Писатели
Cl IIA
олипшнше

Том

1_

Перебор с английского

п

МОСКВА
ПРОГРЕСС
1982
Составитель и автор вступительной статьи
А НИКОЛЮКИН

Цель издания—преддЗавитъ советскому читателю наиболее интересные и
важные выступления Американских писателей о литературе с XVII по XX век.
Двухтомник дает широкую панораму ра^итнх романтизм». н реализма в США,
отражает борьбу против антнгумаиистических модернистских концепций, школ и
теорий. В настоящее издание включены материалы сборника статей  Писатели США
о литературе*, ьыпущенното в 1974 году.

Книге предпослана вступительная статья, характеризующая вклад ведущих
писателей США в развктае литературно-критической мысли.

Справки об авторах Б ГИЛЕНСОНА, библиографические справки об источниках
А. НИ КОЛ (ОКИНА, комментарий L ГИЛЕНСОНА и А ШЕМЯКИНА

Рецензенты Я. ЗАСУРСКИЙ, Г. ЗЛОБИН. П ПАЛИЕВСКИЙ, Т АНИКИН |

Редактор М. ТУГУШЕВА

ИЬ № 10433

Художник В. Б. Солиле*

Ху а ожестжнн^В редактор В- Л. Р/Ж-ч

Течшче. ый peg .,тпр В. В КыьчиЛ

Каррентор ' Н.

Смио  наборов 10.В1. Пшйясаое  тс«пЫ2.04Ж Форыкт®>Ч0 11 Бушгаппоцмфск Гаршпур*«ТШмо*.
Пе'чл аькосаа. 1 „ши. оеч. л. 20. Уч.чпя. *- 22,14. Тарах ?’000 жз Злы, 24 3428. Печь 1 р. 2ч к Ии.
ЛЬ 34362. Ордена Трудового Кроеного Звамеп лдателктю «Прогрей.-* 1 осуАхрстаекжн о Конпетк СССР во
делам нлдателмт вс «графи ж тж- 4 тог |мж

Мсскжа, 1IMJ2I, 3>Ъ.«^жч8 6) -мар, 17.4чяеа* Октябрв.,.4 Кеасдеши морлей ТрттоаогоКривого Знамени
Пераал ООраамРы пвьчрафьл жжьа А. А Жлаа —i С оюп,- оарафореш про Гпс>дарстаеяым комитете
СССР по летам шдателлта. еюлжп-фяж  явежяоб гопоалв. Молва, М-Я, Вьчжш, 2>

@ Составление, вступительная статья, перевод на русский язык, комментарии
издательство ^Прогресо, 1982

70202—602
П-   ——
АМЕРИКАНСКИЕ ПИСАТЕЛИ И
ЛИТЕРАТУРА

В наше время взаимодействие культур различных народов
приобретет особое значение в деле упрочения мира, этой
путеводной яти в завтрашний день. «Отстоять мир —нет сейчас
более важной задачи в международном плане для нашей партии,
нашего народа, да и для всех народов планеты»,— говорится в
Отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду.

В Заключительном акте, подписанном в Хельсинки, сказано,
что «культурные обмены и сотрудничество содействуют лучшему
взаимопониманию между людьми и между народами и способству-
ют таким образом упрочению согласия между государствами-1.
Процесс, начатый Общеевропейским совещанием в Хельсинки,
необратим. Жизнь требует тодотверною сотрудничества народов
а государств во имя решения мирных задач, стоящих перед
человечеством.

Основной вопрос современности—вопрос о войне и мире.
Борьба за мир, как сфера проявления социальной и гражданской
активности писателей, привлекает пристальное внимание исследо-
вателей—историков, философов, соцйологов. Зга сторона де-
ятельности писателя сегодня неотделима от его творческой,
художественной практики, от развернутой им нравственно-
философской концепции мира и человека.

Знакомство с литературой и культурой других народов
призвано сыграть существенную роль в деле упрочения мира на
планете, в развитии демократических традиций в жизни народов.
Широкое издание произведений американских писателей в нашей
стране, интерес к русской культуре в США, несмотря на политику
теперешнего правительства Соединенных Штатов, продолжают
оставаться долговременными факторами политической разрядки,
наступившей в 70-е годы после длительного периода «холодной
войны-.

Обращение к литературно-эстетическим высказываниям писа-
телей США раскрывает перед нами новую страницу истории
культуры американского народа.

Литература Соединенных Штатов отличается неравномерно-
стью своего развития. Первые два столетия вплоть до войны за

1 Во имя мира, безопасноеtv и сотрудничества. К итогам Совещания
по безопасности и сотрудничеству в Европе состоявшегося в Хельсинки
30 июля — 1 августа 19Т5 г М , Потитнздат. 19Т5. с. 73.
независимость в 1776—1783 гг., переросшей в американскую
революцию* отмечены медленным и подчас скрытым вызреванием
тех тенденций и явлений, которые получили столь яркое выраже-
ние в годы революции, когда, по словам В. И. Ленина, американ-
ский народ вел «одну из первых и наиболее великих в историй
человечества действительно освободительных и одну из немногих
в истории человечества действительно революционных войн»1.

Именно в ту эпоху, отдаленную от нас двумя столетиями,
начало формироваться национальное и эстетическое самосознание
американского народа. Революционная активность народных масс,
стремившихся не только добиться освобождения из-под гнета
английской метрополии, но и совершить социальные преобразова-
ния, породила новые идеалы в умах вчерашних жителей колоний в
Северной Америке. Политическое и государственное объединение
страны явилось началом становления национальной культуры,
литературы, искусства.

Какие споры велись вокруг проблемы национальной амери-
канской литературы? Как складывалась «шкала ценностей» в
американской критике н в представлениях американских писате-
лей? Какие животрепещущие вопросы современности волновали
художников слова в Америке? Предлагаемая антология знакомит
с размышлениями писателей США XVII—XX веков о литературе
и ее роли в жизни нации, с наиболее существенными и характер-
ными высказываниями в области теории и истории литературы.
Вызывают интерес суждения писателей Соединенных Штатов о
русской литературе, о роли великих идей Октября в культурном и
литературном развитии Америки.

В центре большинства размышлений писателей, представлен-
ных в настоящем издании,—судьбы народа Америки и ею
литературы, участие художников слова в демократической борьбе
своего времени, отношение к литературному наследию и совре-
менной литературе, к животрепещущим проблемам борьбы роман-
тизма и реализма в XIX веке, модернизма и критического
реализма, развития социалистического реализма в нашем столе-
тня.

Борьбе направлений в художественной литературе обычно
сопутствует острая полемика в критике, и писазели. даже когда
они отрицают роль критики в развитии литературы, волей-иевопей
оказываются участниками споров о судьбах литературы в совре-
менном мире, о положении писателя в обществе и его взаимоотно-
шениях с предшественниками я современниками. Трудно назвать
американского писателя, который не откликнулся бы на литера-
турные дискуссии свк>еги времени и не принял бы в них участия.

Американские историки склонны возводить начало обще-
ственной и государственной мысли в США к Декларации независи-
мости, составленной Томасом Джефферсоном в 1776 году. Однако
мечта о лучшей и более счастливой жизни для всех граждан всех
сословий зародилась не в Америке, а в Европе, и намного раньше.

1 Ленин В. И. Пела собр. соя., т. 38, с. 344.
Идею эту, которая много лет спустя получила название «амери-
канская мечта», перные колонисты везли с собой через океан.
Летом 1630 года, приближаясь к берегам Северной Америки,
чтобы основать зам колонию Массачусетс, се первый губернатор
'Джон Уинтроп написал на борту флагманского корабля «Арабел-
ла* строки, в которых уже содержится обоснование "американ-
ской мечты». Болес того, сама мечта эта ставится на проверку:
Сумеют ли колонисты создать новое, справедливое общество или
потерпят на этом пути поражение и «станут притчей во язьщех по
всему миру». История Америки дала недвусмысленный ответ на
этот вопрос.

В. И. Ленин писат о двух типах мечты—содействующей
общественному прогрессу и уводящей в сторону. Приводя изве-
стные слова Д. И. Писарева о разладе между мечтой и действи-
тельностью. Ленин подчеркивал, что главное—это направлен-
ность мечты. «Моя мечта может обгонять естественный ход
событий или же она может хватать совершенно в сторону»1.

В американской /пггературе и культуре существовала и
продолжает развиваться демократическая мечта о народной Аме-
рике, реальная мечта, обгоняющая естественный ход событий.
Наряду с этим двухвековая история США знает немало консерва-
тивных, антидемократических мечтаний, стремившихся увесги
самосознание нации к «американскому мифу» о том, что каждый
бедняк может стать богатым, пройти путь «от паромщика до
президента», как назывался популярный в конце прошлого века
роман Хорейшо Элджера, поставщика массового чтива для амери-
канцев.

Советский американист В. П. Шестаков, определяя «амери-
канскую мечту’» как исторически сложившийся комплекс понятий
и идеалов, присущих американскому национальному характеру и
социально-политическому сознанию, отмечает, что современная
буржуазная пропаганда стремится представить • американскую
мечту» единственным «всеамериканским» идеалом, придавая ей
националистическое и надклассовое содержание. Однако не суще-
ствует никакой единой «американской мечты». В истории амери-
канской культуры всегда существовали две мечты: буржуазно-
апологетическая и демократическая. С одной стороны, мечта
американских трудящихся о равенстве и братстве, мечта негритян-
ского населения о гражданских правах. С другой стороны,
американские идеологи пытаются свести все содержание «амери-
канской мечты» к американскому образу жизни», к национали-
стическому патриотизму, этике преуспеяния и философии «рав-
ных возможностей»1 2.

Высказывания писателей США о литературе—эго и летопись
становления социально-политических идеалов. провозглашенных
американской революцией, и летопись краха этих идеалов. В

1 Ленив В. И. Поля. собр. соч„ т. 6, с. 172.

2 См.: Голенпольский Т. Г., Шестаков ? П. -Американская мечта.. И
яметчряясяая действительность. М., Искусство, 1981, с. 6—7.
последней четверти XVI11 века зародилась иллюзия о некоем
особом, свободном и независимом от «европейских пороков»
американском обществе. Идея эта получила широкое распростра-
нение в работах буржуазных историков и социологов XIX—XX
веков, пытавшихся абсолютизировать понятие «американская меч-
та». Вместе с тем в эпоху американской революции наблюдаются
и первые критические прозрения социально-политической сущно-
сти нового миропорядка, установившегося в стране.

В годы войны за независимость со словами о новом государ-
стве, призванном сохранить свободу, утраченную Англией, обра-
тился к американцам Томас Пейн. Он первым сформулировал
идею «американской мечты», порожденную американской револю-
цией. хотя сам термин этот появился лишь в 1931 г. в книге
американского историка Джеймса Т. Адамса «Эпос Америки».

Идеи Пейна повлияли на всю идеологию американской рево-
люции и оказали существенное воздействие на передовых писате-
лей Америки в последующих поколениях. Утверждая необходи-
мость народоправия в Америке, Пейн предвосхитил критику
системы государственной власти буржуазии у писателей-
трансценденталистов. В «Письме к аббату Рейналю» (1782), автору
книги об американской революции, Пейн первым в США выступил
не только с национально-патриотических, но и с ингеряациояалн-
сигческих позиций, призвал к созданию всемирной федерации
народов, видя в ней залог всеобщего мира. Здесь «американская
мечта» приобретает черты всемирного братства народов, идеи,
прозвучавшей вновь почти столетне спустя в стихах и прозе
Уолта Уитмена.

Две тенденции—критическая, отражающая позиции народ-
ных масс Америки, возникновение демократической культуры, и
апологетическая, выражающая взгляды господствующих клас-
сов,—противоборствуют на протяжении всей’последующей исто-
рии США. У истоков первой стоит поэт американской революции
Филип Френо. В эссе «Совет сочинителям» он высмеял практи-
цизм буржуазной Америки. Говоря о трагической судьбе писателя
в Америке, он не без иронии заметил, что «среди обитателей
Нового Света насчитывается слишком мало людей, пишущих
книги, еще меньше—тех, кого посещает при этом гений вообра-
жения. и уж совсем немногим, должен я с горечью сказать,
удается извлечь хоть какую-ro пользу из своих ночных бдений-.

Идейным отцом другой тенденции считается лидер партии
федералистов, второй президент США Джон Адамс—публицист и
философ, предвосхитивший основополагающие идеи консерватив-
но-охранигельной мысли американского истэблишмента.

На протяжении всего XIX века американская литературно-
эстетическая мысль колебалась между признанием ничтожества
словесности в Соединенных Штатах и торжественным провозгла-
шением будущего величия американской литературы. Иные кри-
тики требовали создания художественных шедевров «здесь и
немедленно».

Английский критик Сидни Смит первым в Европе задумался о
том, что же такое американская литература. С самоуверенностью
мэзра, смотрящею сверху вниз на искусство и культуру жителей
вчерашних колоний Англии, он писал в -Эдинбургском обозре-
нии : «Никакой литературы у американцев не существует, во
всяком случае национальной литературы Она у них привозная.
Конечно, у них был Франклин, и они .могли позволить себе жить
на его славу полвека. Еще несколько забавных вешиц мистера
Ирвинга. Так зачем американцам писать книги, когда в шести
неделях плавания находится страна с тем же языком, имеющая в
изобилии науки и искусства?»’ А через год появилась вторая
статья Сидни Смита с ядовитым вопросом, который американцы
не могли забыть целое столетие; -Во всех четырех странах света
кто читает ныне американские книги? Или ходит в театр на
американские пьесы? Или смотрит амерпканскую живопись,
скульптуру?»1 2

В Первой половине XIX века развернулась дискуссия амери-
канских писателен и критиков по проблемам национальной литера-
туры. Джеймс Фенимор Купер одним из первых стал судить о
национальных чертах литературы на основании социально-
политических идей, ею выражаемых. В своей публицистике
писатель поведал миру, что Соединенные Штаты— страна острых
общественных противоречий, находящаяся на грани неизбежной
гражданской войны, которая и разразилась через десять лет после
его смерти.

Одним из наиболее бурных периодов развития литературно-
эстетической мысли в США были годы с 1837 по 1855, то есть от
знаменитой гарвардской речи Эмерсона -Американский ученый»,
которую Оливер Холмс назвал «декларацией американской лите-
ратурной независимости», до первого издания «Листьев травы»
Уолта Уитмена—книги, в предисловии к которой проблемам
художественного творчества придано новое демократическое зву-
чание.

Эмерсоновский человек считает, что, только утвердив само-
стоятельность своего духа, преодолев конформизм, американец
становится свободным. Ярче всего этот этический индивидуализм
запечатлен в очерке «Доверие к себе», где Эмерсон развивает те
же идеи.

Главной идеей эссе «Доверие к себе» стало индивидуалистиче-
ское утверждение независимости человеческой личности от обще-
ства. «Повсюду общество состоит в заговоре, направленном
против мужества людей, входящих в него». Тезис о доверни к
собственным творческим силам, в том числе и в области литерату-
ры, лег в основу всей философии Эмерсона, критически направ-
ленной против социального строя Соединенных Штатов, где
«духовный конформизм—добродетель, на которую самый боль-
шой спрос, а доверие к себе—предмет отвращения». Этический
индивидуализм, ярче всего выраженный в очерке «Доверие к
себе», со временем превратился в Америке в некий определяющий

1 The Edinburgh Review, 1118, December, р. 1*4

2 The Edinbuign Review, 1820, January, p. 79.
принцип философии буржуазного индивидуализма, который в XX
веке получил специфические черты «американизма».

В Америке эстетическая теория и связанная с нею проблема
национальной, литературы приобрели завершенность целостной
концепции у Эдгара Аллана По. В 1842 г. он виервые в Америке
заявил о критике как науке и стал основателем романтической
ujkojiu критики в своей стране. Определяя поэзию как «создание
прекрасного посредством ритма», он противопоставлял это пони-
мание «навязчивому дидактизму» стихотворений Лонгфелло. До-
вольно насмешливо отзываясь о самодельной погоне за националь-
ной литературой, охватившей Соединенные Штаты, Эдгар По
настаивал ни неразрывной связи литературной практики с те-
орией, утверждая, чю художественные неудачи объясняются
несовершенством последней.

В 1840—1850-е годы в связи с обострением общественно-
политической обстановки в стране происходит рост аболиционист-
ских, демократических настроений. С другой стороны, на планта-
торским Юге все настойчивее проявляются шовинистические
настроения. Апологе гы региональной, или «местной», культуры
провозгласили истинно американскими сочинениями .тишь те, где
речь идет об отдельных регионах Соединенных Штагов. Появился
даже своеобразный лозунг Юга: «Быть американским значит быть
местным». Проповедником подобных идей южан, в основе кото-
рых лежали сепаратистские тенденции, был Уильям Гилмор
Симмс, но в речи, произнесенной в Университете штата
Джорджия и публикуемой в настоящей антологии, Симмс сумел
подняться над узкорет повальными интересами: он мечтает о
СОЗД.ШИИ национальной американской лит ера гуры и кинстатирует,
чю та, к сожалению, все еще остается английский по своему
характеру.

Рет ииналисты нередко выступали против интересов националь-
ной литературы. На это справедливо указывали прогрессивные
деятели культуры Севера, которые боролись не за создание
литературы Массачусетса, Пенсильвания или даже Нс-ной Англии,
а считали, что подлинно художественные произведения неизбеж-
но выходят за узкие рамки штагов и регионов и выражают общие
черты национального характера.

Не случайно в одном из своих последних очерков, опублико-
ванных посмертно под названием «Жизнь без принципа», Генри
Дэвид Торо утверждал, что в Америке нет подлинной культуры и
зрелости, а есть лишь глубокий провинциализм. Целью жизни
должно стать, считал Торо, не стремление добыть средства к
существованию или получить «приличное место», а сделать свое
дело хорошо. Отсюда вывод, звучащий утопией в условиях
буржуазной Америки: «Танковый и стоящий человек делает то,
чю может, платит ли ему общество за это или нет».

Новое понимание сущности «американской жизни* открылось
Торо в результате его двухлетней жизни на берегу озера Уолден.
Утверждение единства человека с природой, как бы «вынутой» из
сферы корыстных связей, неизбежно вело писателя-философа к
постановке вопроса; «Как же надлежит человеку в наше время
vm
относиться к американскому правительству?» Он был убежден,
что честный человек не может связать себя с этим институтом,
«не навлекая на себя позор». При правительстве, которое неспра-
ведливо заключает своих граждан в тюрьму, писал он в своем
знаменитом манифесте «О гражданском неповиновении» (1849),
самое подходящее место для справедливого человека—в тюрьме.
Не случайно Л. Н. Толстой высоко ценил эту книгу' Торо, о
которой записал в дневнике 14 апреля 1903 г.: «Читал Торо и
духовно поднялся» ’. Современное звучание демократической меч-
ты Торо и актуальность его призыва к активному вмешательству в
жизнь, к борьбе против социальной несправедливости подчеркива-
ла прогрессивная газета американских рабочих: «Мы чтим Торо,
потому что он представляет нечто весьма важное и заботливо
хранимое в американской традиции: несогласие с существующим
порядком вещей. Он стоят перед нами как живое напоминание
совести, противостоящей организованным силам государства»1 2.

Тема столкновения человека и общества, индивида и амери-
канской государственной и социальной системы является одной из
главных тем всего американского романтизма. Государственная
служба вселяет в человека «иллюзорную веру» в свою необходи-
мость для общества, которая в конце концов и губит его. Когда,
прослужив достаточно долго, он постареет и ослабеет, его
выбрасывают «за борт* и предоставляют самому' себе.

Если американские романтики и транспендснталисты видели
осуществление идеала в бегстве от буржуазной цивилизации к
природе (творчество Купера, раннего Мелвилла, Торо) или в
утверждении некоторых положительных начал в жизни индивиду-
ума (эмерсоновское «доверие к себе»), то Мелвялл в романе
«Моби Дик-- воспринял крушение «американской, мечты» как
явление социально-политическое, от которого не спастись про-
стым бегством. Роберт Пенн Уоррен не без оснований полагает,
что Мелвятл первым из американских писателей учуял «запах
зииения» на корабле, имя которому Америка.

Живым упреком обществу, не признавшему могучего критиче-
ского таланта писателя, останутся его слова, сказанные после
завершения романа: «Хотя я и написал Евашелие нашего века, я
умрч в HMLueie-.

Каждый честный американский писатель вынужден был
самостоятельно и заново приходить к осознанию краха «американ-
ской мечты», и опыт предшествующих поколений яти современни-
ков не мог избавить его от разочарования в ней.

В годы, предшествовавшие Гражданской войне, наиболее
консервативные политические и общественные позиции отстаива-
ла аитиаболиционистская литература, получившая развитие на
рабовладельческом Юге страны. Зачастую антидемократические
выступления южных литераторов сопровождались сепаратистски-
ми и шовинистическими требованиями, Идеализация палриархазь-

1 7олстой Л. Н. Поли. собр. соя. М., Художественная литература, 1935, т.
54, с. 168.

2 People's World, 1962, June 2, р. 7.
ногти американского Юга и существовавших там рабовладельче-
ских отношений надолго, вплоть до XX века, сохранилась в
известной части литературной тратишш США

Гражданская война 1861—18*»5 годов, именуемая закже вто-
рой американской революцией, стала рубежом в истории страны и
ее литературы Она означала переход всей полноты власти в руки
буржуазии Битвы Гражданской войны ознаменовали конец ро-
мантизма в Америке как ведущего литературного направления. В
Соединенных Штатах все настойчивее утверждается реалистиче-
ская литература.

Писатели-романтики выражали антибуржуазную мечту о сво-
бодной стране и литературе, направленной против духа стяжатель-
ства, против денежного интереса, против «общественной и личной
жадности», как говорил Эмерсон. Осознание несоответствия
действительности и мечты вело к представлению о двоемирии, к
идеям отчуждения («Писец Бартлби» Мелвилла) н двойничества
(рассказы Эдгара По). В той мере, в какой эта мечта исходила из
прославления американских «демократических свобод», она была
иллюзорна. Критика буржуазных отношений выводила наинональ-
ную литературу и культуру за рамки отвлеченно романтического
мировосприятия. Перед американской литературой вставали проб-
лемы. которые требовали уже нового, реалистического решения

Уитмен приводит слова иностранца, много путешествовавшего
по Соединенным Штагам, которые выражают также собственные
мысли и наблюдения поэта: «Я убедился, что ваша хваленая
Америка с ног до головы покрыта язвами, и зги язвы—
вероломство, измени и себе, и своим собственным принципам!»1
Америка, быстро продвигавшаяся по пути капиталистического
развития, действительно была одержима «духом наживы», и, как
сказал Бодлер в статье об Эдгаре По, она стала страной, где
забота о материальном благосостоянии доведена до мании нацио-
нального величия.

Выдвигая программу нового демократического искусства,
идущею в ногу с наукой и демократией, способного направлять и
воспитывать народ, освободить женщину от того «худосочного
опустошения души», на которое она обречена в условиях капита-
листического общества, Уитмен призывал к созданию совершенно
иной .литературы, чем га. которая существовала в Америке.
«Чтобы снова вдохнуть в этот плачевный порядок вещей здоро-
вую и героическую жизнь, нужна новая литература, способная не
только отражать и копировать видимость вещей или явлений, не
только угождать, как проститутка, тому, что называется вкусом,
нс только Забавлять для пустого препровождения времени...»5
Нужна литература, продо.тжает Уитмен, в основе которой лежит
жизнь народа. Эта стихийная устремленность поэта к демократи-
ческому, социалистическому идеалу прекрасно выражена в публи-
куемой статье Ларса Лоренса об Уитмене 1 2

1 Уитмен У Избранные произведения М. Художественная Ипература.
19Ч). с. 361.

2 Там же- с 360
Между прочим, Уитмен одним яз первых в Америке выступил
прочив «массовой литературы», основанной на коммерческом
успехе. При существующей в стране системе соревнования книг и
писателей так называемый успех достается тому, писал Уитмен,
кто бьет на низкопробную пошлость, на сенсацию, на аппетит к
приключениям, на зубоскальство, кто сочиняет применительно к
среднему уровню читателя, жаждущего развлечений.

Незадолго до смерти Уитмен написал статью «Американская
национальная литература". Это литературное завещание заканчи-
вается вопросом, который может показаться странным в устах
великого поэта Америки: «Американская литература—существует
.ли, может ли действительно сущеетвовать она?» Таков был
горький итог полувековых раздумий одного из величайших писа-
телей Америки Как далеки эти размышления от чувств и мыслей,
выраженных в предисловии Уитмена к первому изданию «Листьев
травы» (1855), его литературно-эстетическом манифесте, проник-
нутом светлой и безоблачной верой в великое будущее Америки,
ее народа и литературы. Старый поэт видел трагический разлад н
американском обществе. Многие стороны и явления американской
действительности в период растущего господства монополий
заставили его усомниться в возможности скорого осуществления
его мечты о светлой и великой литературе будущего.

Развивающаяся в конце XIX века реалистическая эстетика
критически пересматривала художественное и теоретическое на-
следие предшественников Свою задачу писателя-реалиста
У. Д. Хоуэлле видел в том, чтобы сохранять верность действи-
тельности, отображать движущие стимулы и чувства простых
людей..реалистический роман в отличне от романа романтическо-
го. утверждал Xvwaw. не. дагт аллегорических или символиче-
ских картин и образов, а стремится всего .тишь запечатлеть
особенности жизни  определенной среде и в определенное
время1.

Американский критический реализм утверждался в конце XIX
века в острейшей борьбе с эпигона ми роман пг ческой традиции в
критике и с апологетами так называемой «традиции благопристой-
ности-. или «утонченности-, представители которой (Томас
Олдрич, Эдмунд Стедмен, Ричард Стоддард и др.) выступали с
ангиреалистических позиций. Борьба за реализм в история литера-
туры США на рубеже XIX—XX веков связана с именами Хемлина
Гарленда, Фрэнка Норриса, молодых Теодора Драйзера и Джека
Лондона. Их эстетические взгляды свидетельствуют, что они
разрабатывали реализм как литературную теорию, осложненную
одновременным развитием в их творчестве натуралистических и
неороман гических тенденций, придавших реализму в Америке
особое качество

1 Ссылаясь на английского ьссеиста Э. Хьюза, Хоуэлле утверждал, что
«английский роман имеет центробежные характер, а змераьан.кий роман -
ценз ростре митстьный Опредеъ-ние удивительно точнее Hov. ells W. D. Criticism
and Fiction and Other Essays. Ed. by С M. & R. Kirk. N Y-, New York University
Press, 1959, p 58;
В сборнике кри1ических эссе с острополемическим названием
«Крушение кумиров» Гарленд выступил против подражательности
в искусстве, с призывом учиться у жизни, а не у литературных и
иных идолов. Свою теорию он назвал «вериги змом», что предпо-
лагало не только изображение реальности жизни, но и тех черт
светлого будущею, ради приближения которых писатель творит.
«Писатель стремится приблизить век красоты и мира, изобразив
уродства и войны настоящего».

В период возникновения в Америке реалистического романа
началась дискуссия о «великом американском романс», продол-
жавшаяся несколько десятилетий. Один из крупнейших романи-
стов той поры Фрэнк Норрис в сборнике статей «Ответственность
романиста», изданном после смерти Норриса на основе матери-
алов, публиковавшихся в периодической печати, выдвигает мысль,
что великое произведение искусства может быть создано .лишь
при обращении к великим социальным конфликтам. При этом
Норрис довольно скептически отзывается о таинственном незна-
комце »В. А. Р.» /Великий американский роман/, которою ин не
обнаружил в современной ему литературе США. Полагая, что
Америка еще не создала своей собственной литературы, в то
время как Франция имеет свою школу романтизма и натурализма,
Россия—школу реализма, Антлия—школу психологического ро-
мана, Норрис явно всдооцсшша.1 достижения американского
романтизма и реализма, но был прав, считая, что будущая
литература Америки раскроет перед читателем жизнь народа и
самим своим появлением будет обязана той здоровой силе,
которая заложена в народе. Следует признать, что одним из
представителей этой «новой здоровой литературы» был сам
Норрис. В статье «Романисты будущего» он с уверенностью
заявляет, что муза американской литературы исполнена жизнен-
ной силы, что она не болезненная и хрупкая девица с изысканны-
ми манерами и изящными театральными позами, а здоровая и
крепкая женщина с руками работницы, прокладывающая себе
дорогу локтями и находящая искреннее наслаждение в гой
толкотне людей и дел, в той честной и беспорядочной англосак-
сонской драке, которая означает для нас жизнь»1. Критика
Норриса гораздо решительнее и резче, чем у Гарленда.

Книга «Ответственность романиста» с ее программным назва-
нием отражает эволюцию писателя от натуралистической практи-
ки к постановке проблем рештистического искусства. Норрис
считал, что Америка—страна, где в каждой из областей, в
каждом штате существуют свои национальные особенности. В
какой-то мере он разделял теорию местного колорита, утвержда-
емую Гарлендом, Хоузллсом, Эгглстоном. Однако ему претило
любование детальными описаниями местных обычаев, костюмов и
говоров. Он повторял, что настоящий американский писатель
должен ухватить самую сущность региональной жизни, и пытался

1 Norris F. The Responsibilities of the Novelist and Other Literary Essays. N. Y„
Doubleday, Page and Co., 1903, p. 208—210.

XH
осуществить это в своем творчестве, изображая жизнь американ-
скою Запада.

Разговор о «великом американском романе», начатый Норри-
сом. продолжит через десятилетия Драйзер. С известной долей
иронии он писал: «Читатель и по сей день еще ждет появления
великого американского реалистического романа... Одновременно
все тупое, посредственное и непристойное получает признание в
качестве реалистической литературы».

Реализм в американской литературе начала XX века не был
однородным явлением. Критики спорити, какого рода реализм
лучше—Хоуэллса или Генри Джеймса. Если Хоуэллса низводили
до уровня конформистского бытописателя и обвиняли в виктори-
анской робости, то Генри Джеймса, напротив, пытались возвести
в апостолы и провозвестники литературы модернизма, противопо-
лагая его стиль «тяжеловесной манере» Драйзера. Подчеркивая
прежде всего эстетизм так называемой «поздней манеры» Джей-
мса, буржуазная критика обходила вопрос о том, что Джеймс был
одним из создателей реалистического психологическою романа в
Америке.

Выступления Генри Джеймса но теории литературы явились
существенным вкладом в развитие эстетики реализма в США. Он
считал реализм искусством, которому суждено большое будущее,
и на основании собственного творческого опыта утверждал, что
«воздух реальности» (верность типизации) представляет собой
высшее достоинство романа, лежащее в основании всех других
его достоинств. Причину упадка романа он видел в расцвете
натурализма на американской почве как реакции на идеализацию
действительности «старым романтизмом». Джеймс выдвинул те-
орию реализма как «многосубъектного сознания», как выражение
различных точек зрения мнознх рассказчиков.

Реализм Генри Джеймса носил по преимуществу психолопзче-
ский характер. Новое, социально-критическое качество американ-
скому реализму придали в XX веке Драйзер и Синклер Лыонс.

В начале столетия и в годы первой мировой войны писатели
США постоянно обращаются к социальным конфликтам буржуаз-
ной Америки. Синклер Льюис писал о предвоенной американской
литературе: «Современная серьезная литература дает полное
основание утверждать, что каждый мыслящий писатель наших
дней за индивидуальной драмой своих героев видит фон обостря-
ющейся социальной борьбы, которая угрожает самому существо-
ванию общественной системы, именуемой капитализмом».

В США начала XX века складывается социалистическая
литература, видными представите сами которой были Эптон
Синклер, группа писателей и журналистов, известная под именем
«разгрсбатели грязи», а также рано умерший литератор Рэндолф
Борн. Они стали зачинателями нового направления в американ-
ской литературной критике.

Великая Октябрьская революция открыла новую эпоху миро-
вой истории, новую страниц} мировой культуры, содействуя
выявлению революционных тенденций и в американской литерату-
ре. Революционная мечта, связанная с представлениями, что
социальная справедливость может быть достигнута, вне рамок
буржуазного развития, получила художественное отражение в
книхах Джона Рида. Эптона Синклера, Майкла Голда, Ларса
Лоренса, Уолтера Лоуэнфелса, Филипа Боноски и других писате-
лей. связанных с социалистической традицией. Это была мечта о
другой Америке, основанной на идеях социалистического гуманиз-
ма.

Октябрьская революция и возникновение советского государ-
ства вошли в сознание человечества как огромное историческое
событие, как яркая тема мировой литературы. Написанная п 1918
и опубликованная в начале 1919 года книга Джона Рида «10 дней,
которые потрясли мир»—первый отклик зарубежной литературы
на события Октябрьской революции С художественной силой,
близкой по своему пафосу «Левому маршу» Маяковского, эта
книга отражала начало героического пути советского народа,
взявшегося за построение нового социалистического общества.
Бесспорный писательский талант Рида раскрылся во всей полноте
под воздействием великих исторических потрясений, в которых
художник сам принимал участие. Образ революционного народа,
вершащего правое дело социальной революции и созидающего
социалистическое государство, определил исторический пафос
эпопеи Джона Рида.

Джон Рид славил разрушение старого мира во имя созидания
мира нового, но при этом не отвергал классическое наследие
прошлого, а связывал его с современностью, с литературой и
борьбой демократических сил XX века.

В Октябрьской революции Рид увидел залог сохранения
мировой культуры, Политика мира и дружбы народов, провозгла-
шенная в исторических документах, подписанных В. И. Лениным,
привлекла на сторону Советской власти не только широчайшие
народные массы, но и многих выдающихся деятелей культуры и
литературы всей планеты. Свидетель штурма Зимнего дворца и
первых успехов революции в России. Джон Рид в своей знамени-
той книге запечатлел исторический момент принятия съездом
Советов Декрета о мире. Более шести десятилетий отделяют нас
от событий, о которых рассказал в своей книге Рид. И все эти
годы свет идей Октября, идей, выраженных в ленинском Декрете
о мире, был светом надежды для борцов за мир повсюду на
планете. В 20-е годы вопрос о мире теснейшим образом связан с
борьбой за признание авторитета СССР, с защитой Страны
Советов ог угрозы иностранной агрессии. Советская Россия—
наследница традиций революционного прошлого, страна, осуще-
ствлявшая на деле лучшие гуманистические стремления человече-
ства,—с первых же послеоктябрьских лет воспринималась круп-
нейшими представителями мировой культуры как авангард демо-
кратических и миролюбивых сил.

Памятны выступления в защиту Советской России американ-
ских публицистов Альберта Риса Вильямса и Пакстона Гиббена.
Они прозвучали в 20-е годы как голос американского народа,
отвергшего попытки реакции помешать развитию добрых отноше-
ний между двумя великими государствами. Нельзя не вспомнить и
о лучшей книге Эптона Синклера—романе «Джимми Хиггинс»
(1919), в котором правдиво рассказано о Том, как рядовой
американец на собственном опыте постигает правду о молодой
Советской республике, становясь ее преданным другом.

20е годы остались в истории эпохой, когда на разных
меридианах прозвучало требование мира и социального равнопра-
вия: Октябрь явил всем людям земли великий и вдохновляющий
пример осуществимости этой мечты. В канун 10-й годовщины
Октября в Москве собрался Всемирный конгресс друзей СССР.
Это был конгресс друзей мира.—в выступлениях его участников
подчеркивалось, что оплотом мира является Советская Россия, и
каждый, кто выступает в поддержку первого социалистического
государства на земле, тем самым выступает в защиту прочного
мира для всех народов. Проблема мира для прогрессивной
интеллигенции Америки оказывается неотделимой от задач борь-
бы за социальную справедливость.

На рубеже 30-х годов впервые в истории человечества
возникает сопротивление войне, носящее не пацифистский, а
социально осознанный характер. Созданное в 1925 г. Международ-
ное бюро революционной .литературы (МБРЛ), объединявшее
пролетарских и революционных писателей, развернуло борьбу
против угрозы миру и социализму. В традиционный Антивоенный
день 1 августа 1929 года МЬРЛ обратилось к писателям мира с
тгризывом «возвысить свой голос против войны*.

Большой общественный резонанс в странах Европы. Америки
и Азим получило обращение МБРЛ весной 1930 года к крупней-
шим деятелям мирового искусства с вопросом: «Какова будет
ваша позиция в случае объявления войны империалистическими
державами СССР?» Ответы писателей продемонстрировали дру-
жественное отношение к стране строящегося социализма и вместе
с гем вызвали бешенство реакционно настроенных кругов, спрово-
цировавших появление в буржуазной прессе фальшивок.

«Я считаю,—писал в своем ответе Теодор Драйзер.—что
Советская Россия является экономической и политической систе-
мой, которая уже нынче в состоянии конкурировать с западным
капитализмом, а в будущем—возможно, уже в близком буду-
щем—окажется сильнее его»1. В выступлениях многих писателей
отразилось убеждение, что защита мира—это дело гражданской
ответственности интеллигенции. Однако некоторые писатели дали
уклончивые ответы. И, no-видимому, не случайно позиция Дос
Пассоса отличалась расплывчатостью: «Так как вопрос, по всей
вероятности, будет решаться не столько теоретическим отношени-
ем, сколько оружием, должен сказать откровенно, что не знаю,
что буду делать*2. Прошло совсем немного лег, и прогрессивные
писатели мира на фронтах Испании доказали, что «теоретическое
отношение» и 'оружие- не взаимоисключающие начала, а две
стороны одного вопроса

1 Вестник иностранной литературы. 1930, Ч 5, с. 10

’ Там же. 193Л. № б, с 170- 171
Международный антивоенный конгресс в Амстердаме, созван-
ный в августе 1932 года по инициативе М. Горького, Р. Роллана и
А. Барбюса, вызвал к жизни новую форму борьбы против угрозы
войны—движение сторонников мира, опирающееся на народные
массы. Началось международное массовое движение против мили-
таризма, которое объединило людей, готовых отстаивать прочный
и нерушимый мир, невзирая на различия в национальной принад-
лежности, политических и религиозных взглядах. Оно явилось
прообразом движешы сторонников мнра, развернувшегося после
второй мировой -войны.

В выступлениях передовых американских писателей на Меж-
дународном конгрессе в защиту культуры в 1935 году прозвучала
вера в силы гуманизма в его борьбе с фашизмом и утверждение
общественного долга писателя. Путь писателей США к этому
конгрессу обозначен такими вехами, как национальные конферен-
ции клубов Джона Рида (1932 и 1934) и Первый конгресс
американских писателей (1935), впервые в истории осуществивший
широкую консолидацию литературных сил Соединения Штатов:
была создана Лига американских писателей во главе с Уолдо
Франком.

Свое выступление на этом конгрессе с речью о роли
революционных писателей Уолдо Фрэнк начат памятными слова-
ми: «Я, как и большинство писателей, здесь собравпгихся.
защищаю мысль о том, что ком му низм должен наступить и что за
него необходимо бороться. Мир стоит на распутье. Либо он будет
продвигаться вперед к социалистическому укладу жизни, либо
человеческая культура—не та, которую мы знаем, нп та, кото-
рую мы мечтаем создать,—обречена на гибель».

30-е годы были особой эпохой в истории американской
литературы. За «веком джаза», как называл Фицджеральд 20-е
годы, временем «сухого закона», головокружительных спекуляций
и безудержной погони за наслаждениями, наступило отрезвление.
Финансовый крах 1929 года и экономический кризис заставили
писателей обратиться к таким сферам и пластам народной жизни,
которые до тех пор не привлекали всеобщего внимания художни-
ков слова. В американской литературе успешно развивалась
традиция социалистической литературы и эстетики, провозвестни-
ками которой были Джек Лондон и Джон Рид, Рэндолф Борн и
Майкл Голд, писатели и критики из журнала «Нью Мэссиз». Это
важнейшая линия литературно эстетической мысли США нашего
столетия, история которой связана с «красным десятилетием» —
30-ми годами—и зримые черты которой мы видим у современных
писателей, близких литературе социалистического реализма.

Американские писатели-марксисты смотрели на Советскую
Россию как на воплощение своих идеалов. В 1932 году в письме в
Международное объединение революционных писателей (МОРП)
Майкл Голд, один из наиболее видных продолжателей традиции
литературно-политической публицистики Джона Рида, писал: «Я
стал писателем и общественным деятелем в результате поездки в
Советский Союз... Я обрел надежду, которая с тех пор никогда не
покидала меня и не покинет. Советский Союз, бесспорно, являет-
ся моим духовным отечеством, и любая угроза ему—это угроза
лично мне и моему творчеству. В каждой стране миллионы людей
чувствуют такую же любовь к Советскому Союзу, который им
жизненно необходим и защищая который они готовы умереть.
Советский Союз—наш. он нам принадлежит, он питает и ведет
нас; Советская страна—очаг нового мира, новой культуры»1.

В 30-е годы в рядах Народного фронта происходила консоли-
дация писательских сил разной идейно-эстетической направленно-
сти, объединившихся под лозунгом антифашистской борьбы.
Лучшие писатели Америки приняли участие в этой борьбе пером и
делом.

Гражданская война в Испании, охватившая страну после
фашистского мятежа летом 1936 года, стала сигналом к сплоче-
нию фронта мира и цивилизации против фашистскою средневе-
ковья. В июле 1937 года представители 28 стран собрались на
Второй международный конгресс писателей. В знак солидарности
с республиканской Испанией когаресс проходил на испанской
земле: открывшись в Валенсии, он продолжил свои заседания в
Мадриде и Барселоне и завершил работу в Париже. Киш piece
писателей продемонстрировал сплоченность прогрессивной интел-
лигенции мира перед лицом фашизма. С доселе небывалой
остротой перед писателями встал горьковский вопрос: «С кем вы,
мастера культуры?»

Незадолго перед тем, выступая на конгрессе американских
писателей с антифашистской речью «Писатель и война», Эрнест
Хемингуэй произнес слова о литературном бесплодии фашизма,
ставшие на долгие годы знаменем передовой литературы в борьбе
с силами реакции: *Настоящий хороший писатель будет признан
почти при всякой из существующих форм правления, которая для
цего терпим». Есть только одна политическая система, которая не
может дать хороших писателей, и система эта—фашизм. Потому
что фашизм—это ложь, изрекаемая бандитами. Писатель, кото-
рый не хочет лгать, нс может жить и работать при фашизме».

Оплотом в борьбе с фашизмом для многих писателей стал
Советский Союз. В битвах под Мадридом и Гвадалахарой нача-
лось сражение за судьбы европейской цивили зации, исход которо-
го определился на полях Подмосковья и у стен Сталию рада.

Летом 1939 года советский журнал « Интернациональная лите-
ратура» выпустил специальный номер, посвященный советско-
американским культурным контактам. В шпересной подборке
«Перекличка через океан» американские и советские шюатели
начали диалог о судьбах культуры в современном мире. Теодор
Драйзер, Эптон Синклер, Эрскин Колдуэлл, Джон Стейнбек и
другие с чувством большой симпатии говорили о Советском
Союзе, о советском народе и его культуре. Высказывание
Шервуда Андерсона, не опубликованное тогда в журнале, сохра-
нилось в архиве «Интернациональной литературы». Он писал:

1 Литературное наследство. М, Наука 1969, т. 81. Из истории Международно-
го объедивеаня революционных писателей (МОРЮ. с. 479.
«Связи между американскими и русскими писателями возникли
издавна Мы, писатели Америки, были пробуждены и испытали
глубокое воздействие гигантов русской литературы. Нс побывав в
России и будучи неподготовлен к тому, чтобы говорить о
современном русском писателе со знанием дела, я, тем не менее,
чувствую, что есть много общего как в наших двух странах, гак и
в той любви к жизни, которую чувствуют народы наших двух
стран*1.

Не менее интересные отклики об американской литературе,
классической и современной, прислали советские писатели Всево-
лод Вишневский, Валентин Катаев, Константин Федин, Леонид
Леонов. Александр Корнейчук, Янка Купала и другие. «Вместе с
очень немногими своими соотечественниками.—писал К. Федин о
Хемингуэе,—он показал европейскому и в том числе русскому
читателю ту сторону душевной жизни американцев, которая
страстно объединяет их со всем человечеством: тоску по обще-
ственной справедливости»1 2 3. «Давайте вместе смотреть в буду-
щее!*— закончил свое обращение к американскому народу на
страницах журнала Леонид Леонов.

В июне 1939 года в Нью-Йорке заседал Третий конгресс Лиги
американских писателей, основанной в 1935 году. Луи Арагон от
имени Международной ассоциации писателей в защиту культуры
призвал американских писателей помнить о героической борьбе
испанского народа против фашистских агрессоров. Президиум
Союза советских писателей в своем послании писателям Америки,
подписанном Асеевым, Толстым, Фадеевым, Фединым, Шолохо-
вым, говоря о нависшей над миром угрозе фашизма, напоминал о
полуторавековой дружбе американского и русского народов: «Сто
шестьдесят лет тому назад, когда молодой американский народ
боролся за свою независимость, лучшие люди Европы пришли на
помощь заокеанской демократии. Писатели всех стран пропаган-
дировали идеалы американской революции. В царской России
писатель Александр Радищев, сосланный в Сибирь за свои
политические идеи, создал настоящий гимн в честь освобождения
американского народа*3.

Велика роль в развитии передовых идей нашего времени, в
укреплении советско-американских культурных контактов, в ста-
новлении социалистической литературы в США крупнейшего
писателя-реалиста XX столетия Теодора Драйзера. Все его твор-
чество—пример реализма, оказавшего глубочайшее воздействие
на собратьев по перу.

Драйзер стал творцом американского романа XX века. Его
социально-эстетическая критика американской действительности
носила не частный или натуралистический характер, как поныне
пытаются представить иные буржуазные литературоведы, а имела
принципиально важное значение для развития всей последующей

1 Очерка истории pjccxofl советской журналистики. 1933—1945. №., 1968,
с. 438.

2 Интернациоишьная мтература, 1939. № 7—8 (первый тираж), с. 217.

3 Там же, с 269.

ХЗЪТ
литературы США. «Драйзер показал нам,—писал Уолтер Ал-
лен,— почему «американская мечта* не осуществилась и прокисла.
Он одним из первых американских писателей обратился к этой
проблеме, и никто до него не делал этого с такой художественной
силой» *.

Кни1 и Драйзера отразили трагические судьбы американского
общества. Одновременно с его «Американской трагедией.» вышел
роман Ф. Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби». Герои обеих
книг, при всем их различии, стремятся воплотить в жизнь
«американскую мечту», которая сводится для них к богатству,
престижу, и терпят поражение. Клайд Грифите и Джей Гэтсби—
два варианта образа американского молодого человека, готового
идти на все, чтобы добиться осуществления своей иллюзорной
мечты.

