поскольку и в какой мере отказы- ваются от теоретической установки исследовать мышление вообще и под- меняют ее (сознательно или несознательно) установкой на исследование определенных частных видов мышления. Аристотель сумел заложить ос- нования логики и построить первую логическую теорию только благода- ря тому, что из всей массы разнообразных форм мышления он выделил одну определенную группу предложений «о присущности» и сделал ее исключительным предметом своего анализа. Точно так же логика отноше- ний достигла успехов в XIX и XX столетиях только благодаря тому, что сумела отстоять тезис о специфике изучаемых ею структур и несводимос- ти их к (всеобщим!) схемам силлогистики. Наконец, логика связей смогла сделать свои первые шаги только благодаря тому, что существовала уста- новка не на выделение того общего, что есть у суждений о связях с сужде- ниями об отношениях - полипредметности, - а на выделение специфи- ческого, того, что отличает их от суждений об отношениях. Но сколько еще таких областей мышления остаются в настоящий момент скрытыми от нас, и сколько их будет еще создано?! Путь к выделе- нию и формализации их лежит через сознательное формулирование прин- ципа историзма и создание исторической картины мышления, истори- ческой теории его. Нередко говорят, что историческая теория мышления невозможна, так как нам неизвестна эмпирическая его история. Но такое заявление - плод недоразумения. Требование историзма в изучении мышления отнюдь не равно тре- бованию обязательно исследовать его эмпирическую историю или вос- произвести условия, обстоятельства и детали генезиса одних логических средств из других. Историзм в полной мере может и должен проявиться при исследовании «наряду данного» материала и при воспроизведении системы «ставшего» мышления. Требование историзма есть лишь особое выражения факта зависимости между логическими средствами мышле-
невозможным исторический подход к исследованию мышления 183 ния и типом выявляемого посредством них объективного содержания и зависимости одних логических средств от других. Методологически это требование означает, в частности, что нельзя исследовать мышление вообще. Оно означает, что, приступая к исследова- нию непосредственно данного эмпирического материала мышления (как исторически следующего друг за другом, так и сосуществующего наря- ду), мы должны разбить его на ряд сфер, различающихся между собой типом выявляемого содержания и характером логического аппарата и на- ходящихся между собой в определенных функционарных и генетических связях. Сравнивать между собой явления, относящиеся к различным сфе- рам, с тем чтобы найти в них общее, бессмысленно. Задача, наоборот, со- стоит в том, чтобы выделить те существенные различия, которые образу- ют специфику каждой сферы, и связи между ними, характеризующие за- коны развития и функционирования мышления. Оно означает также, что нужно исследовать мыслительную деятельность, и в особенности про- цессы образования мысленных знаний. Одним словом, оно означает пре- одоление всех тех недостатков традиционной логики, которые были ука- заны выше, и объединяет в себе все те приемы и способы исследования, которые для этого необходимы. Результатом такого исторического иссле- дования должна быть и будет теория функционирования современного, «ставшего», т.е. уже сформировавшегося, развитого мышления. Но она будет построена на совершенно иных понятиях, нежели понятия формаль- ной логики. Дилемма, стоящая сегодня перед логиком, такова: либо признать развитие мышления и отказаться от всей системы традиционных по- нятий, либо сохранить эти понятия, но тогда делать вид, что мышле- ние не развивается. Подавляющее большинство логиков до сих пор выбирали второй тезис, вторую позицию. Мы хотим выбрать первый.
184 Основные требования к новой логике 1. Логика, которая берет в качестве объекта исследования реальное мышление и хочет исследовать его со всей возможной полнотой, должна учесть: 1. Мышление есть прежде всего определенная деятельность, имен- но, деятельность по образованию или выработке знаний. 2. Ядро, сердцевину этой деятельности образует выделение опреде- ленных единиц содержания в общем «фоне» действительности и «движе- ние» по этому содержанию. (Новая логика должна быть, следовательно, содержательной.) 3. Структуры знаковой формы и «техника» оперирования с ними за- висят от содержания, и могут быть поняты только в связи с ним, т.е., в конечном счете, в связи с «содержательной» частью мыслительной дея- тельности. 4. Мышление непрерывно развивается; изменение составляющих его средств происходит строго закономерно, т.е. определенные процессы мысли и знания могут появиться и появляются только после и на основе каких-то других процессов и знаний.