Один из крупнейших американских романистов нашего века
Томас Вулф рассказал «историю художника как человека, кото-
рый вышел из совершенно простой семьи и который познал всю
боль, все заблуждения, всю потерянность, через которые прохо-
дит каждый живой человек земли». В сборнике «За холмами»
Вулф дает яркую зарисовку того, что на самом деле означает
«американская мечта» для людей талантливых. «Годы учениче-
ства нашего молодого дарования завершаются обычно хорошей
зуботычиной и добрым пинком в зад, от которого он вылетает из
дверей прямо на мостовую... Те, кто живут в роскоши и имеют
обеспеченные доходы, обладают весьма строгими, спартанскими
представлениями, как следует закалять молодых людей и помо-
гать им становиться на собственные ноги... Все это входит в
понятие «американская мечта». Это наш суровый американский
индивидуализм. Чем чаще молодое дарование получает в зубы,
тем тверже оно становится. Таков наш способ помощи, такой
простой и непритязательный, что мы даже придумали для него
особое название. С гордостью мы называем его «американский
способ»1 2. Нельзя не отметить резкую критику Т. Вулфом амери-
канского индивидуализма, который окончательно выродился в XX
веке, утеряв былое обаяние «возвышенного эгоцентризма», в
бездушный, деляческий буржуазный эгоизм.

Чтобы разобраться в сложной и противоречивой литературно-
эстетической ситуации, сложившейся в Америке после первой
мировой войны, необходимо обратиться и к явлениям, противосто-
ящим реалистическим тенденциям в литературе. Главой американ-
ского и западноевропейского модернизма был признан в 20-е годы
один из крупнейших поэто ! Т. С. Элиот, американец по рожде-
нию, принявший в 1927 году британское подданство Сторонник
консервативных воззрений и элитарного, замкнутого в себе
искусства, Элиот в своих произведениях выразил кризисные
явления буржуазной культуры нашего века. Неверие в человека и
его творческие силы приводит Элиота- критика к абсолютизации

1 Alien W. The Urgent West. Ад Introduction tc the Idea of the United States-
London, John Barker, 1369. p. 195.

2 Wolfe Th. The Hills Beyond. N. Y., Harper, 1941, p. 148—149.
художественной традиции как определяющего Начала в развитии
культуры.

В статье «Традиция и индивидуальный талант», сыгравшей
важную роль в становлении методологии «новой критики», Элиот
развивает свое представление о литературной традиции и ее
значении в литературном процессе. Писатель включается в лите-
ратурную традицию страны благодаря чувству истории, которое
предполагает понимание той истины, что прошлое не только
прошло, но и продолжается сегодня, ибо памятники кулыуры
минувших веков существуют в настоящем. Именно понимание
своей причастности к истории, ее постоянной текучести, утвер-
ждает Элиот, и дает писателю ощущение своего места во времени.
Отсюда исторический герметизм, обращенность к прошлому,
зашифрованность поэзии Элиота и попытка обосновать этот
принцип эстетически в критических статьях.

Позиция Роберта Фроста как поэта-реалиста противостоит
эстетству Элиота и выражает глубокий демократизм в понимании
насущных задач американского искусства. В предисловии к
своему «Собранию сгихов» Фрост в отличие от Элиота обращает
внимание прежде всего на смысловую, значимую сторону поэзии.
Право на жизнь стихотворению дает лишь одно, утверждает
Фрост,—«запечатленное движение смысла, когда-то неожиданно
раскрывшегося, пока стихотворение слагалось».

Демократическое направление н американской литература
«бурных, тридцатых» представлено «Гроздьями гнева» Стейнбека,
романами Фолкнера, Хемингуэя, Вулфа, стихами Фроста, Сэнд-
берга, Хьюза и отражает кризис американской социальной
системы. Создатель американской драматургии Юджин О’Нил,
обращаясь к теории трагического, прилагал Аристотелево учение
о катарсисе к условиям социальной жизни Соединенных Штатов и
приходил к выводу, чзо .Америка испытывает муки духовного
пробуждения.

Отличительной чертой литературы капиталистических стран
после Октябрьской революции является возникновение нового
качества критического реализма. Общественно-литературное раз-
витие привело к тому, что критический реализм в своих лучших
явлениях начал все больше и больше сближаться с искусством
социалистического рехтизма («Гроздья гневав Дж. Стейнбека,
«Сын Америки» Р. Райта). Однако, как отмечает Я. Н. Засурский,
научное рассмотрение истоков социалистического реализма в
литературе США «возможно лишь в тесной связи с подъемом
американского рабочего движения, со всем развитием обществен.-
ной и литературной жизни США, с влиянием Октябрьской
революции»

Крушение старою мира и мышления, становление нового
мира и нового человека стало вдохновляющей силой искусства
социалистического реализма. Новый творческий метод наследует
художественные достижения реализма критического как в прош-

1 Засурский Я. Н. Американская титерагура XX века Некоторые аспекты
литературного процесса. М., Изд-во МГУ, I960, с, 92.
лом, ток и в настоящем. Развитие социалистического реализма
стало определяющей чертой мирового литературного процесса,
однако в различных капиталистических странах новый художе-
ственный метод развивается неравномерно.

С одной стороны, общие закономерности художественно-
эстетического процесса вызывают к жизни произведения, отме-
ченные чертами нового творческого метода, свидетельствующие о
сосредоточении передовых сил всемирной литературы на стороне
социалистической революции; с другой стороны, внутрилитера-
турныс и социальные конфликты, вся атмосфера и нравы буржу-
азной литературы нередко вынуждают новые тенденции прояв-
ляться в 1 радии ионных формах, выработанных литературой кри-
тического реализма.

Своего рода критерием и показателем степени развитости
социалистического реализма г той или иной капиталистической
стране является отражение в литературе роста и становления
социалистического сознания героев, мера их сознательной приоб-
щенности к социальной борьбе. Традиции социалистической лите-
ра гуры, имеющие в США большую и славную историю со времен
Джека Лондона и Эптона Синклера, получили дальнейшее разви-
тие и преломление в критической направленности романов Ларса
Лоренса, Филипа Боноски. Именно эту идею выразил Патрик
Смит в своей статье - Высший долг литературы—не выдумка».

Годы «холодной войны», Политика «-сдерживания - и «балан-
сирования» на 1рани военной Катастрофы, проводившаяся агрес-
сивными кругами Америки после победы советского народа в
Великой Отечественной войне, губительно сказались на развитии
самой американской литературы, усилив в ней настроения неуве-
ренности, отчуждения и одиночества человека. Именно в годы
««холодной войны» в Америке получили распространение идеи
денационализации литературы, призванные доказать, что наибо-
лее выдающиеся творения мировой культуры появились якобы в
результате «универсальных» устремлений их создателей или даже
как прямое следствие преодоления национальной узости. Еще в
1950 году один из проповедников этой теории Лайонел Триллинг
выступил с отрицанием существования американского социально-
го романа и вообще роли романа как жанра в художественном
освоении общественною бытия: «Роман не утвердился в Америке.
Не то чтобы у нас не было иелнких романов, а просто роман в
Америке отходит от своего классического образца—от изображе-
ния тех проблем действительности, которые относятся к социаль-
ной сфере»1. И далее Л. Триллинг развертывает картину истории
американского романа, лишенного, по его утверждению, не
только социальных аспектов, но даже национальной специфики.

Однако американский роман прошлого и настоящего отличал-
ся именно склонностью к острой социальной постановке проблем
американской действительности. И в этом как раз проявилось его
Национальное своеобразие.

1 Trilling L. The Liberal Imagination. Essays on Literature and Society.
Harmondsworth (Mx.), Penguin Books, 1970, p. 214.
Вместе с тем современная буржуазная критика склонна
возвращаться к давно решенному историей спору сторонником
национальной традиции и «универсалистов», ратовавших за космо-
политический характер американской литературы. С идеей превос-
ходства литературы США выступал известный американский
критик Алфред КеЙзин. В своей книге «На родной почве- (1942)
он одним из первых средн критиков выдвинул положение, затем
подхваченное многими: «Европейское прошлое ныне вверено нам,
поскольку только мы, Америка, в состоянии продлить его в
будущем»1. Так делается попытка оправдать проповедь литератур-
ного и шире—идеологического господства США в мире.

Споры о судьбах романа, его социальной и эстетической
функции неотделимы от утверждаемого литературой идеала, от
концепции мира и человека. Особое значение приобрел в совре-
менной литературе США образ одинокого, противопоставляющего
себя окружающему’ человека. У американских реалистов это
образ, исполненный социально-критического содержания. Так,
Шервуд Андерсон, создавший в книге «.Уэйнсбург, Огайо» образы
«гротескных людей», одиноких и непонятых, рисует жизнь ма-
леньких городков Америки с их провинциальной узостью, конфор-
мизмом и грубыми материально-коммерческими интересами. В
этом отношении Андерсон близок Синклеру Льюису. Традицию
изображения одиночества и отчуждения человека в буржуазном
мире продолжили и современные писатели Америки, нплоть до
«черных юмористов».

Однако не все американские писатели были настроены песси-
мистически в своей оценке «современного человека», не все
подпали под влияние идеологин «холодной войны». Уильям
Фолкнер в речи при получении Нобелевской премии выразил
гуманистическую веру в способность человека выстоять перед
угрозой уничтожения его, морального и физического, как глав-
ную идею всего своего творчества.

Возвращаясь к одной из своих капитальных идей. Фолкнер
повторяет и развивает в своих публицистических выступлениях
мысль о человеке как высшем мериле жизни и правды. Во время
поездки в Японию, отвечая на вопрос, к какой литературной
школе он относит себя, писатель решительно заявил, что един
ственная школа, к которой он принадлежит я к которой хотел бы
принадлежать,—школа гуманизма.

Фолкнер всегда говорил, что он изображает зло и насилие не
ради их самих, а для того, чтобы показать, чему должен
противостоять человек, с чем он должен бороться. «Я считаю, что
писатель, поэт или романист не должен быть просзым «протоко-
листом* в изображении людей—он обязан заставить нас пове-
рить, что человек может быть лучше, чем теперь. Если писателю
суждено что-либо совершить, так это оставить после себя мир
немного лучше, чем прежде, сделать все от него зависящее,

1 Kazin A. On Native Ground. An Interpretation jf Modem American Prose
Literature Garden City (N. Y.), Doubleday, 1356, p. 380.
чтобы покончить с таким злом, как война и несправедливость. В
этом Призвание писателя-*Завет Фолкнера в наши дни обрел
новую жизнь в замечательной книге известного писателя и
критика Джона Гарднера «О моральной ответственности литерату-
ры», своеобразном манифесте реалистического искусства, где
предпринята попытка проанализировать причины неблагополу-
чия, поразившего в недавние годы различные виды искусства, в
частности литературу».

Современные американские писатели, например, Дж. Гарднер,
часто выступают и как литературные критики и теоретики. Книги
Роберта Пенна Уоррена, того же Джона Гарднера, Уолтера
Лоуэнфелса, Джона Килленза, Тома Вулфа и др., главы из которых
печатаются в настоящем издают, дают представление об этой
стороне творчества писателей сегодняшней Америки. В этих книгах
«американская мечта- предстала как запечатленный в различных
ракурсах ^американский кошмар».

В 60-е годы в США был создан Комитет по претворению в
жизнь «американской мечты», и журнал «Нью рипаблик» призвал
американцев вступать в него. Девятнадцать американских писате-
лей, критиков и социологов откликнулись на этот призыв по-
своему Я выпустили сборник статей «Американская мечта—
американский кошмар». Известный критик-демократ Максуэлл
Гайсмар, принявший участие в этой книге, пишет о сущности
этого определяющего идеологического принципа буржуазной Аме-
рики:  Американская мечта—это главный миф Америки в области
культуры и литературы... В течение двух столетий он фигуриро-
вал во всех наших основных высказываниях и документах,
касающихся политики, культуры и литературы. Ныне его популя-
ризируют средства массовой информации как наиболее общее
выражение американской демократии... Однако уже в своем
зародыше этот прекрасный и трогательный миф о демократическом
обществе и культуре, призванный искупить все зло в истории
человечества, содержал в себе мрачные стороны американского
кошмара»1 2.

Вся социальная система буржуазной Америки привела к
глубочайшей духовной деградации—таков вывод писателей-
реалистов сегодняшней Америки. Уильям Сгайрон в романе
«Подожги этот дом» выразил свою мысль с особой глубиной.
«Отцы-основатели Соединенных Штатов лелеяти благородные
меч1Ы, и казалось, они вот-вот сбудутся,—говорит один из героев
романа.—Если не считать негров, простые люди получили свобо-
ду, о которой не могли мечтать,— свободу н сытое брюхо... Это
была величайшая и благороднейшая мечта человечества. Но с
течением времени что-то прокисло в этой мечте. Что-то прокисло!
Простой человек набил себе брюхо, но Кем он стал? Он уже не

1 FaulknerW. Lion in Ле Gai den. Interview тпЛ William Faulkner.
J926—1962. Ed. by J. B. MeriwеЛег and M. Millgate. N. Y.. Random Howe. 1968,
p 94.

2 American Dream?, America.!. Nightmares. Ed. by D. Madden. Carbondale,
Southern Illinois Uni’-ersity Press, 1971, p. <5.
божественное творение, а жалкое существо. Его достоинство и
мудрость не возросли. Увеличились только его брюхо и бумаж-
ник •>

Выдающийся писатель современной Америки Джон Гарднер
иронизирует ио поводу того шума, который был поднят вокруг;
«американской мечты» в связи с празднованием «кичливого
200-летия США-. Эта великая некогда идея о реальных историче-
ских достижениях американского народа уступила ныне место
«жадности и напыщенной глупости в худшем случае или сенти-
ментальному мифу в лучшем случае»1 2. «Американская мечта»—
это идеал, полагает Гарднер, которого невозможно достичь в
условиях нынешней Америки. Действительно, без социально-
экономических преобразований всего общества «американская
мечта- была и остается мифом.

Взягь хотя бы проблему негритянских писателей. В связи с
подъемом массового движения американских негров за граждан-
ские права после второй мировой войны широкое развитие
получила негритянская литература. Не раз отмечалось, что
буржуазная критика всегда оценивает писателей-негров только по
особой расовой шкале, как бы заключая их в некое литературное
гетто, и з которого редко кому удается вырваться. В свое время
такими «счастливчиками» были Ленгстон Хьюз, затем Ричард
Райт, а теперь стал Джеймс. Балдуин.

Литература черного населения США давно вошла в общий
контекст американской литературы наших дней. Не1ритянские
писатели вносят существенный и весомый вклад в современный
литературный процесс.

Проблемы развития негритянской литературы и культуры
находятся в центре внимания многих выступлений У. Дюбуа,
Р. Райта, Л. Хэнсберри, Р. У. Эллисона, Дж. Болдуина—изве-
стных советскому читателю писателей черной Америки. Представ-
ленные в настоящем сборнике статьи позволяют проследить
развитие негритянской литературы в XIX—XX веках и рост
социально-этнического самкознания негритянского народа.

Незадолго до своей трагической гибели Мартин Лютер Кинг
говорил, обращаясь к двухсоттысячной демонстрации в защиту
гражданских прав черной Америки: «Есть у меня мечта, что
однажды на красных холмах Джорджии сыны бывших рабов
сядут за стол братства с сынами бывших рабовладельцев. Есть у
меня мечта, что однажды даже штат Миссисипи, изнемогающий
под бременем несправедливости и угнетения, превратится в оазис
свободы и справедливости. Есть у меня мечта, что однажды
четверо моих детей будут жить в стране, где о них станут судить
не по цвету кожи, а по их достоинству. Есть у меня мечта...»3
Однако негры и индейцы н поныне не вписываются в «америкаи-

1 Styrcn W. Sei This House on Fire. N. Y., Random House, i960, p. 15.

1 New York Times, 1975, October 29, p. 39M.

3 I Have □ Dream. The Story of Martin Luther King in Text and Pictures. N. Y.,
Time-Life Books, 1968. p. 57.
скую мечту», хотя еще Гражданская война должна была претво-
рить в действительность мечту о гражданском равенстве рас.

После второй мировой войны в США получила распростране-
ние массовая конформистская литература, представленная имена-
ми Германа Вука, Хэролда Роббинса, Микки Спиллейна, Аллена
Друри и многих других, чьи произведения издаются и переиздают-
ся миллионными тиражами. Стереотипы художественного мьппле-
ння конформистского чтива вызывают справедливое возмущение
демократически настроенных писателей. Однако борьба против
массовой культуры и литературы ведется в Америке с разных
идеологических позиций. С антидемократической Теорией сущно-
сти массовой культуры выступают защитники элитарной культу-
ры, а также известный канадский социолог М. Маклюэн. Принци-
пиально иначе подходят к проблеме массовой культуры критики
марксистского направления и демократические писатели США:
известный американский публицист Г. Аптекер, теоретик драмы
Дж. Г. Лоусон, театральный критик У. Керр и другие. Они связы-
вают развитие массовой культуры в буржуазном обществе с
социальной природой американскою империализма. Джеймс Бол-
дуин посвятил проблеме массовой культуры статью, завершающу-
юся утверждением, что массовая культура способна лишь «запе-
чатлеть хаос, нас окружающий». Джон Говард Лоусон писал о
коммерциализации литературы—процессе, отмеченном Арчибаль-
дом Маклишем еще в 40-е годы. О намечающихся в последнее
время переменах говорил недавно писатель Патрик Смит, автор
переведенного на русский язык социального романа «Энджел-
Сиги»: «Я надеюсь, что маятник качнулся в обратную сторону, от
макулатуры к Содержательной литературе».

Демократическая критика США неизменно выступала как
против массовой буржуазной литературы, так и против мрачных
утверждений о всеобщем упадке культуры и обращалась к
передовой идеологии нашего времени. «Марксистские принципы
лежат в основании многих, наиболее глубоких социальных
идей нашего века и направлений в его культуре»,—говорил в
своей лекции «Ответственность критики- один из крупнейших
теоретиков и критиков американской литературы Френсис
О. Маттисен.

Утверждением плодотворных демократических тенденций в
литературе проникну гы высюьывания Филипа Ьоноски. Альбер!а
Кана, Уолтера Лоуэнфелса, Томаса Макграта, Джозефа Норта,
Патрика Смита. По словам американского писателя-реалиста
Джона Чивера, ныне, как никогда, литература стала самым
сокровенным и действенным средством общения между людьми и
народами.

В высказываниях американских писателей прошлого и насто-
ящего прослеживается определенная линия развития их суждений
о литературе и ее задачах. Писатели романтики, а затем и
реалисты выступили с утверждением высокой гуманистической
миссии искусства и литературы, против буржуазных норм обще-
ственной жизни, за идеалы светлого, хотя и неясно вырисовыва-
ющегося будущего. Эти мысли о подлинном призвании литерату-
ры наследовали писатели XX века, лучшие писатели современной
Америки, продолжающие демократические традиции американ-
ской культуры.

Обращаясь к коренным проблемам человеческого бытия,
размышляя о судьбах культуры, социального развития, прогрес-
сивная зарубежная литература наших дней, в том числе и
американская, открывает широкие возможности для диалога
между народами, утверждает гуманистическую концепцию чело-
века. Более сорока лет назад в статье «Против войны - Теодор
Драйзер писал о международном авторитете СССР в деле борьбы
за мир. «Мы должны признать роль Советского Союза в миро и
его мощь. Сейчас СССР.—величайшая сила, выступающая за мир
во всем мире... С какой бы точки зрения ни посмотреть на наши
две страны—с точки зрения их схожести, их нужд и потребно-
стей, которые они вполне способны взаимно удовлетворить, или
йх соседства на севере,—я считаю, что для сохранения устойчи-
вости в мире поддержание и укрепление тесных дружеских
отношений между этими странами будет иметь огромное значение.
Я знаю, простые люди в Соединенных Штатах думают точно так
же. Поэтому взаимное понимание и знание друг друга совершенно
необходимы. Если бы Вашингтон, Джефферсон или Линкольн
были бы живы сейчас, они бы дружили с Россией».

Ныне слова Драйзера звучат предостережением тем в Амери-
ке, кто пытается вновь вернуться к дням -«холодной войны». В
современной идеологической борьбе, как и в прежние десятиле-
тня, существенное место принадлежит американским писателям,
деятелям культуры и искусства, которые выступают за мир и
взаимопонимание между народами и государствами, придержива-
ясь мнения, что сосуществование является сегодня единственно
возможной формой существования.

XXVI съезд КПСС выразил общее стремление миролюбивых
сил планеты—«сделать все возможное, чтобы вывести народы
из-под угрозы ядерной войны, сохранить мир на земле». Этой
блаюродной задаче служит творчество демократических писате-
лей мира, отстаивающих систему гуманистических ценностей в
борьбе с социальным алом и насилием.

А. Н. Николюкин
1630—1917

ДЖОН УИНТРОП

РЕЧЬ. НАПИСАННАЯ НА БОРТУ «АРАБЕЛЛЫ» ВО
ВРЕМЯ ПЕРЕЕЗДА С ОСТРОВА ВЕЛИКОБРИТА-
НИЯ В НОВУЮ АНГЛИЮ В СЕВЕРНОЙ АМЕРИКЕ

...Все мы должны быть спаяны, как один человек, должны
по-братски относиться друг к другу, должны охотно отказываться
от наших излишков, дабы обеспечить нужды других, мы все, как
один, должны со всею мягкостью, кротостью, добротою и
терпимостью поддерживать наш союз, наслаждаясь обществом
Друг друга, совместно радуясь чужим удачам, вместе горюя,
трудясь и страдая, мысленным взором всегда представляя перед
собою нашу задачу и цели нашего общества, неотделимой частью
которого мы все являемся. И ежели мы подобным образом
сохраним единство духа в узах мира, Господь станет нашим
Господом и с радостию поселится среди нас как среди избранного
его народа и благословит все наши начинания. И с тем, чтобы мы
увидели доброту его мудрости, силы и правды во всем их блеске,
еще незнакомом нам, я чтобы .мы обнаружили, что Господь среди
нас. десять наших воинов однажды смогут противостоять тысяче
врагов, когда он изберет нас для хвалы и славы. И люди
последующих поколений скажут: «Се в Новой Англии сотворено
волей божьей». Посему должны мы иметь в виду, что будем
подобно городу на Холме, взоры всех народов будут устремлены
на нас; и если мы обманем ожидания нашего Господа в деле, за
которое взялись, и заставим Его отказать нам в помощи, которую
Он оказывает нам ныне, мы станем притчей во языцех по всему
миру, отверзнув уста врагов, хулящих пути Господа и его
поборников. Мы омрачим лики многих достойных слуг бога и
превратим их молитвы за нас в проклятия, которые будут
преследовать нас до тех пор, пока не исчезнем мы с лица той
доброй земли, в которую направляемся.

1630 г.
РОДЖЕР УИЛЬЯМС

ПИСЬМО ДЖОНУ КОТГОНУ-МЛАДШЕМУ в свою

ЗАЩИТУ.

ПРОВИДЕНС, 25 МАРТА 1671г.

Сэр, примите мою любовь и уважение.

Прошло около трех ведель, как я получил ваше, датирован-
ное декабрем, письмо. И не удивлен, что предубеждение, личная
заинтересованность и пыл побудили вас предать меня поношению,
словно я магометанин, иудей или папиш, заурядный вор, сквер-
нослов, пьяница или прелюбодей. Вы приписываете мне мерзо-
стные преступления богохульства, сквернословия, клеветы и
идолопоклонства, уготавливая мне судьбу грешника и адские
муки, и все это—без каких-либо ссылок на Священное Писание
или на разум, не приводя доводов, которые могли бы просветить
мою душу касательно моих заблуждений, а также оскорблений
Господу или дорогому вам вашему родителю. Много более
пятидесяти лет я смиренно и искренно умолял Господа дать мне
увидеть своими собственными очами мое смердящее ничтожество,
дабы нс страшиться лживых людских слухов обо мне или
жестокого обращения со мною. И по доброте его я познаю
лживость человеческих обвинений и их жестокость ко мне вплоть
до сего часа.

Страшное мое преступление, как вы часто утверждали,
состоит в несправедливом отношении к вашему дорогому родите-
лю—вашему прославленному отцу и проч. Истина, однако, в
другом: любовь и уважение, которые я всегда проявлял (и устно,
и письменно) по отношению к этому превосходно образованному и
свяюму человеку, вашему отцу, были столь велики, что этим я
заслужил осуждение многих. Всевышний знает, что, во славу
Господа, я нежно любил и чтил его персону (так же, как я уважал
возглавляющих нас пастырей, а также членов общин, которых
знал в Старой Англии, почитая их святость, честность устремле-
ний, величие самоотречения их, утверждающих учение Господа в
этой пустыне); поэтому я страстно желал умолчать обо всех
присущих им недостатках, дабы оградить их от оскорблений
папистов или нечестивых протестантов, которые обычно глумятся
над слабостями (истинно так!) и над разногласиями среди тех,
кого они заклеймили прозвищем «пуритане». Святые очи Господа
видели, что именно по этой причине ничего порочащего не
говорил я и не писал, хотя имел на то многие основания, но
предпочел сносить все порицания, убытки, лишения и проч.

Подобное смирение побудило одного Из основателей Массачу-
сетса, мистера Джона Уинтропа, засвидетельствовать не только
мое примерное прилежание к церковной службе (пока меня
устраивала должность Духовного пастыря), но также и мое
терпение следующими словами в письме ко мне: «Сэр, мы часто
испытывали ваше долготерпение, но никогда не могли победить
ею». Мое смиренное желание по-прежнему заключается в том,
чтобы сносить не только ваши упреки, но и. если ваши пожелания
окажутся подкрепленными реальной властью, принять от вас
казнь на виселице или костре, а именно так. вы недвусмысленно
дали мне понять, вы давно бы обошлись с моей книгой,
принадлежи она вам,— книгой, недостойной стать собственностью
христианина, пишете вы*.

Увы! Поведайте, сэр. чем эта книга провинилась? Что
сделало се более ужасной, чем многие тысячи томов, полные
имен старинных римских идолов и новых папских идолопоклонни-
ков, томив, которые стоят в библиотеках христиан и на которые
они ссылаются, доказывая истинность своих утверждений или
опровергая чужие?

Что в этой книге противно святости сердца, жизни, благоче-
стию, жалости к бедным грешникам н терпимости к ним, если они
не нарушают общественного покоя? Это правда, что моя первая
книга «Кровавый догмат» была сожжена господствовавшей в то
время пресвитерианской кликой, но книга, о которой речь идет
сейчас (мое возражение на ответ вашего отца), была с одобрением
и благодарностью принята и армией, и парламентом. В этой книге
утверждается необходимость—.да и само чувство христианской
справедливости подтверждает это — признать возможность совме-
стного сосуществования с вероотступниками и сектантами. Иначе
никогда не наступят благоволение, умиротворение и общест вен-
ный покой. Необходимость эта настолько очеипдна, что верный
слуга Господа нашего, мистер Джон Оуэн (более известный как
доктор Оуэн), сказал мне в присутствии генерала (вызвавшего
меня как раз по сему поводу), что, пока я путешествовал к
берегам Англии, он сам в многие другие уже ответили на книгу
мистера Коттона.

Моя первая книга и положение о допустимости существова-
ния сект были санкционированы Его величеством королем-отцом,
и сколь Часто его сын, наш монарх, заявлял о своей терпимости к
сектантам, несмотря на шумные протесты и интриги его своеко-
рыстных епископов! И еще, сэр, я добавлю, как делал много раз
прежде, что, ежели вы сами или кто-либо другой публично или
частным образом укажете .мне мои провинности в этой книге
перед Господом или вашим отцом, я заверяю, что искренне и
кропотливо взвешу правоту ваших возражений, дабы честно
признаться в своих ошибках или отвергнуть их с кротостью и
всепрощением.

Да! Вы говорите, что отцовская обида заставляет глаголить и
немое чадо и проч. Сэр, призываю вас не забывать, что ваш отец
был не Господом богом, а смертным—грешным, во многом
заблуждавшимся человеком, как и все мы, если верить Священно-
му Писанию Я предполагаю, вы знаете, что писал о противоречи-
вости во мнениях мистера Коттона касательно церковной дисцип-
лины Дэниел Коудри. Также, сэр, следует быть осторожным,
дабы привязанность нс заставила вас сосуд скудельный (будь он
даже вашим превосходным родителем) предпочесть высочайшему
вечному Творпу и Гончару его. И благо ваше, урожденного
Коттона, в том, чтобы почитать отца более за свягость его и
смирение, чем за почет, которым окружали его, и я в том числе.

Сэр. вы назвали три моих предложения отвратительными,
лживыми и порочными; увы, как и ранее, тысячи людей (некото-
рые из них известны своим положением и святостью) с изумлени-
ем и недоумением воспримут ваши слова. Капитан Гакинс из
Кембриджа, в частности, написал мне, что не имеет возражений,
так как осознал суть того, что мною предложено. Ваш уважаемый
губернатор сообщает мне, что никаких оснований для полемики с
Плимуюм* мои рекомендации не дают, ибо я не насилую ничью
свободу совести. Однако именно поэтому, сэр, вы также вправе
доказывать отвратительность, лживость или порочность моих
предложений и не соглашаться с моей оценкой церквей Новой
Ahiлии как сугубо местных, национальных институтов, хотя и
более повапленных, чем институты Старого Света.

Вам доставляет удовлетворение мысль, что меня якобы
отлучили от церкви. Вы более жестоки со мной, чем с Нечестивца-
ми и протестантами и папистами, подобно которым вы причаща-
етесь в своих капищах, куда (как вам сие известно) вас загоняют
епископы. Вы считаете меня слугою дьявола за то, что, будучи
чист душою перед Господом, любя Его и вас, я сказал вам
правду. Но, сэр, истина в том, что я первый восстал против
причастия, против раздвоения между Христом и Антихристом н
приходских церквах и христианских конгрегациях. Много позднее,
когда вы обсуждали планы моего убийства и когда некоторые
посоветовали расправу заменить геенной изгнания, мистер Питерс
рекомендовал послать (на манер папских булл) официальное
извещение о моем отлучении от церкви. Однако потом в Лондоне
тот же самый Питерс обнял меня и сказал, чти он всегда был за
свободу совести и что-де проповедовал это. Он также пожаловал-
ся, что в Сейлеме его ослабевшая рассудком жена была отлучена
от церкви и что собственность его, которую он оставил в
колониях, была конфискована.

Сэр, вы говорите, что со мною покончено, ибо (как я вас
понял) я освобожден от церковных обязанностей. Сознаюсь, что
считаю службу Иисусу Христу самым высоким призванием
человека, однако, как правило, это самая скверная из профессий
на земле; обычно ее взыскуют, чтобы иметь положение, доста-
ток, жилье, привилегии и проч. Но у слуг Господа широкое поле
деятельности. Моисей сорок лет, а сам Иисус Христос тридцать
лет не бездействовали, хотя мало что известно об их служении
церкви. А те два пророка, которые пророчествовали в рубищах,
разве не являются они слугами Христа, хотя сана и не имели?
Господь знает, с каким упорством, терпением, добросовестностью
и печалью вникал я в разногласия касательно церковной службы
среди самих протестантов. Он знает, от каких выгод, от каких
соблазнов карьеры я отказался в университетах, при дворе, в
Лондоне и в сельских приходах Старой Англии, а несколько раз и
Новой, чтобы сохранить свою душу неоскверненной и дабы не
совершать поступки, смущающие душу. Господу доставляло
удовольствие часто искушать меня в Старой Англии, да и в Новой
однажды я был единодушно избран проповедником Бостона (за
несколько лет до прибытия вашего дорогого батюшки) *. Я созна-
тельно отказался от этого звания и перебрался в Плимут, ибо не
решился совершать богослужение в среде антисепаратистов,
каковыми после наблюдения и бесед я их нашел. В Плимуте я
читал проповеди в дни святых праздников и дни субботние, в поте
лица зарабатывая хлеб свой насущный сохой (как и позднее в
Сейлеме), пока не обнаружил, что исповедовавшие сепаратизм и
объявившие себя независимыми общины Новой Англии, не допу-
скающие к причастию даже самых святых людей, если они и<-
при знавали Завет, не прерывали постоянного общения с прихода-
ми Старой Англии посредством частых поездок туда членов
общин.

Сэр, я сердечно благодарю вас за последние строки письма, в
которых вы желаете моего обращения, и спасения, а без оного,
разумеется, бесполезна наша привилегия принадлежности к роду
Авраамову. А она означает причастность к Завету, духовному
образованию, благочестию и святой церкви или храму, глубокое
понимание истины, животворящую веру, ангельские достоинства,
красноречие, сан пастырей или апостолов и даже саму привиле-
гию стать жертвами огня Господня.

Сэр, ваш недостойный
(хотя и уповающий сподобиться обратного)
друг и слуга, Роджер Уильямс
КОТТОН МЭЗЕР

ПОЭТИЧЕСКИЙ слог

Поэзия, одно из творений которой дошло до нас еще с
допотопных времен, с самою начала была настолько распростра-
нена. что я хочу рекомендовать тебе некоторое знакомство с нею
И хотя есть люди со столь немузыкальными душами, что они
осуждают стихотворство как пустую игру словами, порицая его за
неестественность и твердя, что оно более противно натуре, чем
танец во время ходьбы, и что рифма—своего рода звон бубенчи-
ков, сопровождающий пляску нечестивцев, я все же не могу
пожелать тебе совсем не знать поэзии. Старый Гораций оставил
нам -^Искусство поэзии», которым можно пользоваться. Кроме
умения наслаждаться лирикой, мне хотелось бы пожелать тебе и
понимания эпической поэзии, дабы открылись прелести Гомера и
Вергилия. А что касается безнравственности Гомера, то сие
правда, и пусть меня не сочтут Зоилом за эти слова, но он,
первым показав богов не иначе, как плутами, отворил шлюзы
ужасающему потоку порчи, хлынувшему на народы, и был одним
из величайших когда-либо живших на земле сподвижников сага-
ны. Среди прочих испытавших дурное влияние этого всемирного
совратителя (как наиболее трезвые и праведные мужи нарекли
его) был и тот презренной памяти дикий грабитель, которого мы
прославляем под именем Александра Великого*. С неизменным
восхищением изучая «Илиаду» и следуя .лживому образцу геро-
ической доблести, представленному Гомеровым Ахиллом, он стал
одним из самых дурных людей на свете. Наконец, возомнив в
своей нелепой гордыне, что он и сам божество, Александр
выставил себя на всеобщее посмешище, словно сумасшедший.
Поэтому, хотя и велико было преклонение перед этим идолом,
Гомером, Платон изгоняет его из своего государства, в чьем
благосостоянии он заинтересован. Все же обычай или совесть
обязали Гомера отдать должное многим понятиям нравственности.
Особенно очевидно, например, то, что обычно все наиболее
значительные предприятия он предваряет молитвой, обращенной к
небесам, без чего нельзя начать дело, а если действие слишком
неотложно и нет времени для пространной мольбы, то он не
обходится хотя бы без восклицания, призывающего небеса.
Подчас же сообщает нам милостивый ответ небес. (По случайно-
сти мне довелось ознакомиться с сочинением одного заносчивого
шутника, который насмехался над Гомером, представляя дело
так, будто его герои поведением своим похожи на английских
сектантов, всуе поминающих, имя Господа.) И все же чтение этого
поэта даст нам столь глубокое знание об античное!и и о столь
многих видах труднейших наук, что, несмотря на его незначитель-
ные промахи, немало мудрецов, помимо старого епископа из
Фессалоник*, завоевали высокий авторитет комментированием его
поэм Воистину. хотя и грудно без снисходительной улыбки
отнестись к фантазии Креза, стремившегося с показным блеском
эрудиции доказать, будто Гомер всюду под покровом вымысла и
притчи предлагает нам историю Ветхого завета, я все же нахожу,
что в его произведениях изображены многие карiины из Священ-
ного Писания. Он, вероятно, и вправду знал отрывки из Писания,
доступные в тс времена- В частности, наш Восемнадцатый
Псалом он, без сомнения, знал—это ясно из его подражания
Давиду.

Также и Вергилий, который был столь многим обязан
Гомеру, хотя и жит много позднее, странным образом поддался
искушению возвеличить Судьбу и стал от нее без ума, поставив ее
не только над людьми, но и над самими богами. Все его творения
утверждают всемогущество Рока в такой мере, что это просто
противоречит понятию добродетели. А какое непоправимое зло
причинил этот чародей Римской империи, когда, возвеличив
одном' великого императора, он соблазнил его последователей
ссылаться на милость богов, якобы способствовавших увековече-
нию их дьявольских преступлений? Я не хочу быть вторым
Корбилием. не хочу я и порицать Вергилия за то, что он, якобы
будучи женоненавистником, немногое мог сказать человеку семей-
ному, не следует также и указывать на его грубые промахи в
создании робкиго и непоследоватетьного героя, за которые
многие осудили поэта. Тем не менее было замечено, что язычники
не знали более систематизированного и похвального свода нрав-
ственных норм, чем тот, который был воплощен в его поэмах. А
некоторые утверждали, что поэмы Вергилия едва ли возможно
читать серьезно без того, чтобы во время этого приятного
развлечения сердце ваше не стало открываться добру. Несомнен-
но, если бы Вергилий жил ранее Платона, сей бы не включил его
поэмы в число запрещенных книг. Криме того, мы находим у
поэта такое богатство познаний об античности и столь тлубокую
мудрость древности, что в их изучении и разъяснении многие
ученые наряду с Сервием провели всю жизнь, полагая, что ними
своими изысканиями они сослужили великую службу человече-
ству.

«Энеида», хотя и была некогда в двадцать раз больше той,
что дошла до нас, все же была не закончена. И если она не
кажется тебе столь драгоценной, чтобы пожертвовать все свое
состояние за ее самые отшлифованные, самые совершенные
строки, то последнее законченное детще Вергилия—«Георгики»
подарят тебе не только более ирнягные минуты, но и крайне
полезные знания

Не следует, однако, полагать, что, пожелав открыть твоему
поэтическому зрению прелести этих двух поэтов, я хочу убедить в
недопустимое!и чего-либо в эпической поэзии, не освященного их
!•
примером. Я абсолютно согласен с тем видным знатоком, в
ней змеримо большей степени, чем я, способным быть судией в
этом вопросе, который заявил, что лишь критик-шарлатан спосо-
бен низложить разум, если тот, по его мнению, усомнится в
величии Гомера и Вергилия

Далее я хочу сказать, что, если ты (под опекой Вида)
начнешь время от времени пробовать свое неокрепшее перо хотя
бы в эпиграмме, стремясь воспарить от земли к небесам поэзии,
это поможет тебе несколько отшлифовать ум и слог для дел
гораздо более важных. Примеров тому и poemata passim ’ более чем
достаточно. Ты можешь, подобно Григорию Назиднзину *, каждый
день для отдыха, отвлекаясь от более трудных и кропотливых
штудий, создавать несколько строк. Тем не менее я обязан
предупредить; «Уберегай гортань твою от жажды». Не увлекайся
поэзией настолько, чтобы она завладела тобой целиком, заставляя
все время исписывать страстными виршами многие листы. Не
допускай, чтобы не хлеб твой насущный, а приправа поглотила
аппетит. Остерегайся безмерного и нездоровой' пристрастия к
‘пению поэм, охватившего наш неустойчивый народ. И не
позволяй кубку Цирцеи опьянить тебя. Но более всего оберегай
чистоту души своей от опасной беседы с теми из муз, которые
подобны блуднице. Эти сочинения, как ♦Послания» Овидия, с их
целью разжечь и раздуть пламя похоги, подбрасывая горящие
уголья в сердцу лучше швырнуть в огонь,чем погрузить в них взор,
достойный постичь завет Господа нашего. Воистину силы мрака
заполонили свет своими писаниями, не только порочными, но и
вредными во многом другом. В этой библиотеке поэтов больше
всего и они самые ядовитые. На этих полках—почти все новые
пьесы, как и романы, повести, рассказы, которые тоже в своем
роде поэзия.

В пьесах особенно много выпадов против благочестия, так
‘по некто по имени Бедфорд Набрал около семи тысяч примеров
из пьес, написанных за последние пять лет, И с ужасом восклик-
нул: «Это —грехи всего народа, и поэтому они грозят националь-
ным бедствием; если Господь возжаждет мщения, крови всего
народа недостанет смыть их». Как хочется мне, чтобы подобная
зараза и прочие напасти, более противные, чем египетские
крокодилы (отродье Ьатлера, Брауна и Уорда и всей компании,
чье имя легион9, никогда бы не смогли заползти в твой кабинет!
Бесы, гнездящиеся в этих книгах, как жабы в пасти дракона и
самого сатаны, губят ум молодежи и сделают ее врагом Господ-
ним в Судный день. Итак, что до гнусных письмен этих безумцев,
сын мой. не прикасайся к ним, не пытайся вкусигь от них. иначе
погибнешь. Это — змеи, чье тлетворное дыхание отравляет мрач-
ную обитель смерти. Значительно полезнее питие и яства превос-
ходного, хотя и вызывающего зависть Блэкмура, чем дьявольское
вино этих подлых рапсодов, которое, если пригубишь его, всегда
причиняет головную боль похмелья и, помимо вреда телесного.

1 Поэм преходящих (.-игл.).

ТО
может отвратить тебя от общения со святыми истинами Господа,
Спасителя нашего.

Однако мне хотелось бы еще сказать (и я предпочел бы
назвать это экскурсом, а не отступлением от темы} о предмете,
что вполне уместен в сем наставлении.

В последнее время много шу>1Я1 из-за стиля, я я должен
предложить свои соображения по этому' а--просу. Имеется гакой
способ письма, с помощью которого автор стремится дать
читателю нечто полезное в каждом абзаце. Это сопровождается
не только живостью изложения, но и вся строка украшена
важными ссылками, даже если они непосредственно не связаны с
предметом, о котором идет речь. Писатель не сверяет и не
заучивает цитаты наизусть, не преследует совершенную точ-
ность—он просто полно перелагает их содержание. Такой автор
обычно создает впечатление, что он не слишком эрудирован.
Однако он не мог бы писать так, как пишет, если бы в свое время
не читал усиленно и обильно. Его сочинения не только носят
Парчу, но и украшены многими драгоценными камнями, подобно
одеянию русского посланника. Многие бранили такой слог, и
сегодня брань еще слышнее, чем когда-либо раньше, по той самой
причине, почему лисица поносила якобы зеленый зиноград.
Сборише ленивых, невежественных, тщеславных сочинителей
хотело бы заставить все писательское племя отказаться от
подобного слога по той причине, почему Сатана стал бы уговари-
Вать свою братию освободиться от волосатых хвостов. Но сколь
бы ни было сильно это повествование, сочинители сии не должны
думать, что весь мир—их кофейня. На свете всегда найдутся
люди, которые будут в данном случае руководствоваться неоспо-
римыми доводами разума. Они никогда не поверят, что истинное
мастерство заключается в умении мало сказать и что чем меньше
Слов в книге, тем она дороже, что чем менее она назидательна,
существенна и содержательна, тем больше в ней досужих разгла-
гольствований о том я о сем и тем меньшего она стоит. Что ж,
если более обстоятельный и пространный слог так и не придется
ПО вкусу нашему времени, грядут новые вкусы и новые времена
quae iam cecidere Между тем ничто не кажется мне более
наглым и нелепым, чем современные приемы (я не говорю
«правила ибо их не имеется) у критики. Эти молодчики,
выступающие критиками,—я понятия не имею, кю назначил их
или облек такими ло.тномочиямн,—большей частью кажутся мне
презренными в своем высокомерии. Все они пишут по-разному. И
все они не менее упорны и язвительны в осуждении друг друга,
Чем в отношении к остальному человечеству. Когда же каждый из
Них с поразительным тщеславием отправляется на поиски совер-
шенства, мы обретаемся в абсолютной растерянности, за каким
Же факелом следовать. Крайне трудно найти у них хотя бы одно
положение о слоге, с которым все они согласились. Лишь в одном
они. пожалуй, одинаковы: они вечно хлопочут о том, чтобы
страницы их были пусты, скучны и лишены учености, которая

1 Которые тем воспоследствуют (лат.).
(говоря словами одного находчивого путешественника) способна
сделать трактаты менее утомительными и более питательными
для ума Сейчас много говорят о цветистом слоге—якобы
принадлежности модных перьев. Но сколь трудно даже с по-
мощью самых сильных очков найти эти цветы красноречия! И
если этих авторов высекут та излишества слога, то будет это
совершенно без всякою на то основания. В конечном счете у
каждого должен быть свой собственный слог, который и будет
отличать его от других, подобно походке. Если гы способен
овладеть красноречивым слогом и при этом твои сочинения с
легкостью будут выражать то, что ты хочешь сказать, я не стану
бичевать тебя, но ежели ты не способен к тому, поскорее
раскайся, как это сделал отрок, когда отец стегал его розгами за
виршеплетство.

Итак, поскольку у каждого должен быть свой собственный
слог, Я МОЛЮ о том, чтобы мы научились относиться друг к другу
со взаимным дружелюбием и снисходительностью, великодушно
внемля друг другу, как принято средн джентльменов в иных
Делам.

Поразительно, что же сталось с народом, если он не может
позволить Цицерону писать как Цицерон, а Сенеке—его слогом
(и совсем другим!), признавая,что оба могут нравиться по-своему.

1726 г.
ДЖОНАТАН ЭДВАРДС

КРАСОТА МИРА

Красота мира целиком состоит из сладостных взаимных
соответствий предметов между собой или их согласия с бытием
Всевышнего. Что касается телесного мирз, то, хотя ему и
присуши многочисленные виды соответствий, все же сладчайшая
и самая чарующая его красота заключается в его уподоблении
красоте духа. Причина этому в том. чю духовная красота
бесконечно прекраснее всех других, и поэтому тела, будучи лишь
тенями сущего, должны обладать очарованием, говорящим о
красоте духовной. Такой тип красоты принадлежит природе д
превосходит искусство, сотворенное человеком.

Имеется, например, определенное подобие чистому доверию,
ощущению зависимости и глубокой благодарности в планетах,
постоянно вращающихся вокруг солнца, в животворных лучах
которого они пышно расцветают и становятся прекрасными. В
планетах мы видим образ искреннего служения, а в солнце,
сияющем в центре,—символ могущества, величия, славы и благо-
воления. То же самое и с земными вещами, как я уже говорил
выше.

Вполне возможно, что чудесное соответствие зеленого цвета
траве и растениям, синевы—небу, белого—облакам, а пестро-
ты—цветам зависит от очень сложных пропорций, в которых
сочетаются эти краски по длине испускаемых лучей, частоты
волновых колебаний, вызываемых в атмосфере, или каким-либо
иным образом. Имеется также великая гармония между объекта-
ми восприятия различных органов чувств—между звуками, цвета-
ми и запахами, как между зеленью леса, запахами цветов и
пением птиц; гармония эта, вероятно, определяет пропорциональ-
ность возбуждений, вызываемых в различных органах. Имеется
также бесчисленное количество соответствий между видами дви-
жений, форм и т. д. Нежное колыхание волн и колебание лилий
гармонично сочетаются со всем, что представляет покой, неж-
ность и доброжелательность: поля и леса полны благот овения, и
сколь радостным представляется пение птиц. Как сильно напоми-
нают благодать и добро поля, покрытые зеленью и цветами, когда
солнце безмятежно и торжественно сияет над ними; как точно,
говорю я вам, передают они благодарное и прекрасное состояние
Души, зависимой от Всемогущего, от спасителя, животворящего
Землю подателя всех благ и источника счастья.

Сколь ентьно подобие тихого безоблачного дня святой и
добродетельной душе. И сколь бесконечно число проявлений
подобной красоты в одном лишь феномене света и сколь сложно в
нем, вероятно, сочетание гармонии и соразмерности.

Имеются виды красоты довольно очевидные и объяснимые,
но имеется также скрьпая, тайная красота. Первые доставляют
удовольствие вполне понятным образом: мы можем объяснить
суть соответствия, которое делает объект красивым. Таковы
искусственные пропорции, в коих мы можем рассмотреть последо-
вательность частей, воздействующую на наши чувства. Второй
вид представлен объектами, восхищающими нас, но по неведомой
для нас причине. Мы, иапример, обнаруживаем, что наслаждаем-
ся, любуясь фиалками, но не знаем природы тайной гармонии или
пропорции в их цвете, которая порождает в нашем сознании это
удовольствие. Подобная скрытая красота обычно много превосхо-
дит очевидную, поскольку, чем сложнее красота, тем более она
скрыта. Этим обстоятельсгвом в значительной мере определяется
красота мира с его светом и цветовой гаммой. Даже сам свет
приятен уму. Если бы это объяснялось только мерой его блеска,
это было бы понятии, и никто бы того не оспаривал: люди
представляют славу и необычайную красоту в виде ослепительно-
го блеска. Но здесь епк причина в том, чти либо свет, либо наши
органы Зрения устроены так, что в телесных ощущениях ими
порождается гармоничное движение, передаваемое в мозг. Свето-
вой спектр, который мы называем белым, представляет собой
пропорциональное, гармоничное смещение, как показал сэр Исаак
Ньютон, с каждым входяыим в него простым цветом, и вместе
они создают то или иное сочетание, восхищающее нас. Каждый
тип лучей вызывает в душе определенную мелодию, которая
сливается с другими, порожденными прелестной многопветностью
природы—восхитительной красотой переливающегося зеленью
лика земли, пестротой цветов, изменчивой голубизной неба и
прелестными оттенками восхода и заката.

Заключение: поэтому почти все люди, даже те, которые
кажутся крайне несчастными, любят жить. Им трудно перенести
мысль, что этот прекрасный и восхитительный мир навсегда
погаснет для их очей. Знание того, что каждый прожитый нами
миг прекрасен, даже если мы в не обращаем на это особого
внимания, а лишь испытываем некое удовольствие, принуждает
нас, если мы поставлены перед выбором, предпочесть жизнь,
полную страданий и невзгод, ее утрате.

ок. 1750 г.
ФИЛИП ФРЕНО

СОВЕТ СОЧИНИТЕЛЯМ

ПОКОЙНОГО МИСТЕРА РОБЕРТА СТЕНДЕРА

Среди обитателей Нового Света насчитывается слишком мало
людей, пишущих книги; еще меньше—тех, кого посещает при
этом гений воображения, и уж совсем немногим, должен я с
горечью сказать, удается извлечь хоть какую-то пользу из своих
ночных бдений. Но наверно, так тому и предназначено быть в
этом мире. Творения самою возвышенного воображения суть не
что иное, как прелестные цветы, что ласкают взор во время
послеполуденной прогулки по саду, но им не дано отвлечь нас от
самых разнообразных занятий, уготованных нам природой и
божьим промыслом. Поистине удивительно, что в стране, два
столетия тому назад заселенной одними дикарями и с самого
начала установившей у себя республиканские порядки, вообще
могли появиться на свет сочинители оригинального таланта
вопреки общему закону мироздания, согласно которому ревнители
изящных искусств перестают составлять бремя нации только
тогда, когда та достигнет зенита богатства и духовной утонченно-
сти.'Таково действительно положение вещей в нашей стране в наш
век, друзья мои; мой совет вам; подобно тому как слабый плющ
льнет к могучему дубу, пытайтесь сочетать ваше высокое
призвание с занятием каким-нибудь прозаическим ремеслом.
Чинить старые паруса иля изготавливать дамские подвязки—дело
более прибыльное, нежели сочинение эпической поэмы, способ-
ной довести ее автора лишь до полного оскудения.

И все-з аки, даже сознавая тщетность наших усилий снискать
себе пропитание, занимаясь одним и тем же ремеслом, я не вижу
причин для взаимной враждебности, подобно той, что возникает
порой у ремесленников, живущих на одной и той же улице.
Авторов (я имею в виду тех, кто не наделен состоянием) ставят
сейчас вровень с подонками общества; их положение в свете и
виды на будущее поистине жалки, и каждый на их месте
стремился бы сейчас к объединению и взаимопомощи, оставив
позади раздоры и обиды, дающие лишь повод для насмешек
вульгарной черни; и я не могу поступи 1ь иначе, как только
заявпгч во всеуслышание, что раз все ваше совместное поэтиче-
ское предприятие почта, или вовсе не приносит никакого дохода,
то может ли тогда, согласно природе вещей, вообще возникать
спор и несогласие относительно прибылей и дивидендов?

Что касается тех, кто липп. совсем недавно, по окончании
минувшей войны, приплыл к нам из Британия и Ирландии, для
того чтобы, по их словам, познакомить нас с музами, то я нахожу
их вполне добропорядочными джентльменами и готов закрыть
глаза на прозвища «рифмоплет», «бумагомарака» и еще более
обидные клички, которые выпадали на мою долю от них прошлой
зимой*. Этот высокомерный взгляд на американских писателей
вполне объясним: политическая и литературная независимость
Америки—весьма различные веши. Для завоевания первой амери-
канцам потребовалось семь лет, литературного же совершенноле-
тия им, может статься, придется ждать семь столетий. По моему
мнению, следовало бы ввести налог на каждого прибывающего из
Британии автора, чтобы полученной суммой субсидировать под-
линно национальных писателей, тех, кто, будучи стар и беспомо-
щен, не в силах более держать в руке перо.

Если сработанная в Британии повозка облагается на таможне
пошлиной в двадцать фунтов, то почему бы нам не потребовал, с
импортируемых сочинителей по меньшей мере двойную сумму,
имея в виду тот огромный вред, который они способны причинить
Утам своими громыхающими, в подражание Пиндару написанными
одами и всем этим пышным набором строф, антистроф и
речитативов? Со своей стороны я полагаю, что эти джентльмены
должны облагаться таким налогом, хотя я вовсе не намерен
побить морозом акцизных сборов нежные ростки их искусства, а
лишь хочу внушить им, что в первую очередь должны поощряться
наши собственные американские изделия и товары.

Теперь, с вашего дозволения, джентльмены, я хотел бы
изложить несколько несложных правил, следование которым не
составит ровно никакою труда для всякого истинного писателя.

1.	Если вы пишете книгу для широкой публики, воздержитесь
от высокопарных посвящений, изобретенных еще рабами, приме-
ру коих ныне следуют одни только глупцы и сикофанты. Пусть
патронами книги будут благородные и коронованные особы всего
Христианского мира—я не дам за нее и на фартинг больше того,
что она стоит. Никакие расчеты на протекцию не помогут
сочинению, лишенному собственной ценности; следуя этой по-
стыдной практике, можно .шшь уронить достоинство и Честь
писателя, забота о которых должна неизменно пребывать в наших
мыслях. В обращении к великим мужам глупцу свойствен заиски-
вающий тон клиента, но писатель подлинного таланта при всех
обстоятельствах сохраняет смелость, независимость и чувство
уверенности в себе, а низкое угодничество перед сынами фортуны
становится в его глазах самым гнусным и огвратигельным видом
бесчестия.

2.	Старайтесь особо избегать любого рода общения с докто-
рами права н богословия, магистрами искусств, профессорами
колледжей—иными словами, с каждым, кто носит квадратную
черную шапочку. Ученый муж и истинный писатель столь же
отличаются друт от друга, сколь разнятся между собой те. кто
ходит под парусом в пресных и соленых водах. Между ними с
незапамятных времен существует чувство враждебности, которое,
надо полагать, никогда не заглохнет. Не напоминает ли нам
ученый незадачливою оратора с холодной душой и бескрылым
воображением, твердящего заученную речь, а писатель истинного
дарования—пылкого Демосфена, в голове которого теснится
целый сонм идей н образов, и их возникновению он обязан одной
лишь природе. Не следует Поэтому видеть в нем безумца или
ограниченного фанатика, равно как и предполагать в нем то
естественное самодовольство, что так свойственно прочим людям.

3.	В высшей степени рискованно заблаговременно оповещать
публику о предназначаемом к изданию сочинении Весь мир с
гозовностью будет предвкушать его появление, но то, что
слишком долго находится в пути, крайне редко соответствует в
итоге первоначальным ожиданиям

4,	Ьслн вы очень бедны и вынуждены ютиться в каком-
нибудь жалком домишке или на чердаке, не ропщите, а, напротив,
будьте благодарны провидению—вспомните о бочке, пристанище
Диогена в старости. Богатых писателей почти никщда не бывает
вовсе, ибо человеку нужно дойти до крайней нужды, прежде чем
взяться за перо, Но как бы бедны вы ни были, пуше всего
остерегайтесь, джентльмены, нищеты духа. Мы часто слышим со
всех сторон, что не богатством измеряется истинная ценность
человека, однако на деле мало кто доверяет и следует этому
правилу. Судьба часто дарует богатство и блага глупцам и
идиотам, и обладателями огромных состояний становятся, начав с
малою, люди весьма скромных природных способностей и задат-
ков.

5.	Никогда не берите в долг денег—иначе вы рискуете стать
нежеланным гостем в каждом доме. Если вы, наконец, убедитесь,
что человечество справедливо в нежелании вознаградить ваше
рвение, без промедления приступайте к другим, пусть менее
возвышенным занятиям: гораздо почетнее быть хорошим камен-
щиком или искусным ткачом, нежели поэтом, лишенным искры
божьей. Если же ваша тяга к бумагомаранию неистребима,
следуйте моему примеру, ибо я умею не только стихи слагать, но
Й чулки вязаТь. Но если вы действительно обладаете живым
воображением и возвышенной душой, без чего человеку невоз-
можно стать писателем, не утруждайте своих друзей только на
этом основании просьбами об участии. Стоит лишь призадумать-
ся—и тотчас возникнут иные пути и способы извлечения денег из
кошельков и карманов наших добрых со!раждан, нежели прямые
займы, которые вы, вероятно, никогда так и не смогли бы
возместить.

б.	Никогда не участвуйте в любом предприятии или замысле,
который обрекает вас на зависимое, подчиненное положение. Мне
больно видеть, как писатель унижает свою профессию, соглаша-
ясь быть на вторых или третьих ролях в деле, которое составляет
предмет его помыслов. Если судьба или людская неприязнь
заставит вас искать счастья на берегах Делавэра, в первую
очередь позаботьтесь о том, чтобы стать во главе того судна, на
котором вам придется там плавать. Даже нищенство, несмотря на
жалкие лохмотья и убожества внешнего облика, внушает к себе
уважение при первом знаке того, что бедствующий человек
обладает независимостью духа и похвальным стремлением к
самоу 1 верждени ю.
7.	Если житейские обстоятельства обернулись против вас, не
забывайте, что на свете есть чувство т орд ости, недоступное
только трусам и негодяям, которое должно возрастать по мере
ухудшения вашего положения. Если у вас в кармане гинея—
будьте любезны и благосклонны с каждым; если же вы потратили
последний шиллиш, ведите себя как настоящий деспот, ни с кем
не раскланивайтесь, а в обществе перевидите разговор На тему о
тщеславии богачей, о преходящей славе сильных мира сею, о
падении империй и о грядущем закате всего сущего. Подобным
образом вы добьетесь по меньшей мере одной важной цели—
заставите себя забыть о том, что у вас нет ни ши.ишнга и нечем
даже заплазить за ночлег.

8.	Если же вы решитесь, наконец, посвятизь снос произведе-
ние какому-либо значительному ляпу, сообразуйте содержание
книги с возрастом, характерам, привычками вашего будущего
пазрона и с полученным им вое низанием. В подобных обстоятель-
ствах один из моих друзей однажды совершил ошибку, посвятив
непристойный сзишок собственного сочинения директору департа-
мента финансов.

9.	Но дарите своих киш влиятельным особам. Поверьте мне,
если они не купили их сами, то они не сочтут их досгойными
ЧзепиЯ.

10	Если судьба положительно решила свести С Вами сЧсГЫ и
уморить вас голодом, если вы не в силах привлечь внимание
покупателей к вашим кншам, не падайте духом и не роняйте
высокого звания пнсачеля. Не следуйте тем, кто позорит свое имя
и свою профессию, кто пристрастился к пьянству и азартным
шрам или строит мосты, а удалитесь в какую-нибудь пустыню
шт на необитаемый остров и мирно завершите гам свой жизнен-
ный путь.

Вот и все, что было до сих пор найдено в бумагах Роберта
С ленд ера касазельно сочинизелей и сочинительства, и переписчи-
ку этой рукописи не остаезся ровно ничего к сему добавить.

1788 г.
ХЬЮ ГЕНРИ БРЭКЕНРИДЖ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ «СОВРЕМЕННОЕ

РЫЦАРСТВО*

Некоторое время назад возник вопрос: каким образом лучше
всего упорядочить аш лийский язык'1 Одни помышляли о слова-
рях, другие—о законах и предписаниях. Свифт (кажется, это был
он) в своих письмах к графу Оксфорду’ предлагал основать
академию ученых мужей, чтобы, исходя из их собственных
Правил и наблюдений, установить надлежащее правописание,
ударение и произношение, равно как и подобающий словарный
состав и наиболее чистую, простую и совершенную фразеологию.
Мне же всегда представлялось, что если бы явился великий
мастер стиля и дал нам в своих произведениях, вне зависимости
от их настроя и сюжета, образец прекрасного языка, могущего
служить примером для ораторов и писателей будущего, то для
упорядочения орфографии, словоупотребления, фразеологии,
строя предложения он сделал бы больше, чем все когда-либо
существовавшие словари и законы. Ибо для этой цели куда
полезнее поместить образец хорошего стиля перед глазами,
нежеиги предлагать его слуху, могущему в короткое время забыть
все сказанное.

Именно поэтому я предпринял данное сочинение, и, дабы оно
достигло своей цели с наибольшим успехом, я намерен принимать
во внимание только язык, ня в малейшей степени не обращаясь к
содержанию произведения, подобно тому, как музыканты, го го-
нясь исполнить великолепнейшую мелодию, не обращают внима-
ния на слова, положенные на музыку, а напевают самые бессмыс-
ленные фразы, вроде «соль-фа-ля». Так и здесь, отбирая наипрек-
раснейшие цветы языка, содержание я оставлю совсем без
внимания, ибо не во власти человека добиться двух разных вещей
одновременно. Например, мы видим, как сильно ошибаются те,
кто хочет иметь часы, показывающие сразу и время суток, и фазу
луньг, и день недели, и месяц, и год, ибо сложность подобного
механизма воспрепятствует тому совершенству, которое могут
придать только простота в действии и движении. Ибо неестествен-
но, чтобы одно вбирало бы в себя все. Если вы намерены выбрать
жену и главенствующую роль отводите красоте, то распрощайтесь
с мыслями о семье и о достатке. Если же вы и эго обрящете,
тогда непременно станете ощущать недостаток доброго нрава,
здоровья или какого-либо иного качества. Подобным же образом
одновременно ожидать хорошего стиля и смысла—абсурдно.
Этого природе, как правило, произвести не иод силу. Посему,
только делая что-то одно, мы вправе ожидать, что достигнем
совершенства. Столь многим не удается добиться успеха в
литературе именно из-за пренебрежения этим принципом! Чело-
век, берущийся за все сразу,—плохой работник, и едва ли мы
найдем кого-либо, кто равно преуспел бы в двух сторонах одного
искусства, а тем паче в двух видах искусства одновременно
Приятному поэту* нс хватает силы, а оратору с чудным голосом не
хватает логики и рассудительности. Я слышал многих, которые,
опирайся они только на голос, могли бы быть почитаемы, но,
пытаясь в то Же самое время говорить осмысленно, они терпели
полную неудачу и оказывались достойными презрения. Всегда
делай что-то одно—вот лучший афоризм, когда-либо приходив-
ший в голову человеку. Тому можно найти тысячу примеров, но я
не буду утруждать себя ими, гак как моя цель—не столько
убедить других, сколько показать мотивы, коими я сам руковод-
ствуюсь. Более того, я могу сослаться на авторитет, превосходя-
щий любые примеры,—на поэта Горация, который по тому же
Поводу—о совершенстве в литературе—говорит: Quidvis, то есть
все, чтобы вы ни сочиняли, пусть будет simplex duntaxit et unum,
то есть простым и чем-то одним.

Нет нужды мне говорить что-либо о критиках, так как,
Поскольку данное произведение задумано как образец, как пример
хорошего стиля, оно не может бьпь предметом критики. Правда,
Гомера критиковали и Зоил, и Аристотель, но первый довольство-
вался тем,, что находил недостатки, второй же—достоинства. И
Зоила осуждают, Аристотеля же восхваляют, ибо в образцовом
произведении не может быть изъянов, поскольку любая ошибка—
в огклонении от истины, а изъяны—в искажения первоначальной
красоты. Посему там, где нет недостатков, не может быть места
критике, понимаемой—в неблагоприятном смысле—как выиски-
вание недостатков в произведениях определенного автора. Следо-
вательно, я не возражаю против какой угодно похвалы предлага-
емому сочинению, но порииание или осуждение непременно
покажутся абсурдными, ибо нет сомнения в том, что оно
абсолютно соответствует поставленной задаче.

Будучи произведением бездумным, не имеющим смысла ни в
малейшей степени, книга эта будет полезной для юношества, не
перетруждая ум и легко прививая любовь к чтению и учению.
Так, приобретая сначала языковой навык, юноши впоследствии
приобретут и знания Особенно полезной книга эта будет для
молодых умов, предназначенных для юриспруденции или богосло-
вия Пичкая их слишком многим—стилем и содержанием одно-
временно,—вы перенасытите их желудки и, отбив аппетит к
литературным развлечениям, привьете страсть к скачкам и пету-
шиным боям. Так же я сочту себя сослужившим изрядную
службу натурам робким и мечтательным, если смогу предоставить
им чтение, над которым нет надобности думать. Но все это—
побочные достоинства моего сочинения, великая задача которого,
как я уже говорил, заключается в том. чтобы явить собой образец
совершенного литературного стиля. И если в будущем некий
сверходаренный автор захочет наделить этот стиль плотью,
обернуть им какое-либо исполненное смысла произведение, как
мы драпируем тонким шелком прекрасное создание искусегна.
наделяя его не только покровом, но и жизнью,— я не стану
возражать. Напротив, буду глубоко удовлетворен тем, что моему
творению нашлось столь удачное применение

1792 г.
РОИАЛ ТАЙЛЕР

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ -АЛЖИРСКИЙ

ПЛЕННИК»

Первое, что бросилось в глаза автору этих строк, когда он
вернулся па родину после семилетие!о отсутствия*, была та
исключительная жадность, с которой развлекательная литература
раскупалась всеми слоями общества. В то время когда он уезжал
из Новой Англии, книги биографического содержания, путеше-
ствия, романы о нравах и романтические романы были распро-
странены лишь в наших морских портах, ити же если они бы.ти
известны в глубине страны, то читали их только в домах
священнослужителей, врачей и адвокатов, в библиотеке же
фермера самыми веселыми книгами были последние слова и
предсмертные речи Брайана Шэхпна и Леви Эймса, а также
мрачное описание Судного Дня*. Вернувшись из плена, автор
обнаружил удивительные перемены во вкусах общества. В наших
крупных городах, расположенных в глубине страны, были органи-
зованы общественные библиотеки, состоявшие из книг, предназ-
наченных для развлечения, а не для поучения, и наши книготор-
говцы, поощряя изменившиеся вкусы читателей, в почти немысли-
мых масштабах наводнили всю страну современными путешестви-
ями и романами. Пристрастие к чтению любой литературы,
овладевшее обществом в столь краткие сроки, должно было бы
показаться европейцу неправдоподобным. Европейского кресть-
янина надо сначала научить читать, прежде чем он увлечется
чтением В Новой Англии это наполовину уже сделано. Ни в
одной другой стране нет такого количества грамотных людей по
отношению ко всей численности населения, поэтому, как только в
обществе появился вкус к развлекательной литературе, во всех
кругах сразу перестали интересоваться благочестивыми пропове-
дями и Практическими Добродетелями отцов и обратились к
развеселым рассказам и восхитительным непристойностям Путе-
шественника и Романиста. Достопочтенный фермер более не
утруждал себя странствиями с Паломником Бэньяна на Холм
Препятствий или в Трясину Отчаяния, а пил вино с Ьрайдоном в
его одиноком приюте на Везувии или охотился с Брюсом* в
волшебной стране Абиссинии, а в это же время служанка Долли и
работник Джонатан, забыв балладу о жестокой мачехе—чтение,
вызывавшее ранее, их дружные рыдания, теперь развлекались
иными сочинениями, испытывая столь сладостный ужас перед
замками с привидениями и скелетами миссис Рэдклиф, что им
обоим было страшно спать в одиночестве.
Такая любовь к литературе, какой бы легкомысленной и
пустой эта литература ни была, приятна сочинителю, и об этом
стоит пожалеть по двум причинам. Первая—это то, что,
хотя в продаже и очень много книг, они изданы не у нас. Если
наши жены и дочери хотят носить кисею и ленты, то жаль, что
они не отечественного производства. Вторая неприятность в том,
что, поскольку роман запечатлевает картину своего времени,
читатель из Новой Англии учится без малейшего сомнения и
осторожности воспринимать отсутствие должного уважения к
родине (и даже ее слабостям) как дело обычное. Пока ум
развлекается, сердце развращается. Когда дочь фермера сочув-
ствует некой современной героине, ее душа открыта влиянию зла,
от которого неведение, скорее всего, спасло бы ее, Даже если
английский роман и нс проповедует зло, то уж во всяком случае
он создает у юного существа превратное представление о мире, в
котором ему предстоит жить. В романе описаны обычаи, привыч-
ки и традиции какой-то незнакомой страны; он учит любить
ложное великолепие и рисует ужасными красками то, что принято
на родине.

По словам одного приятеля автора*, требуются две вещи: мы
должны создать свою собственную развлекательную литературу,
чтобы в ней отражались наши собственные обычаи. Но почему
тогда не описать историю своей жизни? Первая часть ее, даже
если не будет представлять особого интереса, по крайней мере
даст картину существования Новой Англии и ее нравов, чего до
сих пор еще делать не пытались. Ваше пребывание в плену у
Алжирцев, с некоторыми замечаниями об этом диком народе,
которого так боятся наши коммерсанты, но о котором так мало у
нас известно, могли бы быть интересны. И я не вижу, какие
преимущества может иметь Романист по сравнению с Вами, если
только Ваши читатели не уподобятся той юной леди, о которой
говорил Аддисон в «Зрителе*: по его словам, оная леди по
прочтении взахлеб первого тома «Жизнеописаний* Плутарха,
которые она приняла за роман, не пожелала читать их дальше,
узнав, что книга основывается на событиях, происходивших в
дсиствите.зьности.

/797 г.
ЧАРЛЬЗ БРОКДЕН БРАУН

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ «ЭДГАР ХАНТЛИ.
ИЛИ МЕМУАРЫ ЛУНАТИКА»

Благожелательный прием, оказанный публикой «Артуру Мер-
вину'**, побудил автора вновь добиваться такой благосклонности и
предложить миру еше одно произведение.

Америка открыла новые горизонты для естествоиспытателя и
для политика, но очень редко давала гемы для описания нравов.
Без труда можно поня!ь, чю должны вступить в силу дополни-
тельные мотивы, побуждающие к действию и вызывающие
интерес, что поле исследования, предоставляемое нашей страной,
должно существенно отличаться от того, чем располагает Европа.
Характерные для нас источники, питающие воображение и поучи-
тельные для сердца, в равной мере многочисленны и неистощимы.
Наше произведение ставит перед собой задачу воспользоваться
некоторыми из них. показать ряд событий, определенных услови-
якги жизни в нашей стране и связанных с одним из наиболее
распространенных и наиболее удивительных недугов или отклоне-
ний в человеческом организме.

Автор претендует но меньшей мере на одно достоинство: он
пробуждает страсти и вызывает сочувствие читателя средствами,
которые до сей поры не использовались писателями. Наивные
суеверия, давно изжившие себя нравы, готические замки, несбы-
точные фантазии—вот что обычно применяется с этой целью.
Враждебность индейцев, опасности, которые таиз в себе девствен-
ная природа Запада, оказываются куда более для нас подходящи-
ми, и уроженца Америки, пренебрегающего ими, едва ли можно
оправдать. Поэтому они становятся составной частью нашего
повествования, и автор стремился показать их ярко и правдиво.
Оценить, насколько ему это удалось,—дело великодушного и
чистосердечного читателя.

1799 г.
ЧАРЛЬЗ ЬРОКДЕН БРАУН

О ПРИЧИНЕ ИНТЕРЕСА К РОМАНУ

Никакой другой литературный жанр не имеет такой популяр-
ности у молодых читателей, какую с момента возникновения
завоевали роман нравов и романтический роман*, и я нс мог найти
более подходящего объяснения такой пылкой любви, которой
пользуются эти сочинения, чем однообразие и пресность повсе-
дневной жизни и событий. Устав от них. мы сначала обращаемся к
историческим сочинениям, но здесь, хотя нам иногда попадаются
удивизетьные случаи, в целом царит отталкивающая серьезность
и степенность в стиле повествования; к тому же история по
большей части представлена как цепь поступков и приключений
героев, королей и придворных, то есть лиц, которые нам весьма
мало знакомы и чья деятельность вряд ли представляет ингерес
для юного читателя.

Таким образом, едва ли развлекшись этими серьезными и
однообразными сочинениями, для которых абсолютно необходи-
мо, чтоб описывались только истинные факты и не допускалось
никаких украшательств, не имеющих к этим фактам отношения,
мы ищем освобождения от монотонное ги реальной жизни в
сочинениях, называемых «романами нравов». Мы находим в них
обычные веши, которые сочетаются самым необыкновенным
образом, то есть как раз то средство, которое мы так долго
искази, чтоб разнообразить наши впечатления. Например, вместо
юной пары, посещающей церковь и собирающейся пожениться с
благословения родителей (.это бывает так часто, '(то об этом едва
ли следует говорить), мы выбираем пару влюбленных, скрыва-
ющих друг от друга то, что они оба мечтают высказать. Их
преследуют жестокие родители или воспитатели, они окружены
шпионами, письма их перехватывают, а комнаты превращаются в
камеры заточения. И если возникает возможность бежать, для
чего существует специальное выражение «побег влюбленных», то
окна превращаются в двери, веревочная лестница заменяет
обычную, у почтовых лошадей вырастают крылья, мальчишки-
почтальоны из самого доподлинного Хаунсло принимают обличье
Купидонов, а старая разбитая почтовая телега становится свадеб-
ной каретой.

Как раз умение сделать все из ничего и привлекает нас в
романе. Мы видим, как скучна и однообразна повседневная
жизнь; мы пробуждаемся утром, одеваемся, едем за покупками
или в гости и возвращаемся домой к совершенно тем же
занятиям—сегодня, как и вчера, и то же, по-видимому, будет
ждать нас завтра. Поэтому неудивительно, что. поскольку юным
живым умам наскучивает вялая и бесцветная повседневность, они
жаждут приключения, могущих выделить их из общей массы
соседей, занять их мысли не только городскими сплетнями. Таких
молодых .'додей можно Ыайги и романах, где утром героя или
героиню будят звуки лютни под окном, но лишь только окно
открывается, звук умолкает и никого не видно! Если молодая
леди в этом заново сотворенном мире отважится совершить
прогулку за пределы отцовского поместья, то какой-нибудь
веселый и галантный Лотарио* либо соблазнит ее своими льсти-
выми речами уехать вместе с ним в почтовой карете, либо ее
Похитит шайка негодяев в масках и с обнаженными шпагами. Ни
часа нс проходит без происшествии такого рода, так что если бы
реальный мир был похож на мир романтического романа, то его
можно было бы уподобить кошмарной жизни полицейских,
которые, но словам одного столичного судьи, проснувшись утром,
не знают, что случится с ними днем и где они будут ночевать.
Такова и непредсказуемая участь тех, кто живет романтическим
порывом.

Правда, следовало бы, вероятно, поинтересоваться, можно ли
внести в реальную жизнь романтическую струю, не рискуя
столкнуться с опасностью и разочарованием. Мы не совеем
уверены, что повествование о юности героя нужно растягивать на
три-четыре1 тома и что, несмотря на обилие совершенных ошибок
или преступлений, повествование надлежит завершить свадьбой
или синекурой для героя. Уже пробивали описывать тайные
побеги влюбленных, и это было некоторым разнообразием по
сравнению с традиционным предложением руки н сердца в
церкви или со свадьбой после сговора, но доказательств того, что
подобные романтические союзы счастливее традиционных, нет:
напротив, оказалось, что по прошествии нескольких недель юш
месяцев наши пары начинали вести жизнь еще более скучную и
пресную, чем до побега, которая не раз кончалась разрывом, не
менее романтическим и необычным, чем сам побег. Боюсь, что из
этого вытекает следующее—какими бы занятными ни казались
похождения героев романа, нам следует быть осмотрительнее в
своих попытках осуществить их на деле.

Итак, не отвергая тех огромных усилий, которые прилагались
в последних романах, чтобы дать новый поворот и разнообразить
любовные истории всякими недоразумениями, самыми невероят-
ными перипетиями, должно установить предел этому разнообра-
зию. Нельзя не отметить, что приключения героев романов на
глазах тускнеют, впрочем, как и течение самой реальной жизни.
Но вот но так давно была сделана смелая и небезуспешная
попытка оживить повествование определенной порцией убийств,
привидений, звякающих цепей, трупов, скелетов, старых замков и
сырых темнил. К счастью для тех, кто скучает наедине с собой и
своими близкими, вслед за первыми романами появились подража-
ния им—и теперь мы редко встретим роман, который прямо-таки
не кишел бы вышеназванными ужасами.
Убийство, разумеется, очень благодатная тема: его можно
совершить столь различными способами! А если мы гще к
вернемся к старинной вере в привидения) то просто невероятно, с
какой пакостью можно увеличить число персонажей, поскольку
любой из них вправе после смерти существовать в качестве
привидения, л значит, мы развлечемся вдвойне и сможем повто-
рить слова Макбета:

Кровь лили и тогда, когда закон

Еще не правил диким древним миром;

И позже леденящие нам слух
Убийства совершались. Но, бывало,
Расколют череп, человек умрет—
И туг всему конец. Теперь покойник.
На чьем челе смертельных двадцать ран.
Встает из гроба, с места нас сгоняя,
А это пострашнее, чем убийство*.

И конечно, никого бы не удивили, если бы наши скромные дамы
попадали в обморок, читая о тех «ужасных, варварских и
кровавых убийствах», которые теперь обеспечивают их развлече-
ние.

Развлечение! Вправе ли я так говорить? Да, конечно, развле-
чение, разумеется, не иначе: кто же из сочинителей, описыва-
ющих убийства, способен помыслить, что наши милые дамы ищут
еще и инструкции, как совершать или избежать убийства. А
конечно, это развлечение должно быть и, безусловно, явиыется
совершенно особенным, таким, которое, как мне кажется, не
соответствует их нежному облику я чистоте помыслов. Нам даже
покажется странным, если некая весьма начитанная леди начнет
вдруг штудировать несметное количество книг, отметая все, что
связано с убийством. Однако совершенно естественно возникает
вопрос—почему считается, что книги об убийствах обязательно
должны читаться запоем? Пусть, однако, мой читатель ответит
сам на этот вопрос, я же удовольствуюсь надеждой, что тепереш-
няя мода, как и все, что противоречит природе и здравому
смыслу, удержится недолго.

Теперь же я должен возвратиться к своей исходной мысли, а
именно: ошибочное представление о скуке и однообразии повсе-
дневной жизни весьма часто заставляет читать романы, и если мы
выбираем их лишь потому, что они развлекательны, то лучше бы
все-таки обратиться к классическим произведениям, от этого
чтения мы больше выиграем. Но кроме того, я подозреваю, что
чтение романов внушает ложные идеи в отношении человеческой
жизни и счастья. Безусловно, в молодости человек стремится
удовлетворить свое любопытство, и, если оно направлено на
подходящие объекты вокруг нас, мы никогда не сочтем действи-
тельность однообразной и не поверим в необходимость тешить
себя вымыслами. Тем, чей ум не притупился от легковесного
чтива, страница исторического труда покажется более яркой и

1	Перевод Ю. Корнееьс
увлекательной, чем целые тома вымыслов, и мы будем с
удовлетворением сознавать, что советы, нам даваемые, весьма
обоснованны, а удивительные события были на самом деле или по
крайней мере вероятны. А когда они кажутся невероятными,
осторожность историков предостерегает нас от заблуждений.
Чтение вкупе с внимательным наблюдением за происходящим
вокруг даст уму бесконечное разнообразие впечатлений и прине-
сет гораздо больше пользы, чем пожирание невероятных, вымыш-
ленных историй, а это значит, что те, для кого действительность
представляется скучной, сами скучны и мало на что способны.

1807 г.
ВАШИНГТОН ИРВИНГ

ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ *ВРЕЙСБРИДЖ-ХОЛЛ,

ИЛИ ЮМОРИСТЫ*

Достойный читатель,

Снова взявшись за Перо, я принужден сделать несколько
предварительных замечаний, дабы заручиться вашим пониманием.
Прием, оказанный моим уже опубликованным книгам, превзошел
самые радужные ожидания. Успех этот я охотно приписал бы их
внутренним достоинствам, но вопреки авторскому тщеславию я нс
могу не чувствовать, что он в огромной степени обусловлен
причинами куда менее приятною свойства. Изумление многих
европейских читателей вызвало то, что уроженец американской
глуши оказался способен сносно «ыражаться по-английски. Меня
воспринимали как нечто доселе невиданное в литературе—этакий
полудикарь, взявший перо в руки, вместо того чтобы воткнуть ею
в волосы, и многим было весьма любопытно узнать, что же
подобное существо может сказать о цивилизованном обществе.

Ныне новизна эта, как и вызванная ею снисходительность,
проходит. Теперь следует ожидать, что более суровая критика
подвергнет меня испытанию и что меня начнут измерять меркой,
общей, для современных писателей, а сама та благосклонность, с
которой принимались мои прежние произведения, вызовет еще
более строгое отношение к нынешним, ибо ничто в человеке не
наказывается так сурово, как то, что в прошлом его перехвалили.
Понимая это, я желал бы предупредить придирчивость читателя.
Молю только, чтобы из-за всех тех нелетщ, которые могли быть
сказаны мне в похвалу, мой читатель не подумал бы обо мне
худшее.

Я сознаю, что часто брожу нахоженными тропками и затраги-
ваю предметы, давно уже списанные не одним, более умелым,
пером. Далее, в качестве образцов, коим я следую, приводились
авторы, малейшее сходство с которыми, буде я его обнаружил,
весьма польстило бы мне. Но на самом деле нет ни одного
примера, которому я сознательно следовал бы, и пишу я не думая
о подражании и состязании. Иногда отваживаясь на темы, уже
почти исчерпанные английскими авторами, я поступаю гак не с
пелью притязать на сравнение, но с надеждой, что такие темы под
пером чужеземца смогут снова пробудить к себе интерес.

Если же иногда и окажется, что я с увлечением говорю о
предметах, которые читатель найдет банальными и заурядными,
то я прошу помнить о тех обстоятельствах, при которых пишу'.
Рассудок мой, зародившийся и взращенный в Новом Свете и все
Же воспитанный на литературе Старого, с детства был скован
исторической и поэтической связью с определенными местами,
нравами и обычаями Европы, но совсем не так, как с местами,
нравами и обычаями своего отечества. Для ума, столь своеобраз-
но подготовленного, самые -битные предметы и картины в
Европе полны необычности и интригующей новизны. Англия для
американца—такая же классическая почва, как Италия для
англичанина, и старый Лондон предстает перед ним таким же
богатым историей, как и могущественный Рим.

Действительно, трудно описать прихотливую мешанину впе-
чатлений, теснящихся в мозгу американца, оказавшегося в гуще
английской жизни. Впервые он видит мир, о котором читал и
размышлял иа каждой ступени своего существования. Воспомина-
ния о представлениях детства, юности, зрелости, о представлени-
ях детской, школьного класса, кабинета тут же начинают роиться
в его голове, а внимание его рассеивается между предметами
великими и малыми, каждый из которых способен вызвать в
равной степени приятную цепочку воспоминаний.

Но более всего его внимание привлекают особенности, отли-
чающие Старый Свет н старое состояние общества от новых. Я
еще не настолько сжился с ветшающими памятниками прошлого,
чтобы притупился тот интерес, с которым я впервые взирал на
них. Для привыкшего к жизни, где сама история оказывается
своего рода предвосхищением, где все искусство—новое и прог-
рессивное и смотрит в будущее больше, чем в прошлое, где,
короче говоря, единственная мысль, порождаемая делами челове-
ческими,—мысль о молодой жизни и о том лучшем, что впереди,
было нечто неизъяснимо трогательное в облике величественных
строений, седых от древности, медленно повергающихся во прах.
Не могу описать то безмолвное, но глубокое воодушевление, с
которым созерцал я развалины огромного монастыря, погребенно-
го наподобие аббатства Тинтерн в глубине тихой долины, оттор-
женного от мира, как если бы он существовал сам по себе, или
воинственное строение вроде замка Конвей, стоящее в своем
суровом одиночестве на скалистой вершине, предстающее одно-
временно и покинутым обиталищем, и угрожающим призраком
давно ушедшего могущества. Они придавали всему пейзажу
величественное, печальное и, как казалось мне, необычайное
очарование. Я впервые увидел признаки старости нации, заката
империи, следы скоротечного и преходящего великолепия искус-
ства на фоне вечно возрождающегося и вечно возрождающего
плодородия природы.

Но для меня все имело значение, история повсюду оставляла
свой след, а поэзия оживляла и освящала землю. Я испытывал
восхитительную свежесть чувств, как ребенок, для которого все
внове. Для каждого обиталища, увиденного мною,—от аристокра-
тического особняка посреди царственного покоя величавых рощ и
уединенных парков до крытого соломой деревенского домика с
его скудным садом и заботливо взращенной жимолостью—я
рисовал себе обитателей и их образ жизни. Я полагал, что
никогда не пресыщусь приятностью и. свежестью земли, столь
повсеместно укрытой зеленью, где каждый ветерок несет арома-
ты лугов и живых изгородей из жимолости. Поэзия постоянно
встречалась мне в мельчайших своих проявлениях—в цветущем
боярышнике, Mapiapmxc, примуле или в другом простом явлении,
наделенном музой сверхъестественной ценностью. Впервые услы-
хав пение соловья, я был больше зачарован сладостным потоком
нахлынувших в память ассоциаций, чем мелодией его песни. И во
забьггь мне упоительного восторга, с которым я в первый раз
увидел, как прямо из-под ног вспорхнул жаворонок и взмыл в
своем несущем музыку Полете в утреннее небо.

Вот так я пересек Англию, взрослый ребенок, восхищающий-
ся всем увиденным, великим ли, малым ли, вызывавший своим
невежественным любопытством и непосредственным восторгом
много взглядов и улыбок со стороны своих более рассудительных
и умудренных опытом попутчиков. Таков же был странный хаос
воспоминаний, овладевавших мной все то время, когда я прибли-
жался к Лондону. Увидеть этот огромный город было одним из
самых ранних моих желаний, так много я читал о нем в самых
первых книгах, вложенных в мои детские ручонки, так много
слышал о нем от тех окружавших меня, кто приехал из Старого
Света. Я знал, как называются улицы, площади и общественные
здания Лондона, задолго до того, как узнал их названия в своем
родном городе. Лондон был для меня центром мирозданья,
казалось мне, что все вращается вокруг него. Вспоминаю, с каким
томлением рассма:ривал я. будучи ребенком, и плохонькую
Репродукцию с видом Темзы, Лондонского моста и собора св.

[авла на обложке старого журнала, и вид Кенсингтонских садов с
господами в треуголках и кюлотах и дамами в фижмах и лентах,
висевший в моей спальне; даже древнюю гравюру, изображавшую
ворота Сент-Джон и украшавшую с незапамятных времен облож-
ку «Джентльмена мэгэзнн», я находил не лишенной очарования. Я
завидовал маленьким забавным человечкам, словно прогуливав-
шимся под арками ворот.

И как же взвеселилось мое сердце, когда мне показали башни
Вестминстерского аббатства, поднимавшиеся в тонкой голубой
дымке, окутывающей их древние шпили над пышными рощами
парка Сенг-Джеймс! Я не мог без восторга созерцать этот великий
мавзолей всего самого грандиозного в истории родины наших
отцов. С каким желанием изучал я каждую часть огромного
города! То, что составляет предмет почтенных изысканий учено-
го-путешественника, не могло удовлетворить меня. Я наслаждал-
ся, вызывая в памяти все ощущения детства и отыскивая то, что
очаровывало меня в этом возрасте: Лондонский мост, столь
прославленный в детской песенке, знаменитый памятник, Гог и
Магог*, львы в Тауэре—все пробуждало множество воспомина-
ний о детском восторге, о милых старичках и старушках, которых
уж больше нет, восхищавших мой слух рассказами обо всех этих
чудесах. С возобновленным интересом детства заглянул я в лавку
г-на Ньюбери в приделе собора св. Павла, в этот исток всякой
литературы. Именно с г-ном Ньюбери у меня связано первое
представление о великом и добром человеке. В те годы он печатал
все книжки с картинками и, преисполненный’ любви к детям, нс
брал «ничего за бумагу, ничего за печать, и только полтора пенса
за переплет!».

Я упомянул эти обстоятельства, достойный читатель, дабы
показать вам прихотливое скопление воспоминаний, осаждающих
меня при виде английской жизни. Надеюсь, это может служить
мне до некоторой степени оправданием, ежели обнаружится, что я
до бесконечности обыгрываю старые и тривиальные темы или
страдаю излишней склонностью ко всему древнему и устаревше-
му. Знаю, что нынче можно сходить с ума но старым временам,
старым книгам, старым обычаям и старым домам. У меня,
однако, в какой бы степени я ни успел этим заразиться, чувство
это подлинно. Для человека из молодой страны вся старина
по-своему нова, и наверняка можно простить некоторое пристра-
стие к древностям тому, чья страна не может похвастать руинами.

Также при моем воспитании в сравнительной простоте жизни
в республике меня могут потрясти самые обычные положения,
присущие аристократическому устройству общества. Если, одна-
ко, мне когда-либо покажется интересным указать на некоторые
странности и на некоторые поэтические свойства последних, да не
поймут меня так, будто я стараюсь судить об их политических
достоинствах, Моя единственная цель—изображение характеров
и нравов. Я не политик. Чем больше я подумываю о политике, тем
более запутанной нахожу ее. И я довольствуюсь, как и в религии,
той верой, в которой был взращен, соотнося собственное поведение
с ее предписаниями, по оставляя задачу обращения в эту веру
ботее достойным умам.

Поэтому я буду продолжать в том же направлении, в каком
следовал всегда: взирать на вещи скорее поэтически, чем полити-
чески, описывать их так, как они есть, а не стремиться указывать,
какими им следует быть, и стараться видеть мир в настолько
приятном свеге, насколько позволят обстоятельства.

Я всегда придерживался мнения, что очень многое можно
выиграть, если сохранить в человечестве доброе отношение друг к
другу. Может быть, моя философия я неверна, но я буду
придерживаться ее, пока сам не убежусь в ее ошибочности. Когда
я обнаружу, что мир именно таков, каким изображают его
ехидные циники и плаксивые поэты, я возьмусь за него и тоже
начну его поносить. До той поры, достойный читатель, мне
остается надеяться, что вы не отнесетесь ко мне с пренебрежени-
ем за неспособность поверить, будто мир этот так скверен, как
его представ. 1яют.

Искренне ваш,
Джоффри Крэйон

1822 г.
ГЕНРИ УОДСВОРТ ЛОНГФЕЛЛО

НАШИ ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ПИСАТЕ1И

Для американца уже в самих словах «наши отечественные
Писатели» заключено нечто подкупающее. Подобно тому как
музыка родного языка, услышанного в чужой стране, способна
зажечь в человеке нежные воспоминания о родном доме и очаге,
эти слова предсказывают, что все то благородное и привлекатель-
ное, чю есть в нашем национальном характере, станет ассоцииро-
ваться со сладостной магией Поэзии. Должна ли  действительно-
сти наша страна стать страной песни? И будет ли она когда-
нибудь вызывать романтические ассоциации? Станет ли поэзия,
которая освящает любой пейзаж, которой пронизана вея класси-
ческая древность и которая на все изливает свое вдохновение,
станет ли она и на нашей земле дышать тем очарованием,
которым дышит на островах Греции, где она—больше, чем жизнь
среди «лесов, волнующихся под небом Дельф»*. Да! Пальмовая
вегвь должна принадлежать нашим отечественным писателям,
тем, кто был воспитан.я взращен вместе с нами в духе нашей
гражданской и религиозной свободы. И голос уже зазвучал на
нашей земле, уже дух литературы и любовь к ней пустили ростки
под сенью ваших свободных политических установлений.

Однако до сих пор мы можем похвастать всего лишь
зачатками национальной литературы,—литературы, тесно связан-
ной с величием и красотой нашей страны, нашими установлени-
ями, нраьами, обычаями—словим, со всем, чго помогает форми-
ровать наше своеобразие и своеобразие тою края, где мы живем.
Мы еще не можем освободиться от литературной зависимости от
Старой Англин и не можем достать с наших полок книгу истинно
и до конца американскую. Английская литератураэто огром-
ный, величественный монумент, воздвигнутый мыслителями
прошлого, не имевшими себе равных. Сверкающий и прекрасный,
он тянется ввысь, и вершина его застлана туманом античности

У меня нет времени говорить о многочисленных причинах,
которые до сих пор задерживали у нас развитие изящной
словесности. Важнейшей из них в наше время является, несомнен-
но, отсутствие пристального внимания к этой проблеме —
внимания, без которого нельзя достичь высокою мастерства в
любой профессии. Мы живем в эпоху и в стране великих умов, но
не великих усилий. Для нас поэзия всегда была праздным
занятием. Но в этом виноваты скорее не наши писатели, а
господствующие в наше время и в нашей стране шаблоны мысли.
Мы—народ простой и не желали иметь ничего общего с пустяко-
выми развлечениями; отсюда и появилась в нас придирчивость к
неудачам писателей и отвращение ко всему, что не практично, не
деятельно и не доходит до сути. Но если мы когда-нибудь
собираемся иметь национальную литературу, то мы должны
заботливо относиться к нашим литераторам. Любое произведение,
над которым не властно время, должно быть «рождено великими
усилиями», а эти усилия явятся результатом щедрого покрови-
тельства. Поэтому', невзирая на то, что Шекспир назвал -;ликом
времени-, мы должны проявить к нашим писателям искреннюю
благожелательность. Что же касается их, то они обязаны проник-
нуться сознанием величия своего призвания, полностью отречься
от всего прочего и благородно посвятить себя делу литературы. И
мы вправе ожидать многого, поскольку уже теперь в нас больше
сердечного тепла, чем прежде, к искателям литературных прик-
лючений и дух благожелательности распространяется по нашей
земле, а это станет источником духовной свободы и просвещения.