185 Основные проблемы «системности» теории 1. Во введении к работе были указаны те особенности мышления, на которые прежде всего, с нашей точки зрения, необходимо ориентировать- ся при разработке метода его исследования. Это были: во-первых, функци- ональная характеристика языкового мышления как целого в системе чело- веческой трудовой деятельности, во-вторых, его динамическая, процессу- альная характеристика, в-третьих, структурность и, наконец, в-четвертых, его генетическая или, иначе, «органическая» природа. Выше все эти осо- бенности мышления затрагивались, обсуждались, и все в какой-то мере были конкретизированы и дополнены. Однако характерной деталью всего предшествующего обсуждения было то, что оно велось преимущественно с точки зрения «единицы» языкового мышления, с точки зрения схемы отдельного мыслительного акта, и лишь в очень малой степени затраги- вало вопросы, касающиеся системы мышления в целом, всей его теории. Это не значит, что вопросы второго рода не вставали вообще. Но они игра- ли до сих пор, бесспорно, второстепенную роль. Теперь их нужно поста- вить во главу угла. Задача состоит в том, чтобы рассмотреть принципы построения еди- ной теории мышления. И первый возникающий здесь вопрос: в каком от- ношении должна находиться структура этой теории к структуре самого мышления как объекта исследования? Подобно всем другим чувственно- множественным целостным объектам, мышление состоит из массы раз- нородных единичных актов. Это - мышление Ивана, Петра и Сидора, осу- ществляющееся там-то, тогда-то и по такому-то поводу. И если мы когда- либо говорим о «мышлении вообще» как объекте изучения, то при этом можем иметь в виду лишь просто всю массу, совокупность уже осуществ- ленных отдельными людьми единичных актов мышления. Но чтобы отразить в мысли эту сложную совокупность единичнос- тей, чтобы создать понятие о ней, нужно прежде всего выделить все акты мышления из окружающей их действительности, отделить мышление от других явлений, совершающихся рядом, переплетающихся с ним и часто очень похожих. Для этого нужно каким-то путем выделить общие сторо- ны всех конкретно-данных единичных актов мысли и заместить их одним «обобщенным» образом, их абстрактно-общим. Собственно, только пос- ле этого мы можем говорить о «мышлении вообще» в точном смысле этого слова, о мышлении теперь уже не как о разрозненном множественном объекте, а как о едином предмете исследования.
186 Основные проблемы Путь указанного превращения мышления из объекта в предмет исследования был уже подробно рассмотрен. Мы вспоминаем обо всем этом вновь лишь для того, чтобы подчеркнуть один момент: исходная абстракция задает языковое мышление как особый единый предмет исследования, но ничего не дает ни с точки зрения определения его как целостности, ни, тем более, с точки зрения определения системы этой целостности. Действительно, указывая общее отличительное свойство ряда еди- ничностей, мы тем самым определенным образом объединяем их и начи- наем рассматривать как один обобщенный предмет. С этого начинается исследование всякого чувственно-данного множества, в том числе и чув- ственно-множественного целого. Однако этот процесс - выделение обще- го отличительного свойства ряда единичностей - отнюдь не является про- цессом, специфическим для исследования чувственно-множественного целого именно как целого. Выделение общего отличительного свойства ряда единичностей еще не делает этот ряд единым сложным целым. Такое объединение рассматриваемых единичностей в один класс, обобщение их, имеет место во всяком мысленном исследовании - даже и тогда, когда каж- дый из выделенных таким образом объектов рассматривается изолирован- но, вне связи с другими. Так, имея своей задачей исследование какой-либо из выделенных единичностей изолированно, вне связи с другими, но не этой единичности и не той, а любой, всякой из числа выделенных, мы должны произвести абстрагирование и обобщение, создать понятие от- дельного - конструкцию, включающую общие стороны всех выделенных единичностей - и рассмотреть это отдельное как заместителя и предста- вителя любой единичности из взятого нами множества. Дальнейшее ис- следование этого отдельного будет лишь воспроизводить в абстрактной и обобщенной форме исследование выделенных единичностей как изоли- рованных, самостоятельных объектов и, несмотря на произведенное при этом обобщение, не будет иметь ничего общего с исследованием сложно- го целого, состоящего из этих единичностей. Таким образом, хотя в процессе конструирования и исследования отдельного выделенные единичности и берутся в определенной связи, поскольку они выступают как члены одного класса, представленного в отдельном, однако эта связность носит субъективно-познавательный ха- рактер и не имеет ничего общего с объективной связностью между эле- ментами какого-либо сложного целого, с объективной целостностью. Это - связность сопоставления. Чтобы можно было говорить о выделении целого как такового из эмпирически данного множества единичностей, кроме отличительных свойств этих единичностей и их групп, нужно выделите еще: либо 1) ка- кое-то свойство, характеризующее выделяемую совокупность извне, как
«системности» теории 187 одно целое - самостоятельное или являющееся элементом внутри еще более сложной структуры, либо 2) какие-то связи между единичностями выделенного множества. В истории науки мы можем найти примеры и того, и другого. В ряде случаев сначала было выделено внешнее свойство целого, и тогда даль- нейшее эмпирическое исследование пошло по пути выявления объектив- ных связей между единичностями целого и их группами. В других случа- ях, наоборот, сначала была выделена определенная, часто повторяющаяся и поэтому фиксируемая в мысли связность между единичностями эмпи- рически данного множества и их группами и уже затем - свойство, харак- теризующее эту связность извне, как определенное целое. Это различие в последовательности выявления сторон целого, ко- нечно, накладывает свой отпечаток на процессы исследования, создает в каждом из них свои особенные моменты, которые должны быть исследо- ваны, но сейчас мы оставляем их в стороне, так же, как и ряд других воз- никающих здесь проблем '. Сейчас в плане развития основной мысли это- го параграфа нам важно обрисовать положение дел самым грубым обра- зом, с тем чтобы затем взглянуть с этих позиций на мышление - как оно выступает в качестве предмета исследования: является ли оно объективно целостностью, и если да, то учитываем ли мы это и как учитываем при выделении предмета и при построении теории? Вот вопрос, который не- обходимо решить. Но к нему непосредственно примыкает другой, уже указанный выше. И он тоже должен быть рассмотрен в общем теоретическом плане, прежде чем мы приступим к рассмотрению всего этого непосредственно на мыш- лении. Дело в том, что даже после того, как исследователь, выявив свой- ство, характеризующее ряд единичностей как целостность, очерчивает тем самым границы целого, находит его элементы и их свойства, даже и после всего этого, это целое не становится еще системой, ибо система, воспро- изводящая сложное целое, есть не только внутренне дифференцирован- ная и внутренне расчлененная, но и определенным образом организован- ная, внутренне связанная совокупность. Поэтому, чтобы рассматривать выделенное целое, в частности мышление, как систему, а эмпирически данные единичные акты мысли, следовательно, как элементы этой систе- мы, мы должны с самого начала направить исследование на выявление объективных связей между ними. И только в том случае, если эти связи будут обнаружены и выделены, мы сможем говорить объективной сис- темности выделенного предмета. 1 Так, мы оставляем пока в стороне вопрос об отношении отличительного свойства целого к отличительным свойствам единичностей, входящих в его состав, вопрос о способах выявле- ния и исследования отличительного свойства целого и ряд других; все они требуют специ- ального анализа, для которого здесь нет места.
188 Основные проблемы Но содержит ли мышление объективно связи между отдельными ак- тами? Является ли оно таким целостным системным объектом? И что вообще нужно понимать под объективными связями, какие из связей име- ют право так называться? Чтобы попытаться хотя бы как-то ответить на все эти вопросы, мы вновь должны вернуться к рассмотрению мышления как множества единичных актов и к анализу способов изображения их в знании. 2. Изучаемый объект - мышление - состоит из массы разнородных ак- тов. И хотя мы начали с того, что выделили их общую сторону и изобрази- ли их все в одной абстрактно-общей модели, тем не менее в теории мыш- ления нас интересует как раз не общее, а их различия, их разнородность. Поэтому изучить мышление - это значит изучить всю массу входящих в него единичностей не только в их сходстве, но и, главное, в их различии. Но изучить их все как единичности невозможно; можно изучить лишь небольшую часть - мизерную в сравнении со всем остальным. Таким об- разом, от всего целостного объекта - мышления - мы переходим к неболь- шой части его; только она практически доступна познанию. Но задача изу- чить все единичности остается. В практической деятельности человек имеет дело всегда с единичностями, и ему важно знать их, чтобы понимать, как с ними действовать в том или ином случае. Причем, он должен знать лю- бые и всякие единичности, с которыми он может встретиться, т.