Тщеславясь своей ученостью, Англия упрекнула нас в том, что
у нас нет блестящих ученых. Но есть основания полагать, что
люди только образованные., трезво умеющие точно рассчитывать,
не принесут нации величия. Наша исключительная бедность в
этом отношении как раз и будет способствовать развитию
национального характера нашей литературы. Не станут наши
писатели постоянно корпеть и пыхтеть над классическими опуса-
ми, посвященными Темпяйской долине и рекам Этрурии, не
станут к римским фонтанам

Возжаждав славы нации стремиться
Свсгитьнньи зажечь и вдохновения испить.

Игак, мы предоставлены себе, и наши родные холмы,
подобно греческим и итальянским, будут прославлены в песне.
Каждая скала станет хроникой воспоминаний, и могила индейско-
го пророка будет столь же священна, как и гробницы древних
королей или сырой склеп и вечный огонь сарацинского монарха.

Упомянув одно обстоятельство, задерживающее нас на пути
литературного процветания, теперь укажу на другое, от которого
мы вправе ожидать прекрасных результатов, а именно: влияние
природы на формирование поэтического характера. Гений должен
родиться одновременно с человеком. Бьпь свободным, независи-
мым, неподавляемым—его исключительное право. И все же как
податлив он под рукой Природы! Какое влияние оказывает она на
его формирование, если гений, подобный гению Кановы, потерпев
неудачу с бюстом корсиканца и находясь посреди блеска француз-
ского метрополией, томился по солнечному небу и виноградным
холмам Италии! Можно говорить о тиши и покое своих библиотек
и о забвении гой суеты, что окружает нас на оживленных улицах
жизни, о забвении, что даруют красноречивые собеседники-книги.
Однако ничто так не освобождает нас от бурлящего честолюбия и
суеты мира, ничто тдк не наполняет наш ум великими идеями и в
то же время ничто не согревает наше сердце такой любовью и
нежностью, как частое и тесное ?бщение с природой. Пейзаж
нашей родной страны, полный красоты и величия, скромной
прелести и возвышенной благости, обладает в наших глазах
очарованием, а для слуха нашего—впечатляющим и невырази-
мым красноречием. С нами говорят высокие горы и чудесные
долины, расположившиеся меж ними, нарядные поля и голубое
озеро, спящее во впадине между холмами. Вдохновение заключено
и в богатстве красок *сверкающего и багровеющего» неба над
нашей землей, когда оно освещено блеском утра или сокрыто
облаками, надвигающимися на заходящее солнце.

Наша поэзия—не только кнш«. Она в сердцах тех, чья
любовь к миру наживы, его будням и праздникам остыла и кто
обратился к природе и нашел там нежное чувство, чистую
преданность, живущие под сенью тихой, спокойной жизни. Orta
живет также в сердцах тех, кто наслаждается простыми радостя-
ми и бесхитростен в печали.

Отсюда, от всего, что нас окружает, и обрящет наш разум
обилие красок, здесь родится подлинный энтузиазм и глубокое
поэтическое чувство, которое выльется в песне.

В отличие от произведений искусства, которым .суждено
стареть и исчезать с лица земли, творения природы навсегда
сохранят свою власть над человеческим разумом и свое влияние
на литературу народа.

Итак, мы можем радоваться в надежде, что наша националь-
ная литература обретет красоту и величие, поскольку ни один
народ не обладает теми богатствами природы, что есть у нас. И с
полным правом каждый из нас может испытывать чувство
большой возвышенной гордости, глядя на горы я долины, леса и
озера Новой Англии и говоря: «Вот милый край, страна родная» *.

1825 г.
РАЛФ УОЛДО ЭМЕРСОН

ДОВЕРИЕ К СЕБЕ

Сам человек—л пути свое,» мазда.
Душе, творящей благо, навсегда
Подвластны свет, могущество и рок,
Все для нее приходит в до тжныГт срок.
Деянья наши, ангелы для нас,
Как тени, с нами рядом каждый час .

(Энтог к пьесе Бомонти и Флетчера
-Удел честного*)

Ne te quaesherii extra'

Недавно мне попались стихи написанные одним знаменитым
художником,—стихи самобытные и содержательные О чем бы ни
шла речь в таких строках, душа всегда угадывает в них
предостережение. Чувство, ими пробуждаемое, представляет
большую ценность, чем любая мысль, которая в них выражена.
Верить собственной своей мысли, верить, что истинное для тебя,
для твоего сердца истинно и для всех людей.—вот в чем 1ениЙ.
Выскажи убеждение, родившееся в тлубинах души, и оно приоб-
ретет смысл для всех, ибо приходит время, и сокровенное
делается всеобщим, и мысль, мелькнувшую у нас, разносят по
свету трубы Страшного суда. Как бы ни доверял каждый из нас
голосу души, все же в Моисее, Платоне, Мильтоне нас больше
всею восхищает как раз то, что они умели пренебрегать книжной
мудростью и расхожими мнениями и говорили го, что думали они
сами, а не люди, их окружающие. Человеку следует научиться
распознавать и ловить проблески света, озаряющие его Душу
изнутри, а не лучи, исходящие от созвездия бардов и провидцев.
А мы равнодушно даем угаснуть нашим мыслям только потому,
что эти мысли нам самим пришли в голову. В каждом слове гения
мы распознаем затем эти упущенные нами мысли; они возвраща-
ются к нам в ореоле холодного величия Самый назидательный
урок, который могут преподать нам велтткие творения искусства,
состоит именно в этом, они учат нас без самонадеянного
упорства, но непреклонно держаться инстинктивно сложившегося
у нас впечатления—и особенно в тех случаях, когда хором
твердят нечто прямо противоположное Если же мы откажемся от

Перевод В Рогова

2	Не ищи ничего пне себя (лат-)-
этого впечатления, завтра некто неведомый нам чрезвычайно
убедительно докажет в точности то самое, что и мы как-то
подумали или ощу тили, и нам не без стыда придется с той поры
держаться нашего же собственного мнения, которое утвердил
другой

В духовной жизни каждого человека наступает такой момент,
когда он приходит к убеждению, что зависть порождается
невежеством, что подражание—самоубийство; что человек, хочет
он тоги или нет, должен примириться с собой, как и назначенным
ему уделом; что какими бы благами ин изобиловала вселенная,
хлеба насущного ему не найти, коль скоро он не будет прилежно
возделывать отведенный ему клочок земли. Силы, заложенные в
нем. не имеют подобных в природе, к лишь ему самому дано
узнать, на что он способен, а это не прояснится, пока он не
испытает себя Не случайно же на него производят сильное
впечатление определенные липа, характеры, события, а другие не
трогают. Четкий отпечаток, который остается от них в памяти,—
это и есть выявление уже и раньше существовавшей в человеке
гармонии Глаз должен был оказаться как раз там. куда упал луч,
для того чтобы он мог воспринять именно этот луч. Мы
выражаем себя лишь наполовину и стыдимся той божественной
идеи, которая запечатлена во всяком из нас. Ее можно без
опасений принять как идею благотворную и сообразную, иначе ее
нельзя было бы доверигь нам; однако трус не заслужил того,
чтобы всевышний раскрыл в нем свои предначертания. Человеку
весело и легко на сердце, когда он вложил душу в работу и сделал
все, что мог; но если он поступил противоположным образом, ему
не найти покоя это освобождение, которое не освобождает.
Гений покидает его, и муза остается к нему холодной; ни одной
смелой мысли,- никакой надежды.

Верь себе' Нет сердца, которое не откликнулось бы на зон
этой струны. Прими то место, которое было найдено для тебя
божественным провидением, прими общество своих современни-
ков и связь событий. Так всегда поступали великие люди; как
дети, они отдавались во власть гения своих юных лет, невольно
тем признавая, что их сердце—вместилище абсолютно истинного
и надежного, что истина действует через их посредство и
проникает все их существование. Мы же—взрослые мужи, и нам
следует совершенно осознанно принять ту же трансцендентную
судьбу; и станем мы не нищими духом, не калеками, забившимися
в защищенный от ветров уголок, не трусами, панически страша-
щимися потрясений, но проводниками человечества, его спасите-
лями и благодетелями, подчинившими себя Всемогущему и всту-
пившими в бой против Хаоса и Тьмы.

Какие замечательные примеры являет нам в этом отношении
природа. Присмотритесь к детям, младенцам, даже животным,
взгляните, как они себя держат. Им неведомо смятение духа, они
неспособны подавить в себе то или иное чувство лишь потому, что
изобретенная нами арифметика наперед вычислила, какие препят-
ствия предстоит нам преодолеть на пеги к пели. Их дух
гармоничен, их глаз пока еще не притупился, и, глядя на них, мы
испытываем смущение. Детство ни с чем не сообразуется; все
сообразуется с ним, и не редкость, что один младенец приковыва-
ет к себе внимание сразу четырех-пяти взрослых, которые
решили поболтать и поиграть с ним. Господь наде.шл особой
привлекательностью и очарованием и младенчество, и юность,
и—в неменыпей степени—зрелость и сделал гак, что каждое
состояние прекрасно, каждое вызывает зависть, а притязания,
которые заявляет любое из них, если только они состоятельны,
должны быть учтены. Не подумайте, что младенчество бессильно,
поскольку не может говорить с нами или со мной. Слышите? В
доме по соседству его голос уже достаточно ясен и настойчив.
Похоже, ему известно, как разговаривать со своими ровесниками.
Неважно, робок младенец или смел,—он сумеет сделать присут-
ствие вас, взрослых, абсолютно необязательным.

Беспечность юношей, которым нс приходится думать об
обеде и которые, как настоящие лорды, не снизойдут до того,
чтобы сделать или сказать хоть что-нибудь, что располагало бы в
их пользу,—это лишь здоровое проявление человеческой натуры.
Юноша в гостиной все равно что партер в театре: он так же ни от
кого не зависит и ни за что не отвечает, он лишь иосмазривает из
своего угла на гостей и на происходящее. О достоинствах тех, с
кем его знакомят, он судит цо первому впечатлению, категориче-
ски и не колеблясь, как то и свойственно юности, и сортирует
людей на плохих и хороших, нудных и занятных, воспитанных и
назойливых. Он не утруждает себя мыслью о последствиях его
суждений и не задумывается о своих интересах; его приговор
беспристрастен и продиктован голосом души. Обхаживать придет-
ся вам его, а не наоборот. По так уж случилось, что совесть
делает человека узником в темнице. Стоит ему один раз поддаться
ее порыву, пусть всего лишь произнести согретую искренним
чувством тираду, как он уже становится человеком с известной
репутацией; у одних он вызывает сочувствие, согни других нс
могут его выносить; и все эти симпатии и антипатии отныне он не
может не принимать во внимание. И для этого не существует реки
забвения. О, если бы ему вновь удалось вернуть свое безразличие!
Достоин восхищения тот, кто в состоянии избежать каких бы то
ни бьЕЮ-пристрастий, тот, кто, уже понаблюдав людей, способен
и дальше наблюдать их как человек бесстрастный, непредубеж-
денный, неподкупный, не ведающий страха. Вог кому суждено
выносить обо всем совершающемся мнения, которые никто не
назовет предвзятыми, но все признают единственно справедливы-
ми, мнения, которые будут поражать как громом и вселять страх
в людей.

В одиночестве нам дано услышать немало таких голосов, но
они слабеют и делаются неразличимыми, когда мы попадаем в
свет. Повсюду общество состоит в заговоре, направленном против
мужества людей, входящих в него. Общество—это акционерная
компания, где держа:ели акннй, чтобы надежнее обеспечить
кусок хлеба каждому пайщику, согласились пожертвовать для
этого свободой и культурой—и собственной, и тех, ради кого они
стараются. Несамостоятельность духа—здесь добродетель, на
которую самый большой спрос, а доверие к себе—предмет
отвращения. Общество не любиг правды и творчества; оно
предпочитает им ничего не значащие слова и условности.

Кто жаждет стать человеком, должен об.гадать самостоятель-
ностью духа. Тот, кому суждено пожать неувядающие .тавры, не
должен слепо верить в благо лишь потому, что оно почитается
благом; он призван сам убедиться, действительно ли это благо. В
конечном счете священно лишь одно—неповторимость твоего
собственного духовного мира. Отпусти грехи свои самому себе, н
ты получишь право простить весь мир. Мне вспоминается, как я,
совсем юнцом, беседовал однажды со своим весьма достопочтен-
ным наставником, который имел обыкновение докучать мне
обветшалой церковной премудростью. Я спросил его: «Вы говори-
те, что традиции священны; как же в таком случае поступать мне,
если я живу только своим внутренним миром?* Он возразил: «Но
ведь если так, твои побуждения могут быть лишь низменными, а
не Возвышенными». На что я ответил: «Я вовсе не считаю их
низменными, во уж если я дитя дьявола, я буду жить по его
законам*. Ибо для меня священными могут быть лишь одни
законы—те, которые диктует мне моя природа. Добро и зло—не
более чем пустые слова, которые не составит ни малейшего труда
приложить к чему угодно; правильно только то, что отвечает
моему складу, неверно—все, что ему противно. С чем бы ни
сталкивался человек, пусть он ведет себя так, словно все
несущественно и эфемерно, кроме него самого. Мне стыдно
думать о том, с какой легкостью капитулируем мы перед знаками
отличия и лишенными смысла титулами, перед обществом и
косными институтами. Всякий умеющий себя вести и складно
говорить человек воздействует на меня, выбивает меня из колеи
больше, чем допустимо. Я должен жить честно, быть полон
жизни, всегда и всем говори! ь правду, какой бы она ни была.
Если в одеждах благожелательности выступаю г злоба и тщесла-
вие, неужели мириться с этим? Если кипящий яростью фанатик
прикрывается служением столь достойному начинанию, как або-
лиционизм, и является ко мне с последними известиями с
Барбадоса, разве я не имею права сказать ему: «Друг мой,
научись любить собственных детей, любить работника, которого
ты нанял напилить дров, научись скромности и доброжелательно-
сти, обогати себя этими достоинствами и не стремись скрасить
свое слишком явное и не ведающее жалости честолюбие этой уж
очень подозрительной нежностью к чернокожим, что живут за
тысячи миль от нас. Твоя любовь к чужедальнему отдает злостью
по отношению к своему и родному». Да, это прозвучит зло,
неприятно, но истина прекраснее, чем поддельная любовь. Добро-
та должна быть не лишена известной твердости, иначе это не
доброта. Когда проповедуют любовь, в которой ихтишне много
хныканья и слехтивости, в противодействие надо учить ненависти.
Я покину отца, и мать, и жену, и брата, если меня призовет мой
гений. На створке двери в мой дом я напишу тогда: «Прихоть*. Я
верю, что это нечто большее, чем просто прихоть, но не тратить
же день на объяснения. Не ждите, что я стану рассказывать, ио

&

&MV
какой причине я ищу компании или, наоборот, избегаю ее. И Яе
уподобляйтесь тому добряку, который сегодня внушал мне, что и
я обязан добиваться сносной жизни для всех бедняков. Разве это
мои бедняки? Недалекий филантроп! Да будет тебе ведомо, что
для людей, которые не принадлежат мне и к которым я не
принадлежу, мне жаль не то что доллара, но даже цента. Есть
категория людей, к которым я прирос всеми своими духовными
корнями, и ради них я пойду в тюрьму, если в том будет нужда;
но избавьте меня от ваших благодеяний для всех без разбора, от
собирания денег, чтобы послать кого-то в колледж для глупцов
или построить еще одну богадельню, умножив и без того
немалое число этих бесцельных заведений, от подачек пропойцам
и всяческих благотворительных обществ, как ни стыдно признать-
ся, подчас и я сдаюсь и жертвую доллар—но это постыдная
жертва, и мало-помалу я наберусь мужества обходиться без нее.

Обычно считается, что добродетели — более исключение,
нежели правило. Существуют человек, а также его добродетели.
Прекрасные поступки, как это принято называть, проявления
смелости или сострадания очень часто продиктованы только
стремлением обрести покой; это примерно то же, что купить за
определенную сумму право не являться всякий день на обозрение
Публике или, как делают калеки и люди не вполне ^меняемые,—
заплатить в гостинице побольше за уединенный номер. Эти
поступки рассматривают как оправдание, пусть хотя бы частич-
ное, тою, что человек существует на земле Благодеяния превра-
щаются н адскую муку. Я же хочу не извиняться за то, что живу,
а жить. Я живу, чтобы жить, а не для того, чтобы являть собой
некое зрелище. Мне не нужно, чтобы моя жизнь была блестящей
и разнообразной; куда существеннее, чтобы я жил, как велит
душа, вел жизнь спокойную—и пусть она не будет блестящей в
глазах всех, я не огорчусь. Я хочу, чтобы это была здоровая,
радостная жизнь, без диеты и кровопусканий. Я отказываюсь
признать ту привлекательность, которую придают человеку от-
дельные его поступки. Я знаю, что для меня самого не составляет
никакой разницы, совершаю ли я поступки, которые почитаются в
высшей степени благородными, итн воздерживаюсь от них. С
какой стати я должен оплачивать привилегию, на которую у меня
и без того есть внутреннее право? Сколь бы незначительными и
скромными ни были мои таланты, я существую как человек, я
убежден в этом, как и мои друзья, и я могу обойтись без
дополнительных свидетельств в пользу этого утверждения.

Меня занимает лишь одно то. что я считаю нужным делать,
а не то, что считают нужным другие. Это правило, которого
необходимо ревностно придерживаться и в быту, и в духовной
жизни, исчерпывает все различия между великим и низким. Оно
тем более важно, что всегда найдутся люди, полагающие, что им
лучше, чем тебе самому, известно, з чем состоит твой долг. В
свете легко жить, разделяя мнения света, а в одиночестве—
следуя собственному мнению, но велик тот, кто и в окружении
толпы сохраняет в полной неприкосновенности закаленну ю одино-
чеством независимость.
Если же ГЫ подчиняешься обычаям, утратившим в твоих
глазах смысл, ты поступаешь неверно прежде всего потому, что
тем самым впустую растрачиваешь отпущенные тебе силы. Ты
теряешь время и позволяешь стереться своеобразным чертам
твоего характера. Допустим, что ты состоишь прихожанином
изжившей себя церкви, или жертвуешь чти-io лишенному жизни
библейскому обществу, или голосуешь за правительство или
против него лишь потому, что так голосует большинство, или
накрываешь на стол, как прижимистая экономка,— за всеми jitimh
масками мне уже нелегко разглядеть, что же ты, в сущности,
представляешь собой как человек. И разумеется, все это в
определенной мере лишает тебя сил, необходимых для настоящей
жизни Но займись своей работой, н я буду знать, кто ты.
Займись своей работой, и у тебя появятся новые силы. Давно
пора понять, что, капитулируя перед обычаями, ты проявляешь не
больше зоркости, чем играя в жмурки. Если я знаю, к какой
партии ты принадлежишь, мне наперед известно любое твое
суждение. Вот священник возвещает, что свою проповедь он
посвятит доказательству необходимости того или иного церковно-
го института. Да разве я не знаю ешс до того, как он заговорит,
что нет ни малейшей надежды услышать от него хоть одно-
единственное новое, небанальное слово? Разве я не знаю, что при
всей его показной критике данного института о настоящей
критике в его проповеди не будет и речи? Разве я не знаю, что он
дал себе зарок смотреть только в одном направлении—в том,
которое считается позволительным для него не как для человека,
но как приходского священника? Он—наемный адвокат, и вся его
патетика—всего лишь низкопробное фиглярство. Так вот, боль-
шинство людей придумали ту или иную повязку себе на глаза и
накрепко привязали себя к какой-нибудь группе, придержива-
ющейся только одной точки зрения. Человек, пораженный духом
несамостоятельности, не просто кривит душой в определенных
случаях; он не прав не в отдельных частностях, а во всем Любая
истина, если она изрекается им. уже не вполне истина; когда они
говорят «два*—это на деле не два, и четыре—не четыре, и какое
бы слово от них ни исходило, оно вызывает у нас досаду: мы не
знаем, как приступить к исправлению таких людей. А между тем
природа, не мешкая, облачает нас в арестантскую одежду, на
рукаве которой написано наименование партии, к которой мы
принадлежим Вдруг оказывается, что все мы однолики и одеты в
сюртуки одною покроя; на лице нашем со временем появляется
выражение тупого благодушия, как у ослов. Особенно мертвящи-
ми оказываются усилия. которые мы прилагаем, чтобы заставить
себя улыбаться в компании, где мы отнюдь не чувствуем себя
свободно, и участвовать в разговоре, нисколько нас не занима-
ющем; это «дурацкое одобрение на лице» *—явление столь распро-
страненное. что нечто подобное мы, пожалуй, обнаружим, обра-
тившись к любой эпохе всемирной истории. Когда мускулы на
лице приводит в движение не непосредственный порыв, но низкое
насилие над собственной волей, они каменеют и внешность
человека начинает производить самое неприятное впечатление.
Если же ты не подчиняешься обычаям света, он мстит тебе
своим неудовольствием. Вот почему надо научиться правильно
воспринимать недовольные лица. Тебя начинают недоуменно
разглядывать на улице и в гостиных у знакомых. Если бы
причиной тому было искреннее несогласие с тобой, дух противо-
речия, который сродни твоему собственному, было бы достаточно
оснований расстроиться и замкнуться в своих четырех стенах. Но
когда ты имеешь дело с толпой, здесь нет места искренности; ее
лицо может выражать удовлетворение или недовольство, но это
зависит только от тосо, куда дует ветер и что пишут- в хазетах. И
все же, если тобой недовольна толпа, к этому надо отнестись
более серьезно, чем к возмущению ученых мужей и наставников
из колледжей. Для человека с твердыми убеждениями и знающею
свет не составляет большого труда сохранять спокойствие, когда
просвещенное сословие осыпает его бранью. Эго брань с огляд-
кой, брань осторожная; люди, изрыгающие се, сами весьма
уязвимы и потому не слишком храбры Но когда к их немощной
ярости прибавляется ропот масс, когда против тебя оказываются
профаны и нищие духом, когда подает сврй голос невежес тво, эта
животная сила, хаяшаяся в глубинах общества, потребуются
великодушие и стойкая вера, чтобы сохранить достойное богов
презрение ко всей згой шумихе как к не стоящей ня малейшего
внимания чепухе.

Другое, чп» мешает нам довериться себе,—это страх оказать-
ся в противоречии с самим собой, порабошенность тем, чти мы
раньше делали и говорили; ведь судить о нас мохут .гишъ по
совершенным нами поступкам, а когда мнение о нас уже сложи-
лось, нам очень не хочется его опровергать.

Но почему все время смотреть через плечо? Зачем тащить за
собой груз памяти и трястись от страха, как бы не сказать нечто
противоположное хому, что говорил раньше в присутствии тех или
других людей. Допустим, это произошло.—что из того? Один из
законов мудрости. *<идимо. состоит в том, чтобы нико1да, даже и
тех случаях, когда дело касается далекого прошлого, не полагать-
ся исключительно на память, но судить прошлое через многоли-
кое настоящее, всегда жить новым днем Разумом ты пришел к
отрицанию личности Всевышнего, но если искренние стремления
души убеждают тебя в противоположном, отдайся им без остатка,
хотя они и придадут в твоих глазах Богу человеческий облик.
Оставь умозрительные выкладки. как Иосиф оставил свое оде-
яние блуднице, и беги.

Глупое старание не впасть в противоречие с самим собой—
предмет самых больших забот для ничтожных душ, ничтожных
политиков, философов, богословов. Великой душе оно не может
быть ведомо; это ведь все равно что стараться придать изящество
своей тени на стене. Говори, не колеблясь, то, что ты сегодня
думаешь, а завтра, не ведая колебаний, говори, что будешь
думать в этот день, и пусть эго будет полностью противоречить
сказанному тобой накануне. -»Ах вот как, значит, обречь себя на
то, чтобы тебя не понима.ги?» А если и так, большая ли это
трагедия? Пифагора тоже не понимали, как и Иисуса, и Лютера, и
Коперника, и Галилея, и Ньютона, как и всех мудрых и чистых
душою, каких знала история, Быть великим—значит быть непо-
нятым

Я думаю, нет человека, который мог бы совершить на-
силие над своей природой. Все капризы ci о воли в конечном
счете так подчиняются закону его бытия, как неровности земли,
даже Анды и Гималаи, ничтожны перед сферической формой
земного шара, Как ни оценивать, как ни испытывать человече-
скую природу, она все равно останется похожа на акростих или на
александрийский станс — можете читать его, как обычно, или
наоборот, или меняя порядок строф, суть не изменится: содержа-
ние всегда будет одно и то же. Господь судил мне жизнь среди
лесов, полную тихих радостей и размышлений, и я записываю
день за днем мои мысли, ничего не скрывая, не заботясь ни об их
последовательности, ни о стройности изложения, и все-гаки, хотя
я ничуть не задумываюсь о гармоничности труда, козорый пишу,
и сейчас еще не вижу гармонии, у меня нет сомнений, что она
придет. Моя книга должна хранить запах смолы и жужжание
насекомых Пусть в ткань моего повествования вплетет соломин-
ку, которую она где-то нашла н защит в клюве, ласточка,
прилетевшая отдохнуть на мое окно. Мы слывем тем, что мы
есть. Устремления нашей воли бессильны перед действием челове-
ческой природы Люди мнят, что то или иное их действие
свидетельствует о добродетели или порочности, и не замечают,
что добродетель и порочность проявляются без всяких действий,
Каждую минуту

Но возможно так сочетать самые разнообразные действия,
что каждое из них окажется в свою минуту и естественным, и
правильным. Проникнутые единой волей, действия, сколь бы
иротиворечивыми они ни казались, на деле будут гармоничными.
Нужно лишь посмотреть на них чуточку со стороны, окинуть их
взглядом с мысленного отдаления, и противоречивость исчезнет.
Одно стремление объединит их все. Даже самый лучший корабль
плывет к месту назначения не по прямой, а кружит и петляет в
океане. Но взгляните на его маршрут со стороны, и вы увидите
эту прямую, это упорно пробивающееся стремление к цели. Если
твой поступок продиктован искренним порывом души, он объяс-
нит себя сам и оправдает другие твои искренние поступки. Если
же в своих действиях ты лишь подчиняешься общепринятому,
объяснить нельзя ничего. Действуй самостоятельно, и то, что уже
делал самостоятельно, оправдает тебя сейчас. Величие взывает к
будущему. Если сегодня у меня достанет характера поступить
правильно и презреть суждения других, значит я поступал
правильно и раньше, и это оправдывает мой сегодняшний посту-
пок. Неважно, что ты предпримешь,—стремись поступить пра-
вильно сейчас. Ты всегда можешь поступить правильно, если
поставишь себе Законом презирать приличия. Сила человеческой
природы совокупна по своему характеру; все праведное, что ты
совершил в прошлом, останется с тобой и приумножит твое
моральное здоровье. Что придает величие героям, прославившим-
ся в сенатах и на полях сражений и так прочно завладевшим
нашим воображением’’ Память о великих днях и победах, остав-
шихся в прошлом. Когда такой персонаж выступает на сцену, на
него устремлен луч прошлой ставы; мы точно бы видим сонм
ангелов за его спиной. Вот почему в голосе Чэтэма* мы
различаем раскаты грома, в осанке Вашингтона—достоинство, во
взгляде Адамса—душу Америки. Слава пленяет нас, ибо это нс
химера. Слава—это всегда добродетель, возвращающая нас па-
мятью к древности. Мы преклоняемся перед ней сегодня, потому
что она не принадлежит сегодняшнему дню Мы воздаем ей дань
любви и уважения, поскольку слава не обманет нас; она—
достойное вместилище для наших чувств уважения и любви, ибо
ее нельзя получить в наследство, достичь се зависит .тишь от
самого человека, и стало быть, она ведет начало от старого,
безупречно чистого источника, даже если она выбирает своим
избранником мужа юного годами

Я надеюсь, что вскоре нам не придется больше слышать о
несамостоятельности духа и страхе быть обвиненными в непосле-
довательное гн. Пусть игныне сами эти понятия станут предметом
публичных насмешек. Не надо больше бить в гонг, приглашая нас
проследовать в столовую; пусть гонг заменят нам звуки спартан-
ского рожка. Не надо отныне отвешивать переменные поклоны и
приносить замысловатые извинения Я иду в гости к великому
человеку, но я не собираюсь угождать ему, пусть ему самому
захочется доставить мне удовольствие. В его присутствии я, хотя
и без излишней настойчивости, буду защищать достоинство
рядовых людей и сумею убедить его, что поступаю верно. Я
призываю всех подняться против прилизанной посредственности и
отвратительного довольства своей эпохой; я призываю бросить в
лицо общепринятому, в лицо промышленникам и чиновникам
важнейшую истину, которой научила нас история: повсюду, где
трудится человек, творит великий Мыслитель и Актер, и он берет
на себя всю ответственность за свое время, подлинный человек—
центр всех вещей—принадлежит также иным временам и иным
краям. И там, где он обитает, обитает природа. Своим масштабом
он мерит и тебя, и всех людей, и все события. В обычной жизни
каждый, кого ты встречаешь в обществе, вызывает у тебя
ассоциацию с другим человеком, с кем-го иным. Человеческая
природа, реальность не вызывают никаких ассоциаций; они
превосходят все сущее. Человек должен быть столь велик, что
любые обстоятельства окажутся не имеющими значения. Всякий
подлинный человек—это первопричина, это страна, это эпоха;
ему необходимы неисчислимые величины, пространство, время,
чтобы осуществить свое предназначение, и потомки словно идут
по его стопам, как вереница клиентов Рождается человек по
имени Цезарь—и дол1ие столетия существует Римская империя.
Появляется Христос—н миллионы душ оказываются столь без-
раздельно подчиненными его гению, что он выступает как сама
добродетель, как предел возможностей человеческих. Всякий
общее гневный hikihijt—лишь продолжение тени, которую от-
брасывал какой-ю человек: монашество— гень святого отшельни-
ка «Антония, Реформация—Лютера, квакерство—Фокса, мето-
дизм—Уэсли, аболиционизм—Кларксона”. Сципиона Мильтон
назвал -вершиною Рима»; и вся история без труда сводится к
жизни немногочисленных понимавших свое призвание людей.

Так пусть же человек осознает свою ценность и подчинит
себе все обстоятельства. Пусть в мире, который существует для
него, он научится смотреть открыто и брать причитающееся ему
честно; довольно прятаться за чью-то спину с видом мальчика из
школы для бедных, или незаконнорожденного, или нарушителя
закона. Человек, разглядывающий на улице какую-нибудь башню
или мраморную статую бога и не обнаруживающий в себе силы,
достойной той, что создала эти вещи,—жалкое зрелище. Статуя,
дворец, книга в роскошном переплете кажутся ему чем-то чужим
и пугающим; даже весело катящая по мостовой карета сграшит
его, она словно бы спрашивает- - Вы-то кто такой, сэр?» Но ведь
на деле все это—иски, предъявляемые скрытым в человеке
талантам и побуждающие эти таланты проявиться, взять причита-
ющееся им по праву. Картина ждет моего приговора; не ей дано
командовать мною, но, наоборот, я призван определить, насколь-
ко обоснованны ее притязания на похвалу. Все знают рассказ о
горьком пьянице, которого как-то подобрали в канаве, отнесли в
герцогский дворец, отмыли, одели и уложили спать в постель
герцога, а когда он проснулся, с ним обращались со всеми
подобающими церемониями, так что он твердо решил, что до
этого дня просто был не в своем уме. Популярность этого
рассказа объясняется тем, что он хорошо передает состояние
человека вообще; в свеге он ведет жизнь, напоминающую
существование беспробудного пьяницы, но случается, он вдруг
трезвеет, начинает размышлягь и убеждаться, что на депе-то он
настоящий принц

Наше чтение невелико и случайно. В истории мы руковод-
ствуемся воображением, которое ведет нас к обману. Королев-
ство, лорды, власть, сословия -все это влечет нас куда больше,
чем какой-нибудь рядовой солдат Джон или Эдвард, изо дня в
день трудящийся в своем крохогном домике; но если взять
существенное в жизни, оно одинаково у тех и других, итог
получается один и тот же. Откуда же это почгигельное преклоне-
ние перед Альфредом, перед Скандербегом или Густавом? Допу-
стим даже, что они действительно были людьми достойными, но
разве достоинство—их привилегия? От поступков, которые
совершишь сегодня ты, живущий простой жизнью, общее дело
зависит не меньше, чем от их действий, о которых знают и
Которые славят все. И если обычные люди научатся поступать,
руководствуясь своими собственными взглядами, сияние будет
окружать не действия монархов, а действия всех благородных
людей.

Люди брали свои уроки у королей, околдовавших ум целых
народов. Равняясь на такого рода величественные примеры, люди
научились взаимоуважению, необходимому в отношениях друг с
другом. Повсюду люди с радостной покорностью сносили власть
монарха, благородного, великого правителя, утверждавшего над
ними силу придуманного им самим закона, судившего о людях и
событиях, руководствуясь собственными критериями и не призна-
вая никаких других, расплачивавшегося за предоставляемые ему
блага не деньгами, но славой и олицетворявшего закон собствен-
ной персоной; но эта радостная покорность была и смутным
проявлением того, что люди сознаюг свои права, свое достоин-
ство, права каждого человека.

Неодолимая привлекательность всякого небанального поступ-
ка поддается объяснению, если мы зададимся вопросом, на чем
основано доверие к себе. Кто Тот, кому доверяют0 Что представ-
ляет собой исконное Я, которому можно оказать безграничное
доверие? Какова природа, какова световая мощность этой недо-
ступной науке планеты, у которой нет параллакса и вычислимых
элементов, но чье сияние озаряет красотой даже самый зауряд-
ный или самый неприятный поступок, коль скоро в нем ощутим
хотя бы слабый проблеск самостоятельности? Размышление ведет
нас к тому источнику гения, и добродетели, и самой жизни,
который мы называем Непосредственностью или Инстинктом. Мы
дали этой первичной форме мудрости имя Интуиция, а все
позднейшие доктрины можно назвать продуктом рассудочности.
Вот в этой глубинной силе, далее которой нельзя продолжить
анализ, заключено общее происхождение вещей, ибо то ощущение
бытия, которое неведомым образом возникает у нас в душе в
минугы покоя, не только сродни всем вещам, пространству, свету,
времени, человеку, но и едино с ними, и исток его—тот же
самый, что и исток их жизни, их бытия. Мы начинаем с того, что
лишь делим жизнь, которую ведут веши вокруг нас; только затем
приходит чувство, что эти веши—независимые ог нас явления
природы; мы забываем, что сами разделяем их жизнь. Вот где
родник мысли я действия. Вот где крылья вдохновения, которое
дарует человеку зрелость мысли и отрицать которое—значит
впасть в бесчестие и атеизм. Мы покоимся в лоне безграничной
мудрости, которая делает нас восприемникамл ее правды и
проводниками ее деятельности. Когда мы поступаем по справед-
ливости и правде, здесь нет нашей заслуги, мы просто дасм
пройти через нас ее лучам. Если же мы при этом мучаемся
сомнениями и пытаемся постигнуть основные начала, наше фило-
софствование ошибочно с начала и до конца- Мы можем лишь
подтвердить присутствие или отсутствие этого основного начала в
нас Каждый понимает разницу между отдельными усилиями
своего ума и его неосознанными откровениями и знает, что этим
последним следует доверять не колеблясь. Можно не суметь
выразить такие откровения, но оспаривать их так же неразумно,
как отрицать, что день приходит на смену ночи. Поступки и
решения, на которые я иду осознанно,—это лишь попытки найти
что-то на ощупь, но мечты, хотя бы самые гуманные, и
родившиеся в глубинах моей души чувства, пусть совсем неясные,
вызывают у меня глубочайшее сочувствие и уважение. Люди, не
желающие думать, путаются, говоря о посетивших их откровени-
ях, не меньше, а пожалуй и больше, чем излагая свои мнения, и
неудивительно: они не видят разницы между откровением и
понятием. Они полагают, что я могу сам выбирать себе предмет
для развлечений. Но откровение нельзя назвать прихотливым, оно
фатально. Если мне открылась какая-то характерная черта, после
меня ее ^видяз мои дети, а со временем—и все человечество,
хотя может случиться и так, что до меня згой черты не замечал
никто.. А когда я узрел ее в откровении, ее существование такой
же неоспоримый факт, как то, что днем светит солнце.

Взаимоотношения между душой и высшим духом настолько
чисты, что наивно пытаться помочь их общению. Должно быть
так, что Господь речью своей открывает не одну истину, но все
истины, и голос его заполняет собой весь мир; и он один—не
свет, не природа, время, душа, но изреченное им владеет нашей
мыслью, и он дает новое начало, новую точку отсчета всему
Если душа нснскушена и открыта для божественной мудрости,
все, оставшееся от прошлого,—средства к жизни, доктрины,
учения. храмы—теряет ценность; душа живет сиюминутным, и
текущий ми| поглощает для нее и прошлое и будущее. Для нее
все становится священным и что-то одно не может быть более
священно, чем что-то другое. Все преображается до самого своего
основания, и отдельные маленькие чудеса исчезают во вселенском
чуде. Стало быть, не верь тому, кто мнит себя ведающим Goia и
говоря 1цим от имени его и возвращает нас к пустым словам,
которые придумал давно исчезнувший народ, что жил • иной
стране, в ином мире. Разве желудь лучше, чем дуб, развившийся
из него до высшей, законченной формы? Разве родитель лучше
своего отпрыска, в котором отпечатлелся не просто он сам, но
зрелая стадия его жизни? Почему же в таком случае мы должны
преклоняться перед прошлым? С ходом столетий .тишь подрывает-
ся безраздельньй авторитет души, возникают сомнения в здравом
смысле ее суждений. Время и пространство—только физиологи-
ческие оболочки, создаваемые глазом, но душа—это свет; там,
где она есть, сияет день, там, где она была, стоит ночь; и история
превратится в клевету и злословие, если она попытается стать
чем-то большим, нежели веселым аналогом моего становления и
бытия.

Человек —существо боязливое, вечно оправдывающееся; он
больше не умеет быть гордым, не осмеливается сказать *я
думаю» и «я убежден», ио прикрывается авторитетом какого-
нибудь святого или знаменитого мудреца. Ему должна быть
стыдно при виде побега травы или розы в цвету. Вот эти розы,
растущие у меня под окном, не оправдывают свое существование
ни тем, что до них здесь тоже росли розы, ни тем, что бывают и
более красивые экземпляры; они то, что они есть, они живут
сегодня и живут вместе с Богом Для них не существует времени.
Существует просто роза, и она совершенна во всякий момент
своей жизни. Прежде чем пробьется лисгок, приходит в движение
вся жизнь; в распустившемся пветке не больше жизни, чем в
Первом побеге, а в голых корнях под землей—не меньше.
Природа этого растения удовлетворена, и оно одинаково удовлет-
воряет природу в любой миг своего существования. Но человек
всегда погружен в воспоминания, он вечно что-го откладывает; он
не живет в настоящем, но, отводя от негр взор, отдается
сожалениям о прошлом либо, не замечая рассыпанных вокруг
него богатств, встает на цыпочки и вытягивает шею. чтобы
разглядеть будущее Но он нс будет ни счастливым, ни сильным,
пока тоже не станет жить с природой в настоящем, поднявшись
над временем.

Это должно быть очевидно, но взгляните на людей с
достаточно сильным умом, которые, однако, не осмеливаются
отверзнуть слух для Господа, сели только он не изъясняется
языком какою-нибудь там Давида, или Иеремии, или Павла Не
следует во всех случаях почитать такими уж бесценными несколь-
ко текстов, примеры жизни нескольких людей. Мы словно дет,
зазубрившие наизусть и бездумно твердящие прописи наших
наставников и классных дам; становясь старше, мы заменяем эти
прописи суждениями незаурядных, талантливых людей, которых
нам довелось повстречать, и изо всех сил стараемся запомнить
слово в слово то, что они говорили, потом, разобравшись ВО
взглядах тех, кому принадлежат эти суждения, мы начинаем
понимать их смысл и еще больше стремимся держать в памяти их
слова, ибо, когда представится случай, на языке у нас уже будет
готовая фраза. Если мы живем правильно, мы должны и
правильно видеть, правильно понимать. Сильному человеку лет ко
быть сильным, как и слабому—слабым. Если нас посетит новое
откровение, мы с радостью освободимся от обременяющих нашу
память запасов накопленной мудрости, она покажется нам старым
хламом Если человек живет вместе с Богом, голос ею будет
столь же чистым, как лепетанье ручья иди шелест волнующейся
нивы.

Но я все еще не сказал самого главного, что нужно сказать,
коснувшись выбранной мною темы, да может быть, сказать это и
невозможно, ведь все, что мы говорим,—лишь слабый отблеск
открывшеюся нам через интуицию Однако попытаюсь изложить
мысль, которая, может быть, приблизит нас к Тиму, что мне
хочется выразить. Вот эта мысль. Когда добро рядом с тобой,
когда жизнь в самом тебе, ты поститаешь это путем необычным и
неизведанным; ты не найдешь следив прошедших этой дороюй
раньше тебя, не встретишь других путников, не услышишь вдали
их голосов; путь, которым ты идешь, совсем новый, он покажется
тебе странным —как и мысль, как и само добро. Оставь думать об
опыте и примере других. Ты идешь не к человеку, ты идешь от
человека. Все люди, когда-нибудь жившие на земле,— позабытые
странники, что шли этой дорогой. Ты в равной мере изведаешь
надежду и страх. Что-то тягостное ты ощутишь даже в надежде.
Когда является видение, ничто не внушает ни чувства благостно-
сти, ни, строго говоря, радости. Поднявшись над страстями, душа
созерцает целостность и вековечную причинную связанность,
постигает независимость Истины и Блага, и в нее вселяется
успокоение, ибо она уверяется, что все идет хорошо Не имеют
значения ни большие пространства в природе — Атлантика, Юж-
ные моря,—ни большие интервалы во времени, измеряются ли
они годами или столетиями. То, что я думаю и чувствую,
проникает все прежние состояния жизни, все прошлые обсто-
язельстна—подобно тому как этим проникнуто мое настоящее, и
то, что именуют жизнью, и то, что именуют смертью.

Обогащает только жизнь, а не пережит<>е. Сила иссякает,
если передохнуть хоть на миг; силу дарует неостановимый
переход от прошлого к новому состоянию, вечное форсирование
пролива, отделяющего одно от другого, преследование цели. И
вот тот факт, что душа всегда в становлении, вызывает самую
большую неприязнь, ибо тем самым обесценивается прошлое,
обращается в прах, всякое бомтство, компрометируется любая
репутация; святой уравнивается с мошенником, для Христа не
находится места так же, как и для Иуды. Но к чему тогда нести
весь этот вздор о доверия к себе? До тех пор пока присутствует
душа, присутствует и сила—не пассивная, но созидающая. Когда
мы говорим о доверии, мы выражаем .тишь самое внешнее.
Давайте лучше говорить о том, что вызывает доверие, потому чю
это существует и действует. Тот, кто наделен большим послуша-
нием. чем я, имеет надо мной полную влае гь, хотя для этого ему
не нужно пошевели л, и пальцем. Притяжением духа я прикован к
нему и должен вращаться вокруг него. Когда речь заходит о
высокой добродетели, мы тотчас готовы назвать это риториче-
ской болтовней. Мы все еще не поняли, что добродетель—это
Вершина, что человек или группа людей, способных усвоить и
сохранить принципы, самим законом природы призваны подчинить
себе все города и народы и стать выше всех монархов, богачей,
поэтов, которые лишены такой способности.

Коснувшись той или иной темы, мы необыкновенно быстро
приходим к этому важнейшему заключению: нас всех обнимает
вечно благословенный Один. Самосуществование—атрибут Выс-
шей Причины, и границы добра определяются степенью его
проникновения во все низшие фирмы. Все по-настоящему ценное
становится пенным лишь в меру заключенной в нем добродетели
Коммерция, хлебопашество, охота, китобойный промысел, ремес-
ло воина или оратора, значительность человека заслуживают
моего уважения, поскольку я различаю во всем этом крупицы
добра и ею действие. Закон сохранения и умножения, действу-
ющий ч природе, кажется мне проявлением той же закономерно-
сти. В природе сила—самое существенное измерение блага
Природа не терпит в своем царстве ни одного создания, неспособ-
ного постоять за себя. Образование и созревание планеты, ее
покой и орбитальное движение, дерево, согнувшееся под напором
ветра и медленно затем поднимающееся, запасы жизни, которыми
наделены всякое растение и животное.— все это проявления
самостоятельной, верящей себе души.

Так все сходится к одному —не стоит далеко искать, останем-
ся дома и выполним свое назначение. Повергнем в растерянность
и недоумение толпу навязчиво преследующих нас людей с их
книгами и общественными институтами, просто указав им на
божественную мудрость. Потребуем от врывающихся в наш дом
снять обувь, поскольку место это — земля святая Судьей им будет
наша простота, а наша верность собственному нашему закону
покажет ничтожество характеров и судеб рядом с нашими
естественными богатствами

Но ведь и мы сами толпа. Человек не испытывает благогове-
ния перед человеком, и его не убедить, что нужно остаться дома и
искать слияния с вечным океаном; нет, он непременно пустится в
дальние странствия и будет выпрашивать стакан поды из источни-
ков, принадлежащих другим. Мы должны жить в одиночестве Ни
одна проповедь не привлекает меня так, как пустая церковь до
начала службы. И люди, войдя в церковную ограду, точно все до
одного преображаются, кажутся такими неземными, такими спо-
койными, такими чистыми! Так что войдем в храм и посидим на
скамье. Почему мы должны держать ответ за недостатки,
отличающие наших друзей, жен. родителей, детей? Только пото-
му, что они делят с нами вечера у камина или, как говорится, в их
жилах течет родная нам кровь9 Моя кровь течет во всех людях, и
во мне кровь всех людей. Не поэтому ли я принимаю на себя их
капризы и глупости, причем настолько, что стыжусь за них! Но
одиночество должно быть не физическим, а духовным, то есть
оно должно вести к возвышенности. Случается, словно весь мир
сговорился надоедать вам высокозначнтельнымн пустяками. Твой
друг, сьш, человек, пришедший по делу, болезнь, страх, нужда,
благотворительность— все сразу стучатся в дверь комнаты, где
ты уединился, и требуют: «Займись же нами, наконец*. Но не
открывай двери, не отдавай себя во власть этих мелочных забот.
Способности людей докучать мне я противопоставляю свой
слишком слабый интерес к ним. Ни один человек не приблизится
ко мне, если я сам не сделаю шага ему навстречу. «Если бы мы
любили то, чем располагаем! Но мы страстно хотим другого и
лишаем себя любви*.