е. все. Положение весьма парадоксальное. И выход из него может заклю- чаться только в одном: в том, с чем он уже имел дело, в том ограниченном круге единичностей, которые попали в сферу его предшествующего опы- та, человек должен найти «ключ» к пониманию всего остального, к пони- манию всего того, с чем он еще только может встретиться. Так формули- руется задача в идеале, но и практически человек стремится именно к этому. И мы знаем, как эта задача решается. В том, с чем он уже имеет дело, человек выделяет такие стороны, которые будут и у тех единичностей, с которыми ему еще только предстоит встретиться, такие стороны, на осно- ве которых можно было бы понять все остальное. Человек выделяет об- щее и так называемое существенное. Эти общие и существенные стороны объектов определенного рода образуют «аппарат» абстракций челове- ческого мышления, «аппарат» знания. Это общеизвестно, и мы повторяем все это вновь только для того, чтобы подчеркнуть один, важный для нас и не столь уж очевидный, мо- мент. Дело в том, что выделенные таким образом общие или «существен- ные» стороны сами по себе не дают еще знания реально существующих единичностей, с которыми может столкнуться человек - именно как еди- ничностей. Они образуют лишь основу, с помощью которой в ходе опреде-
«системности» теории 189 ленных процессов мышления можно эти вновь появляющиеся единично- сти познать. Таким образом, процесс познания окружающего распадается на две обособленные во времени части: первая - выделение в совокупности дан- ных единичностей общих, «существенных» сторон; вторая - объяснение на основе этих общих сторон вновь данных единичностей. Каждый из этих этапов предполагает определенные приемы и спо- собы исследования, или, иначе, процессы мышления, и, по-видимому,раз- ные процессы. Первые мы будем называть исследованием объекта с це- лью образования обобщенного «аппарата» абстраций знания (в частно- сти, науки); вторые - объяснением объекта на основе готового «аппара- та» абстракций. Процессы «создания аппарата» и процессы «объяснения» - будем называть их так, для краткости - взаимосвязаны и предполагают друг дру- га. Нельзя воспроизвести в мысли ни одного конкретно-данного единич- ного объекта, не построив предварительно необходимого аппарата абст- ракций. В то же время создание аппарата абстракций нужно только для объяснения единичностей и строится в соответствии с требованиями это- го объяснения. Такая взаимосвязь и взаимообусловленность этих процес- сов не исключает их относительной самостоятельности. Хотя практичес- ки человека может интересовать только объяснение единичностей, работа по созданию «аппарата» абстракций обособилась в особый тип исследо- вания и составляет особый раздел науки. Нам особенно важно подчеркнуть различие между двумя указанны- ми направлениями исследования именно здесь, так как при анализе объек- тов со стороны их атрибутивных свойств это различие играет второсте- пенную роль, не так уж существенно, а когда мы переходим к анализу структур и систем, к выделению элементов различных объектов и соеди- нению их, оно, напротив, становится самым важным и определяющим. Действительно, несмотря на все различия, имеющиеся между этими направлениями исследования и составляющими их процессами мышле- ния, результатом завершенного процесса в обоих случаях является систе- ма абстракций и абстрактных положений. Но характер этих систем, прин- ципы их построения, как нетрудно показать, будут различными. Система, возникающая как результат процессов «объяснения», изображает единич- ный объект, его стороны и их взаимосвязь. Ее задача - как можно точнее воспроизвести этот объект в мысли. Поэтому элементы этой системы дол- жны соответствовать элементам самого единичного объекта, ее связи - связям объекта. Система, выражающая «аппарат» абстракций знания (в частности, научной теории), должна воспроизвести в мысли стороны об- щие для всей совокупности единичностей данного рода, «существенные», облегчающие понимание всякой такой единичности. Совершенно очевид-
190 Основные проблемы но, что эта система не может строиться как отражение какого-либо одного единичного объекта. Ее элементы не могут быть элементами какой-либо определенной единичности, ее связи не могут воспроизводить связи этой единичности. Но точно так же эта система не может быть простым пере- числением абстракций, входящих в аппарат данной науки, и возможных между ними связей. Она не может быть неорганизованной совокупнос- тью, ибо стороны любого объекта всегда находятся в определенной связи друг с другом, взаимообусловливают и взаимопредполагают друг друга. Эти связи накладывают определенный отпечаток на сами стороны, и вне этих связей они перестают быть тем, что они есть, не могут существовать и осуществляться. В таких условиях понимание вновь появившейся еди- ничности зависит не только от знания ее возможных сторон, но и от зна- ния тех связей, в которых эти стороны существуют и проявляются. А это в свою очередь создает определенную зависимость в порядке выявления этих сторон, в условиях их понимания - зависимость, которая должна быть отражена в тех знаниях, с которыми мы подходим к изучению вновь появ- ляющихся единичностей. Поэтому система, выражающая «аппарат» абст- ракций науки, должна быть именно системой, причем такой, которая от- ражает какие-то объективные связи. Вместе с тем, это не могут быть свя- зи, существующие между сторонами в единичных объектах, это должны быть объективные связи какого-то другого рода. Но что же это за связи? Что это за принципы, задающие систему орга- низации теории, изображающей чувственно-множественный объект? 