Если мы не в силах сразу достичь священных высот
послушания и веры, попытаемся хотя бы противостоять соблаз-
нам; объявим им войну и разбудим ь сердце своем Тора и Одина,
мужество и постоянство л нашей саксонской груди. Для этого
надо выбрать минуту неомраченности, а чтобы сделать это, нужно
говорить правду. Довольно этого фальшивого гостеприимства и
фальшивой любви. Довольно жить, сзремясь не обмануть ожида-
ний тех обманутых и обманывающих людей, с которыми нам
приходится иметь дело. Скажи им: «О отец! О мать! О жена!
О брат! О друг! До сего дня я жил с вами, соблюдая приличия. Но
отныне я принадлежу правде. Знайте же, что отныне я не
почитаю ни одного закона, кроме вечного закона. Я более не
признаю любви по соглашению, для меня существует только
родство душ. Я буду' стараться кормить родителей, содержать
семью и быть верным мужем моей жене, но все это я должен
делать не так, как раньше. Я больше не хочу знать ваших
порядков. Я должен быть самим собой. Ни для кого из вас я
долее не могу переламывать себя. Если вы сумеете полюбить
меня таким, как я есть, мы будем счастливее, чем прежде. Если
нет, я буду стремиться заслужить вашу любовь. Я не стану
скрывать своих пристрастий и антипатий. Я верю, что священно
то, что глубоко волнует меня, и клянусь солнцем и луной, я буду
неукоснительно следовать тому, что указывает мне сердце, и
делать то, что наполняет меня радостью. Если вы люди достой-
ные, я буду любить вас; если нет, я не стану мучить вас и себя
лицемерной привязанностью. Если ваша жизнь подчинена служе-
нию истине, хотя вы понимаете ее не так, как я, держитесь своих
единомышленников, я же буду искать своих Я поступаю так не
из эгоизма, но смиренно и из любви к правде. В интересах ваших,
и моих, и всех людей—жить в истине, как бы долго мы ни
пребывали во лжи. Вам кажется сейчас, что я жесток? Но скоро
вы полюбите то, что указывав! и вам и мне наша природа, и, если
мы будем следовать истине, в конечном счете опа спасет нас».
Быть может, ты причинишь этим боль друзьям. Отвечай: «Что ж,
я не мозу поступиться своей свободой, своей силой, чтобы
пощадить их чувства. И кроме того, у каждого человека бывают
Мину л,I умственного просветления, когда он прикасается к абсо-
лютной. правде, м в такую минуту они простят меня и поступят
так, как я».

Люди заурядные сочтут, что, отвергая расхожие понятия о
Том, как должно жить, ты вообще отказываешься принять какие
бы то ни было понятия по этой части, что ты просто хочешь
Поразить всех оршинальностью, а какой-нибудь смелый сенсу-
алист не устыдится прикрыть сей философской доктриной свои
грехи. Но закон совести всегда ь силе. Можешь выбрать одну из
Двух исповедален, чтобы очистить душу: это делается либо
непосредственно, либо опосредованно. Подумай, выполнил ли ты
свой долг по отношению к отцу, матери, родичам, соседям, по
отношению к своему городу, своему псу и коту? Есть ли у
кого-нибудь из них повод быть недовольным тобой? Но я моту и
нс выбирать такой путь; я могу сам отпустить себе свои грехи. У"
меня есть собственные строгие притязания, свой законченный
круг обязанностей. В него не вошло многое из тою, что
почитается непременным долгом, но если я сумею выполнить то,
что сам считаю своим долгом, мне нет дела до общепринятых
Представлений. А если кто-нибудь сочтет, что я придумал для
себя необременительные заповеди, пусть он попробует хотя бы
один день исполнять любую из них.

От человека, решившего поступиться обычными мотивами
Человеческого поведения и доверять самому себе, когда речь идет
о том, что он должен делать, поистине требуются качества,
достойные богов. Какой же высокой должна быть его душа,
какой стойкой воля, каким незамутненным взор, чтобы он мог без
колебаний признать самого себя своей философией, обществом,
законом, чтобы простая цель была для него столь же важна, как
железная необходимость для других!

Однако всякий, кто поразмыслит над современным характе-
ром общества, называемого гак за неимением лучшего слова,
поймет насущную потребность в такой этике, Похоже, что
крепость тела и духа неведома современному человеку, мы
превратились в нытиков, грУС.'ШБЬ1х и вечно подавленных. Мы
боимся правды, боимся судьбы, боимся смерти, боимся друг
Друга. Наш век не выдвинул ни одного великого, совершенного
человека. Нам нужны мужчины и женщины, которые обновили
бы жизнь и нашу общественную систему, но мы видим, что
большей частью люди стали банкротами, что они неспособны
удовлетворить свои собственные нужды, что их претензии нахо-
дятся в кричащем противоречии с отпущенными им силами, что
они поступают низко и выклянчивают подачки день за днем. Наш
стол оскудел, наши искусства, наши занятия, браки, религия—
все это выбрали не сами мы, но общество выбрало для нас. Мы
солдаты, храбрые только в гостиных. Нас страшит суровая битва
с судьбой, а ведь только эта битва дарует силы.

Достаточно первой неудачи, и наши юноши уже совсем
неспособны дерзать Разоряется мелкий торговец, и люди гово-
рят, что он погиб. Бьпь может, в одном из наших колледжей
обучается настоящий талант, но если спустя год после окончания
курса,наук он не устроится в какую-нибудь контору в Бостоне,
Нью-Йорке или их пригородах, никто из его друзей не усомнится,
что у него достаточно причин опустить руки и проливать слезы
над своей судьбой весь остаток дней. Да ведь сотни таких
городских марионеток не стоят одного крепкого парня из Нью-
Гэмпшира или Вермонта, который перепробовал все ремесла,
который *это пашет, сеет и продает», устраивает у себя в деревне
школу, сам читает проповеди, издает газету, пробивает себе путь
в конгресс, покупает земельный участок для будущего поселка и,
сколько бы ни швыряла его судьба, падает, как кот, всегда на
лапы. Он-то идет в ноту с эпохой, и ему ничуть нс стыдно оттого,
что он, видите ли, *не изучал дела своей жизни*; он не
откладывает свою жизнь на будущее, а живет. У него не
один-единственный шанс, а сотни возможностей. Так пусть же
явится какой-нибудь стоик и откроет людям, какие силы в них
сокрыты. Пусть он убедит их, что они не плакучие ивы, что они
могут и должны Парить в полете, что им необходимо довериться
себе, и тогда придут новые силы, что человек—это слово,
ставшее плотью, чти он рождается для того, чтобы придать
народам здоровье, что он должен стыдиться сострадания, что он
и не вызовет жалостных тфичиганий. но лишь благодарность и
уважение, еили будет действовать согласно своей природе и
вышвырнет в окно все законы, книги, культы, обычаи. Такому
учителю суждено вернуть жизни человеческое достоинство, и имя
его будет вписано золотыми буквами в книгу истории.

Будем же больше доверять себе: нетрудно увидеть, что эго
должно привести к перевороту во всей деятельности, во всех
взаимоотношениях людей, в их вере, образовании, целях, которые
они перед собой ставят, их образе жизни и знакомствах, их
отношении к собственности, в философских воззрениях.

1.	Какие молитвы возносят люди! То, что они называют
священным, на деле не назвать даже просто смелым и достойным.
Молитва устремлена в иные края и просит добавления извне,
которое должно появиться вместе с какой-то извне позаимство-
ванной добродетелью; молитва исчезает в нескончаемых лабирин-
тах рассуждений о естественном и сверхъестественном, об откры-
том через чье-то посредство или чудотворном. Если в молитве
просят добиться той или иной частной цели, просят чего угодно,
кроме вселенского добра, эго порочно. Молитва—это созерцание
фактов жизни с самой высокой точки наблюдения Молитва—это
монолог созерцающей и ликующей д}ши. Молитва—это голос
Бога, говорящий, что все, им созданное, хорошо. Но koi да
молитву делают средством достичь какого-нибудь блага для себя,
.мы имеем дело с низостью и плутовством. Такой молящийся
исходит из дуализма природы и духа, а не из их единства. Коль
скоро человек един с Господом, он не станет заниматься вымога-
тельством у неба. Он поймет таким путем суть молитвы как
действия. Молитва фермера, склоняющегося над полем, чтобы
прополоть его. молитва гребца. преклоняющего колено, чтобы
глубже опустить в воду весло, не преследует целей ьо гвышенных,
но это искренние молигвы. которые можно услышать повсюду в
природе. Когда Каратака у Фтетчера в -Ьондуке** просят
сказать, каков бог Одейт. он говорит:

Значенье скрытое его в поступках наших проступает,
И наши доблести — вот боги лучшие для нас.

Ложны и тс наши молитвы, которые полны сетований.
Недовольство проистекает из недостаточного доверия к себе, это
болезнь воли. Сетуй на напасти, если тем можно помочь стражду-
щему, если же нет, займись собственным делом, и бедствие от
этою станет уже не таким непоправимым. Столь же ложна и
симпатия. Мы ВИДИМ ЛЬЮЩИХ ПО глупости слезы И CHcuiHM
присоединить к их рыданиям ноши, вместо того чтобы устроить
им резкую, как разряд электричества, вегряску, вернуть их на
путь истины и здоровья, заставив вновь обратиться к разуму.
Тайна благоденствия—уменье держать радость в наших руках. И
боги и люди всегда и везде встречали приветом человека, не
нуждающегося ни в чьей помощи. Для него широко открыты все
двери, его славят на всех языках, его увенчивают всеми мысли-
мыми почестями, все глаза устремлены на него с восторгом и
завистью. Наша любовь отдана ему. и он купается в ней —
поскольку он не испытывает в ней нужды. Мы особенно горячи и
точно извиняясь за себя прославляем и ласкаем его. ибо он шел
своим путем и презрительно не замечал нашего неодобрения. Его
любят боги за то, что не любили люди. «На зов настойчивого
смертного,—сказал Заратустра.—блаженные бессмертные откли-
каются быстро*.

Молитвы, возносимые людьми, свидетельствуют о болезни
воли, их верования—о болезни интеллекта. Люди подобны
неразумным израильтянам и вслед за ними гвердят: <-Да не
заговорит с нами Господь, не то мы умрем. Говори с нами ты или
любой человек, и мы будем повиноваться*. Повсюду я встречаю
препятствия, когда хочу узнать Бога в брате моем, ибо он плотно
закрыл двери своего храма и повторяет притчи о Боге, услышан-
ные от другого брата своего или от брата этого другого. Всякий
новый ум—это новая классификация Если же это вдобавок и ум
незаурядный и деятельный, если это Локк, Лавуазье, Геттой,
Бенгам. Фурье, он заставляет и других принять свою классифика-
цию, и вот перед нами уже новая система Такой ум удовлетворен
тем более, чем глубже его идея, а стало быть, и чем обширнее
круг вещей, которые привлекли такой ум и которые ОН сумел
довести до внимания ученика. Однако эта удовлетворенность
особенно наглядно проявляется, когда речь идет о верованиях И о
церковных догматах, которые тоже представляют собой класси-
фикацию элементарных представлений о должном и отношения
человека к Высшему существу, классификацию, проводимую
мошнььм умом. Таковы Кальвинизм, квакерство, сведенборгиан-
ство. Подчинять все новой терминологии доставляет ученику
такое наслаждение, как девушке, только что сдавшей экзамен по
ботанике, по-новому разглядывать землю и время года. Придет
время, когда з'ченик обнаружит. что его умственные способности
расширились благодаря изучению образа мышления учителя, но,
пика ум не устоялся, страсть к классификации неизменно прини-
мает характер культа; классификацию считают конечной целью, а
не простым и непригодным на более высокой стадии исследования
средством; в глазах ученых мужей очертания системы столь же
расплывчаты и далеки, как очертания вселенной; им кажется, что
небесные светила покоятся на арке, выкованной их учителем. Они
не и силах представить себе, что этот несистематизированный,
неодолимый свет пробьется под любую крышу, даже в их дом
Предоставим им время побахвалиться и возвестить, что это их
свет. Если они не лишены благонравия и честности, со временем
их аккуратный хлев покажется им слишком низким и неизящным;
стены его начнут трескаться, крениться, подшивать и в конце
концов он рухнет, а бессмертный свет, все такой же радостный и
юный, растекающийся по миллионам каналов и заключающий в
себе миллионы цветовых опенков, радугой воссияет над землей,
как в первое утро творенья.

2.	Недостатком собственной культуры объясняется то, что
культ Путешествия, идолами которого являются Италия, Англия
и Египет, все еще так прочно держится среди всех образованных
американцев. Те, кто заставил нас с почтительным восхищением
взирать на Англию, Италию и Грецию, добились этого потому,
что держались за родную землю крепко, словно глубокие коран.
Когда мы бываем подлинно людьми, мы чувствуем, чти страна,
где мы должны жить, носит название долг. Душа—не путеше-
ственница, и человек умудренный остается дома; если необходи-
мость, если ею долг призывают его покинуть родной кров, и
отправиться з чужеземные края, он все равно продолжает быть
дома и по самому выражению его лица понятно, что он пустился в
путь о миссией добра и мудрости; он приезжает в другие города
как лило суверенное, а не как контрабандист или лакей.

Я не собираюсь из чистого противоречия отрицать пользу
кругосветных путешествий, если речь идет о том, чтобы познако-
миться с искусством, чему-то научиться, укрепить дух благожела-
тельности; я не против путешествий, если человек крепко привя-
зан к дому и отправляется странствовать, не льстя себя надеждой,
будто в чужой стране можно открыть для себя нечто более
веникое, чем то, что уже известно Тот же, кто едет для забавы
или для того, чтобы приобрести что-то такое, чего у него нет,
когда он покидает дом, едет прочь от самого себя; и как бы молод
он ни был годами, ин состарится в окружении старья. Когда он
бродит по Фивам или Пальмире, его душа делается такой же
дряхлой и обветшалой, как эти города. Он добавляет к руинам
новые руины.

Путешествие—рай для дураков. Стоит съездить раз-другой,
как мы убеждаемся, что все юрода одинаковы. У себя дома я
мечтаю о Неаполе, о Риме, меня властно влечет их красота, и
печаль моя проходит. Я упаковываю чемодан, обнимаю на
прошанис друзей, сажусь на корабль и однажды просыпаюсь в
Неаполе, а здесь меня ждут та же суровая действительность и та
же неослабевающая печаль в моей душе, от которых я хотел
убежать. Я рвусь увидеть Ватикан, дворцы, я притворяюсь, что
их красота захватила меня, ни это не так враг, завладевший
мною, едет со мной всюду, куда бы я ни ехал.

3.	Но эта жажда путешествий—только симптом более глубо-
кою заболевания, которым поражен весь наш интеллект. По
своей сути интеллект—бродяга, и наша система образования
поощряет неугомонность. Ум наш странствует в дальних преде-
лах, пока наша физическая оболочка принуждена оставаться
дома. Мы подражаем, а что такое подражание, как не странствия
ума? Мы строим свои дома на заграничный манер, полки в нашей
комнате расцвечивает заграничный орнамент; наши мнения, вку-
сы, склонности—все устремлено к Прошлому и Дальнему. Но
повсюду, где процветали искусства, их создавала Душа. Лишь в
собственной душе находил художник свои модели. Его искусство
являлось на свет, когда он умел приложить собственную мысль к
поставленной перед собой задаче и к условиям, которые необхо-
димо было соблюсти. Так почему нам необходимо копировать
дорические и готические модели? Красота, оправданность, вели-
чие мысли и своеобразие выражения столь же доступны у нас,
как и везде, и если американский художник с воодушевлением и
любовью возьмется за изучение той задачи, которая стоит именно
перед ним, и примет в расчет особенности нашего к>шмата, почвы,
продолжительности дня, запросы народа, характер и фирмы
правления в нашей стране, он создаст дом, где все эти особенно-
сти найдут гармоническое проявление, и при этом будут удовлет-
ворены вкус и художественное чувство

Следуй только себе, никогда нс подражай. Свой дар ты всегда
можешь проявить во всей силе, накопленной за целую жизнь, но,
копируя талант другого, ты действуешь без нужной подготовки и
способен овладеть нм лишь наполовину. Что именно каждый из
нас более всего способен создать, может открыть нам только
творец. Никому не известно вперед, какую художник создаст
вещь, да это и невозможно узнать, пока произведение не будет
выставлено. Где он, мастер, который был бы способен чему-то
Научить Шекспира? Где наставник, который мог бы обучить
Франклина, или Вашингтона, или Бэкона, или Ньютона? Каждый
великий человек исключителен Спипион велик как раз тем, что
он ни у кого не мег позаимствовать. Шекспиром не станешь,
сколько бы ни изучал Шекспира. Делай то, что предназначено
тебе, и если тебе это удастся, на большее нельзя надеяться,
большей смелосзи нельзя вообразить Тебе, живущему сейчас,
выпала явить картину не менее великую и дерзкую, чем те, что
были созданы великим резцом Фидия, мастерком египтян, рукою
Моисея и Данте, но отличающуюся от всех прочих. Немыслимо,
чтобы душа подлинно богатая, обладающая великим даром
выразить свии порывы, говорящая тысячами уст снизошла до
того, чтобы стала повторять саму себя; но если тебе дано
услышать, что сказали великие патриархи, не сомневайся, твой
ответ не будет резать слух, ибо ухо и язык—органы, наделенные
одной природой Живи в скромных и достойных пределах своей
жизни, слушайся своего сердца, и ты вновь заставишь нас
пережить День Творенья

4	Подобно тому, как наши Религия, Образование, Искусство
проникнуты подражанием чужому-, дух подражания господствует
и в нашем обществе. Каждый изо всех сил тшится представить
себя поборником совершенствования общества, но никто его не
совершенствует.

Общество никогда не продвигается вперед. Едва приобретя
что-то в одном отношении, оно немедленно теряет что-то в
другом Оно постоянно претерпевает изменения: было общество
варварское, на смену ему пришла цивилизация, затем христиан-
ство, появилось общество богатое, общество науки, но эти
перемены не означали улучшения За все, что приобретается,
приходится что-то отдавать. Общество приобретает новые искус-
ства и утрачивает старые инстинкты. Какой ра зительный конт-
раст между прекрасно одетым, умеющим читать, писать, думать
американцем, в карманах которого отыщутся часы, карандаш,
вексель, и голым туземцем Новой Зеландии, чье богатство—
дубинка, копье, циновка да местечко под навесом, чтобы ночью
укрыться от дождя! Однако попробуйте сравнить, кто из них
более здоров, и вы увидите, что белый утратил свою первобыт-
ную силу. Если путешественники говорят правду, у дикаря рана
от палаша через день-другой зарастает и плоть вновь смыкается,
точно бы удар пришелся в не застывшую смолу, а ведь белого
такой удар отправит на тот свет.

Цивилизованный человек придумал экипаж, но разучился
пользоваться своими ногами. Изобретенные им подпорки держат
его, но он лишился поддержки собственных мускулов. Он
располагает прекрасными часами женевской работы, но тщетно
ждать от него умения определять время по солнцу. У него есть
гринвичский морской азлас, и, уверенный, что при необходимости
можно почерпнуть оттуда нужные сведения, он не утруждает себя
знанием хотя бы одной небесной звезды. Он не замечает
солнцестояния и едва способен понять, что такое равноденствие;
весь яркий календарь года он держит в уме, не ведя счета дням.
Благодаря записным книжкам слабее стала его память, библиоте-
ки пагубно сказались на его умении быстро соображать, страхо-
вые общества привели к увеличению несчастных случаев, и
можно серьезно поразмыслить над тем, не затруднили ли нашу
жизнь машины, не п.-несли ли мы потерь от утонченности нашего
быта, потерь в отпущенной нам энергии, не лишило ли нас
опутанное системой учреждений и форм христианство той стойко-
сти, которую дает нам дикая жизнь? Ведь Каждый стоик был
стоиком, а покажите мне хрисзнанина в христианском мире?

Если взять моральные качества, то и здесь прогресс не более
очевиден, Чем в физическом облике человека. В наш век нет
людей более замечательных, чем те, что жили до нас. Возьмите
великие умы первых и последних веков истории, и вас поразит
сходство: с другой стороны, в XIX столетии никакое развитие
наук, искусств, религии, философии не привело к тому, чтобы
появились герои более достойные, нежели те. о которых пове-
ствовал двадцать веков тому назад Плутарх, или те, которые
жили за три-четыре века до нас. Прогресс рода человеческого не
временем измеряется. Фокион, Сократ, Анаксагор, Диоген—люди
великие, но они не оставляют после себя подобных себе. Те, кто
подлинно достоин быть причисленным к этой категории, не
примет их имени, но будет вполне самостоятельным человеком и в
свою очередь положит начало новой катет ории людей. Искусства,
практические успехи того или иного периода истории—лишь его
внешняя оболочка, не они дают людям силу жить. Когда
появляется более совершенная машина, вред, который она способ-
на принести, может оказаться ничуть не меныиим, чем ее
практическая польза. Гудзон и Беринг, путешествуя на рыбачьих
су зенышках, достигли столь многого, что привели в смущение
Перри и Франклина, располагавших всем, чего достигли наука и
искусство. Галилей, пользуясь театральным биноклем, раскрыл
множество небесных тайн, более поразительных, чем все секреты
вселенной, разгаданные после него Колумб открыл Новый Свет,
добравшись до его берегов на потрепанном бурями судне. Занятно
наблюдать, как машины и приборы, которые за несколько лет или
веков до нас вызывали прилив восторга и громкие рукоплескания,
со временем оказываются ни на что не годным хламом. Великий
гений вновь одаряет своим избранием того, кто по самой своей
сущности человек. К триумфам науки мы причисляли и новые
методы ведения войны, но Наполеон завоевал Европу, ведя войну
бивачным способом, полагаясь исключительно на доблесть сол-
дат и обходясь без всех усовершенствований, лишь препятству-
ющих ее проявлению. Император считал невозможным создать
совершенную армию, пишет Лас Казас *, *не искоренив для начала
полковые штандарты, арсеналы, интендантскую службу и конную
тягу; как легионеры Рима, солдаты должны были получать свою
меру зерна, сами размалывать ею и печь свой хлеб».

Общество похоже на волну. Волна набегает на берег, но вода,
из которой она состоит, не движется. Частица не может поднять-
ся из глубин к вершине и остаться той же самой. Общее
движение — только иллюзия. Люди, из которых состоит сегодня
нация, завтра умрут, и их опыт умрет вместе с ними.

Поэтому доверие к Собственности, в том числе и доверие к
правизельству, стоящему на ее страже, тоже говорит о недостаче
доверия к себе. Люди гак долго отдавались созерцанию вещей, не
видя самих себя, что привыкли высоко ценить институты религии,
просвещения, общества, усматривая в них хранителей собственно-
сти. и встречают в штыки всякую угрозу этим институтам. ибо им
кажется, что это у1роза собственности. Ил мнение Друг о друге
определяется не тем, что человек собой представляет, а тем, чем
он располагает. Но человеку просветленному стыдно своей
собственности, поскольку он проникается уважением к своей
природе. Богатство особенно угнетает его, если он понимает, что
оно досталось ему случайно, что он получил его по завещанию,
или 1 качестве дара, или совершив низкий поступок, и тогда он
начинает постигать, что, в сущности, это богатство ему не
принадлежит, что он не владеет нм, ибо не принятая к нему
своими корнями, и оно просто хранится у него, пока не произой-
дет какой-нибудь общественный переворот или в дом его не
ворвется грабитель Но то, что человек собою представляет, он с
необходимостью всегда приобретает сам. а приобретенное самим
собой — это живая собственность, которой не грозят ни немилость
правителей, ни переворот в обществе, ни пожар, ни буря, ни
банкротство, ибо она вечно возобновляется, пока человек не
испустит дух. «Твой удел, твоя доля жизни сама ищет тебя,—
сказал халиф Али*,—не обременяй себя поисками ее». Наша
зависимость от этих чужих нашей природе благ приводит к
рабскому преклонению перед цифрами. Считается, что съезд
политической партии прошел тем успешнее, чем больше собра-
лось народу, чем чаще и торжественнее возвещалось прибытие
повой делегации. Юному патриоту кажется, что силы его утыся-
черяются, ю>гда он слышит; «Делегация Эссекса!», «Делегация
демократов Нью-Гэмпшира!», «Делегация вигов Мэна!» Точно так
же собирают конвенции социальные реформаторы, чтобы толпой
проголосовать и вынести решение. О друзья! Как заблуждаетесь
вы, полагая, что Господь снизойдет до вас, если вы будете
действовать таким образом. Действовать надо как раз наоборот.
Лишь тогда, когда человек отказывается от какой бы то ни было
поддержки чужих ему людей и защищает свое дело один, я
признаю, что он наделен достаточными силами, чтобы победить.
Каждый новый рекрут под его знаменем тишь уменьшает запас
его сил. Да разве человек не лучше, чем сонмище людское? Не
проси ничего от людей, и среди бесконечного изменения тьт сам
будешь единственной надежной опорой, держащей на своих
плечах все, что тебя окружает. Тот, кто знает, что сила дается с
рождением, что он слаб, если ищет поддержки вне самого себя,
без колебаний примет эту мысль, и она немедленно поможет ему
распрямить плечи, разогнуть спину и творить чудеса; ведь
человек, стоящий на ногах, всегда сильнее человека, стоящего на
голове.

Итак, поставь себе на службу все, что называют Судьбой.
Большинство людей играют с ней в азартную игру, и с каждым
поворотом ее колеса кто-то приобретает все на свете, а кто-то все
теряет, но ты научись считать эти приобретения незаконными и
не стремись к ним. ты отдайся служению Делу в Пользе, этим
канцлерам Всевышнего. Отдайся Воле, трудись, приобретай, и ты
сумеешь сковать движение колеса Случая и не будешь страшить-
ся нового его поворота. Когда тебе удается одержать победу на
политическом поприще, когда гы добиваешься повышения своих
доходов, когда кто-то болел у тебя дома и выздоровел, когда
вернулся долго отсутствовавший друг, когда произошло какое-
нибудь другое приятное событие, тебя охватывает радость, ты
мнишь, что впереди тебя ждет прекрасная пора. Не верь этому.
Никто не вселит в душу твою мира, кроме тебя самого. Ничто не
вселит в душу твою мира, кроме полной победы твоих принципов.

1841 г.
УИЛЬЯМ ГИЛМОР СИММС

американизм в литературе

Название Слова весьма точно. Оно обозначает саму цель
нашего рассуждения. В повседневной речи мы не пользуемся
понятием американизма в нашей литературе. Предполагается, что
американская литература и есть американизм, но эго не совсем
так Ввести американм зм в нашу литературу значит сделать нечто
гораздо большее. «Американская литература* — это словосочета-
ние имеет особое значение, достойное нашего внимания, С
любезного согласия критики мы уже имеем достаточное число
писателей-романтиков, но нельзя сказать, чтобы среди них было
много обладающих индивидуальностью и характерных именно для
нашей страны. У нас много писателей, не меньше чем у любого
другого народа, особенно если учитывать наш возраст, наши
условия и потребности. Но за очень небольшим исключением их
произведения вполне можно счесть европейскими. И они действи-
тельно европейские. Писатели мыслят по европейским образцам,
черпают стимул и вдохновение из европейских книг, приспосабли-
ваются к европейским вкусам и ждут главным образом похвалы
европейских критиков. Это для того, чтобы денационализировать
американское сознание. Это для того, чтобы поработить душу
народа, отдать себя на милость иностранца и подчинить все, что
есть индивидуального в нашем характере и наших надеждах,
парализующему влиянию его воли, его нередко враждебным
целям

В истории каждой нации существует, вероятно, период, когда
подобное состояние зависимости вполне естественно. В эпоху
^младенчества» нации это даже закономерно Ранние труды
каждого обретшего самостоятельность народа в любой сфере
интеллектуальной жизни обязательно должны быть подражатель
ными. Они равномерно развиваются от материальных запросов к
интеллектуальным, от удовлетворения примитивных желаний к
удовольствиям, доставляемым нравственныхпт и духовными цен-
ностями, и в этом развитии они могут двигаться вперед, только
опираясь на помощь других народов. Такое состояние неизбежно
в истории народа, изначально лишенного однородности и лишь
недавно оторвавшегося от старых корней. Такому народу нужно
дать время, время подумать и обменяться мыслями и высказать
предпочтения, осознать трудную, но совершенно необходимую
обязанность работать сообща, в гармоничном единстве, взаимно
полагаясь друг на друга. Прежде чем этот народ сумеет стереть
следы авторитетных образцов, запечатленных в его юном и
податливом сознании, сменится немало поколений Только тогда
он начнет осматриваться вокруг и заглядывать в себя в поисках
особенных черт, характерных для его состояния, для страны, с
которой связана его судьба сегодня. Нет оснований говорить, как
настаивали английские обозреватели в своем ответе г. Джеффер-
сону *, что англоамерикаггцы в момент рождения их страны были
уже взрослыми. Они представляли .мораль и темперамент страны,
которую покинули, но не ее интеллектуальное богатство. Они нс
представляли ни ее вкусов, ни ее достижений, ни ее роскоши
Пилигримы так никогда и не достигли высот, до которых
поднялась английская нация. Без сомнения, они находились во
власти англонорманнского гения—и долг американцев признать
это,— но его великие победы, его бережно хранимые достижения,
его вкусы, его изысканность, его лоск—этим они не обладают.
Основатели англоамериканских штатов переживали в данном
отношении период младенчества. В таком состоянии они остава-
лись в течение столетия, сдерживаемые новыми задачами, тяжки-
ми лишениями, опасными войнами, сопровождавшими их суще-
ствование в новых условиях. Завоевание дикой страны, конфликт
с туземцами тормозили их естественные достижения, к которым
они стремились по своей природе и характеру. Да и Великобрита-
ния сама в достаточной мере нниовата в том, что своими
тираническими вымогательствами и кровопролитными войнами, с
помощью которых она контролировала нашу жизнь на новом
месте, с таким риском отвоеванном у дикой природы, мешала
нашему народу развиваться и добиваться тех свершений, в
отсутствии которых она упрекает нас сегодня.

Но как бы ни справедливы были эти упреки, повторять их ни
к чему, в этом нет необходимости. Европа должна прекратить
насмешки над нашим столь затянувшимся раболепием перед
высокомерным гением старого мира. Нам надо освободиться от
тирании этого гения, время настало Нам нужно выполнить свою
национальную миссию, миссию, соразмерную с просторами нашей
страны, ее ресурсами и владениями, ее многочисленными выход-
цами из других стран, которые менее развиты, чем мы, которые
взыскуют нашей власти и покровительства. Самые скромные
потребности нашего существования удовлетворены. Национальное
сознание теперь свободно, чтобы подняться до размышлений над
вещами более возвышенными; повсюду из общей массы начинают
выделяться люди, которые могут и готовы освободиться из-под
зависимости иностранного влияния, но из-за своей робости не
сознают еще собственных возможностей.

Если время для этого еше не пришло, то несомненно, оно
очень близко. Это убеждение вырастает из той очевидности, что
мы теперь постоянно бичуем себя за наше долгое преклонение
перед европейцами. Мы чувствуем, что все еше слишком робки и
подражательны, что нам не хватает мужества прокладывать
новые дороги, которые поведут нас к нашим свершениям, позво-
лят в огромном, окружающем нас многообразии узреть характер-
ные формы и аспекты национального искусства. Раньше упрек в
робости не был достаточно основателен, поскольку мы лишь
общим взглядом могли 'ценить особенности нашего существова-
ния. Мы создали еще мало подлинно нашего, и этот недостаток,
проистекающий нз зависимости от чуждых влияний, которая все
еще в какой-то степени продолжается, ничто не поможет нам
преодолеть: только высокое, вдохновенное чувство народно-
сти. Так легко, говоря на английском языке, черпагь вдохновение
у старой родины, искать себе аудиторию в ее залах и храмах, что,
если бы не страстные призывы пагриогически настроенных
критиков, прошло бы много лет, прежде чем мы стряхнули бы с
себя эти пугы покорной рабской зависимости. Вместе с ежеднев-
но прибывающими из других стран тысячами людей, стремящими-
ся разделить с нами наши политические свободы, благословение
наших щедрых небес и богатство наших земель, Европа посылает
нам свои мысли, манеры, вкусы. Все это укрепляет нашу
зависимость, и потребуется вся активность нашего ума, чтобы
противостоять влиянию, которое Европа распространяет на наши
национальные институты и систему образования. Кроме того,
само богатство наших земель и легкость, с которой мы добываем
средства к существованию,— препятствие на пути к нашему
совершенствованию. Благодаря соблазнительно обширным терри-
ториям наше общество постоянно перемещается. Социальные
разлады, вызванные привычкой населения к перемене мест,
неизбежно приводят к неустойчивости взглядов и нравов. Нормы
оценок становятся зыбкими, чувства притупляются, принципы
нарушаются, а с каждым новым продвижением вперед шаткость
их возрастает; эго препятствие на пути развития нашей литерату-
ры, вероятно, сохранится до тех пор, пока не будет полностью
населена ббльшая часть сграны, и эти края станут влиять на
атлантические города—колыбель страны.

Со всем этим можно было бы примириться, если бы—либо
из-за косных привычек, которые нам несвойственны, когда речь
идет о делах практических, либо из-за присущей нам недостаточ-
ности духовного развития—мы нс шли бы на поводу у наших
европейских учителей. До сих пор наша литература английская по
характеру. Мы попытались коротко рассказать почему. Мы
чрезвычайно рады, что можем указать несколько исключений дз
правила, то есть можем указать на некоторых представителей
нашей нации в стране и молвить—вот настоящие дети молодой
Америки, взращенные нами, верные духу страны, ее истинному
сердцу, посланцы и трибуны нации, которую мы утверждаем и
которой со временем будем гордиться В этом наши надежды
Именно потому' мы чувствуем возможность заявить нашему
народу и тем. кто мыслит и работает по европейским образцам,
что мы тоже начинаем развиваться в чисто духовном отношении,
извлекая, каким бы медленным ни был этот процесс, из недр
национального духа национальную цель и идею. Одновременно мы
с радостью созерцаем симптомы подобной же работы ума,
независимо от нас совершающейся в отдаленных районах страны,
и льстим себя надеждой, воображая интенсивное развитие литера-
туры и искусства, признаки которого начинают ощущаться от
Арустука до Рио-Гранде. Это начинание нуждается лишь в
сочувствии и одобрении, чтобы окрепнуть и завоевать себе место
среди великих достижений других стран и эпох. И все-таки эти
ростки еще робки и слабы. Лишь немногие из спешащей толпы
останавливаются, чтобы взглянуть на них. У нас прогресс
проявляется скорее в вечной тревоге, стремлениях, чувстве
неудовлетворенности и лихорадочном желании продвижения впе-
ред. нежели в каких-то иных, характерных для него формах.
Однако подобное состояние общественного сознания предшеству-
ет действию. Желание сделать—предвестник движения вперед.
Давайгс только будем считать некоторые веши само собой
разумеющимися. Пусть нация только однажды поверит в своего
собственного гения, и этого единственного дня будет достаточно
для победы. Мы все еще не верим в себя, исключение составляют
лишь сферы самые низменные—технические усовершенствова-
ния, то, что считается просто полезным, эгоистические потребно-
сти и такие, что удовлетворяют наши материальные нужды. Это
неверие в свои силы есть тот высокий барьер, который надо
преодолеть. Наше развитие зависит ОТ нашей веры в себя и в
нашу независимость от иностранного мнения. Решительная воля,
высокая целеустремленность и душа, которая смело вверяется
воображению,—вот что обеспечит нам духовную независимость.
К этому мы Должны стремиться всеми силами. На отсутствие
этих качеств и необходимость их обретения должно быть обраще-
но внимание нашего народа. Я полагаю, что существует большое
и важное различие между теми из нас, кто стремится говорить на
своем языке, и многочисленной чернью из тех, кто, хотя и
родился, живет и ходит среди нас, никогда не говорит от имени
народа и редко высказывает собственное мнение, чьи помыслы в
той же степени, что и язык, полностью англизированы и кто по всем
остальным свойствам своим (поскольку национальное развитие
опосредовано) мог бы с тем же успехом родиться, жизь и
рассуждать в Мидлсексе или Лондоне. Следует видеть и понимазъ
огромную разницу между понятием писать «для- какого-то народа и
писать «по»-народному. Разница на первый взгляд—
несущественная, но это не так! 11исать по-народному значит
Описывать народ, будить его к жизни, даровать ему имя и
биографию, навсегда сохранить его для истории. Станет ди поэт
слагать свою песнь традиционно или в соответствии с природой и
потребностями тех, для кого он пишет, равнозначно вопросу: поэт
ли он вообще? В древности именно подлинное понимание этого
различия возвело сочинителя в ранг поэта и завоевало ему всеобщее
уважение; и именно благодаря истинному пониманию этого
различия и долга Поэта великие люди и история великих народов
пережили все политические катастрофы, повергшие их государ-
ственные усыновления в прах.

И сегодня, хотя и есть кое-какие основания надеяться на
лучшее, вполне можно спросить: как могут такие темы быть
Предметом нашего обсуждения? Нашего, то есть тех, кто живет
Не для завтра, а для сегодня, чьи азаны составляются на время, а
не навечно, кто спешит вперед, будто не имеет детей и воспитыва-
ст их, словно не любя! Так расточителен может быть любой
народ, который проявляет безразличие к развигию своего искус-
ства. Именно в способности к созиданию выявляется разум
народа. В соответствии с ним определяется моральный уровень
нации. Мы обращали слишком мало внимания на эту проблему.
Наш народ проявлял слишком мало интереса к истинно американ-
скому как в искусстве, так и в литературе Ви всем, что касается
общественных и духовных целей. Англия и то, что она соблагово-
ляет нам уделить, вполне удовлетворяет требованиям нашей
морали И все же мы имеем представление о независимости, и это
помогает нам узреть, насколько пагубна ограниченность наших
стремлений. У нас формируются партии, требующие наладить
производство наших собственных горшков и чайников, нашей
шерсги и стекла; партии, готовые вновь привести страну к
революции и ввергнуть ес в хаос, если ути предметы не будут
производиться у нас и производиться, кстати—в чем особая
ироническая прелесть этого требования.— за наш счет; но мы
молчим, как. молчит желание добра и чувство патриотизма об
этом прискорбном навязывании нам иностранного мнения и
иностранных законов, иностранных вкусов и иностранных склон-
ностей, распространяющихся с помощью учителя, который. ,-пол-
ке вероятии, враждебен нам и презирает нас. Это, как говорят
мудрые отечественные негоцианты, вещи поистине не столь уж
важные. Мысль принадлежит всем, говорят владельцы бумажных
мануфактур, и. хотя мы настаиваем на том, чтобы на местных
фабриках производить бумагу, на которой мысль должна быть
запечатлена, она с тем же успехом может быть привезена из-за
границы, освоена и соответственно высказана дома А вообще-го
европейцы могут и думать за нас. Стоит ли из-за этого ломать
копья? Английская литература будет достаточно хороша для нас
еще многие сотни лет Так же как, например, и английская
шерегь.

Но згнм нельзя удовлетворяться. Вопрос в равной степени
касается нашего долга и нашей гордости. Не пора ли нам
поставить себе целью изучить все существенные особенности
нашей нации, а нашему народу выйти вперед и, не смущаясь,
занять подобающее место среди ве таких держав Европы, воспи-
тывать в себе чувство национальной гордости и доказать, что мы
не выродки могущественных и благородных племен? На этот
вопрос нельзя отвечать исходя из эгоистических побуждений,
присущих человеческой натуре, если только этот эгоизм не
сродни высочайшему честолюбию. Этот вопрос обращен к гордо-
сти и надежде, живущим в сердце активного и развивающегося

1 Подобное выражение действительно использовалось а одном из американ-
ских обозрений высокою полета. Между тем ити обозрения интересуют зарубеж-
ную критику, так как чаще всего в них дается анализ иностранных изданий. Я
слышал, как один американский писатель с потным презрением отзывался обо
всем американском искусстве и как выдающийся американский художник заявил,
что он не позволит себе прочесть ни одной американской шип и. Эти несчастные,
по-видимому, не сознавали, что, говоря пренебрежительно о национальном гении,
они в действительности клеймили себя.
народа Он обращен не к торговцу, а к человеку Мы утверждаем
как само собой разумеющееся, что мы не есть, по презрительному
выражению европейской прессы, только нация лавочников', что у
нас есть духовные достоинства и гений, которые, если еше и не
получили подкрепления в нашем моральном кодексе, то уже
пробивают себе дорогу; что у нас есть юрдосгь характера,
растущая (как мы надеемся) день ото дня, благодаря которой мы
стремимся к независимости, оружием обретенной в политике и
всех других сферах. Однако только лишь политическая независи-
мость—тот факт, что мы свободно дышим и по своему желанию
пользуемся дарами земли,—не достаточна и представляет собой
лишь малую часть наших завоеваний, отвечающих разумным
целям. Более тою, даже политическая безопасность—явление
шаткое, всегда опосредованное, а то и вовсе преходящее, если
только она не основана на стойкости и бдительной твердости
духа. Страна, стремящаяся должным образом представить себя,
занять и сохранить свое место средн друхих государств, должна
доказать, что она развивается самостоятельно Ес характер
должен быть столь же индивидуален, сколько личность благород-
нейшего из ее граждан. Она должна мыслить по-своему и
бороться за себя, поскольку, как верно подтверждает история,
народ, который, защищаясь, полагается на иностранных наемни-
ков, неизбежно становикя их жертвой; таким образом, страна
оказывается во власти гения другой нации, которой она послушно
уступает. Она должна устанавливать свои законы, а не занимать и
не выпрашивать их. Ее институты должны строиться в соответ-
ствии с ее возможностями н потребностями, а не по образцу
других стран. Ее позты и художники, чтобы чувствовать ее
нужды, ее надежды, ее победы, должны родиться на ее земле и
быть ей горячо преданы. По сути дела, чтобы существовать и
обеспечить свободу своим детям, страна должна жить ими, в них
и с ними—силой их рук, чистотой их нравов, силой их трудолю-
бия и мудрости. Таковы главные черты великой нации, и ни одна
из них не является достаточно действенной без остальных. Так
же, как мы приспосабливаем военные битвы к условиям местно-
сти, а промышленность к климату, естественным условиям и
богатствам недр, так и общественное сознание должно соответ-
ствовать нашим особенностям. Нужно, чтобы гений нашего
народа по-своему заявил о себе—чтобы им руководило небо, тот
мир, что знаком ему с детства, что возбуждав! воображение,
стимулирует процесс мышления и формирует растущую любовь
ребенка ко всему родному вокруг. Его душа должна быть
наполнена любовью ко всему, что он видел с детства. Сердце
должно быть открыто для глубокого понимания нашей природы—

1 Это выражение первоначально употребил Наполеон по отношению к
английской нации в то „амое время, копа . читал своей главной целью сосретото-
чшь во Франции торговую мощь, на которой зиждилось великое различие между
странами-соперницами Это выражение стали употреблять англичане в еще более
презрительном смысле для характеристики нашей нации Вероятно, это не плохой
признак успешного развития нашей ..Траны, если враги нашей нации выказывают
по отношению к нам больше злобы, ’.ем когда-либо прежде.
ее лесов и вод, дремучих чаш и глубоких болот, великих горных
хребтов, обильных, бурных рек. Он должен получить от общества
высшие моральные заповеди, соответствующие его традициям и
истории. Воспитываясь на коленях своей бабушки, мальчик
должен впитать в себя как тему повседневных бесед предания
старины и, когда он сгинет старше, постичь в них общий смысл и
значение. Он должен Научиться размышлять над рассказами
смельчаков отцов, которые первыми распахали нашу землю,
сражались либо вети переговоры с индейцами и наконец возрос.™
до великого спора с высокомерной Англией, когда-то изгнавшей
их. Эти рассказы, оказывая яр*, ос печагление на гибкий ум
ребенка, станут источником интенсивного развития мысли и
воображения, которые есть гордость нации, ее оружие против
насмешек и упрекот со стороны наций иных Так, благодаря
подобным впечатлениям, обыкновенные исторические хроники
превращаются в самые захватывающие романтические произведе-
ния

.Никто нс сомневается в том, что пейзаж всегда в значитель-
ной степени способствовал вдохновению гения. Поэг часто воз-
вращается душой к тем местам, которые видел в ранней юности,
находя их на редкость восхитительными, даже если на самом деле
они совсем не красивы и лишены прелести. Какое влияние в
гаком случае должен оказать на молодого гения берущий за душу
и красивый" пейзаж, отличающийся свежестью, изяществом и
очарованием или вызывающий более глубокие, возвышенные
чувства, внушая благоговейный грепег своей первозданноегью.
То, что наша природа не была восхвалена ни в живописи, ни в
литературе,—вина других, а Не ее собственная. Наша цель
показать, что причина этому не в отсутствии у нас гения,

Здесь следует сделать одно замечание. По всей вероятности,
поэт-пейзажист появится на нашей земле одним из последних.
Сама Англия породила немного таких поэтов, да и тех, за
единственным исключением Томпсона, нельзя поставить в ряд с
ее самыми благородными питомцами. Блумфилд* был безумцем,
а Сомервил*—плохой поэт. Гений англосаксов слишком серьезен
и ревностно положителен для живописания натюрмортов, разве что
он играет вспомогательную роль по озношеиию к действию. Поэт
помещает пейзаж в свои произведения, как художник на холст, в
виде некоего фона и обычно спешит перейти от этой части
карзины к Другой, требующей большего напряжения сил. Все
сказанное очень свойственно и американскому гению с той только
разницей, что условия, в которых он работает , способствуют еще
большему росту его интереса к действию и равнодушию к вещам,
дополняющим это действие, второстепенным. У него есть цель, и
в стремлении достигну гь ее он нс останавливается, чтобы взгля-
нуть, как очаровательны озеро и долина, как высока тора, как
дико ущелье, как стремительны и необузданны пенящиеся воды.
Если он видит и чувствует это, то тишь мгновение, и его,
равнодушного, словно на глазах у него катаракта, снова увлекает
вперед сила, о существовании которой ои и не подозреваем в
направлении, конечную цель которого ему не дано видеть...
...Г. Мик* справедливо обращает наше внимание на то обсто-
ятельство, что из всех эпох, когда у власти находились тираны,
лишь немногие внесли свой вклад в развитие литературы. Он
демонстрирует убогость литератур Халдеи, Вавилона, Ассирии,
Финикии и спешит сравнить их с блистательными сочинениями,
созданными в свободных государствах прошлого. И справедливо
утверждает, что подобный результат заложен в самой природе
вещей, что в той же степени, в какой свобода мнений благоприят-
но сказывается на процессе мышления и способствует дискуссии,
она должна помогать общему развитию разума во всех областях.
Это положение одинаково справедливо для всех времен Деспо-
тизм, с другой стороны, постоянно дрожа за свой скипетр и
ревностно относясь к любому враждебному влиянию, озабоченно
н неусыпно стремится «сковать»- свободную речь оратора или
поэта. Вряд ли стоило бы настаивать на этом положении, если бы
среди думающих людей не существовало в настоящее время
серьезною разногласия во мнениях по данному поводу и это
разногласие во мнениях есть естественное следствие неумения
вглядеться в суть вещей. Сторонники аристократии, неспешно и
безмягежпо рассматривая яркие, но редкие страницы литератур-
ной истории времен тирании, украшенные работами гения, спешат
заключить, что они явились следствием деспотизма. Они с
уверенностью укатывают на эпохи правления Августа и Льва X.
Благопристойное правление одного и огромное честолюбие друго-
го достаточны, чтобы обмануть взыскующий ум и спешно
заглушить разумные доводы о необходимости познания истины
Они не замечают того значительного обстоятельства, что в
подобных случаях деспоты были людьми с литературными на-
клонностями. Не то чтобы деспотизм благотворно действовал на
людей искусства, но деспотизм, осуществляемый неуклонно, был
не прочь снисходительно улыбнуться подобострастию поэта и
лести художника. Случалось, что абсолютный тиран имел в
известном отношении высокочувствительную натуру, развитый
ум, испытывая почти столь же сильную страсть ь литературе, как
и к политической власти. Обладая такими чувствами, он в
какой-то степени подчинял одну страсть другой. Если бы можно
было доказать, что его вкусы вместе с мантией переходили к его
преемнику, то появился бы какой-то пивод верить (чего от нас и
требуют) в плодотворное влияние такого правления на .литерату-
ру; но тот факт, что в истории деспотизма эти краткие и
прекрасные периоды разделены большим промежутком времени и
сияют, как одинокая звезда, в долгой гъме печальной эпохи
варварства, вполне убедителен я исчерпывает проблему спора.