3. Чтобы ответить на эти вопросы, попробуем зайти с другой, эмпири- ческой, стороны. Выше мы уже сказали, что мышление состоит из массы разнородных единичностей, и в теории мы должны отразить именно их различия. Для этого нужно изучить все эти единичности, но изучить их все невозможно, можно изучить только небольшую часть из них. Эти ус- ловия определяют и способ решения задачи. Если предположить, что сре- ди всех этих единичных актов мышления, несмотря на их общую разно- родность, существуют сравнительно большие группы все же сходных, похожих друг на друга актов мышления, то поставленную выше задачу можно будет решить таким образом, что мы выделим из каждой такой группы по одному акту мышления и будем рассматривать их как «образ- цы», «эталоны» всех других, входящих в эту группу. Тогда, изучая каж- дый из выделенных таким образом актов мышления, мы будем изучать и все остальные из его группы и результаты изучения одного сможем пере- носить, распространять на другие. Это по-прежнему - метод «отдельных», но теперь на все мышление приходится уже не одно отдельное, а целый ряд их. При этом каждый сохраняет то общее, которое было выделено на
«системности» теории 191 первом этапе исследования мышления, но кроме того содержит еще ряд новых моментов, специфических для каждой выделенной группы. Оставим на минуту в стороне вопрос об условиях применения этого приема в конкретном исследовании мышления; предположим, что выде- ление всех отдельных уже осуществлено. Даст ли это нам изображение мышления в виде целостности и системы! Очевидно, нет. Теория мыш- ления предстает в этом случае в виде перечня отдельных актов мышле- ния, в виде неорганизованной совокупности моделей этих актов. Она не содержит никаких связей между отдельными и, таким образом, не являет- ся ни целостностью, ни системой, хотя в изображении каждого из отдель- ных актов мышления мы имеем уже связи сторон-свойств - общего для всех и специфического. Но кроме того прием выделения ряда отдельных наталкивается и на другие возражения. И они оказываются решающими. Само осуществле- ние этого приема, а также правильность полученного в результате изобра- жения исследуемого объекта определяются прежде всего тем, сумеем ли мы правильно разбить всю совокупность актов мышления на группы дей- ствительно однородных, сходных актов. Только произведя такое разбие- ние, мы сможем затем сопоставить между собой единичности, входящие в каждую из этих групп, выделить их общие свойства и образовать таким образом отдельное как модель этих единичностей. Мы приходим к обыч- ному в таких случаях парадоксу: чтобы выделить общее свойство ряда единичностей, нужно очертить круг их; но нам нужны не любые единич- ности, а строго определенные', чтобы очертить круг определенных еди- ничностей, нужно уже заранее знать свойство, задающее их определен- ность; но это и значит, что если мы хотим выделить ряд отдельных, задаю- щих существенные различия между единичностями определенного круга, то должны заранее знать все эти существенные различия. Решить эту за- дачу, перебирая по одному все интересующие нас единичности, невозмож- но, так как число их практически неограниченно. Таким образом, знание определенных свойств-различий есть, с одной стороны, цель и конечный результат нашего исследования, а с другой стороны, на том пути, кото- рый мы разбираем, - предпосылка этого исследования. Нужен какой-то иной путь и одновременно какой-то иной метод ис- следования, которые бы обеспечили решение поставленной задачи. Обычно этот путь задается какими-то дополнительными предполо- жениями о характере исследуемого объекта, дополнительными гипотеза- ми. При исследовании атомно-молекулярного строения больших масс газа, к примеру, это были предположения о вероятном распределении числа атомов-молекул относительно заданного интервала возможных скоростей их движения. Предположения эти давали возможность разбить все части- цы заданной массы на группы и рассматривать вместо всего газа опреде-
192 Основные проблемы ленную совокупность «отдельных». Нам в данной связи важно специаль- но подчеркнуть, что это предположение задавало не только основное свой- ство, по которому группы частиц различались между собой, не только число этих групп, но и определенную зависимость между ними, а также зависи- мость между числом частиц, приходящихся на каждую группу, и опреде- ленными параметрами всей массы газа как целого (например, температу- рой). По существу, это означало переход к системному изображению всей этой совокупности частиц, переход от простого перечня отдельных к их системе, а вместе с тем и к совершенно новому, более сложному, «систем- ному отдельному». В исследовании мышления точно так же, очевидно, нужно сделать какое-то предположение о характере связи между единичными актами, а тем самым - и между изображениями их в виде отдельных. При этом мы сталкиваемся со следующим положением. С одной стороны, кажется со- мнительным, чтобы существовали какие-то связи между единичными ак- тами мысли, осуществляемыми в одно время Иваном, Петром и Сидором; во всяком случае, если они и существуют, то отнюдь не бросаются в глаза и, можно даже сказать, предельно замаскированы и скрыты. С другой сто- роны, мы знаем, что мышление развивается, что каждый «современный» акт мысли есть усложнение, переработка, преобразование - одним сло- вом, развитие - каких-то других, предшествующих актов мысли, получа- ется из них и, следовательно, генетически с ними связан. Это соображение предопределяет весь дальнейший план нашего ис- следования. Предположив генетическую связь между различными актами мышления, мы дальше можем рассуждать следующим образом. Пусть все существующие современные акты мышления развились путем определен- ных закономерных процессов из небольшого числа исходных актов. Тог- да, зная достаточно хорошо, с одной стороны, эти исходные акты, а с дру- гой - схемы и законы развития из них других актов, мы могли бы на осно- ве одного этого, не обращаясь больше к анализу эмпирически заданных единичностей, получить модели всех актов мышления, следовательно, все отдельные, являющиеся образцами или эталонами возможных групп мыш- ления. Таким путем, во-первых, была бы преодолена описанная выше па- радоксальная ситуация, а во-вторых - и это особенно важно в данном кон- тексте, - мы получили бы все модели отдельных актов не в виде разроз- ненной кучи, а в определенной последовательности, в определенной свя- зи друг с другом - как систему. Изложенное выше как программа - конечно, только идеал, и в таком чистом и тотальном виде оно вряд ли может быть осуществлено достаточ- но последовательно и притом сразу. Но подобную задачу можно решать, вообще говоря, на любом историческом срезе мышления. Любой эмпири- чески выделенный акт мышления можно рассматривать, во-первых, как
«системности» теории 193 модель массы других актов, как изображение группы в отдельном, и, во- вторых, как исходное для развития еще каких-то иных актов мышления. Зная законы этого развития, мы сможем «строить» на основе исходного целый ряд других, исторически более сложных, развитых актов, и они, очевидно, будут моделями или эталонами для ряда других обширных групп реальных актов мышления. Таким путем, произведя достаточное число «эм- пирических» срезов на разных исторических этапах существующего мыш- ления и дополняя полученные модели другими, генетически выделенными из них, мы будем постепенно приближаться к решению общей задачи - по- строить «системную» (или «систематическую») теорию мышления. Дальнейшее рассуждение в этом месте распадается на два русла. С одной стороны, намечая идеальный план систематического построения теории мышления, мы все время говорили о знании строения каких-то единичных актов мышления, выделенных эмпирически, о знании схем и законов развития их в более сложные акты. Но все это остается пока неяс- ным: мы не знаем ни того, как выделяются и затем анализируются эти акты, ни того, как выделяются и анализируются схемы их развития. По- этому естественная задача, вытекающая из проведенного уже рассужде- ния - и это образует одну линию анализа, - рассмотреть возможные при- емы и способы выделения единичных актов мышления и схем их развития. С другой стороны, выдвинув задачу - сделать какие-то дополнитель- ные предположения о характере мышления как целостного объекта, найти определенные зависимости между его единичностями и тем самым меж- ду изображающими их отдельностями, - мы сразу же, основываясь на весь- ма поверхностных соображениях, обратились к генетическим связям, зая- вив, что иные связи, если они и существуют, скрыты, замаскированы, тре- буют для своего выявления более тщательного анализа. Такой анализ об- разует другую линию дальнейшего рассуждения. Мы начнем именно с него, так как это - более общий план рассмотрения, нежели указанный первым, и вместе с тем он позволит нам уточнить сами понятия генетической свя- зи и развития. 4. До сих пор, рассматривая единичные акты мышления и их отноше- ние к отдельным, мы совершенно не учитывали строения единичных ак- тов и влияния этого фактора на характер моделей; во всем предшествую- щем рассуждении была скрытая предпосылка - предположение, что все единичные акты мысли являются предельно простыми, элементарными, что они не могут быть разложены на более простые составляющие и, со- ответственно, не могут быть представлены как комбинации этих состав- ляющих. Если же от этого предположения отказаться, то весь ход рассуж- дения меняется.