Именно богатство и художественный вкус делали деспота
покровителем искусства, а не то, как—более или менее жестко—
он взнуздывал народ. Особая форма правления в Риме и Италии
не влияла на появление поэта или историка; а что касается
покровительства, которое оказывал деспот, то пусть читатель
обратится к история отверженного и обманутого гения и убедит-
ся, каким презренным и жалким нищим он был всегда при дворах
аристократии. Пу сть он вспомни г о Тассо, например, пусть
прочитает любопытную книгу’ Бенвенуто Челлини, если захочет
узнать, как единоличная власть склонна вознаграждать труд
литератора и художника Сокровища, принадлежащие частному
лицу, сделали для них значительно больше, и так повсюду.
Спенсер гораздо большим обязан Сиднею, а Шекспир Саутгемпто-
ну, чем оба они—Елизавете * Нет необходимости множить число
примеров. Гениальный человек в любой области достигает успеха
скорее несмотря на деспогизм и вопреки ему, чем благодаря
меценатству. Истинный покровитель литературы любит ее, а где
таких людей должно быть больше, как не там, где политические
институты страны развили чувство ответственности перед обще-
ством у многих, что в свою очередь развивает ум и требует
немалых знаний в любой области, Деспотизм, там, где он правит
всевластно, склонен подчинять себе умы и вкусы. Демократия,
естественно, дает им многообразие Сначала может показаться,
что это многообразие обедняет ум и вкусы, снижает пафос,
сокращает количество произведений, что слишком дробное рас-
средоточение способностей ослабляет их и лишает активности.
Однако постоянное общение соперничающих умов в стране, где
огромное количество народа учат мыслить, с особой и всевозра-
стающей энергией формирует и усиливает способности каждого,
которыми первоначально был одарен один лишь гений. Гений
нацип скорее влияет на многих, нежели на одного; и незаметно
вся масса поднимается на тот же высокий уровень, на котором
вначале мы наблюдали лишь один ведущий ум, да и тот,
возможно, позаимствованный у соперничающей нации. Прекрас-
ный стимул для человека, сю надежд, его усилий и конечного
успеха сознавать, что в обществе, где он живет, никто не стоит у
него на пути, что он не будет отвергнут из-за своею незнатного
происхождения или бедности, из-за богатства или положения; что
он гордо возвышается вместе со своими соотечественниками на
одной высоте, не испытывая при этом (если тому нет естествен-
ных препятствий) никаких социальных трудностей, и что награда
всегда обеспечена самому достойному.

Таким должно быть естественное влияние демократического
принципа на сознание народа, чьи политические институты приз-
нали его превосходство И пусть никю не обманывается насчет
того, что лишь ему дано постичь истину. Нет сомнения, что в
начальный период демократии, в эту первую незрелую, переход-
ную стадию, которая следует за свержением почитаемого и давно
признанного правительства, искусство и литература, встревожен-
ные суматохой и шумом, затворятся в своей обители, осмеливаясь
покидать ее только в те мрачные часы ночи и сумерек, когда
относительная тишина обещает сравнительную безопасность. Но
такова судьба почти всех мирных искусств. Коммерция и торгов-
ля, техника и ремесла проявляют почти такую же робость.
Правда, они первыми возрождаются после смятения, но только
потому, что принадлежат сфере более земной и для нас необходи-
мой. За ними постепенно оживают живопись и наука и далее в
свою ичередь искусства более возвышенные. Ошибка людей,
обладающих вкусом, состоит в том, что, опасаясь волнений
переходного периода, они рассматривают его последствия не как
временное, а скорее как постоянное явление, призванное увекове-
чить сумятицу, которая, на наш взгляд, есть не что иное, как
естественное брожение умов его можно сравнить с бурей в
природе, всегда предвещающей чистое небо и ясную, установив-
шуюся погоду. Такими, когда придет время и первые грубые
потребности, возникшие в новых условиях, будут удовлетворены,
а механизм начнет ровно и плавно вращаться вокруг своей оси,
такими будут результаты демократии. Мы на это надеемся, мы в
этом уверены. Достаточно одного разума, чтобы утвердить нас в
этой уверенности, если бы история не давала нам достаточных
гарантий на будущее.

Г. Мик далее успешно приводит примеры полезного влияния
принципа «невмешательства» в нашем управлении Это, между
прочим, важно понять. Демократия в обществе имеет своей целью
защитить человека от ему подобных —дагь ему свободу в поисках
счастья любыми способами и методами, которые ему ближе, если
он тем самым не покушается на личные права своего соседа.
Таков принцип. Мы не потерпим никакого вмешательства прави-
тельства в дела граждан, если они не ущемляют прав других и не
греша г против христианской морали. По нашим законам совер-
шенно недопустимо снисходительно или пренебрежительно отно-
ситься к занятию одного гражданина или всего общества, если
они считается законным с точки зрения американского обще-
ственного договора Коо-что зависит, естественно, от наших
общих потребностей, но для сохранения принципа «всеобщего
благосостояния» мы настаиваем на том, чтобы «всеобщая потреб-
ность и острая необходимость» были бы истинных! мерилом при
наложении ограничений или поощрений. Мик справедливо наста-
ивает на важности практикуемого правительством принципа «нев-
мешательства» как способствующего активному росту интереса к
литературе и подробно останавливается на преимуществах нашей
системы суверенных конфедераций. Сами различия в морали,
роде занятий, климате, почве и условиях, которые мы находим в
наших регионах, способствуют напряженному развитию мысли в
каждом из них и проявлению индивидуальности. Ничего подобно
го мы не найдем в стране с централизованной властью, где
творческий гений создает ей несколько монотонное величие.
Естественное соперничество и соревнование — следствие лой фор-
мы политической независимости, которая во всех «точных делах
оставляет нам полную свободу. Мы наблюдаем успехи нашего
соседа и стремимся скорее опередить его, чем следовать за ним. У
нас нет той слепой, рабской приверженности властелину, которая
в Европе, даже в самых отдаленных частях страны, неизбежно
влечет народный разум по проторенным дорогам, ведущим к
центру. Само расхождение наших путей благоприятно сказывает-
ся на свободе и смелых взлетах разума нации Мы идем своими
дорогами, мы развиваемся по-своему, и, когда мы уходим из-под
диктата наших больших городов, которые предпочитают обьеди
мяться с рынками Европы, мы обнаруживаем признаки явной
свежести и оригинальности. хотя они и соседствуют с грубостью
и беспорядочностью; а оскорбительную резкость и дикость, мы
надеемся, 1ремя и образование сгладят и облагородят. Для
каждою, кто вглядывается в характер нашего народа, кто
смотрит глубже, а не скользит по поверхности и слышит, как
бьется великое народное сердце в штатах Конфедерации—с
каким спокойствием и твердой решимостью в одних, с каким
нетерпеливым жаром и других, как холодно, но как четко в этом
регионе, как пылко и лихорадочно в другом,—тому откроется
широкая перспектива в будущее, я имею в виду не только
богатство материала, но и его утонченность и яркое разнообразие.
Это разнообразие проявляется даже внешне: так что для проница-
тельного наблюдателя не трудно с одного взгляда определить,
откуда, из какой части Америки идет незнакомец—с берегов
Чарльза или Гудзона, Саванны или Миссисипи.

Наш орагор справедливо напоминает нам, переходя К следу-
ющей посылке своего выступления, что в силу общего согласия
образование и литература находятся у нас под полным контролем
штатов Это жизненно важное дело, а оно в ваших руках, и ничто,
кроме нашей лености или упрямства, не может помешать нам
воздействовать на формирование характера вашего народа в
соответствии с нашими особенностями, моральными и физически-
ми. Мы можем сделать нашу литературу такой, какой хотим ее
видеть, если не будем пренебрегать интересами образования. Нам
нужно направить все лучшие качества нашего региона—наши
собственные симпатии, наш политический порядок в те естествен-
ные формы морали, которые человеческая природа так благотвор-
но впитывает в себя из окружающего нас мира. Не нужно нам
бояться сравнивать воздушную легкость нашего воображения,
рожденного под нашим небом и в нашей атмосфере, подобных
греческим, со священным духом Додоны и Гиммета*. Наш Олимп
поднимается по нашей воле, и божества, которых мы призываем,
чтобы освятить это высокое жилище, облаченные в мантию
политической свободы, высшей, чем в Афинах, без опасения, чю
их верховная власть может быть кем-то оспорена, а обряды
отвергнуты, несомненно, осыплют свои алтари священными дара-
ми не менее великими и славными.

1844 г.
ЭДГАР АЛЛАН ПО

< ДВАЖДЫ РАССКАЗАННЫЕ ИСТОРИИ»
HAT АННЕ ДА ГОТОРНА

В прошлом номере* мы скачали несколько торопливых слов о
м-ре Готорне, намереваясь в настоящем говорить более подробно.
Однако и здесь мы ограничены местом и вынуждены писать о ею
книге более кратко, чем того заслуживают ее высокие достоин-
ства.

Книса названа сборником историй, однако заглавие это
неправильно в двух отношениях. Истории издаются в третий раз
и, значит, могут называться трижды рассказанными. Кроме того,
отнюдь не все они являются историями в обычном или принятом
смысле этого слова. Многие из них представляют собой чистые
эссеи. например: «Виды с колокольни», «Воскресенье в домашнем
кругу», «Прогулка маленькой Энни», «Струйка из уличной пом-
пы», «День сборщика пошлин», «Человек, одержимый призрака-
ми», «Родственные юды», «Снежные хлопья», «Ночные расска-
зы», «Следы на морском берегу». Мы указываем на это главным
образом потому, что это заглавие не соответствует точности и
законченности, какими отмечена книга в целом.

О перечисленных эссеях мы можем говорить лишь кратко.
Все и каждый из них прекрасны, не ог.шчаясь, однако, той
тонкой отделкой и аранжировкой, какие характерны для собствен-
но рассказов. Художник не замедлил бы определить их основное
настроение, а именно покой. Им чуждо стремление к эффектам.
Все в них спокойно, задумчиво, приглушенно. Но такой покой
может совмещаться с большой оригинальностью мыслей, и .м-р
Готорн это доказал. Мы то и дело встречаемся с новыми
сочетаниями, но нигде эти сочетания не нарушают общего
спокойною тона. Книга доставляет читателю успокоение и вместе
с тем тихое удивление от того, что мысли, казалось бы,
очевидные не приходили ему в голову прежде и никем еще не
были высказаны. Туг наш автор существенно отличается от Лэма,
Ханта или Хэзлита, которые, при всей яркой своеобычности их
манеры н слога, обнаруживают меньше подлинной новизны
мысли, чем принято считать, и у которых оригинальность, в
лучшем случае натянутая и показная, изобн,1ует неправдоподоб-
ными эффектами и вызывает размышления, ни к чему не
приводящие. Эссеи Готорна очень похожи на эссеи Ирвинга, но
более оригинальны и менее тщательно отделаны; по сравнению же
со «Зрителем* <>ни выигрывают во всех отношениях. «Зритель»,
м-р Ирвинг и м-р Готорн обладают одной общей чертой—
спокойной и смягченной манерой, которую мы определили как
покои; но у первых двоих это достигается прежде всего отсут-
ствием новизны яти оригинальности и состоит в спокойном и
скромном пересказе общеизвестного на чистом английском языке,
не претендующем ни на что особенное. Видимость легкости
достигается у них большими усилиями. В эссеях, лежащих перед
нами, отсутствие усилий очевидно, а под спокойной поверхностью
непрерывно течет струя, которая будит мысль. Словом, сочине-
ния м-ра Готорна янтяются плодами подлинно творческого вооб-
ражения, которое сдерживается и отчасти подавляется требова-
тельным вкусом, прирожденной меланхолией и леностью.

Более подробно нам хотелось бы говорить об его рассказах.
Из всей обширной области прозы именно рассказ в собственном
смысле слова несомненно таит в себе, по нашему мнению,
наилучшие возможности для проявления величайшего таланта.
Если бы нас спросили, каким образом может лучше всего
ьыразить себя гений, мы не колеблясь ответили бы—в рифмован-
ных стихах длиной не более того, что можно прочесть за час.
Только в этих границах способна существовать высочайшая и
подлинная поэзия. Здесь мы должны только сказать, что во всех
почти видах творчества единство воздействия или впечатления
имеет огромное значение. При этом ясно, что такое еднисгво
неосуществимо для произведения, которое нельзя воспринять за
один раз. По самой природе прозы мы способны читать прозаиче-
ское произведение гораздо дольше, чем поэму. Последняя, если
она действительно отвечает требованиям поэзии, вызывает душев-
ный подъем, который не может длиться долго. Всякое сильное
возбуждение по необходимости преходяще. Длинная поэма явля-
ется, таким образом, парадоксом. Л без единства впечатления
невозможно подлинно глубокое воздействие на читателя. Эпос
был продуктом несовершенного художественного вкуса, и время
его миновало. Слишком короткое стихотворение может произве-
сти сильное, но не глубокое и не длительное впечатление. Без
сколько-нибудь длительного усилия, без известной его протяжен-
ности или же повторения душу читателя нельзя глубоко взволно-
вазъ. Капля должна точить камень. Беранже сочинят блестящие,
острые и затрагивающие душу стихи, но, как все легкое, они не
могут служить импульсом и поэтому не удовлетворяют поэтиче-
ское чувство. Они сверкают и возбуждают, но из-за отсутствия
протяженности не действуют на нас глубоко. Чрезмерная крат-
кость вырождается в эпиграмму', но грех чрезмерной длины еще
более непростителен In medio tuttissimus ibis1.

А если бьг нам предложили указать род произведения, в
котором после описанного нами типа стихотворения лучше всего
способен выразить себя гений, мы без колебаний назвали бы
прозаический рассказ, образцы которого дал м-р Готорн. Мы
имеем в виду краткое повествование в прозе, чтение которого
занимает от получаса до одного-двух часов. Обычный роман по
уже названным причинам не годится из-за своих размеров.

1 Невредим серединой проедешь (Лит.).
Поскольку его нельзя прочесть за один прием, он лишается
огромной силы, таящейся в целостности впечатления. Житей-
ские дела, в промежутках между чтением в большей или меньшей
степени меняют, изглаживают впечатления от книги или противо-
стоят им. Достаточно простого перерыва в чтении, чтобы нару-
шить подлинное единство. В коротком же рассказе автор имеет
возможность полностью осуществить свой замысел, каков бы он
ни был В течение часа, пока длится чтение, душа читателя
находится во власти автора. Она не подвергается внешним
влияниям—результатам утомления или помех.

Искусный писатель сочинил рассказ. Если он мудр, он не
станет подгонять мысли под события; тщательно обдумав тот
единственный эффект, какого он желает добиться, он затем
измышляет и события и сочетает их так, чтобы они лучше всего
способствовали достижению задуманного эффекта. Если уже
первая фраза не ведет к этому эффекту, значит он с самого
начала потерпел неудачу. Во всем произведении не должно быть
ни одного слова, которое прямо или косвенно не вело бы к
задуманной цели. Вот так, тщательно и искусно, создается
наконец картина, доставляющая тому, кто созерцает ее с таким
же умением, чувство наиболее полного удовлетворения. Идея
рассказа предстает полностью, ибо ничем не нарушена, тогда как
для романа это недостижимо. Чрезмерная краткость столь же
нежелательна здесь, как и в стихах, но чрезмерной длины следует
избегать еще более.

Мы сказали, что у рассказа есть преимущество даже перед
стихотворением. Правда, в этом последнем воплощению главной
идеи — идеи Прекрасного—поэту существенно помогает ритм,
однако искусственность ритма яатяется преградой для развития
мысли в подробностях. А в рассказе именно Правда, часто и в
большой степени, составляет цель. Некоторые из лучших расска-
зов представляют собою логические рассуждения. Таким обра-
зом. область этого рода произведений если и не расположена на
высочайших вершинах Духа, то являет собой плоскогорье, гораз-
до более обширное, чем область стихов. Сбираемые там плоды не
столь изысканны, но более обильны и больше по вкусу большин-
ству людей. Сливом, автор прозаического рассказа может внести
в него разнообразные направления и оттенки мысли и слога
(например, резонерегвующее. саркастическое или юмористиче-
ское), которые не только враждебны природе стиха, но абсолютно
несовместимы с одним из главных составных частей его; мы
имеем в виду стихотворный размер. Здесь можно добавить, par
parenthese1, что автор, стремящийся в прозаическом рассказе
исключительно к Прекрасному, ставит себя в весьма невыгодное
положение. Ибо о Красоте уместнее говорить в стихах. Иное
дело—страх, страсть, ужас и многое другое. Тут мы видим,
насколько несправедливы частые нападки на экстраваганцы,
многие отличные образчики которых появились в первых номерах
«Блэквуда». Производимое ими впечатление достигалось вполне

1 В скобках ‘франц.).
законным путем и вызывало законный, хотя порою несколько
преунеличенньгй интерес- Они нравились всем талантливым лю-
дям. хотя нашлось немало талантливых людей, осуждавших их
без достаточных оснований. Истинный критик требует одного:
чтобы намеченная цель была как можно полнее осуществлена
наиболее пригодными для этого средствами.

У нас в Америке очень мало подлинно хороших рассказом—
можно было бы даже сказать, что их нет вовсе, если б не
«Рассказы путешественника» Вашингтона Ирвинга и не «Дважды
рассказанные истории» м-ра Готорна. Некоторые произведения
м ра Джона Нила не лишены силы и оригинальности; но в общем
его рассказы чрезвычайно растянуты, эксцентричны и свидетель-
ствуют о несовершенном вкусе. В наших периодических изданиях
встречаются порой рассказы, выдерживающие сравнение с луч-
шими произведениями этого рода в английских журналах; однако
мы здесь немного отстали от нашей старой родины.

О рассказах м-ра Готорна следует решительно сказать, что
они достигают вершин Искусства—вершин, доступных лишь
величайшим талантам. Мы полагали—и имели на то основания,—
что он обязан св.>им положением одной из бесцеремонных клик,
которые наводняют гашу литературу и которые мы твердо
намерены разоблачить при первой возможности, но эго, к
большому нашему удовольствию, оказалось ошибкой. Нам изве-
стно мало произведений, которые критик может хвалить так
искренне, как «Дважды рассказанные истории»-. Как американцы,
мы гордимся этой книгой.

(Сличите. (Ьной чертой м-ра Готорна являются вымысел,
творческое воображение, оригинальность—качество, которое в
художественной литературе стбиг всех остальных. Однако приро-
да оригинальности в области литературы понимается не вполне
верно. Изобретательный или оригинальный ум столь же часто
выявляется в новизне тона, как и и новизне темы. М-р Готорн
оригинален ио всем.

Выбрать из этих рассказов лучший довольно трудно; повторя-
ем: все они, без исключения, прекрасны. В «Уэйкфилде» поража-
ет искусность, с какою автором развита отнюдь не новая мысль и
Хорошо известное событие. Некий чудак решает покинуть жену и
прожить двадцать лет инкогнито поблизости от нее. Нечто
подобное действительно произошло в Лондоне. Сила рассказа
м ра Готорна заключается в анализе мотивов, какие побудили или
могли побудить мужа к подобной глупости, а также возможных
причин, заставивших его столь долго в ней упорствовать. На этой
канве создан рассказ, удивительный пи силе.

Рассказ «Похоронный звон на свадьбе» исполнен смелой
фантазии—но фантазии, надежно руководимой хорошим вкусом.
Самый придирчивый критик не отыщет в этом произведении
никаких изъянов.

«Черная вуаль священника» представляет собой мастерское
произведение, единственным недостаток которого состоит в гои,
что для большинства читателей он окажется чересчур изыскан-
ным. Очевидное значение расска а заслонит от них скрытое.
Мораль, вложенная в уста умирающего священника, будет приня-
та за истинный смысл рассказа; и только читатели, родственные
автору по духу, поймут, что совершено тяжкое преступление (в
отношении «Молодой особы»).

Рассказ «Гибель мистера Хиггинботема» чрезвычайно ориги-
нален и весьма умело построен.

«Опыт доктора Хенде пера» отлично задуман и написан с
удивительным искусством. Каждая строка в нем выдает подлин-
ного художника.

«Белая старая дева» еще более, чем даже «Черная вуаль
священника», вызывает возражения своим мистицизмом. Даже те,
кто умеет думать и анализировать, с большим трудом проникнут в
замысел этого рассказа.

«Долину грех холмов» мы охотно привели бы целиком, если
бы хватало места,—не потому, чтобы этот рассказ обнаруживал
больше таланта, чем остальные, но в качестве типического
образца особою дарования автора. Сюжет его обычен. Колдунья
показывает Будущее и Прошедшее человеку, только чго похоро-
нившему любимую. В таких рассказах принято выводить зеркало,
в котором появляются отражения отсутствующих, или клубы
дыма, где возникают их очертания. М-р Готорн удивительно
усилил впечатление, сделав мираж вместо зрительного слуховым.
Голова неутешно горюющего обернута плащом колдуньи, и
сквозь эти магические складки до него доходят звуки, из которых
все становится ясным. В этом рассказе также виден художник—
и виден как в том, что там есть, так и в том, чего нет. Здесь не
только есть все, что нужно, но (и этого, пожалуй, труднее
достичь) нет ничего лишнего. Каждое слово что-то значит, и нет
ни одного, которое бы ничего не значило.

В рассказе -Маскарад у генерала Хоу» мы находим нечто
похожее на плагиат*,—быть может, просто весьма лестное совпа-
дение. Приводим это место;

«... гене pan, залившись темной краской гнева, выхватил
шпагу из ножен и пошел навстречу укутанной фигуре, прежде
чем она успела ступить на площадку.

— Ии шагу дальше, негодяй!—крикнул он.— И покажи, кто
ты такой!

Острие шпаги почт упиралось в грудь незнакомца, но он
даже не дрогнул;со зловещей медлительностью он отвернул край
плаща и приоткрыл лицо, но нс настолько, чтобы его могли
увидеть зрители этой сцены. Однако сэр Вильям Хоу, должно
быть, увидел достаточно. Угроза в его взгляде сменилась выраже-
нием крайнего изумления, почти ужаса; он отступил назад, и
шпага выпала у него из рук».

Дело в том, что фигура в плаще является призраком или
двойником сэра Вильяма Хоу; но в рассказе «Вильям Вильсон» из
сборника «Гротески и арабески» содержится не только та же
мысль, но и почти то же воплощение ее Приводим два абзаца,
которые наши читатели могут сравнить с только чти цитированны-
ми строками. Мы выделили в них куренном особенно совпада-
ющие места.
«Краткого мига, пока я повернулся к двери, оказалось
достаточным, дабы, по всей видимости, произвести существенную
перемену в дальнем конце комнаты. Большое зеркало—так
вначале померещилось мне в смятении—стояло там, где я его
ранее не замечал; и когда, исполненный крайнего ужаса, я стал
подходить к нему, мой собственный образ, но с побледневшими,
забрызганными кровью чертами двинулся мне навстречу слабой,
шатающейся походкой.

Я говорю: так мне померещилось, но так не было. Это был
мой противник—это был Вильсон, и он стоял передо мною,
терзаем предсмертною мукой. Его маска и плащ лежали на полу,
где он их бросил*.

Здесь налицо не только тождество общей концепции, но и
отдельные совпадающие моменты. В обоих случаях появляюща-
яся фигура представляет собой призрак или двойника наблюдате-
ля. В обоих случаях местом действия является маскарад. В обоих
случаях фигура окутана плащом. В обоих происходит ссора—то
есть обмен гневными словами В обоих герой приходит в ярость.
В обоих плащ и шпага падают на пол. Слова «Негодяй... покажи,
кто ты такой!» у м ра Готорна в точности повторяют слона на 56-Й
странице «Вильяма Вильсона».

Критических замечаний у нас почти нет. Быть может, общий
тон несколько меланхоличен и мистичен. Сюжеты недостаточно
разнообразны. Может быть также, книга отличается меньшей
разносторонностью, чем можно было бы ожидать от могучего
таланта м-ра Готорна. Но кроме этих мелких замечаний, у нас нет
других. Слог рассказов необычайно чист, Все они написаны очень
сильно. Богатая фантазия сверкает на каждой странице. М-р
Готорн обладает подлинной гениальностью. Мы сожалеем лишь о
том, что размеры журнальной статьи не позволяют нам вполне
воздать ему должное, что мы при возможности с большой охотой
сделаем.

1842 г.
ЭДГАР АЛЛАН ПО

ФИЛОСОФИЯ ТВОРЧЕСТВА

В письме, которое сейчас лежит передо мной, Чарльз Дик-
кенс, говоря о некогда произведенном мною исследовании меха-
низма «Барнеби Раджа» *, замечает -Между прочим, обратили ли
вы внимание, что Годвин писал «Калеба Вильямса» в обратном
порядке? Сначала он запутал своего героя в тенетах затруднений,
что составило содержание второго тома, а в первом попытался
каким-нибудь образом объяснить происшедшее».

Я Не думаю, чтобы Годвин действовал в точности этим
способом, да и то, что он сам об этом рассказывает, не вполне
совпадает с предположением мистера Диккенса; но автор «Калеба
Вильямса» был слишком искусный художник, дабы не понять
выгоду, извлекаемую из процесса, хотя бы отчасти сходною с
этим. Совершенно ясно, что всякий сюжет, достойный так
называться, должно тщательно разработать до развязки, прежде
нежели браться за перо. Только ни на миг не упуская из виду
развязку, мы сможем придать сюжету необходимую последова-
тельность или причинность и заставить события и особенно
интонации в любом пункте повествования способствовать разви-
тию замысла.

По-моему, в общепринятом способе построения повествова-
ния имеется коренная ошибка. Тему дает или история, или
какое-то злободневное событие, или в лучшем случае автор сам
начинает комбинировать разительные события для того, чтобы
составить простую основу своего повествования и желая в целом
заполнить описаниями, диалогом или авторскими рассуждениями
те пробелы в фактах или действиях, которые могут постоянно
бросаться в глаза.

Я предпочитаю начинать с рассмотрения того, что называю
эффектом Ни на миг не забывая об оригинальности—ибо
предает сам себя тот, кто решает отказаться от столь очевидного
и легко достижимого средства возбудить интерес,— я прежде
всего юворю себе: «Из бесчисленных эффектов и.ти впечатлений,
способных воздействовать на сердце, интеллект или (говоря более
общо) душу, что именно выберу я в данном случае?» Выбрав,
во-первых, новый, а во-вторых, яркий эффект, я соображаю,
достижим ли он лучше средствами фабулы или интонаций—
обыденной ли фабулой и необычайной интонацией, наоборот ли,
или же необычайностью и фабулы и интонации,— а впоследствии
ищу окрест себя или, скорее, внутри себя такого сочетания
собы гий и интонаций. кои наилучшнм образом способствовали бы
созданию нужного эффекта.

Я часто думал, какую интересную статью мог бы написать
любой литератор, если бы он захотел, то есть если бы он смог в
подробностях, шаг за шагом проследить те процессы, при
которых любое его произведение достигло окончательной завер-
шенности. Почему подобная статья никогда не была выдана в
свет, решительно не могу сказать, но, быть может, пробел этот в
большей степени обусловило авторское тщеславие, нежели какая-
либо иная причина. Большинство литераторов, в особенности
поэты, предпочитают, чтобы о них думали, будто они сочиняют в
некоем порыве высокого бе зумия, под воздействием экстатической
интуиций, и прямо-таки содрогаются при одной мысли позволить
публике заглянуть за кулисы и увидеть, как сложно и грубо
работает мысль, бредущая на ощупь; увидеть, как сам автор
постигает свою цель только в последний момент, как вполне
созревшие плоды фантазии с отчаянием отвергаются ввиду
невозможности их воплотить, как кропотливо отбирают и отбра-
сывают, как мучительно делают вымарки и вставки,—одним
словом, увидеть колеса и шестерни, механизмы для перемены
декораций, стремянки и люки, петушьи перья, румяна и мушки,
которые в девяноста девяти случаях из ста составляют реквизит
литературного лицедея.

С другой стороны, я сознаю, чго автор, способный шаг за
шагом проследить свой путь к достижению намеченной цели,—
явление отнюдь не частое. Как правило, идеи возникают хаотич-
но, подобным же образом их и выполняют и забывают.

Что до меня, ГО Я Нг сочувствую подобной скрытности и
готов в любую минуту без малейшего труда восстановить в
памяти ход написания любого из моих сочинений; и поскольку
ценность анализа или реконструкции, мною желаемой, совершен-
но не зависит от какого-либо реальною или воображаемого
интереса, заключенного в самой анализируемой вещи, то с моей
стороны не будет нарушением приличий продемонстрировать
modus operandi', которым было построено какое угодно из Миих
собственных произведений. Я выбираю «Вброна» как вещь,
наиболее известную. Цель моя—непреложно доказать, что ни
один из моментов в его создании не может быть отнесен за счет
случайности или интуиции, что работа, ступень за ступенью, шла
к завершению с точностью в жестокою последовательностью, с
какими решают математические Задачи..

Отбросим как не относящуюся к стихотворению per se1 2
причину или. скажем, необходимость, которая и породила вначале
намерение написать некое стихотворение, способное удовлетво-
рить вкусы как широкой публики, так и критики.

Итак, мы начинаем с этого намерения.

Прежде всего возникает мысль относительно объема. Если
какое-либо литературное произведение не может быть из-за своей

1 Способ действия (лат.).

2 Как к таково му (лат.).
длины прочитано за опин присест, нам надо будет примириться с
необходимостью отказа от крайне важного эффекта, рождаемого
единством впечатления; ибо если придется читать в два приема, то
вмешиваются будничные дела, и всякое единство сразу гибнет.
Но так как, ceteris paribus’, никакой поэт не может позволить
себе отказаться от ‘ чего-либо способствующего его замыслу,
остается рассмотреть, есть ли какая-нибудь зьпода, уравновеши-
вающая потерю единства, с вею сопряженную. Здесь я сразу
говорю: нет. То, что мы называем большой поэмой, на самом деле
представляет собою всего лишь чередование небольших стихотво-
рений, или, иначе говоря, кратких поэтических эффектов. Нет
нужды показывать, что стихотворение является стихотворением
постольку, поскольку оно сильно волнует душу, возвышая ее; а
все сильные волнения, по необходимости физического порядка,
кратковременны. По этой причине минимум половина «Потерянно-
го рая* в основе своей—проза, чередование поэтических волне-
ний с неизбежными спадами, в итоге чего целое лишено по своей
крайней Длине весьма важного художественного элемента —
цельности, или единства эффекта.

В таком случае становится очевидным, что существует
известный предел объема всех литературных произведений —
возможность прочитать их за один присест—и что если для
некоторого разряда прозаических сочинений, таких, как «Робин-
зон Крузо» (не требующих единства), пределом этим с выгодою
можно пренебречь, то в стихах пренебрегать им никак нельзя. В
этом пределе из объема стихотворения можно вывести математи-
ческую соотнесенность с его достоинствами, иными словами, с
волнением или возвышением Души, им вызываемым, еще иными
словами—со степенью истинно поэтического эффекта, который
оно способно оказать, ибо ясно, что краткостью непосредственно
определяется интенсивность задуманного эффекта, разумеете^,
при той непременной оговорке, что известная степень длительно-
сти абсолютно необходима для того, дабы вообще достичь
какого-либо эффекта.

Имея в виду эти соображения, равно как и ту степень
взволнованности, которую я счел не выше вкусов публики и не
ниже вкусов критики, я сразу же решил, какой объем будет
наиболее подходящим для задуманною стихотворения- около ста
строк. Его окончательный объем—сто восемь строк.

Следующая мысль была о выборе впечатления или эффекта,
которого должно достичь; и тут я могу заодно заметить, что в
процессе писания я постоянно имел в виду цель сделать эти стихи
доступными в с ем. Я чересчур уклонился бы от моего непосред-
ственного предмета, если бы начал доказывать мысль, на которой
все время настаиваю и которая применительно к поэзии ни в
малейшей степени не нуждается в доказательствах,—мысль, что
прекрасное—единственная законная область поэзии. Однако ска-
жу несколько слов, дабы пояснить истинный смысл этого положе-
ния, ибо у некоторых из моих друзей замечается склонность

1 При прочих равных условиях |.шт.).
истолковывать его превратно Наслаждение одновременно наибо-
лее полное, наиболее возвышающее и наиболее чистое, по-моему,
то, которое обретают при созерцании прекрасного. И когда
Говорят о прекрасном, то подразумевают не качество, как обычно
предполагается, но эффект; коротки говоря, имеют < виду го
полное и чистое возвышение не сердца или интеллекта, но души, о
котором я упоминал и которое испытывают в итоге созерцания
♦прекрасного». Я же определяю прекрасное как область поэзии
просто-напросто по очевидному закону искусства, закону, глася-
щему, что эффекты должны проистекать от непосредственных
причин, что цели дб.тжно достигать средствами наиболее пригод-
ными для ее достижения, и никто не был еще столь слаб
рассудком, дабы отрицать, что упомянутое выше особое возвыше-
ние души легче всего достигается при помощи стихов Если
цель—истина или удовлетворение интеллекта, если цель—
страсть или волнение сердца, то хотя цели зги в известной мере и
достижимы в поэзии, но с гораздо большей легкостью достижимы
они в прозе. Ведь истина требует точности, а страсть—известной
неказистости (подлинно страстные натуры поймут меня), что
абсолютно враждебно тому прекрасному, которое, как я наста-
иваю, состоит в волнении или возвышенном наслаждении души.
Из всего сказанного здесь >>тнюдь не следует, будто страсть или
даже истина не могут быть привнесены в стихотворение, и
привнесены с выгодою, ибо они способны прояснить общий
эффект или помочь ему, как диссонансы в музыке, путем
контраста; но истинный художник всегда сумеет, во-первых,
приглушить их и сделать подчиненными главенствующей цели, а
во-вторых, облечь их, елико возможно, в то прекрасное, что
образует атмосферу и суть стихов.

Итак, считая моей сферой прекрасное, следующий вопрос,
которым я задался, относился к интонации, наилучшим образом
его выражающей, и весь мой опыт показал мне, что интонация
эта—печальная. Прекрасное любого рода в высшем своем выра-
жении неизменно трогает чувствительную душу до слез. Следова-
тельно, меланхолическая интонация—наиболее законная изо всех
поэтических интонаций.

Определив таким образом объем, сферу и интонацию, я
решил путем индукции найти что-нибудь острое в художественном
отношении, способное послужить мне ключевой ногой в конструк-
ции с тихо творения, какую-нибудь ось, способную вращать все
построение. Тщательно перебрав все обычные художественные
эффекты, или, говоря по-театральному, приемы, я не мог не
заметить сразу же, что ни один прием не использовался столь
универсально, как прием рефрена. Универсальность его примене-
ния послужила мне достаточным доказательством его бесспорной
ценности и избавила меня от необходимости подвергать его
анализу. Однако я рассмотрел его, желая узнать, нельзя ли его
усовершенствовать, и скоро убедился, что он пребывает в
примитивном состоянии. В обычном применении рефрен или
припев не только используют, ограничиваясь лишь лирическими
стихами, но и заставляют его воздействовать лишь однообразием
и звучания и смысла. Наслаждение, доставляемое им, определяет-
ся единственно чувством тождества, повторения. Я решил быть
разнообразным и тем повысить эффект, придерживаясь в целом
однообразия в звучании и вместе с тем постоянно меняя смысл;
иными словами, я решил постоянно производить новый эффект,
варьируя применение рефрена, но оставляя сам рефрен в большин-
стве случаев неизменным.

Установив эти пункты, я далее задумался о характере моего
рефрена. Поскольку его применение должно постоянно варьиро-
ваться, стало ясно, что сам рефрен должен быть краток, иначе
Возникли бы непреодолимые трудности при частых смысловых
вариациях какой-либо длинной фразы. Лет кость вариаций, разуме-
ется, была бы обратно пропорциональна длине фразы. Это сразу
же навело меня на мысль, что лучшим рефреном будет одно
слово.

Тогда возник вопрос, что же это за слово. Решение приме-
нить рефрен имело своим следствием разбивку стихотворения на
строфы, каждая из которых оканчивалась бы рефреном. То, что
подобное окончание для силы воздействия должно быть звучным
и способным к подчеркиванию и растягиванию, не подлежало
сомнению; все эти соображения неизбежно привели меня к
долгому «о», как к наиболее звучной гласной, в комбинации с «р»,
как с наиболее сочетаемой согласной.

Когда звучание рефрена было подобным образом определено,
стало необходимым выбрать слово, заключающее эти звуки и в
то же время как можно более полно соответствующее печали,
выбранной мною в качестве определяющей интонации стихотворе-
ния. В подобных поисках было бы абсолютно невозможно
припустить слово «nevermore*1. Да это и было первое слово,
которое пришло в голову.

Далее следовало найти предлит для постоянного повторения
слова * nevermore» Рассуждая о трудностях, с которыми я сразу
столкнулся, измышляя достаточно правдоподобную причину его
непрерывного повторения, я не мог не заметить, что испытываю
трудности единственно ог исходного представления о том. что
слово это будет постоянно или монотонно произносить человек:
коротко говоря, я не мог не заметить, что трудности заключаются
в согласовании этой монотонности с тем, что произносящий
данное слово наделен рассудком. И тогда немедленно возникла
идея о неразумном существе, способном к членораздельной речи;
и весьма естественно, что прежде всего мне представился попу-
гай, но тотчас был вьпеснен вороном, существом в равной мере
способным к членораздельной речи, но бесконечно более соответ-
ствующим намеченной интонации.

К тому времени я пришел к представлению о Вороне, типе,
предвещающей зло, монотонно повторяющей единственное слово
«nevermore» в конце каждой строфы стихотворения, написанного
в печальной интонации, объемом приблизительно в сто строк. И
тут, ни на миг нс упуская из виду цели—безупречности или

< Больше никл да (англ).
совершенства во всех отношениях,—я спросил себя: «Изо всех
печальных предметов какой, в понятиях всего человечества,
самый печальный?» «Смерть»,—был очевидный ответ. «И ког-
да,—спросил я,—этот наиболее печальный изо всех предметов
наиболее поэтичен?» Из тою. что я уже довольна подробно
объяснял, очевиден и следующий ответ: «Когда он наиболее тесно
связан с прекрасным; следовательно, смергь прекрасной женщи-
ны, вне всякого сомнения, является наиболее поэтическим предме-
том на свете; в равной мере не подлежит сомнению, что лучше
всего для этого предмета подходят уста ее убитого горем
возлюбленного».

Теперь мне следовало сочетать две идеи: влюбленного,
оплакивающего свою усопшую возлюбленную, и Ворона, постоян-
но повторяющего слово «nevermore». Мне следовало сочетать их,
не забывая о том, что я задумал с каждым разом менять значение
произносимого слова; но единственный постижимый способ до-
биться такого сочетания—представить себе, что Ворон говорит
это слово в ответ на вопросы, задаваемые влюбленным. И туг я
сразу увидел возможность, дающую достичь эффекта, на кото-
рый я рассчитывал, то есть эффекта смысловой вариации. Я
увидел, что могу сделать первый вопрос, задаваемый влюблен-
ным,—первый вопрос, на который Ворон ответит «nevermore»,—
что я могу сделать этот первый вопрос обыденным, агорой —в
меньшей степени, третий—еще менео того и так далее, пока
наконец в душе влюбленного, с изумлением выведенного из
своего первоначального безразличия печальным смыслом самого
слива, сто частыми повторениями, а также сознанием зловещей
репутации птицы, которая это слово произносит, наконец пробуж-
даются суеверия, и он с одержимостью задает вопросы совсем
иного рода—вопросы, ответы на которые он принимает очень
близко к сердцу,— задает их наполовину из суеверия, наполовину
от того вида отчаяния, что Находит усладу в самоистязаниях;
задает их не потому, что целиком верит в пророческую или
демоническую природу гпицы (которая, как иод сказывает ему
рассудок, просто-напросто повторяет .механически зазубренный
урок), но потому, что он испытывает исступленное наслаждение,
строя вопросы таким образом, чтобы испытать, слыша ожида-
емое «nevermore», горе наиболее сладостное, ибо наиболее
невыносимое. Увидев предоставлявшуюся или, вернее, навязан-
ную мне в ходе построения возможность, я сперва мысленно
определил кульминацию, или заключительный вопрос,—тот воп-
рос, на который «nevermore» было бы окончательным ответом;
тот вопрос, в ответ на который слово «nevermore» вызвало бы
наибольшее горе и отчаяние, какие только возможно вообразить.

И можно сказать, что тут началось стихотворение—с конца,
где и должны начинаться все произведения искусства; ибо именно
на этом этапе моих предварительных размышлений я впервые
коснулся пером бумаги, сочиняя следующую строфу:

Адский дух иль тварь земная.—повторил я, замирая,—
Ты—пророк. Во имя неба говори: превыше гор,
Там, где рай наш легендарный,—там найду ль я, благодарный,
Душу девы лучезарной, взятой богом в божии хор,—
Душу той, кого Ленорой именует божий хор?

Каркнул ворон: «Nevermore*.

Тогда я сочинил эту строфу, во-первых, для того чтобы,
определив кульминацию, мог лучше варьировать в нарастающей
последовательности вопросы влюбленного с точки зрения их
серьезности и важности и, во-вторых, чтобы точно установить
метр, ритм, длину и общее расположение строк в строфе, а также
разместить предыдущие строфы по степени напряженности таким
образом, дабы ни одна не могла бы превзойти кульминационную
ритмическим эффектом. Будь я способен в дальнейшем сочинить
строфы более энергические, я без колебаний намеренно ослабил
бы их во избежание помех кульминационному эффекту.

Тут кстати будет сказать несколько слов о стихотворной
технике. Моей первой целью, как обычно, была оригинальность.
То, до какой степени ею пренебрегают в стихосложении,—одна
из самых необъяснимых вещей на свете. Признавая, что метр
сам по себе допускает не много вариаций, нельзя не объяснить,
что возможные вариации ритмического и строфического характе-
ра абсолютно бесконечны; и все же на протяжении веков ни один
стихотворец не только не сделал, но, видимо, и не подумал
сделать что-нибудь оригинальное. Дело в том, что оригиналь-
ность, если не говорить об умах, наделенных весьма необычайным
могуществом, отнюдь нс является, как предполагают некоторые,
плодом порыва или интуиции. Вообще говоря, для того чтобы се
найти, ее надобно искать, и, хотя оригинальность—
положительное достоинство из самых высоких, для ее достиже-
ния требуется не столько изобретательность, сколько способность
тщательно и настойчиво отвергать нежслаемос.

Разумеется, я не претендую ни на какую оригинальность ни в
отношении метра, ни в отношении размера «Ворона*. Первый—
хорей; второй—восьмистопный хорей с женскими и мужскими
окончаниями (последние—во второй, четвертой и пятой строках),
шестая строка—четырехстопный хорей с мужским окончанием
Говоря менс-е педанги'тно, стопа, везде употребляемая (хорей),—
двусложная, с ударением на первом слоге; первая строка строфы
состоит из восьми подобных стоп; вторая—из восьми же с
усечением последнего безударного слога; третья—из восьми:
четвертая — из восьми с усечением последнего безударного слога:
пятая—тоже; шестая—из четырех стоп с усечением последнего
безударного слога. Так вот, каждая из этих строк, взятая в
отдельности, употреблялась и раньше, и та оригинальность,
которою обладает «Ворон», заключается в их сочетании, образу-
ющем строфу; ничего даже отдаленно напоминающего эту
комбинацию ранее не было. Эффекту оригинальности этой комби-
нации способствуют другие необычные и некоторые совершенно
новые эффекты, возникающие из расширенного применения прин-
ципов рифмовки и аллитерации.

Следующий пункт, подлежавший рассмотрению,—условия
встречи влюбленного и Ворона, и прежде всею—.место дец-
стоил. В этом смысле естественнее всего представить себе лес
или поле, но мне всегда казалось, что замкнутость
пространства абсолютно необходима для эффекта изолирован-
ного эпизода; это все равно что рама для картины. Подобные
границы неоспоримо и властно концентрируют внимание и, разу-
меется, не должны быть смешиваемы с простым единством места.

Тогда я решил поместить влюбленного в его комнату—в
покой, освященный для него памятью той. что часто бывала гам.
Я изобразил ки.мнату богато меблированной—единственно пресле-
дуя идеи о прекрасном как исключнтелыюй и прямой теме поэзии,
которые я выше объяснял.

Определив таким образом место действия, я должен был
впустить в него и птицу, и мысль о том, что она влетит через
окно, была неизбежна. Сначала я заставил влюбленного принять
хлопанье птичьих крыльев о ставни за стук г дверь—идея эта
родилась от желания увеличить посредством затяжки любопыт-
ство читателя, а также от желания ввести побочный эффект,
возникающий оттого, что влюбленный распахивает двери, видит,
что все темно, и вследствие этого начинает полупредставлять
себе, что к нему постучался дух его возлюбленной.

Я сделал ночь бурною, во-первых, для обоснования того, что
Ворон ищет пристанища, а во-вторых, для контраста с кажущейся
безмятежностью внутри покоя.

Я усадил птицу на бюст Паллады, также ради контраста
между мрамором и оперением—понятно, что на мысль о бюсте
навела исключительно птица; выбрал же я бюст именно Паллады,
во-первых, как наиболее соответствующий учености влюбленного,
а во-вторых, ради звучности самого слова Паллада.

Примерно в середине стихотворения я также воспользовался
силою контраста для тою, чтобы углубить окончательное впечат-
ление. Например, нечто фантастическое и почти, насколько это
допустимо, нелепое привносится в первое появление Ворона:

Без поклона, смело, гордо, он прошел легко и твердо.

Воспарил с осанкой лорда к верху входа моею.

В двух последующих строфах этот эффект проводится с
большей очевидностью:

Оглядев его пытливо, сквозь печаль мою тоскливо
Улыбнулся я—так важен был и вид его и взор
«Ты без рыцарского знака—смотришь рыцарем, однако,
Сын страны, где в царстве Мрака Ночь раскинула шатер!
Как зовут тебя в том царстве, где стоит Ее шатер?

Каркнул Ворон: «Nevermore».

Изумился я сначала: слово ясно прозвучало,

Как удар,—но что за имя «Никогда»? И до сих пор

Был ли смертный в мире целом, где в жилище опустелом
Над дверьми, на бюсте белом, словно призрак древних пор,
Сел бы важный, мрачный, хмурый,черный Ворон древних пор
И назвался «Nevermore»?

Обеспечив таким образом развязку, я немедленно оставляю
все причудливое и перехожу на интонацию, исполненную глубо-
чайшей серьезности, начиная со строфы, следующей прямо за
только что процитированными:

Но, прокаркав это слово, вновь молчал уж он сурово..

С этою времени влюбленный более не шутит, более не
усматривает в облике Ворона даже ничего фантастического. Он
называет его: «мрачный, хмурый, гордый Ворон дренних пор»,
чувствует на себе его «горящий, пепелящий душу взор». Эта
смена мыслей или фантазий влюбленного имеет целью такую же
смену и у читателя—дабы привести его в нужное состояние для
развязки, которая и следует как можно более скоро.

После собственно развязки—когда Ворон прокаркал «never-
more» в ответ на последний вопрос влюбленного—суждено ли
ему встретить свою возлюбленную в ином мире,— стихотворение
в его самоочевидном аспекте, как законченное повествование,
можно счесть завершенным. Покамест все находится в пределах
объяснимого, реального. Какой-то Ворон, механически зазубрив-
ший единственное слово «nevermore», улетает от своего хозяина и
в бурную полночь пытается проникнуть в окно, где еще горит
свет,—в окно комнаты, где находится некто, погруженный
наполовину в чтение, наполовину — в мечгы об умершей любимой
женщине. Когда на хлопанье крыльев этот человек распахивает
окно, пгина влетает внутрь и садится на самое удобное место,
находящееся вне прямой досягаемости для этою человека: того
забавляет подобный случай и причудливый облик птицы, и он
спрашивает, не ожидая ответа, как ее зовут. Ворон по своему
обыкновению говорит «nevermore», и это слово находит немедлен-
ный отзвук в скорбном сердце влюбленного, который, высказы-
вая вслух некоторые мысли, порожденные этим событием, снова
поражен тем, что птица повторяет «neveimore». Теперь он
догадывается, в чем дело, но движимый, как я ранее объяснил,
присущею людям жаждою самоистязания, а отчасти и суеверием,
задает птице такие вопросы, которые дадут ему всласть утшгься
горем при помощи ожидаемого ответа «nevermore». Когда он
предается этому самоистязанию до предела, повествование в том,
что я назвал его первым и самоочевидным аспектом, достигает
естественного завершения, не переступая границ реального.

Но предметы, трактованные подобным образом, при каком
угодно мастерстве или нагромождении событий всегда обретают
некую жесткость или сухость, которая претит глазу художника.
Всегда требуются два момента: во-первых, известная сложность
или, вернее, известная тонкость и, во-вторых, известная доза
намека, некое подводное течение смысла, пусть неясное. Послед-
йее в особенности придает произведению искусства то богатство
(если воспользоваться выразительным термином из разговорной
речи), которое мы слишком часто путаем с идеалом. Именно
чрезмерное прояснение намеков, выведение темы на поверхность,
вместо того чтобы оставить ее в качестве под водной- течения, и
превращает в прозу (и в самую плоскую прозу) так называемую
поэзию трансценденталистов.

Придерживаясь подобных взглядов, я добавил в стихотворе-
ние две заключительные строки, скрытый в которых намек стал
пронизывать все предшествующее повествование. Подводное те-
чение смысла делается ясным в строках:

Не терзай, не рви мне сердца, прочь, умчися на простор!

Каркнул Ворон: «Nevermore».

Можно заметить, что слова «не терзай, нс рви мне сердца»
образуют первую метафору в стихотворении. Они вместе с
ответом «nevermore» располатают к поискам морали всего, о чем
дотоле повествовалось. Читатель начинает рассматривать Ворона
как символ, но только в самой последней строке самой последней
строфы намерение сделать его символом ^прекращающихся и
скорбных воспоминаний делается ясным:

И сидит, сидит с тех пор он, неподвижный черный Ворон,
Над дверьми, на белом бюсте — там сидит он до сих пор,
Злыми взорами блистая,—верно, так гладит, мечтая,
Демон; тень его густая грузно пала на ковер—

И душе на этой тени, что ложится на ковер,

Не подняться—nevermore!

1846 г.
ДЖЕЙМС РАССЕЛ ЛОУЭЛЛ

ПРИТЧА ДЛЯ критиков
(Отрывки)

Вот вам Эмерсон, чьи так добротны идеи.
Вколотил их, как гвозди,—и вешай трофеи.
Поэтичен он в прозе, в стихах же своих
Прозаичен... нет, проза отсутствует в них.
Как отсутствует метр, но в стихах, несомненно,
Ощущается авторский дух несравненный.
Ну а то, что все это—же эпос, не в счет,
Взять разгон, вот что важно, и дело пойдет:
Сотворение мира сначала в новинку,
Но создать можно все—и платан, и травинку.
Что и делает он, создавая жемчужины.
Только ими стихи, как корабль, перегружены
Или просто на свалку похожи порой.
Перлы—это полдела, а где же тот строй.
Без которого в воздухе все бы повисло
И распалось на части, лишенное смысла?
Цель стихи, если это утратили вы,
Та же статуя, разве что без головы.

Пусть вы корни, ствол, ветви и листья собрали—
Разве дерево восстановилось? Едва ли.

Да. но Эмерсон! Я ведь забыл про него.
Что ж, хотя он и греческое божество,
Есть в нем что-то от янки—куда как приятно
От Олимпа на биржу спешить и обратно.
Как легки уживаются в нем (но боюсь,
Устарело сравненье, и я повторюсь)
Плотин вместе с Монтенем, гасконец и крипты,
Что подернуты солнечной. дымкой Египта.
Почитателей тблпы, но нет тем не менее
Тех, кто принял бы (слово подыщем) учение.
Средь богов он и то не найдет себе ровню,
Чтобы тот был достоин проникнуть в часовню.
Нам же, темным, хотя бы глазком на алтарь
Посмотреть, что воздвиг первобытный дикарь,
Все создания чтущий постольку» поскольку
Видит в каждом себя, своей сущности дольку.
Он и солнце и звезды уважить готов
Как своих непосредственных учеников.
Все живое по полочкам он вам разложит,
Будто век свой даьпо человечеством прожит.
И любовь, и природу, и жизнь самое
Он берег как идеи, точнее — сырье,
Что всегда в кабинете лежит под рукою:
Захотелось вдруг вылепить что-то такое,
Шар, к примеру, земной — взял щепотку земли,
Остальное—слова, знай побольше мели.
Как умен и речист! Что за жестикуляция!
До чего убедительна вся демонстрация.
Дозировка точна—обратитесь к ретортам.

Но... не кажется ль вам, что все это—post mortem?1

Вот вам Браиент, который дрейфует степеннее,
Чем сам айсберт. Ему недоступно горение.
Что до блеска его полированных граней,
В них лишь северное отразилось сиянье.

Говорят (скажем. Гризволд». он — первый бард нации.
Уж сказали бы: первый в своей айсоляции*
Среди льдин он, конечно, чего-то достиг,
Но оваций не слышно, лишь сдавленный крик
Тех, кого опрокинул в пучину ледник.

В этих строчках отыщет достоинства кто-то,
Но тепла, согласитесь, в них нет ни на йоту
Что, озноб, говорите, при чтении бьет?
На Шпицбергене вас и не так проберет!

Полно душки-поэтики, хватит дрожать.
Ну кому вы нужны, чтобы вам подражать?
А у Брайента (даже в ледовом обличье)
Вам не грех поучиться—хотя бы величью
Он один из немногих, кто понят давно,
Сколько силы в пластичности заключено.
Пусть значительных тем он и не выбирает,
Но зато ничего-то здесь не выпирает.
Ах, какая сошла бы на всех благодать.
Научись так. как он, вы себя обуздать!
Гесиода напомню вам заповедь зрелую:
Половина намного ценнее, чем целое.

Вот Готорн, чей талант так изысканно тонок.
А ведь требует он, надо думать, силенок?
Сам крепыш, но душа его—богу хвата! —
И честна, и нежна, как ягненок бела,
Словно с горних высот к нам на землю сошла.
Словно дуб, за столетья растративший силы.
Вдруг, хотя, как ревматику, ветви скрутило,
Всеми почками по-молодому набух,
И уже кое-где пробивается пух.

1 После смерти (мт.).
Так тиха его мощь, так спокойно волненье,
Что на память сейчас же приходит сравненье:
Мог бы Фуковой быть он иль Тиковой тенью.
Ты. природа, желая создать гениального,
Матсрьяла не станешь искать тривиального:
Сознавая, какая тут величина,
Обделила ты женщину, из полотна
Ловко сшив, сообразно и росту и чину,
Развитого во всех отношеньях мужчину.
Знатъ, по вкусу пришелся эксперимент,
Раз и Дуайта она так же сшила в момент...
Но вернемся к Готорну. В процессе работы,
Как ребенок, природа мурлыкал» чго-то
11 увидела, сделав последний стежок,
Что пошли все уроки сольфеджио впрок.

Вот вам Купер, шесть книг написавший подряд,
Чтоб поверили в то, что он аристократ.

Мы поверить поверим, но чтим мы исконно
Не венец золотой, а венок Аполлона.

Уж молчат бы (доказывать нам ни к чему),
Что до Скотта расти еше долго ему.
Соверши он провинность и вместо защиты
Вздумай он почитать свой роман знаменитый,
Суд—уверен—отменит любой приговор,
Лишь бы им не выслушивать весь этот вздор.
Но однажды он создал характер, не скрою,
Что блистал новизной, точно ландыш—росою;
Отразился в нем Запад, как в капле воды.
К. с тех пор повторяет свои же следы.

У него все индейцы на Натти похожи,
Только охрой у них перемазаны рожи;
Снять же с Длинного Тома ковбойский наряд,
И пред нами все тот же окажется Нат.
(Бедный Коффин сумел уберечься от штампа
Лишь в могиле, где спрятался от Натти Бампо.)
Все мужчины—как куклы на голом шесте
(Чтобы легче судить вам об их пустоте,
Вы представьте солдат, что сорочку приладили
На одном из штыков и сдались неприятелю);
Что до женщин—они не пробудят соблазна:
Все «в соку», но, как прерии, однообразны.
Скупердяем он не был—строчит он пером
Очень щедро, и в этом он схож с бондарем.
Раздобудет побольше досок он и жести,
Постучал—и бочонок готов, честь по чести.
Ну а что! получилось на славу, смотри:
То, что сверху—дубово, что пусто — внутри.

Не сочтите, что это похоже на гравлю.
Я заслуги его под сомненье не ставлю.
Согласитесь, дай бог, если в жизни создашь
Хоть один настоящий—живой—персонаж.
Ведь у нас и таких-то писателей мало:
Раз, два, три — и обчелся. А Натги, пожалуй,
Будем долю мы помнить, он—из долгожителей.
Как Примроуз и Адамс, священнослужители.

Купер—это писатель. К тому же приятно,
Чго уроки манер ин дает нам бесплатно,
Ну, не то чтоб бесплатно, но, в общем, задешево—
По сегодняшним меркам—для чтива хорошего.
Может быть, и ударит он нас по карману,
Но зато уж всю правду сказал, без обману:
Ну а тех, кого мало волнует успех,
Тех, кто мыслит свободно, и вспомнить не грех.
Человек же, который отдаст что угодно,
Чтоб к тому же еще изъясняться свободно,
Тот, кому безразлична и чернь и салон,—
Разве почестей не удостоился он?

Вот вам По. Он—что Радж’, не сочтите наветом:
На три четверти—гений, на четверть—«с приветом».
Он так долго талдычил про ямб и хорей,
Что полезут, того и гляди, из ушей.

Ца, он пишет стихи, и неплохо весьма.
Но идут не от сердца они—от ума.
И зачем вы, ответьте мне По или Мэтьюз,
Комья грязи швыряете, тщательно метясь,
Не в кого-то—в Лонгфелло?! Что, зря горячо
Все так любят его? Так ведь он тут при чем?
Тот, которого вы без зазренья клянете,
Первым руку протянет, застрянь вы в болоте.
Кто еще так участливо смотрит в миру
На успехи собратьев своих по перу?

В нем изящность, я знаю, давно вас бесили,
Ни в изяществе тоже скрывается сила;
Так и мрамор—его полируют всегда,
Но ведь сущность его остается тверда.

А уж мрамор назло вашим гнусным затеям
Сможет всех пережить, даже Коллинза с Греем.
Нынче модно писать на античный манер.

Что ж мы—дети? а наши бирюльки—размер?
Знать Гомеру б, что сделает По из гекзаметра,
Он от ужаса, думаю, рухнул бы замертво.

С Древней Грецией нам столь же глупо тягаться,
Как птенцу заглушить рев прибоя стараться.

К старику, может быть, я пристрастен слегка,
Я ведь слышал его—как звучала строка!
Эта музыка так же Запала мне в душу,
Как в ракушки—арибой, что их вынес на сушу.
Это так потрясало, как звуки Бетховена
После Штрауса или другой чепуховины.

Если б сам Феокрит—а пример очень близкий—
Сочинял не по-гречески, но по-английски,
Даже сзрочку и го б он поправил едва ль.
О чистой Эванджелине прочтя пастораль.

Что до По. к современным и давешним чувствам
Безразличен он. занятый чистым искусством.
И, как башня глуха к маяте и к борьбе,
Так же глух и поэт к чужеродной судьбе.

Ба! Сам Ирвинг'’ Иди же, добряк и философ,
Пропитавшийся духом испанских колоссов:
Твою милую шутку услышал давно ли я?
И—пожалуйста—вот вам опять меланхолия!
Не серчай. Я уверен, что час твой настал.
Воз, смотри, я воздвиг для тебя пьедестал.
Что нам, право, все эти Петрарки и Данте?
Я к Сервантесу ставлю твои фолианты!
Нет, серьезно, у Стиля возьмите остро!

И—в стряпню, что и так уже просится в рот,
Сдобрить Аддисоном не мешает для крепости
(Разумеется, без очевидных нелепостей),
Помелом размешайте как следует в чане,
Пробурчите невнятно два-три заклинанья,
Специй разных добавьте и адскую смесь
В решете потрясите, остаток же весь
Разложите под солнцем на грубой холегине,
Чтобы высохло все, чтоб ни капли воды нс
Осталось,—и выйдет ни то и ни се,
Ни британец, ни янки —так, Ирвинг и все.

Вот вам Лоуэлл, ползущий на гребень Парнаса.
Он огромной оханкою *измов» запасся,
Рифмой их увязав. Как ходок он хорош,
Только с ношей такой на Парнас не взойдешь.
До сих нор ин никак не ниймет, хоть ты тресни:
Сочиняет он проповеди, а не песни.

Применят на литавры он лиру свою
И теперь, как солдат, барабанит в строю.
Через тысячу лет—так же, как и сегодня,—
Далеко ему будет до гроба Господня.

1848 г.
ТЕОДОР ПАРКЕР

ПОЛИТИЧЕСКОЕ НАЗНАЧЕНИЕ АМЕРИКИ

(Отрывки)

...Американскую литературу можно было бы подразделить на
две категории—вневременную, существующую в виде книг, кото-
рые порой выдерживают не одно издание, и сиюминутную, в виде
речей, памфлетов, обозрений, газетных статей и тому подобных
откликов на злобу дня. Так вот. первая из них ныходит на
поверку бескрылой, поверхностной, немощной. В ней нет ничего
американского’ ни наших идей и презрения к авторитетам, зга
философской складки, ни даже наших сомнений в отношении
принципов, которыми нам следует руководствоваться, ни тем паче
сильного национального характера с его надеждами и интуитивно-
непосредственным восприятием истины Эта литература есть
жалкое подобие действительности О какой же тяге к свободе тут
можно говорить? Нет, подлинно национальную литературу следу-
ет искать главным образом в речах, памфлетах, газетах. Послед-
ние в особенности пронизаны истинно американским духом; в них,
как в зеркале, мы находим нелицеприятное отражение наших
нравов и обычаев. Отражение, как ни странно, ничуть не
искажает образа: и эта вульгарность, и напыщенное морализатор-
ство, и похвальба насилием. и бездумное обращение с иепшой и
справедливостью, и пренебрежение собственными правами и
обязанностями—все это составляет часть повседневной жизни
нации. Наши газеты низкопробны и «злобны до неприличия»*;
эти изъяны отчасти ставят под вопрос их глубоко национальный
характер, хотя в целом им с лихвой присущи упомянутые нами
выше четыре качества, выражающие суть нашего времени. Наших
ораторов, как правило, также отличают истинно американские
качества—со всем хорошим и дурным, что им присуще. Случает-
ся, конечно, что на кафедру поднимается человек, изучавший
Демосфена где-нибудь в Летанде или Фрлнсисе, где он свел
поверхностное знакомство с некоторыми классическими образца-
ми; такой человек повторяет общие места и почитает себя при
этом оригиналом и классиком на том лишь основании, что может
процитировать в Палате представителей строку-другую из Гора-
ция, не переврав, в отличие от газетного репортера, половины
слов. Но таких у нас немного, и, сделав на них соответствующую
поправку, можно утверждать смело, что наши ораторы повсеме-
стно являют подлинно американский дух—несколько напыщен-
ный. страстный, порою блистательный, оптимистический, опира-
ющийся На интуицию. с его полуправдами и великими идеями,
часто непоследовательный, зачастую грубоватый, патриотиче-
ский, тщеславный, самоуверенный, безрассудный, могучий, моло-
деческий. Разумеется, большинство наших речей вульгарно, напы-
щенно и никчемно, но вместе с тем мы дали миру несколько
неподражаемых образцов ораторского искусства—неожиданных,
самостоятельных, поражающих новизной и вполне американских
J1O духу.

Совсем иначе обстоит дело с преподанной в колледжах
рафинированной, изящной литературой: она насквозь подража-
тельна. Трудно представить себе, что она выросла на нашей
почве. Иногда, как в случае с Чаннингом, мысли и устремления
по сути американские, а одежды и расцветка оказываются явной
данью старине либо чужестранной моде. Мы не решаемся быть
оригинальными, мы обтесываем нашу американскую сосну, крово
точащую после каждого удара топора, пока не выйдет некое
Подобие аккуратного британского тиса. Вот поэт подстраивает
свою лиру под арфу Гёте, Мильтона, Попа или Теннисона. Ему
бы петь эти песни на берегах Рейна, а не Кеннебека. В них же нет
ничего американского ни по форме, ни ио настроению; в них не
ощущается ни дуновения нашего ветра, ни запаха нашей земли.
Цотому-то отечественный поэт и производит впечатление челове-
ка холодного и обездоленного. Он обожает старые мифы, он
рассуждает О Плутоне, князе преисподней, или о парках и
фуриях, ведьмах Древней Эллады, а предложите ему описать
Наши мифы или вставить в стихи имена наших бесов и ведьм,
как он сей же час пойдет на попятный, чтобы, не дай бог, не
Подумали, будто он верит во все это. Семья, отказывающая себе
Во всем, дабы ее мальчик. Подающий надежды, мот окончить
колледж, должна перелистать труд о классических размерах, если
пожелает узнать, чему выучится их питомец. Наш поэт не в силах
уразуметь того, что Афродита вышла не из какой-то особенной, а
из обыкновенной воды и что стих Гомера питался не чем иным,
как болтовней на перекрестках, детскими сказками да стариков-
скими сплетнями в городах Ионии, размер же и прочие изыски
Лишь помогли ему отлить все это в поэтическую форму Наш поэт
полагает все обычное нездоровым Он воспевает Коринф и
Афины, которых никогда не видел, и не обмолвится ни словом о
Бостоне или Фолл-Ривер, Балтиморе или Нью-Йорке, которые
ничу!ь не меньше просятся в песню. Он бредит Фермопилами и
Марафоном, совершенно забыв про Лексингтон и Банкер Хилл”,
Каупенс, Лэндиз Лейн или перевал Бемиз. Он любит рассказывать
об Улиссе, о -'Журчащем Минпии, где тростники поют», но вы не
услышите от него ни звука о Петапско, Сасквеханне, Арустуке и
Виллимантике *. Он лепечет о нарциссах и маргаритках и никогда
об американских одуванчиках и лютиках; он упивается пением
жаворонка и соловья и ни разу не вспомнит про рисового
трупиала, обрушивающего всякое июньское утро потоки нежных
трелей на ею бедную голову. Какой урок преподает нам Берне с
его любовью к «колючему чертополоху», к маргаритке с «едва
краснеющей головкой», с его умением находить поэзию в мыши-
ной норе, нечаянно разрушенной плугом! А ведь и наши поэты
умели сладкозвучно петь о родной Грин- Ривер, о резвящейся в ее
водах рыбе, о голубых лепестках горечавки, о великолепии тихих
осенних вечеров.

На сегодняшний день, несмогря на возросшее число читате-
лей, у нас нет такой вневременной литературы, в которой бы
нашла свое отражение Американская идея. Возможно, еше не
пришло время; сначала должны последовать конкретные дела, и
лишь затем они заживут в классическом шествии слов. Как бы
там ни было, но пока у нас нет литературы, которая бы отражала
пускай даже одну внешнюю сторону американской действительно-
сти, не говоря уже о том, чтобы донести всю ее напряженность,
со всеми людскими чаяниями и повседневными страстями, как это
смогли сделать Одиссей для Древней Греции или Дон Кихот и
Жиль Блаз для Испании.

Сочинители вообще народ робкий, у нас же сочинители, зная,
что они еше не вполне оперились, не рискуют покидать родное
дерево и только с опаской перескакивают с ветки на ветку. Наши
писатели предпочитают ползать под сенью какой-нибудь стародав-
ней знаменитости, вместо того чтобы с отвагой вырваться в
открытое пространство, не обжитое еще ни одним пернатым, и
петь о том, что происходит вот сейчас, на наших глазах,
увековечивая таким образом наше время. Не осененные подлинно
духовной культурой и лишенные энергии американской мысли,
они становятся беспомощными, эгоистичными и жалкими; как
говорится, «пытлив и мил, но так далек от жизни». Собственная
твердолобость мешает им быть благоразумнее, неотесанность—
изящнее, язвительность—более созидательными в своем творче-
стве. Древнее, как мир, и скучное речение они предпочтут
современному обороту речи или естественному выражению не-
ожиданной мысли. В любом американском сочинении, пускай
самом прославленном, мы найдем свыше шестидесяти сравнений,
и вес плоские, все вторичные. Есть у нас также немногие, кто,
видя эту убогость, этот грех перед святым духом литературы,
бросается в другую крайность, начиная страд агь америьанома-
нией. Такне люди намеренно огрубляют речь и разражаются
нескончаемыми стихами, бренча на вконец расстроенной арфе.
Еще меньше тех, чья любовь к Америке лишена аффектации. Об
одном из них*, равно философе и певце, нельзя не утюмянуть,
ибо где, как не в его сочинениях, «былая мудрость новизной
блистает» и кто, как не он, обогатил истинно американский тений,
в благородном понимании этого слова, лучшими достижениями
мировой культуры, взяв на вооружение литературную технику
лучших иноязычных авторов. Впрочем, об американской литера-
туре в целом и о нем в частности мы подробнее поговорим в
другой раз. <...>
ДЖЕЙМС ФЕНИМОР КУПЕР

ПРЕДИСЛОВИЕ К -ПОВЕСТЯМ О КОЖАНОМ
ЧУЛКЕ»

Этот цикл историй, получивший название «Повестей о Кожа-
ном Чулке», писался без обдуманной программы. Порядок, в
котором некоторые киши увидели свет, должен быть совсем
иным, если иметь в виду последовательность изображенных в
повестях событий. В «Пионерах», первом ио времени написания
романе, Кожаный Чулок предстает уже стариком, которого стук
топора и костры поселенцев аынудилн докинуть излюбленные
лесные места. Вторая книга, «Последний из могикан», знакомила
читателя с более ранним периодом в жизни нашего героя,
показывала его зрелым, в полном расцвете сил. В «-Прерии» он
завершает свой жизненный пучь и сходит в могилу. После этого
мы не собирались тревожить его тень, полагая, что забвение, эгот
общий удел людской, скоро постигнет и его. Но тайное влечение
к этому герою побудило автора воскресить ею в «Следопыте», За
которым спустя немного времени последовал «Зверобой», завер-
шающий цикл в его нынешнем составе.

В таком порядке увидели овет пять написанных в разное
время книг, однако, как я уже отмечал, последовательность
событий, связанных с жизнью главного героя цикла, предстает
иной. Восстанавливая этапы жизни Кожаного Чулка, становится
ясно, что «Зверобой» должен открывать эту группу повестей, ибо
здесь герой становится взрослым, а уже потом должны следовать
«Последний из могикан», «Следопыт», «Пионеры» и «Прерия».
Такое расположение отвечает развитию событий, сильно отлича-
ясь от порядка, в котором книги выходили из печати. «Пионеры»
были выпущены в 1822 году*. «Зверобой»—в 1841, между ними
перерыв в девятнадцать лет. Выть может, годы, подточив силы
автора, испортили последнюю книгу цикла, а может, напротив,
усовершенствовав его вкус и сообщив зрелость взглядам, в чем-то
ее улучшили—об этом пусть судят другие.

Если чему-нибудь из написанного автором этих повестей
суждено пережить его самого, то это, безусловно, будут «Повести
о Кожаном Чулке». Я вовсе нс обещаю им долгую славу, я только
убежден, что они удержатся дольше других сочинений, написан-
ных этой рукой.

Нельзя отрицать того, что отсутствие системы в написании
«Повестей о Кожаном Чулке» определенным образом нарушило
их согласие и вообще ослабило интерес к циклу. Это доказывает
судьба двух романов, опубликованных последними, хотя они,
вероятно, более других претендуют на внимание просвещенного и
искушенного читателя. Если бы представилось возможным соб-
рать свидетельс гва, то могло оказаться, что из всех, кто читал
первые три книги (я особенно имею в виду американских
читателей), вряд ли хоть один из десяти слышат о существовании
двух последних. Причиной тому разные обстоятельства. Уже
значительный промежуток времени, отделяющий ♦ Следопыта» от
«Прерии», готовил невнимательный прием двум последним книгам.
Предмет уже не был новостью, увлекательной для читателя, да и
занимательность рассказа пострадала от тою, что события угады-
вались по вышедшим ранее .заключительным томам серии. Для
новейшего поколения читателей этот недостаток отчасти устранен
в настоящем издании, где повести расположены по шутренней
связи между собой.

Автору часто задавали вопрос, скрывается ли за образом
Кожаного Чулка какая-нибудь определенная личность. Что каса-
ется внешности героя, то, разумеется, автор воспользовался
чертами мнотих тюдей, которых он знавал прежде и сохранил в
памяти; духовный же облик героя целиком вымышлен. Мысль
изобразить характер, мало соприкоснувшийся с цивилизацией, но
усвоивший ее благородные принципы, насколько это возможно
для человека необразованного, и показать жизнь почти первобыт-
ную, где, впрочем, есть место этим великим установлениям
человеческого бытия,— эта мысль, пожалуй, естественно согласу-
ется с положением, в котором находится Натти Ьампо. Он
слишком горд своим происхождением, чтобы уподобиться диким
индейцам, и он слишком лесной житель, чтобы не усвоить
сколько можно больше от своих друзей и спутников. При этом
ставилась и нравственная цель, показать, что в жизни каждая
мелочь поучительна. По словам самого героя, его «способности»
были «способностями белого человека» и он Не собирался
скомпрометировать их. С другой стороны, избавленный почти от
всех соблазнов цивилизованной жизни, близко подружившийся с
той, что называют дикой, и по милости природы способный
умножить выгоды своего положения,— такой характер давал
автору возможность, не впадая в крайности, показать лучшее, что
есть в обоих состояниях

Автор едва ли дал фантазии много воли, допустив, что в
детстве герой вкусил от цивилизации и, живя в лесу, пользуется
навыками, усвоенными в ту раннюю пору. Если бы эти давние
впечатления, однако, не подкреплялись частыми, хотя и случай-
ными встречами с людьми его цвета кожи, а то и близкими ему по
духу, то из всего сказанного неизбежно следовало бы, чго он
очень скоро должен был утратить все черты своего происхожде-
ния. Утешаем себя уверенностью, что уделили достаточно внима-
ния специфическим обстоятельствам, в которых герой оправдыва-
ет присвоенные ему душевные качества. Делавары рано привлекли
внимание миссионеров, это племя с необычайной готовностью
восприняло их наставления. Известно много случаев обращения
делаваров в христианство, иные примером жизни подтвердили
действие нравственных перемен в судьбе племени.

Главный герой литературного произведения имеет законное
право пользоваться заключенными в сюжете поэтическими воз-
можностями, и образ Кожаного Чулка виделся нам, скорее, в
поэтическом свете, нежели составленным не жизненных подроб-
ностей. Воображению нетрудно нарисовать человека, убереженно-
го or необходимости заблуждаться, к чему обязывает каждоднев-
ная жизнь в условиях цивилизации, но способного сохранить
ду чшие и простейшие из ранних впечатлений, который видит бога
в лесу, слышит его в ветре, славит его небесную благодать,
докоряется его власти со смиренной верой в справедливость и
милосердие, одним словом, человека, который чувствует присут-
ствие божества во всех воплошенияч природы, не оскверненных
уловками, страстями и заблуждениями людей. Такова идеальная
Мера, но которой мы равняли характер Кожаного Чулка. Вполне
ее соблюсти, закрыв глаза на недостатки человеческого рода,
значило дать картину скорее привлекательную, нежели правди-
вую. Чтобы сохранить vraisemblance ', к высоким душевным
качествам героя были добавлены черты, внушенные предрассуд-
ками, вкусами и даже заблуждениями молодости; мы стремились
представить возможную картину человеческой природы, а не
«чудовище добродетели».

В отношении этих khhi выдвигалось обвинение, что-де в них
краснокожий изображается в незаслуженно мягком свете Автор
понимает, что, высказывая это возражение, люди в основном
Полагаются на свой опыт. По выходе первой книги, в которой
Показан индеец, некий критик заявил, что «индейцы соответству-
ют представлениям Хеквелдера, а не собственной своей природе».
В этих словах, по существу, заключается и ответ на представлен-
ное возражение. Хеквелдер был ревностный и благожелательный
миссионер, он верил в добрую природу краснокожего, видел в нем
существо, наделенное душой, разумом и свойствами божьего
создания Критик же, сколько известно, был из видных государ-
ственных деятелей, хорошо знал индейцев, наблюдая их на
переговорах об откупе у них земель, когда их привлекательные
свойства утаиваются в глубине, зато в полную силу проявляются
злые страсти. Как неверно по эпизодам столичной жизни состав-
лять впечатление об американском обществе в целом, так невоз-
можно и на основании этих переговоров получить верную картину
жизни индейцев.

Привилегия беллетриста и особенно автора сочинений, пре-
тендующих походить на тероические романы, состоит в том, что в
своих героях он предлагает читателям beau ideal Отсюда
начинается поэзия, и. мы полагаем, автор плохо распорядится
данной ему привилегией, если разглядит в краснокожем лишь
убожество и низкую степень нравственного развития, хотя и то и
другое свойственно его положению При таком отношении мы
можем легко лишиться даже Гомера.

ШО г.

1	Правдоподобие {франц ).

2	Прекрасный идеал {франц.}.
НАТАНИЕЛ ГОТОРН

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ
«ДОМ О СЕМИ ФРОНТОНАХ»

Когда писатель называет свое сочинение Романтическим, едва
ли нужно говорить, что он тем самым оставляет себе известную
свободу в выборе манеры, как и материала,— свободу, на которую
он не стал бы претендовать, если бы заявлял, что пишет Роман.
Считается, что этот последний род произведения стремится быть
до мельчайших подробностей верным не просто возможному, но
наиболее вероятному и обычному из области человеческого
опыта. Первый же род—строго подчиняясь в качестве произведе-
ния искусства известным законам и ни в коем случае не отступая
от правды человеческих чувств—имеет, однако, право предста-
вить эту правду при обстоятельствах, в большой степени выбран-
ных писателем или созданных его воображением. Писатель может
также, если сочтет нужным, так распорядиться атмосферой
произведения, чтобы уентить или, напротив, смят чип» свег и
углубить тени на картине. Если ин мудр, он, конечно, воспользуется
указанными привилегиями с большой умеренностью и сделает
Чудесное скорее легкой, едва ощутимой приправой, нежели частью
самого блюда, подаваемого публике. Впрочем, если ин даже и
пренебрежет ной предосторожностью, в данном случае это едва ли
будет ему вменено в литературное преступление.

В настоящем произведении автор решил—с каким успехом,
об этом, к счастью, судить не ему,—строго придерживаться
отведенных траниц. Если его повесть подходит под определение
Романтической, то лишь как попытка сочетать прошедшее с
быстротекущим настоящим. Это—легенда, переходящая из ту-
манной дали прошлого в наш нынешний ясный день и овеянная
волшебной дымкой, которую читатель волен или не замечать, или
же позволить ей обволакивать лица и события единственно ради
живописного эффекта. Самая ткань повествования столь скромна,
что нуждается в этом преимуществе, а вместе с тем затрудняет
его достижение.

Многие писатели придают очень большое значение определен-
ной моратьной цели, которую ставят в своих произведениях
Чтобы не отстать от них, автор также запасся моралью, а именно
истиной, гласящей, что дурные дела одного поколения остаются
жить в последующих и, утратив все связанные с ними временные
преимущества, становятся чистым и необоримым злом; и автор
был бы чрезвычайно рад, если бы его романтическая повесть
смогла убедить человечество—иля хотя бы одного человека,—
насколько глупо обрушивать на несчастных потомков неправедна
добытое золото или земли, калеча их этим и подавляя, пока
накопленные богатства не развеются прахом. Но по правде
сказать, воображение автора не столь богато, чтобы он мог
льстить себе на этот счет малейшей надеждой. Если романтиче-
ские повести и учат чему-либо и на что-либо воздействуют, то
обычно гораздо более тонким, не столь очевидным способом. Вот
почему автор не счел нужным насаживать свою повесть на
железный прут морали или на булавку, как накалывают бабоч-
ку— лишая се тем самым жизни и заставляя окоченеть в
неестественной и неуклюжей позе. Высокая истина, искусно и
тонко вплетаясь в художественный вымысел, освещая его и
увенчивая, может, разумеется, украсить его, Но она никогда или
очень редко бывает более очевидной и правдивой на последней
странице, чем на первой.

Читатель, быть может, поместит вымышленные события этой
повести в какую-либо определенную местность. Если бы позволя-
ли исторические обстоятельства—которые составляют хоть и
небольшую, но необходимую часть его замысла,—автор весьма
охотно избежал бы чего-либо подобного. Не говоря уж о других
возражениях, это подвергает повесть суровому и крайне опасному
виду критики, ибо приводит ее вымышленные картины в сопри-
косновение с сегодняшней действительностью. Между тем автор
не ставил своей целью описание местных обычаев или какое-либо
непрошеное обсуждение особенностей города, к которому он
питает должное уважение и естественную приязнь. Он надеется,
что нс совершает непростительного просгупка, когда прокладыва-
ет улицу, не нарушая ничьих прав владения, присваивает землю,
но-видимому, не имевшую хозяина, и воздвигает дом из матери-
алов, до него долгое время применявшихся для постройки
воздушных замков. Герои повести—хотя они и выдают себя за
людей, издавна занимающих известное положение,—на самом
деле изготовлены самим автором или, во всяком случае, составле-
ны им; их добродетели не могут сколько-нибудь украсить, а их
пороки—опорочить почтенный город, жителями которого они
себя объявляют. Поэтому автор будет рад, если его книгу —
особенно в местности, о которой идет речь,—прочтут только как
романтический вымысел, более близкий к облакам в небе, чем к
какой-либо части трафства Эссекс.

18S1 г.
ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ

ПИСЬМО К НАТАНИЕЛУ ГОТОРНУ
1 (?) ИЮНЯ 1831 г.

ПИТТСФИЛД.

Дорогой Готорн! Давно бы мне следовало примчаться к вам на
своей грохочущей дощатой колеснице, но в течение последних
недель у меня было столько дел, что вы и вообразить себе нс
можете,—и все на вольном воздухе. Я строил, латал, чинил
повсеместно и непрестанно. Кроме гою. я был занят посевом
картошки н кукурузы (лучшие образцы которых я вам как-нибудь
покажу). Надо было подумать и о многом другом, и все дела
сосредоточились в эти месяцы. Я все делаю сам. и ночами тело
мое испытывает ощущения, сходные с теми, которые я испыты-
вал раньше, когда батрачил от зари до зари. Все же я намерен
продолжать встречаться с вами, пока вы не скажете, что мои
визигы сделались излишними и чрезмерными, В отношениях
между людьми я противник всяких этикетов и церемоний, за
исключением христианских проявлений милосердия и честности.
Говорят, что существует аристократия ума. Кое-кто не обинуясь
защищает и утверждает ее. Кажется, Шиллер поступал именно
так *, впрочем, я мало знаю о нем. В любом случае верно, что были
люди, всерьез толковавшие о политическом равенстве и одновре-
менно соглашавшиеся делить общество на сословия по признаку
интеллекта. Мне кажется, я моту легко представить себе, как
человек, обладающий превосходным умом, интенсивно развивая
его, способен приобщиться к стихийно возникающему аристокра-
тизму чувства—весьма приятного и утонченного, напоминающего
мгновенный трепет, подобный молниеносному движению рыбы-
торпеды, охватывающий любого из английских Говардов при
самом незначительном контакте с плебеем. Так что, когда вы
слышите си всех сторон о моем безжалостном демократизме, вы
можете испытать легкую дрожь ити что-нибудь в этом роде.
Вполне естественно побаиваться смертного, который смело объяв-
ляет, что вор, посаженный за решетку, личность—столь же
достойная уважения, как и генерал Джордж Вашингтон. Это,
конечно, звучиг нелепо. Но Истина в нашем мире—преглупейшая
вещь. Попробуйте прожить Истиной—сразу докатитесь до благо-
творительного супа. Господи! Ежели священник попробует
вещать истину с кафедры, которая почитается ее оплотом, его
тут же выволокут из церкви, вместе с кафедральными перилами,
Никто не сомневается, что сторонники Реформ опирают-
ся на Истину, более или менее. И что же? Разве мир не смеется
над ними почти повсеместно? Отчего так? Истина смешна людям
Вот так, сидя в своей комнате, я, заносчивый и многословный, с
легкостью ставлю с ног на голову критерий милорда Шефе гбери *.

Вроде бы непоследовательно утверждать бескомпромиссную
демократию во всем и в то же время признаваться в нелюбви к
человечеству в целом, На самом деле это не так. Впрочем, у этой
проповеди нет конца, но довольно. Я начал это письмо с
заявления, что не приезжал в Ленокс по следующим причинам: к
вечеру я, как говорится, окончательно выдыхаюсь и неспособен
вынести длительную тряску до вашею дома и образно. Через
неделю или около тою я отправлюсь в Нью-Йорк, погребу себя в
Комнатке На третьем этаже и буду, как раб, трудится над
«Китом», покуда не завершится процесс печатания. Только так я
могу закончить его теперь: я так задерган обстоятельствами!
Спокойствие, душевная прохлада, состояние, созвучное гихо
растущей траве, в котором человек всегда должен заниматься
творчеством,— редко является моим уделом. Я проклят доллара-
ми, и коварный Дьявол вечно посмеивается надо мной сквозь
приоткрытую дверь. .Мой дорогой сэр. мною владеет предчувствие,
что вскоре я сотрусь в порошок и рассыплюсь, как старый
мельничный жернов. То, что мне более всего хотелось бы писать,
закрыто для меня — за это не станут платить. Однако писать
по-иному я не могу. А в конце концов получается мешанина, и все
мои книги —неумелая стряпня. Вероятно, письмо это покажется
раздраженным, но взгляните на мою ладонь—за последние дни
мотыга и молоток набили ней четыре волдыря Утро сейчас
дождливое, я сижу дома, отложив все дела, и расположен
повеселиться—а потому пишу несколько уныло. Сюда бы немно-
го джина! Если же когда-нибудь, мой дорогой Готорн, в i ряд у щей
вечности мы с вами усядемся в тенистом уголке в раю и если нам
удастся контрабандой протащить гуда шампанского хоть ящик
(ведь я не верю в трезвенные небеса), мы вытянем святые наши
Ноги на святой вечнозеленой мураве, и сдвинем головы, и
сдвинем рюмки, чтоб музыкальный звон пошел по кущам, и
тогда, собрат мой смертный, всласть мы потолкуем о множестве
вещей, которые теперь приводят нас в отчаяние; земля же будет
для нас всего лишь воспоминанием, а разрушение ее—делом
давно минувших дней. И будут песни сложены, какие складывают
по окончании войн; забавные комические песни—«В дырке
темной раньше жил. о-ля-ля, о-ля-ля; в дырке темной под
названием земля», или «Когда я потел и трудился внизу», или
«Когда я в драке с ног сбивал, или меня сбивали'»—да,
давайте помечтаем обо всем этом. Поклянемся, что если мы и
потеем, то от жары, которая необходима для лозы, чгойы на ней
росли гроздья, без оных же в грядущем не будет шампанского.

Но я говорил о «Ките». Три недели назад, когда я оставил
его, он был, как говорят китобои, «весь в пене». Вскорости,
однако, я намерен ухватить его та челюсть и гак или иначе
прикончить. Какой толк изощряться над таким предметом, как
современная книга, который по самой природе своей недолгове-
чен Хоть я и написал Евангелие нашего века, я умру в нищете...
Я говорю все время о себе, и это—эгоизм и эютизм. Но что
поделать? Я пишу к вам; я мало знаю о вас. но кое-что о себе.
Так что я пишу о себе—вам по крайней мере. Не утруждайте
себя ответом и не утруждайте себя визитом ко мне; а если вам асе
же случится приехать, не утруждайте себя беседой. Я буду
писать', и ездить в гости, и разговаривать за двоих. Кстати, е
последнем номере «Доллар Магазин»* я прочел «Непростительный
грех». Прискорбный малый этот И ген Бранд. Не сомневаюсь, что
вы теперь в ответе за множество потрясений и содроганий
посреди племени «рядовых читателей». Поэтическое убеждение,
что развитие ума «съедает» сердце, устрашает. Однако, согласно
моему прозаическому убеждению, у тех людей, чьи мозги хорошо
устроены и хорошо работают, сердце разрастается до бедра. И
сколько ни коптите их над огнем бед и страданий, головы, как
настоящие окорока, только еще лучше закоптятся. Я—за сердце.
К чертям собачьим голову! Лучше быть дураком с сердцем, чем
Юпитером-Олимпийцем с головой. Люди в массе своей боятся
Бога и в глубине души не любят Его, потому что не доверяют Его
сердцу и думают, что Он весь состоит из мозгов, как часы из
колесиков. (Вы, вероятно, заметили, что применительно к Богу я
лишу местоимения с большой буквы; нс кажется ли вам, что в
ыом есть оттенок холуйства?) Еше одно. На днях я провел сутки
в Нью-Йорке и видел поргрет Н. Г. Я также видел и слышал
множество лестных (с издательской точки зрения) ссылок на
«Семь Фронтонов». Я видел еще объявления о выходе в свет
«Рассказов» и «Новою сборника» Н. Г. Все это навело меня
на мысль: этот Н. Г.—на подъеме. .Мой дорогой сэр, они
уже начинаю! покровительствовать. Всякая слава—
покровительственна. Пусть я останусь бесславен. По крайней
мере в мом нет покровительства. Репутация, которой обладает
Г. М.,—Чудовищна. Подумать только! Стать достоянием потом-
ков—скверно само по себе; но сгать их достоянием в качестве
«человека, который жил среди каннибалов!». Когда я говорю о
потомках применительно к себе, я имею в виду гсх младенцев,
которые, вероятно, появятся на свет сразу же после того, как я
испущу дух. По всей видимости, я останусь в памяти некоторых
из них. Может быть, «Тайпи» им скормят вместе с имбирными
пряниками. Теперь я начинаю понимать стремление к славе как
самую откровенную форму суетности. Я все больше и больше
читаю Соломона и с каждым разом открываю в нем все более
глубокие, неизъяснимые значения. Год назад я совсем иначе
думал о славе, чем сейчас. Все мое развитие произошло за
последние несколько лет. Я подобен одному из тех семян,
извлеченных из египетских пирамид, которые, оставаясь в тече-
ние лрех тысячелетий семенами и только семенами, после пере-
садки в английскую почву проросли, зазеленели, а потом ушли
навсегда. Так и я. Я совсем не развивался до двадцати пяти лет, и
жизнь моя исчисляется мной с моего двадцать пятого года. С той
поры и по сей день едва ли проходили три недели, чтобы я не
прорастал в себе самом. Но теперь я чувствую, что дошел до
самого сокровенного слоя моей луковицы и что скоро цветок
будет повержен во прах. Теперь мне кажется, что Соломон был
прав больше всех когда-либо отверзавших уста и что даже он
несколько приспособил истин}' к консерватизму своего времени
либо же текст подвергся многократным искажениям и вставкам.
Читая некоторые изречения Гёте *, которыми столь неумеренно
восхищаются его поклонники, я наткнулся на следующее: -Живи
во всём*. То есть сам по себе как отдельная личность ты—полное
ничтожество... ладно; но выберись из самою себя, расширься,
распространись, охвати все трепетанье жизни, ощущающееся в
цветах, лесах, в планетах Венере и Сатурне и в неподвижных
звездах. Кокая чепуха! Человек заходится от зубной боли. «Мой
дорогой,—говорит ему Гёте,—вы страдаете от этого зуба; но вы
до;1жны жить во всем, и тотда вы будете счастливы!» Как У
всякого великого гения, у Гёте полно, пустой болтовни. Во мне
же, пропорционально к моему контакту с ним, ее чудовищно
много.

Г. Мелвилл

Р, S. «Аминь»,—рече Готорн.

N. В. Одцако в этом чувстве «всего» есть нечто истинное.
Должно быть, вам случалось его испытывать, лежа на траве
теплым летним днем. Ноги словно пускают побеги в землю, а
волосы—словно листья на голове. Это и есть чувство «жизни во
всем». Но что губит истину, как не то, что человек настаивает на
всеобщей применимости преходящего чувства или мнения... .
ГЕНРИ ДЭВИД ТОРО

ЖИЗНЬ БЕЗ ПРИНЦИПА

Не так давно я был на лекции в Лицее, и мне показалось, что
оратор выбрал гему, слишком далекую ог него, и слушать его
было неинтересно. Он говорил о вещах, близких не его сердцу, а
скорее его конечностям или коже. В этом смысле лекция нс имела
центральной или объединяющей мысли. Лучше бы он рассказал о
своих сокровенных мыслях, как делают поэты. Однажды меня
спросили, что я думаю, и внимательно выслушали ответ, и это
было самым большим комплиментом, который мне когда-либо
делали. Я удивляюсь и радуюсь, когда такое случается. Люди
редко интересуются тем, что я думаю, как будто они имеют дело
с орудием. Обыкновенно от меня хотят одного: знать, сколько
акров земли я намерил — поскольку я землемер—или, самое
большее, какие новости я принес. Им нужна не моя сущность, а
моя оболочка. Как-то издалека приехал ко мне человек с
предложением прочесть лекцию о рабстве. Поговорив с иим, я
понял, что он и кучка его единомышленников хотели продикто-
вать семь восьмых моей лекции, оставив мне лишь одну восьмую,
поэтому я отказался. Когда меня приглашают прочесгь лекцию—
а у меня в этом деле есть небольшой опыт,—я считаю само собой
разумеющимся, что от меня хотят услышать не просто что-то
приятное или такое, с чем все согласятся, но что я в действитель-
ности думаю по какому-то вопросу, будь я даже самым последним
в мире дураком, поэтому я намерен ввести им большую дозу
самого себя. За мной послали и согласны платить, и я твердо
решил, что они услышат меня, хотя бы я и наскучил им до
смерти.