194 Основные проблемы Действительно, если единичные акты мысли являются сложными образованиями, если все они состоят из комбинаций более простых «эле- ментарных» актов, то, создавая простые модели этих сравнительно слож- ных единичных актов и беря эти модели в качестве отдельных, мы будем крайне сужать общность исходных понятий нашей теории, а всю ее в це- лом делать излишне громоздкой. Покажем это на простеньком примере. Пусть у нас задан ряд еди- ничных актов мышления: [1], [2], [3],... [п]; предположим, что все эти акты таковы - и этим определяется также и их число, - что все они сводятся к четырем «элементарным» актам: Sj, 82, 83, 54, т.е. состоят либо из одного такого акта, либо из двух, из трех, или из четырех актов; положим также, что все возможные комбинации этих актов существуют и, для ограниче- ния, что больше четырех элементарных актов ни в одной комбинации не может быть. Даже при этом ограничивающем условии в теории, которая будет исходить из эмпирически зафиксированных единичных актов, для их изображения в виде отдельных нам понадобится 4 + 42 + 43 + 44 = 340 различных моделей, в то время как в теории, которая будет исходить из элементарных актов, нам понадобится для описания этих единичных ак- тов всего четыре модели и очень немного крайне простых правил комби- нирования. Если вдобавок мы откажемся еще и от ограничивающего ус- ловия, что в любом единичном акте не может быть больше четырех эле- ментарных составляющих, то построение теории первого типа станет прак- тически невозможным, так как число необходимых моделей будет непре- рывно и весьма быстро возрастать, а теория второго типа будет вполне возможна и крайне проста. Значит, если мы имеем дело с такими единичными актами мышле- ния, которые представляют собой комбинации более простых, элементар- ных актов, то, создавая систему теоретических моделей, мы должны брать в качестве отдельных не эмпирически изолированные единичные акты, а составляющие их элементарные акты. Эти соображения по-новому ставят вопрос о схемах анализа эмпи- рически заданных единичных актов мышления, о схемах выделения от- дельных; они выдвигают также вопрос о связях между элементарными актами в каждой эмпирической комбинации и заставляют каким-то обра- зом отделить допустимые в этих комбинациях связи от недопустимых. Все это - вопросы исключительной важности, но здесь мы хотим их лишь от- метить, а подробно будем обсуждать ниже, в иной связи. В этом месте нам важно подчеркнуть иную сторону дела, именно то обстоятельство, что вместе с разложением единичных актов мышления на составляющие по- является совершенно новый способ связать между собой в единой теоре- тической системе единичные акты мышления, совершаемые в разное вре- мя и в разных местах Иваном, Петром и Сидором, - связать через посред-
«системности» теории 195 ство их отношения к выделенным в теории моделям общих элементов. Наглядно-схематически, если воспользоваться обозначениями, введенны- ми выше для примера, этот способ связи может быть изображен примерно так: [1] 04 §2 §3 ^5 [п] §4 02 02 Нам важно подчеркнуть, что это - новый, второй вид связей между единичными актами мышления, непохожих на связи развития. Назовем их - пока совершенно условно - связями функционирования. Что представляют собой связи функционирования с точки зрения их объективной природы? Как они относятся к связям развития? Можно ли на основе связей функционирования строить теоретическую систему мыш- ления? Можно ли совмещать связи функционирования и связи развития в единой теоретической системе? Вот круг вопросов, на которые необходи- мо дать ответ. 5. Для начала мы попробуем подойти к решению поставленных выше вопросов с несколько иной стороны. Практически при исследовании мышления, как и всякого другого исторически развивающегося целого, человека могут интересовать толь- ко два вопроса: 1) что представляет собой это целое в данный момент? и 2) чем оно будет по прошествии некоторого времени? Такое разделение задач исследования приводит к образованию двух разных понятий об исследуемом объекте. Ответ на первый вопрос дает понятие о процессе функционирования объекта, который рассматривается как уже сформировавшийся, «ставший»; ответ на второй вопрос предпо- лагает образование понятия о процессе развития исследуемого объекта. Это разделение задач исследования и, соответственно, образов исто- рически сложившегося объекта уже давно стало традиционным, по суще- ству, во всех науках и нашло свое отражение в несколько неудачном про- тивопоставлении понятий «теория» и «история» (см. по этому поводу [Гру- шин 1961]). Эти разделение и противопоставление нашли свое полное вы- ражение и в науке о мышлении. С одной стороны, фиксировалось как факт, что основное ядро сложившихся форм мышления в течение длитель- ного времени остается неизменным, функционирует как неизменное це- лое, как строго фиксированная система. Эти процессы объявлялись пред- метом изучения неисторической «теоретической» науки логики (т.е. фор- мальной логики). Но, с другой стороны, фиксировалось тоже как факт, что
196 Основные проблемы современное мышление представляет собой продукт и результат длитель- ного исторического развития, что и сейчас оно непрерывно развивается: возникают новые понятия, новые типы связей абстракций, новые приемы и методы исследования, отживают и меняются старые понятия, старые приемы и методы. Эти процессы объявлялись предметом изучения не ло- гики, а какой-то другой науки, «истории мышления». Относительная неподвижность форм, приемов и методов мышления была настолько хорошо известна, настолько очевидна, что на долгое вре- мя почти полностью заслонила собой второе - тот факт, что мышление непрерывно развивается. Даже некоторые наши, советские, логики настоль- ко уверовали в неизменность сложившихся форм мышления, в неизмен- ность законов, по которым эти формы функционируют, это представля- лось им настолько очевидным, что, в применении к данному случаю, они готовы были забыть один из основных законов диалектики - закон всеоб- щего развития - и объявляли всех говорящих о развитии форм мышления отступниками от марксизма (см., например, [Материалы ... 1953/1954]). Но, как ни очевидно то положение, что ряд сложившихся форм мыш- ления в течение длительного времени может оставаться неизменным и функционировать по неизменным законам, не менее очевидным - доста- точно взять сравнительно большие промежутки времени - является и то положение, что мышление, его формы, типы связей абстракций, приемы и методы исследования непрерывно меняются. И если одни исследователи - преимущественно логики - стараются просто не замечать этого, то дру- гие исследователи - некоторые психологи и языковеды - напротив, имен- но это выдвигают на первый план и, привлекая себе на помощь «диалек- тику», делают тот вывод, что в подобных случаях различать процессы функционирования и процессы развития объекта не нужно, что это де еди- ный, неразрывный процесс и что, следовательно, изучать то и другое нуж- но в «неразрывном» единстве (см., к примеру, [О соотношении... I960]). Ниже мы постараемся показать, почему без указанного различия именно в исходном пункте исследования никакой анализ исторически сло- жившегося целого невозможен. Здесь же мы хотим лишь сказать, что все прошлое и настоящее науки говорит за необходимость такого различения, и поэтому, на наш взгляд, все рассуждения о «неразрывно едином» иссле- довании процессов функционирования и процессов развития, преподно- симые в качестве метода и подхода к исследованию таких явлений, в каче- стве исходных принципов анализа, не имеют ничего общего с действи- тельной диалектикой. Это - образчик псевдодиалектики. Чтобы уточнить свою позицию, повторим: мы говорим сейчас не о методах исследования и не об объективном отношении процессов разви- тия и функционирования в реальных единичных явлениях. Мы говорим о задаче исследования и характере получающейся в результате него систе-
«системности» теории 197 мы изображения. И в этой связи нам важно подчеркнуть, что провести различение между процессами функционирования исследуемого целого и процессами его развития в исходном пункте анализа можно только одним способом: принимая как факт либо то, что его образования неизменны, либо то, что все они непрерывно меняются, и строя все исследование в соответствии с выбранным положением. Собственно, так и поступали все науки, исследовавшие исторически сложившееся целое, только так и можно поступать в исходном пункте всякого нового исследования, относящегося к объектам такого рода. Но, принимая эти исключающие друг друга поло- жения и принимая их одновременно, мы должны помнить, что как одно из них, говорящее о неизменности мышления, его форм и приемов, так и другое, говорящее об их постоянном изменении, являются односторонни- ми абстракциями, каждая из которых справедлива лишь при определен- ных задачах исследования и на определенном уровне анализа. Очертить эти границы может всегда лишь дальнейшее исследование. Итак, мы с самого начала выделяем две, в исходном пункте различ- ные и противостоящие друг другу, задачи в исследовании мышления: одна - исследовать современное мышление как однообразно повторяющийся процесс, как «ставшее» целое, функционирующее по постоянным и неиз- менным законам (при этом мы должны отвлечься от каких бы то ни было процессов развития в этом целом); другая - исследовать мышление в его развитии, в смене одних форм другими, исследовать законы этого развития. Чтобы не было недоразумений, сразу же оговоримся. В дальнейшем, в ходе решения самих этих задач, такое разделение и противопоставление друг другу как самих задач, так и образов объекта может оказаться слиш- ком грубым, слишком поверхностным: может выясниться, что исследова- ние ряда сторон и связей «ставшего» целого невозможно без предвари- тельного или сопутствующего анализа процессов его развития или, на- оборот, что анализ процессов развития мышления предполагает знание его как «ставшего». Возможность прийти к такого рода выводам в ходе дальнейшего исследования отнюдь не исключена, однако пока, в первом приближении, разделение науки на «те