А теперь скажу нечто подобное и вам, мои читатели.
Поскольку вы мои читатели и путешествовать я не очень-то
люблю, не буду говорить о людях, которые живут за тридевять
земель, но постараюсь держаться поближе к дому. Времени у
меня в обрез, поэтому опущу все комплименты и оставлю одну
критику.

Давайте посмотрим, как мы живем.

Наш мир—это мир «дела». Какая в нем бесконечная суета!
Почти каждую ночь меня будит пыхтение паровоза. Оно наруша-
ет мои сны И так всю неделю, без перерыва. Были бы славно
увидеть хоть раз, как человечество отдыхает. Но нет, оно
работает, работает, работает. Нельзя купигь чистую тетрадь,
чтобы заносить туда мысли,—они обычно разлинованы для
записи долларов и центов. Ирландец, увидевший, как я пишу
цто-то в блокноте, стоя в поле, решил, что я подсчитываю свои
заработок Если человека в младенчестве выбросили из окна,
искалечив его на всю жизнь, если его до смерти напутали индейцы
и он превратился в слабоумного, жалеют его больше всего
потому, что теперь он неспособен... вести дело! Думаю, на свете
нет ничего (включая преступление) более чуждого поэзии, фило-
софии. да и самой жизни, чем эти бесконечные дела.

На окраине нашего города живет грубоватый и крикливый
человек, который любит «делать деньги». Он собирается постро-
ить насыпь у подножия холма вдоль границы своего луга. Бот
вселили ему эту мысль, чтобы уберечь его от бед и зол, так вот
ОН хочет, чтобы я три недели рыл вместе с ним землю. В
результате, может быть, он скопит еще больше денег для своих
наследников, которые их бездумно промотают. Если я помогу
ему, большинство людей с одобрением отзовутся обо мне как о
человеке усердном и трудолюбивом. Но если я предпочту посвя-
тить себя работе, которая даст больше подлинной выгоды, хоть и
меньше денег, во мне будут склонны видеть лентяя. И все же,
поскольку мне не ну жна дисциплина бессмысленного труда и я не
вижу ничего особенно похвального в предприятии этого челове-
ка,—не больше, чем во многих предприятиях нашего или инозем-
ных правительегв,— я предпочту закончить образование в другой
школе, каким бы смешным ему или им это не показалось.

Если Ходшиь по лесу много часов каждый день просто
потому, что любишь лес, тебя могут принять за бездельника. Но
если проводишь целый день,спекулируя на бирже, продавая этот
лес и оголяя землю раньше времени, тебя считают трудолюбивым
В предприимчивым гражданином. Как будто городу нужно от леса
только одно: спилить его!

Большинство людей сочтут за оскорбление, если им предло-
жить перебрасывать камни через степу и потом обратно только
для того, чтобы заработать. Однако многие сейчас делают работу
и похуже. Приведу пример Однажды летним утром, сразу после
восхода солнца, я увидел, как один из моих соседей шел с
упряжкой волов, медленно тянувших телегу с огромной каменной
глыбой. Человек этот являл собой настоящий образец трудолю-
бия: рабочий день начался, на лбу у него выступил пот, упрек
всем лентяям и бездельникам, остановившись рядом с упряжкой и
полуобернувшись, он щелкнул бичом, и волы прибавили шагу. А я
Подумал: вот труд, защищать который—задача американского
конгресса, груд честный и мужественный, честный, как длинный
День; он делает заработанный хлеб слаще и предохраняет обще-
ство от порчи, труд этот все почитают и благословляют, а мой
Сосед—один из избранного сословия, которое делает необходи-
мую, но трудную и утомительную работу. И в самом деле, я
почувствовал легкий укор совести: ведь я смотрел на него из
Окна, а не шел по улице, занятый каким-нибудь подобным делом.
Когда наступил вечер, мне случилось пройти мимо двора другого
соседа—у него много слуг и куча денег, которые он бросает на
ветер, не добавляя ничего к общему капиталу,—и там я увидел ту
же каменную глыбу, что и утром. Она лежала рядом с причудли-
вой постройкой, которой надлежало украшать покои этого амери-
канского лорда Тимоти Декстера* что сразу уронило в моих
глазах достоинство труда возчика. По-моему, солнце было сотво-
рено дли того, чтобы освещать занятия более достойные, чем это.
Могу добавить, что его работодатель, задолжав с тех пор почти
всем в городе, исчез, а после того, как совестный суд разобрал
дело о его банкротстве, он основался где-то в других краях и
снова стал покровителем искусств.

Пути, которыми можно заработать на жизнь, по«гги все без
исключения ведут вниз. Что бы вы ни делали ради заработка
самогр по себе, вы не работали, а просто-напросто бездельничали
иж того хуже. И если человек получает только то, что платит
ему наниматель, он может считать себя обманутым. Он обманыва-
ет сам себя. Если вы зарабагываете ремеслом писателя или
лектора, вы должны быть популярны, а это значит стремглав
лететь вниз. Те услуги, которые общество охотнее всего оплачи-
вает, неприятнее всего оказывать. Вам платят за то, чтобы вы
были величиной меньшей, чем человек. Государство не более
разумно вознаграждает и труд гения. Даже поэт-лауреат предпо-
чел бы не воспевать различные события из жизни царствующей
фамилии. Ню приходится подкупать мерой вина. А другого поэта,
может статься, огрывают от его музы, чтобы отмерить эту меру.
Что касается моей работы, то даже то. Что я мог бы сделать
наилучшим образом как землемер, Но нужно моим нанимателям,
Их устраивает. чтобы я делал свое дело кое-как и не слитком
старался. Когда я говорю, что есть разные способы проводить
землемерную съемку, мой наниматель обычно спрашивает, какой
из них даст ему больше земли, а не какой самый точш тй.
Однажды: я изобрел способ измерять кубатуру дров и пытался
предложить его ь Бостоне, однако мерщик дров сказал мне, что
продавцы совсем не заинтересованы в точности и что его мерка
достаточно хороша для них. поэтому они обычно обмеряют дрова
еще и Чарльстауне, не переезжая моста.

Целью работника должно быть не стремление добыть сред-
ства к существованию или получить «приличное место», но
хорошо сделать свое дело. В денежном отношении городу было
бы выгоднее оплачивать труд людей так, чтобы они не чувствова-
ли себя работающими ради низменной пели—лишь бы заработать
иа жизнь, но для целей научных или даже нравственных.
Нанимайте человека, который грудился бы не ради денег, а из
любви к Делу.

Удивительно, как мало людей работают для души, но и они
ради денег и славы готовы бросить свои занятия. Я вижу
объявления о том. что требуются энергичные молодые люди, как
будто энергичность—единственный капитал, которым они распо-
лагают, Потому я был удивлен, когда некто предложил мне,
человеку зрелому, в полной уверенности, что я соглашусь,
вступить с ним в партнерство, как будто мне абсолютно нечего
делать и вся моя прежняя жизнь была лишь серией неудач.
Комплимент весьма сомнительный! Это все равно, как если бы он
встретил меня посреди океана без руля и без ветрил и предложил
jvfne плыть за ним! Если бы я согласился, что, по-вашему, сказала
бы страховая компания? Ну уж нет! На этом этапе плавания у
деня есть дело. Сказать по правде, когда совсем мальчишкой я
бродил по родному порту, я увидел объявление, что требуются
сильные и ловкие матросы, и я пустился в плавание, как только
пос гиг совершеннолетия.

У общества нет таких богатств, которыми можно было бы
подкупить мудрого человека. Можно собрать достаточно денег,
чтобы прорыть туннель в горе, но нельзя собрать столько, чтобы
нанять человека, занятого своим делом. Толковый и стоящий
человек делает то, что может, платит ли ему общество за это или
яст Люди бестолковые предлагают свою бестолковость тому, кто
дает больше, и вечно рассчитывают получить влиятельную долж-
ность. Можно не сомневаться, они редко разочаровываются.

Пожалуй, я ревнивее, чем принято, отношусь к своей свобо-
де. Чувствую, что связь моя с обществом и обязанности по
отношению к нему все еще слабы и случайны. Тот необремени-
тельный труд, который дает мне заработок и которым, как
считают, я в какой-то степени приношу пользу своим современни-
кам, для меня в основном приятен, и мне не часто напоминают,
что это моя обязанность. Пока мне в этом сопутствовал успех. Но
я Предвижу, что, если мои потребности увеличатся, труд, необхо-
димый для их удовлетворения, превратится в тяжелую и нудную
работу. Если я запродам все утренние и дневные часы обществу,
как делает большинство, то мне не для чего будет жить. Думаю, я
никогда не продам право первородства за чечевичную похлебку. Я
бы сказал, что человек может быть очень трудолюбивым и все же
Проводить время не лучшим образом... Нет на свете большего
глупца. чем тот, кто расходует значительную часть жизни, чтобы
заработать на жизнь. Великие начинания не нуждаются в финан-
совой поддержке. Поэт, к примеру, должен поддерживать свое
тело поэзией, подобно тому как лесопилка питает паровые котлы
стружкой. Зарабатывать на жизнь надо любовью. Говорят, что
девяносто семь купцов из ста терпят крах, так что люди, если
мерить их жизнь этой меркой, в большинстве своем неудачники, и
можно смело предсказать их неминуемое банкротство.

Вступить в жизнь наследником состояния—значит не родить-
ся на свет, а, скорее, появиться в нем мертворожденным.
Пользоваться милосердием друзей или правительственной пенсией
(в том случае, если вы еще дышите), каким бы из пяти синониме--
вы ни обозначили эти отношения,—значит отправиться в бога-
дельню. По воскресеньям несчастный должник идет в церковь,
'Чтобы переучесть свои акции, и, естественно, обнаруживает, что
расходы его больше доходов. Католики чаще всего обращаются в
совестный суд, чистосердечно признаются в банкротстве, отказы-
ваются ог имущества и собираюгся начать жить заново. Так
люди, лежа на спине, рассуждают о грехопадении человека и
Даже не пытаются подняться.

Люди делятся на два типа в зависимости от того, что они
Хотят получить от жизни. Одни довольствуются скромным усце-
ХОм; цели, которые они ставят, можно поразить выстрелом в
упор. Другие же, хотя и неудачники, стремятся к пелям все более
и более возвышенным, пусть они и находятся невысоко над
горизонтом. Я бы предпочел последнее, хотя, как говорят на
Востоке, «величие не приходит к тем, кто опускает очи долу, и
всякий, чей взор устремлен ввысь, впадает в нищету».

Удивительно, что почти ничего значительного не написано о
том, как зарабатывать на жизнь и как сделать работу ради
пропигання не только почетной, но привлекательной и славной,
ибо если работа не такова, не такова и жизнь. Бросив взгляд на
литературу, можно подумать, «по эта проблема никогда даже не
волновала дум одинокого мыслителя. Может быть, люди испы-
тывают такое отвращение к своей работе, что нм неприятно
говорить о ней? Мы склонны обходить молчанием ценный урок,
который дают нам деньги и который Творец Вселенной с таким
трудом пытается преподать нам Что касается средств к суще-
ствованию, то достойно удивления, насколько люди разных
сословий, даже так называемые реформаторы, не придают ника-
кого значения тому, живем ли мы наследственным капиталом,
честным трудом Или воровством. Думаю, «сто Общество
ничего не сделало для нас в этом смысле, оно скорее уничтожи-
ло то, что уже сделало. Лучше я буду терпеть холод и голод,
чем соглашусь предохранить себя от них способами, кото-
рые приняты среди людей и пропагандируются ими.

Мы чаше всего неверно понимаем слово «мудрый». Как
может быть мудрым человек, если он не умеет жить лучше, чем
другие, если он лишь хитрее и умнее? Разве мудрость работает
на ступальном колесе? Или учит нас своим примером, как преус-
петь в жизни? Можно ли говорить о мудрости, оторванной от
жизни? Неужели она всего-навсего мельник, перемалывающий в
муку тончайшую логику? Уместно спросигь, а зарабатывал ли
Платон свой хлеб более достойным способом и преуспел ли он в
этом лучше своих современников или отступал, подобно другим,
перед трудностями жизни? Неужели он преодолевал их только
благодаря равнодушию яти тому, что напускал на себя важность?
Может быть, его жизнь была легче оттого, что тетка упомянула
его в завещании? Способы, коими люди зарабатывают свой хлеб,
то есть живут, всего лишь паллиативы, просто-напросто увилива-
ние от настоящего жизненного дела, в основном потому, что они
не знают лучших, а может, и не хотят знать.

Золотая лихорадка в Калифорнии, например, и отношение к
ней не только торговцев, но философов и так называемых
пророков—свидетельства величайшею позора, постигшего чело-
вечество. Подумать только, как многие готовы жить милостью
Фортуны и получать возможность распоряжаться трудом менее
удачливых, не внося собственного вклада в общественное богат-
ство! И это называют предприимчивостью! Я просто не знаю
более поразительного свидетельства аморальности торгоата и всех
обычных способов зарабатывать деньги. Философия, поэзия и
религия этих людей не стоят и выеденного яйца. Боров, роющий
землю рылом и тем добывающий себе пропитание, постыдился бы
такой компании Если бы я мог, пошевелив лишь пальцем,
распоряжаться всеми богатствами мира, я нс стал бы пл а гать за
них такую цену. Даже Магомет знал, что Бог создал этот мир не
шутки ради. Ведь Бог—не богатый джентльмен, который разбра-
сьшает пригоршни монет, для того чтобы посмотреть, как
человечество бросится их поднимать, расталкивая друг друга
.юктями. Всемирная лотерея! Как можно добывать пропитание в
царстве Природы с помошью лотереи? Какой горький коммента-
рий. какая сатира на наши общественные институты! Кончится
тем, что человечество повесится па дереве. Разве только этому и
учили нас все заповеди всех библий? И разве последние и самые
удивительные изобретения человеческого ума всего-навсего усо-
вершенствованные грабли для навоза? Неужели это та почва, на
которой встречаются Восток и Запад? Разве Бог велел нам
добывать себе средства к существованию, копая зам, где мы не
сеяли, в надежде, что Он, быть может, наградит нас слитками
золота?

Бог выдал праведнику бумагу, которая обеспечивает ему
пишу и одежду, а неправедный нашел в сундуках Бога ее facsimile
и, присвоив его. получает пищу и одежду наравне с первым. Это
одна из самых распространенных систем обмана, какие только
видел мир Я не подозревал, что человечество страдает от
нехватки золота. В жизни я видел его немного, но знаю, что оно
очень ковкое, хотя и не такое ковкое, как ум. Крупицей золота
можно покрыть бипьшую поверхность, но все же меньшую, чем
крупицей мудрости.

Золотоискатель в горных долинах такой же игрок, как и ею
собрат' в салунах Сан-Франциско. Какая разнила н конце концов—
бросать кости или грязь? Если вы выиграли, в убытке останется
общество. Старатель—враг честного труженика, хоть он и не
получает жалованья. Мало того, что вы работали как вил,
добывая золото. У дьявола тоже много работы. Пути грешников
нелегки во многих отношениях. Самый неискушенный наблюда-
тель, отправляющийся на прииск, видит (и говорит), что золотоис-
кательство похоже на лотерею: добываемое там золото и
заработок честного труженика—вещи разные. Но как правило, он
забывает то, что увидел, так как видел ин лишь факты, а не
принцип, и начинает там торговое дело, иначе говоря, покупает
балет другой логерии (как выясняется позже), где факты не столь
очевидны.

Причитав однажды вечером отчет Ховитта об австралийских
старателях, я всю ночь видел во сне бесчисленные долины, в
которых ручьи были изрыты ямами глубиной от десяти до ста
футов и шириной футов шесть. Ямы находились совсем близко
Друг от друга и были наполовину заполнены водой, и вот в эгу-то
Местность люди стремятся, чтобы тюстытагь счастья. Они не
знают, тде копать,—быть может, золото залегает прямо под их
лагерем, и иногда разрывают землю на площади сто на шестьде-
сят футов, прежде чем обнаружат жилу, а иногда проходят в
Футе от нее. Они превращаются в дьяволов и в своей жажде
обо: ащения посягают на права друг друга. Целые долины на
про жжен ии тридцато миль становятся похожими на огромные
соты, в которых вязнут сатин старателей—стоя в воде,-покрытые
трязью и глиной, они работают день и ночь и умирают от
истощения и болезней. Прочитанные мной факты почт изглади-
лись из моей памяти, но однажды я подумал о своей собственной
несовершенной жизни, похожей на жизнь друтих. Эти ямы все
еще стояли у меня перед глазами, когда я спросил себя, почему
бы и мне не промывать золоти каждый день, пусть даже ради
мельчайших крупиц, почему бы н мне нс пробить шахту до
золотой жилы, которая проходит внутри меня, и не разрабатывать
ее? Чем она хуже приисков Балларата юти Бендиго, даже если
будет больше похожа на обыкновенный колодец? По крайней
мере я смог бы идти каким-то путем, пусть одиноким, узким и
кривым, ни я смог бы шагать, преисполненный любви и благогове-
ния. Там, где человек отделяется от толпы и идет своим путем,
испытывая эти чувства, дорога делаег развилку, хотя обычный
путешественник увидит лишь дыру в изгороди. Одинокая тропа
напрямик окажется лучшей из этих двух дорог.

Люди ринулись в Калифорнию н Австралию, как будто
золото можно найти в этом направлении. Двигаться туда—значит
идти в сторону, противоположную той, где оно находится. Они
ищут его все дальше и дальше от настоящих залежей, и более
всего достойны жалости, когда считают себя счастливейшими из
смертных. Да разве Наша родная земля не золотоносна? Разве
ручей о богатых золотом гор протекает не через нашу родную
долину? Разве он не нес золотые песчинки в течение целых
геологических эпох Н не образовал для нас слитки? И все же, как
это ни странно, ес.1И старше. 1Ь незаметно удалится в окружающее
нас одиночество в поисках подлинного золота, никто нс пойдет за
ним следом и.не попытается оттеснить его. Он можег’застолбить
и разрыть всю долину, обработанную и целинную ее части, н
мирно прожить всю жизнь, поскольку никто не оспорит его прав.
Никто не покусится на его лотки и лопатки. Он может не
ограничиваться участком в двенадцать квадратных футов, как на
Балларате, но волен рыть, где угодно, и промыть хоть весь мир в
своем лотке.

Ховитт пишет о человеке, который на приисках в Бендиго в
Австралии нашел самородок весом в двадцать восемь фунтов: «Он
скоро начал пить; купил коня и скакал по округе во весь опор, а
когда ему встречались люди, он обычно их спрашивал, знают ли
они, кт о он таков, и затем снисходительно сообщал, что он— «тот
самый несчастный, которого угораздило найти самородок». Кон-
чилось тем, что он врезался на полном скаку в дерево и чуть не
вышиб себе мозга». Думаю, опасность этого была невелика,
поскольку мозги ему отшибло еще самородком. Ховитт добавля-
ет: «Это совершенно пропащий человек». Однако он типичный
представитель определенной категории людей. Все они ведут
беспутную жизнь. Вот послушайте, как называются некоторые
прииски, где они роют золото: «Ослиная низина», «Лощина
бараньей головы», - Отмель убийцы» и т. д. Разве сами названия
не звучат иронично? Пусть даже они увезут добытое тихим путем
золото куда угодно. все равно они будут обретаться в -^Ослиной
квартире* или «Баре убнйпьъ1.

Новейшим способом применить аилу энергию стал грабеж
захоронений на Дарьенском перешейке—предприятие, находяще-
еся еще в стадии младенчества, так как. по последним сообщени-
ям. в законодательном собрании Новой Гранады прошло второе
чтение законопроекта, регулирующего этот метод добычи. Кор-
респондент «Трибьюн* пишет: «В сухое время года, когда погода
позволяет вести раскопки, несомненно будут найдены другие
guacas» (т. е. кладбища). К эмигрантам он обращает такие слова:
♦Не приезжайте сюда раньше декабря. Держите путь через
перешеек, он лучше дороги через Бока дель Торо. Не обременяй-
те себя липшим багажом и нс берите палатку. Здесь нужна лишь
пара теплых одеял, кирка, лопата и хороший топор — вот почти
все, что вам потребуется» (совет, похоже, взятый из путеводителя
Беркера). Заканчивает он следующей фразой, набранной курсивом
и заглавными буквами: «Если дела у лас идут хорошо, ОСТА-
ВАЙТЕСЬ ДОМА*, что можно перевести так: «Если вы неплохо
зарабатываете ограблением кладбищ, оставайтесь дома».

Но зачем искать тему для проповеди в Калифорнии? Она ведь
дитя Новой Англии, воспитанное в ее школе и взращенное в лоне
ее церкви

Удивительно, как мало средн прлп<>вслинков морапьяьп учи-
телей К помощи пророков прибегают, чтобы оправдать жизнь
человеческую. Весьма почтенные мужи, Illuminati1 нашего века,
между делом, вспоминая о чем-то своем, вздыхая и перед epi-ива-
ясь от отвращения, со снисходительной улыбкой советуют мне не
относиться ко всему столь серьезно и примириться, что разно-
сильно совету отхватить себе кусок побольше. Самое возвышен-
ное, что мне говорили по этому поводу, был совет унизиться.
Смысл его. заключался в следующем: не стоит тратить времени на
то, чтобы переделывать мир: не спрашивайте, как выпекается
хлел насущный, не то вас стошнит, в тому подобные веши. Лучше
уж сразу умереть, чем лишиться совести, добывая свой хлеб.
Если в умном человеке не сидит простак—он один из ангелов ада.
По мере того как мы стареем, мы живем грубее, делаем себе
небольшие поблажки и в какой-то степени перестаем повиноваться
своим лучшим инстинктам. Нужно быть щепетильными до крайно-
сти и не обращать внимания на насмешки бблыпих горемык, чем
мы сами.

Ни наш । наука, ни даже философия но дают истинной и
абсолютной кар)ины мирз. Дух фанагизма и ханжества топчет
своим копытом небо. В этом легко убедиться, стоит лишь
заговорить о том, есть .ли жизнь на звездах. Зачем осквернять
Небо, как мы оскверняем землю? К нашему несчастью, установле-
но. что доктор Кейн был масоном и сэр Джон Франклин*—тоже.
Но еще хуже предположение, что в этом-то и кроется причина,
почему первый из них отправятся на поиски второго. В нашей 1 2

1 Игра слов: flat—назнна и квартира, bar—отмель и бар.— Прим, лере*-

2 Проспелленные (лат.).
стране нет ни одного популярного журнала, который бы осме.шл-
ея поместил» на своих страницах без комментариев какую-нибудь
детскую мысль о важных предметах. Ее непременно отдадут на
суд докторов богословия (а не сословия синиц, как сделал бы я).

Побывав на заупокойной службе по человечеству, перейдем к
рассмотрению какого-нибудь явления природы. Для мира даже
несмелая мысль похожа на мотилыцика.

Я, пожалев, нс знаю мыслящего человека, обладающею
такими широкими взглядами и настолько свободною от предрас-
судков, чтобы в его обществе можно было думать вслух.
Большинство людей, с которыми вы пытаетесь говорить, вскоре
начинают спорить с вами относительно какого-нибудь установле-
ния, акционерами которого они. оказывается, являются. Они
смотрят на мир со своей колокольни и неспособны взглянул» на
него широко. Эти люди постоянно воздан! аю г свою низенькую
крышу с узким оконцем между вами и небом, когда хочется
смотреть на небо без всяких преград. Прочь с дороги вместе с
вашей паутиной! Вымойте окна!—говорю им я Я слышал, что
советы кураторов некоюрых лицеев проголосовали за запрещение
лекций о религии. Но как узнать, что для них религия и когда я
приближаюсь к запретной теме, а кшда удаляюсь от нее? Я
затронул эту тему и постарался честно рассказать о моем
релшиозном опыте, но слушатели даже не поняли, о чем я
говорил. Для них лекция была столь же безобидна, как мечты.
Прочитай я им даже жизнеописание самых отъявленных мерзав-
цев в человеческой истории, они, вполне вероятно, решили бы,
что я написал жития отцов церкви. Меня обыкновенно спрашива-
ют, откуда я или куда еду. Но однажды я случайно услышал
вопрос, гораздо более уместный, когда один из присутствовавших
в зале спросил другого: «Зачем он это говори!?» Эти слова
заставили меня содрогнуться.

Я не могу сказать, не покривив душой, что лучшие люди,
которых я знаю, исполнены безмятежности и спокойствия и
заключают в себе целый мир- Больше всего их занимает соблюде-
ние этикета, они обходительны и более других стремятся произве-
сти впечатление, только и всего. Мы закладываем граниг в
фундаменты наших домов и амбаров, строим заборы из камня, но
сами не опираемся на гранит истины, этой глубинной и первоздан-
ной горной породы. Наши лежни прогнили. Из какого же
материала сделан гот человек, который, по нашему .мнению,
живет не в согласии с самой совершенной и неуловимой истиной?
Я часто виню моих хороших знакомых в безмерном легкомыслии,
потому что, хотя мы и нс говорим дру! другу комплиментов, но и
не даем уроков честности и искренности, как делают животные,
твердости и надежности, как делают скалы. Но вина тут обычно
обоюдная, ибо мы, как правило, не требуем друг от друга
большего.

Вся эта шумиха вокруг Кошута*, надуманная и столь
характерная для нас,— еще одна разновидность политики или
танцев. В ег< честь повсеместно произносились речи, причем
каждый оратор выражал мысль—или отсутствие оной—толпы.
дикто из них не основывался на истине Связанные вместе, они.
как водится, опирались друг на друга и все вместе—ни на что.
Так индусы ставили мир на слона, слона на черепаху, черепаху на
змею, а змею поставить было уже не на что. Единственный плод
этой шумной кампании—новый фасон шляп (Kossuth hat).

Вот так пуслът и бессмысленны бывают подчас наши разгово-
ры: одна плоскость притягивает другую. Когда жизнь наша
перестает быть уединенной и обрашенной в думу, разговор
вырождается в сплетни. Редко встречаем мы человека, который
может сообщить нам новости, взятые нс из газет или разговоров с
соседом. Большей частью мы отличаемся от своих ближних
только тем. что они читали газету или были в гостях, а мы нет.
Чем беднее становится наша внутренняя жизнь, тем чаше и со все
большим упорством мы ходим на почту. Можете быть
уверены: тот бедняга, что уходит с наибольшим количеством
писем, гордый своей обширной перепиской, все это время ни разу
нс написал самому себе.

.Мне кажется, прочесть даже одну газету в неделю и то
слишком много. Последнее время я это делаю, и у меня такое
чувство, словно я живу в чужом краю. Солнце, облака на небе,
снег и деревья нс говорят мне гак много, как раньше. Нельзя
быть слугой двух господ. Цетою дня сосредоточенного созерца-
ния не хватит, чтобы понять и овладеть богатством дня.

Мы можем стыдиться того, чго прочли или услышали за
день. Я не знаю, почему мои весгн должны быть стиль несуще-
ственны в сравнении с мечтами и ожиданиями, почему события
моей жизни должны бьпь столь ничтожны. Новости, которые мы
слышим, в основном не новы для нашего духа. Они—лишь
бесконечное повторение избитых истин. Меня часто подмывает
спросить, почему такое значение уделяют какому-то частному
событию, иу. например, тому, что через двадцать пять лет вы
снова встретили на улице архивариуса Хоббинза. Ну и чго же, вы
не уступили ему дороги? Таковы ежедневные новости. Они,
похоже, носятся в воздухе, неприметные, как споры, и попадают
на какой-нибудь забытый thallus или поверхность нашего ума,
которая становится для них почвой, и так начинает развиваться
опухоль Нужно смывать с себя такие новости. Даже если Земля
наша разлетится на куски, чго из того, если при этом самая суть
ее останется неизменной? Если мы в здравом уме, то не должны
интересоваться такими вещами Мы живем не для праздных
забав Я не заверну и за угол, чтобы посмотреть, как мир взлетит
На воздух.

Возможно, все лето и почти всю осень вы неосознанно
избегали г азе г и новостей, потому что, как теперь с тало ясно,
утро и вечер были полны вестей для вас, а прогулки—полны
неожиданностей. И вы следили не за новостями в Европе, а
занимались своим делом в полях Массачусетса. Если вы живете,
двигаетесь, существуете в тонком слое, куда просачиваются вести
о событиях, делающих газетные новосги (слой тоньше газетного
листа, на котором они напечатаны), тогда они заполняют собой
ваш мир. Но если вы воспаряете выше или погружаетесь ниже
этого слоя, нс может бьпь, чтобы вы помнили или вам напомина-
ли о нил. Видеть, как восходит и садится каждый день солнце,
устанавливать именно такие отношения между нами и абсолютной
истиной—значит сохранить здравый ум. Говорят о народах, а что
такое народы? Татары, тунны, китайцы! Они живут роями, как
насекомые. Историки тшетно пытаются запечатлеть их в нашей
памяти. Так много народу стало потому, что нет личностей. А
ведь именно они—население мира. Любой мыслящий человек
может сказать вместе с духом Лолина*:

Смотрю с вышины на народы,
Они кажутся мне прахом,
Моя обитель в облаках приятна,
Тихз просторная ОПОЧИВальНЯ

Давайте жить так, чтобы не походить на эскимосов, которых
собаки тащат не разбирая дороги, кусая друг друга за уши.

Часто нс без содротания я сознаю опасность того, что чуть не
допустил в свой ум подробности какого-нибудь пустячного дела
или уличного происшествия. Я с удивлением замечаю, как охотно
люди загружают ум этой чепухой и позволяют пустым слухам и
мелким случайностям вторгаться в сферу, которая должна быть
священна для мысли. Разве ум—поприще, куда сходятся, чтобы
перемывать кости ближнею и обсуждать сплетни, услышанные за
чайным столом? Или это—часть самою неба, храм, освященный
и предназначенный для богослужений? Мне трудно разобраться с
теми немногими фактами, которые важны для меня, поэтому я не
тороплюсь гонимигь евме внимание вещами не значительными,
которые может прояснить лишь божественная мудрость. Таковы,
в основном, новости, содержащиеся в газетах и в разговорах. В
и г ношении их. важно сохранять чистоту ума. С гонг лишь допу-
стить в свои мысли детали одного-единственного судебною дела,
дать им проникнуть в наш sanctum sanctorum1—на час, на много
часов!—и сокровеннейшая область разума превратится в распи-
вочную, как если бы все это время нас интересовала уличная
пыль и сама улица с ее движением, суетой и грязью осквернила
святьшю наших мыслей! Разве эго не было бы интеллектуальным
и моральным самоубийством? Когда я был вынужден провести
несколько часов в качестве зрителя и слушателя в тале суда, я
видел, как время от времени дверь открывалась и в зал входили
мои соседи с вымытыми руками и лицами, хотя они вовсе но
обязаны были там быть, и на цыпочках проходили поближе. Мне
показалось, что, когда они снимали шапки, уши у них превраща-
лись в огромные воронки для звука и сдавливали их маленькие
головки. Подобно крыльям ветряной мельницы, они улавливали
широкий, но мелкий поюк звука, который, сделав несколько
виIков в их мозгу я пощекотав его выступы и зубцы, выходил с
другой стороны. Интересно, подумал я, когда они приходят
домой, они так же тщательно моют уши, как перед тем—руки и
лица? Мне всегда казалось, что в таких случаях слушатели и

1 Святилище (лот.).
свидетели, адвокат и присяжные, судья и силяпши на скамье
подсудимых преступник—если можно считать его виновным до
вынесения приговора—все в равной мере виновны, и можно
оЖВДагь, что сверкнет молния и поразит их всех вместе.

С помощью всяких уловок и разных вывесок, грозящих
нарушителям карой господней, не допускайте таких людей ни
единственную территорию, которая для вас священна. Как трудно
забыть то, что совершенно бесполезно помнить! Если мне
суждено стать руслом, я предпочту, чтобы по нему протекали
горные ручьи, виды парнасских источников, а не городских
сточных канав. Существует вдохновение, зга ведущаяся при дворе
Бога беседа, достигающая чуткого слуха нашею ума. А еегь
нечестивое и затхлое откровение пивной и полицейского участка.
Одно и то же ухо способно воспринимать и то и другое. И только
характер слушающего определяет, Чему его слух будет открыт, а
для чего закрыт. Я верю, что ум может быть осквернен
постоянным ннимоиисм к вешам обыденным, так что и все наши
мыс.ли принимаю! оттенок обыдешюсги. Самый рассудок НиШ
становится похожим на мостовую, его основание разбивают на
куски, по которым могут ездить экипажи, а если хотите знать,
какое покрытие самое лучшее, превосходящее по прочности
булыжники, еловые плашки или асфшгьт, посмотрите только, что
представляет собой ум некоторых из нас, долго подвергавшийся
такому обращению.

Уж если мы так себя осквернили—а кто не скажет этого о
себе?—помочь делу можно лишь одним путем: осторожностью и
сосредоточенностью вернуть уму его святость и вновь превратить
его в храм. Мы должны относиться к уму, то есть к самим себе,
как к невинному и бесхитростному ребенку, чьим опекуном мы
являемся, и быть очень осторожными в выборе тем и предметов,
На которые мы стараемся обратить ею внимание. Читайте не
Времена1, читайте Вечность. Условности в конечном счете не
лучше нечистот. Даже научные факты могут засорить мозги, если
каждое утро не стирать с них сухую пыль этих фактов или нс
смачивать росой свежей и живой истины, чтобы заставить их
плодоносить. Знание дается нам нс по частям, оно озаряет, как
яркие вспышки небесного света. Да, каждая мысль, приходящая
нам в голову, изнашивает ум, пробивает в нем колея, которые,
как на улицах Помпей, говорят о том, как много им пользовались.
Есть много вещей, о которых мы решаем после длительною
размышления, что их стоит знать, стоит пускать, как коробейника
с его тележкой, шагом или рысцой по тому мосту с огромным
прилстсм, которым мы надеемся прийти от ^амою да.тьнсю
берега времени и достигнуть в конце концов ближайшею берега
вечности! Разве мЫ Совсем Нс об-ЫДаеМ ш£ культурой, НГ)
тонкостью, а одним лишь умением жить как варвары и прислужи-
вать дьяволу', добывая богатство, славу или свободу, всего
понемногу. в выс (иатяя их ишокаг, будто мы лишь шелуха и
скорлупа, лишенная нежного и живого ядра? Разве наши установ-

1 Игр» слое.' "The Times”—ьлзааиие- газеты.— Прим, rupee.
лсния непременно должны походить на колючие плоды каштана с
недоразвитым ядром, годные лишь на го, чтобы колоть пальцы?

Говорят, Америке предстоит стать ареной битвы за свободу,
но при этом, должно быть, имеют в виду свободу не только в
политическом смысле Даже если допустить, чго американцы
освободились от тирании политической, они все еще остаются
рабами тирании экономической и моральной Теперь, когда рес-
публика—res-publica—утвердилась, настало время позаботиться
о res-privata—государстве, личности, присмотреть за тем, чтобы,
как римский сенат предписывал своим консулам, “ne quid res-
PRIVATA detriment! caperet’’, то есть чтобы положению личности
не был нанесен ущерб

Мы, кажется, называем свою страну страной свободы? Но
что значит бьпь свободными от короля Георги и продолжать быть
рабами короля Предрассудка? Что значит родиться свободным,
но не жить свободно? Какова цена политической свободы, если
она не является средством к достижению свободы нравственной?
Чем мы, собственно, гордимся—свободой быть рабами или
свободой быть свободными? Мы—нация политиков, заботящихся
об укреплении самых дальних подступов к свободе. Может быть,
только наши внуки будут по-настоящему свободными. Мы слишком
обременяем себя Существует частица нас, которая никак нс
представлена. Получается, так сказать, налогообложение без
представительства. Мы размещаем у себя войска, расквартировыва-
ем I лупцов и скотов всех мастей. Мы размещаем на постой к нашим
бедным душам свои грубые тела, и в результате постояльцы
пожирают хозяев.

У нас нет подлинной культуры, как у Европы, нет зрелости,
мы глубоко провинциальны, настоящие Джонатаны. А провинци-
альны мы потому, чго ищем образцы для подражания не дома,
чгим не истину, но отражение ее. мы развращены и ограничены
исключительным пристрастием к торговле и коммерции, промыш-
ленности и сельскому хозяйству и тому подобным вещам, а ведь
они лишь средства, но не цель.

Английский парламент тоже провинциален. Его члены прояв-
ляют себя неотесанными мужланами,когда нужно решать сколько-
нибудь важный вопрос, к примеру ирландский или... английский —
почему бы не сказать и гак? Работа, которую они исполняют,
подчиняет себе их характер. Полученное ими «хорошее воспита-
ние* распространяется лишь на веши второстепенные. Самые
изящные в мире манеры рядом с высоким интеллектом кажутся
неуклюжими и бессмысленными Они похожи на моды прошло-
го— изысканность, пряжки у колена, короткие старомодные
штаны в обтяжку. Мы постепенно отказываемся от них из-за их
консерватизма, а не их достоинств. Они тишь выброшенная за
ненужностью одежда или оболочка, претендующая на уважение,
которым пользовалось живое существо. Обычно мы видим обо-
лочку без содержимого, и тот факт, что у некоторых рыб чешуя
ценнее мяса, не может служить оправданием. Тот, кто навязывает
мне свои манеры, похож на человека, пытающегося продемон-
стрировать собрание диковинок, в то время когда мне интересен
он сам. Поэт Дэкер совсем в ином смысле слова назвал Христа
«первым настоящим джентльменом». Повторяю, что в этом
смысле самый роскошным двор в христианском мире провинци-
ален, он имеет влияние на дела стран, лежащих севернее Альп, но
не На Рим, Чтобы уладить вопросы, занимающие внимание
английского парламента ити американского конгресса, достаточно
будет проконсула или претора.

Управление и законодательство! Я-то думал, это почтенные
профессии. Мы слышали о божественных нумах помпи.тиях,
Ликургах, солонах в мировой истории, чьи имена хотя бы могут
служить символами идеальных законодателей. Но принимать
законы, регулирующие размножение рабов или экспорт табака!
Какое отношение имеют божественные законодатели к экспорту
или иллюрту табака, а гуманные—к размножению рабов9 А если
бы вам нужно было представить этот вопрос на рассмотрение
какого-нибудь сына Господня, а у Него нет дегей в XIX веке?
Значит ли это, что вымерла вся семья? И на каких условиях вы
смогли бы вернуть ее? Что скажет в свое оправдание в Судный
день штат, подобный Виргинии, где основным продуктом произ-
водства являются рабы? Что может питать патриотизм в таком
плате? Я беру факты из статистических таблиц, которые были
опубликованы самими штатами.

Что это за торговля, которая оправдывает любую экспедицию
за орехами и изюмом и превращает для этого своих матросов в
рабов? На днях я видел потерпевшее крушение судно, на нем
погибло много народу, а груз, состоявший из тряпья, ягод
можжевельника и горького миндаля, бьгл разбросан на берегу.
Стоило ли подвергаться опасностям на пути из Ливорно в
Нью-Йорк ради груза из ягод можжевельника и горького минда-
ля? Подумать только, Америка шлет корабли в Старый Свет за
горькой настойкой! Разве морская вода, разве кораблекрушение
не горьки сами но себе настолько, чтобы чаша жизни пошла ко
дну9 А между тем наша хваленая торговля по большей части
именно гакова. Но еегь люди, называющие себя философами и
государственными деятелями, которые настолько слепы, что
ставят прогресс и цивилизацию в зависимость именно от подобно-
го рода деятельности, которую можно уподобить жужжанию мух
вокруг бочонка с патокой. Хорошо, если бы люди были устрица-
ми, заметил некто. Хорошо, отвечу я, если бы они были
комарами.

Лейтенант Херндон, которого наше правительство послало
исследовать Амазонку и, как говорят, расширять зону рабовладе-
ния, заметил, что там ощущается большая нехватка -трудолюби-
вого и деятельного населения, которое знает, в чем радости
жизни и имеет искусственные потребности, для удовлетворения
которых нужно разрабатывать огромные природные ресурсы этой
страны'*. Но что это за «искусственные потребности», которые
нужно поощрять? Это не любовь к предметам роскоши вроде
табака или рабов из его родной (гак я думаю) Виргинии и не
потребность во льде, граните или других материалах, которыми
богата наша родная Новая Англия, а «огромные ресурсы стра-
ны»—отнюдь не плодородные или скудные почвы, которые
рождают их. Главное, чех о не .хватало в каждом in хате, где я
побывал, было отсутствие высокой и честной цели в жизни его
обита гелей. Только это истощает ^огромные ресурсы» Природы и
в конце концов оставляет ее без ресурсов, так как человек,
естественно, вымирает. Когда культура будет вам нужна больше,
чем картофель, а просвещение больше, нежели засахаренные
сливы, тогда будут разрабатываться огромные ресурсы мира, а
результатом или главным продуктом производства будут не рабы,
ис чиновники, а люди—эгн редкие плоды, именуемые героями,
святыми, поэтами, философами и спасителями.

Короче, точно так же как сугроб образуется там, где нет
ветра, человеческое установление возникает там, где нег истины.
Но все же ветер истины дует поверх его и в конце концов сметает
его прочь.

То, что называют политикой, есть нечто сравнительно поверх-
ностное и не свойственное человеку, поэтому я практически
никогда вполне ве сознавал, что она имеет ко мне какое-либо
отношение. Как я понимаю, газеты отводят часть полос политике
и правительству по собственной инициативе, и это, можно
сказать, единственное, что спасает дело. Но поскольку я люблю
литературу и в какой-то мерс правду тоже, я не читаю этих
столбцов ни под каким видом. Я совсем не желаю притуплять
чувство справедливости. И мне не придется отвечать за то, что я
прочел хоть одно-единственное президентское послание. В стран-
ное время мы живем, когда империи, королевства и республики
попрошайничают у дверей личности и жалуются ей на своп
невзгодыt Когда бы я ни взял в руки газету, всегда какое-то
жалкое правите хь<.тво. стоящее на грани банкротства, назойливее
тальянского нищего умоляет меня, читателя, проголосовать за
него. А вздумай я заглянуть в его бумаги, выписанные, быть
может, каким-нибудь добродушным приказчиком или капитаном
торгового судна, привезшим их издалека, (в Них нет ни слова
по-английски), я, возможно, прочту об извержении какого-нибудь
Везувия или разливе По, реальных или выдуманных, которые и
довели его до этого банкротства. В подобном случае я без
колебаний советую ему трудиться или отправляться в богадельню
А то сидел бы себе тихо дома, как обычно делаю я. Бедняга
президент! Необходимость поддерживать популярность и выпол-
нять свои обязанности совсем сбила его с толку. Газеты—вот
правящая нами сила. Любое другое правительство—всего лишь
горстка морских пехотинцев из форта Индепенденс. Если вы не
читаете «Дейли тайме», правительство будет иаколенях ироситьвас
одуматься, ведь в наши дни не читать газет—измена.

Политика или каждодневные дела, больше всего занимающие
сейчас людей, являются, без сомнения, жизненно важными
функциями человеческого общества, но исполнять их нужно
автоматически, не задумываясь, подобно тому как мы отправляем
соответствующие функции организма. Это—нечто растительное,
нн^рачеЛовеческое. Иногда я смутно чувствую их влияние вокруг
себя, как человек чувствует процессы пищеварения, когда он
болей или страдает от диспепсии, как называют расстройство
экелудка медики. Это равносильно тому, что мыслитель позволит
ркслудку мироздания переваривать себя. Политика вроде желудка
общества, наполненного, как у птип. песком и камешками, а обе
ваши политические партии—два его отдела. Иногда они могут
делиться еще и на четверти, которые находятся в постоянном
трепни. Так, не только отдельные люди, но и государства
страдают очевидным расстройством желудка, о чем свидетель-
ствуют красноречивые звуки, которые легко можно себе предста-
вить. Наша жизнь, таким образом, не забьшанне, но, увы, по
большей части удержание в памяти того, что мы не должны бы
даже сознавать, во всяком случае не в состоянии бодрствования.
Почему бы нам иногда не встречаться—не как диспешикам,
рассказывающим дурные сны, но как эупетикам, чтобы поздра-
вить друг друга с великолепным утром? Думаю, это не такое уж
непомерное требование.

1862 г.
УОЛТ УИТМЕН

ПИСЬМО О РОССИИ

Милостивый государь! Сейчас я получил ваше письмо, где вы
просите у меня разрешения перевести на русский язык мои
«Листья травы». Спешу ответить вам, что я горячо и охотно
соглашаюсь на вашу просьбу и от всей души желаю вам удачи.

Вы—русские, и мы — американцы! Такие далекие и такие
несхожие с первою взгляда—так различны социальные и полити-
ческие условия нашего быта, такая разница в путях нашего
нравственного и материального развития за последние сто лет,—и
все же я некоторых чертах, в самых главных, наши страны так

схожи, И у вас и у нас—разнообразие племен и наречий,
которому во что бы то ни стало предстоит спаяться и сплавиться
в единый союз; не сокрушенное веками сознание, что у наших
народов у каждого есть своя историческая, священная миссия,
свойственно вам и нам; пылкая склонность к героической дружбе,
вошедшая в народные нравы, нигде нс проявляется с такой силой,
как у вас и у нас; огромные просторы земли, широко раздвинутые
границы, бесформенность и хаотичность многих явлений жизни,
все еще нс осуществленных до конца и представляющих собою,
по общему убеждению, залог неизмеримо более великого будуще-
го; кроме тою, и у вас н у нас есть Свое независимое руководящее
положение в мире, которое и вы и мы всячески стремимся
удержать и за которое в случае надобности готовы выйти в бой
против всего света; бессмертные стремления, живущие в глубине
глубин обоих великих народов, такие страстные, такие загадоч-
ные, такие бездонные,— все это присуще в равной мере и нам,
американцам, и вам, русским.

Так как заветнейшая мечта моя заключается в том, чтобы
поэмы и поэты стали интернациональны и объединяли все страны,
какие только есть на земле, теснее и крепче, чем любые договоры
и дипломатия, так как подспудная идея моей книги — задушевное
содружество людей (сначала отдельных людей, а потом, в итоге,
всех народов земли), я буду счастлив, что меня услышат, что со
мною войдут в эмоциональный контакт великие народы России.

Этим народам я здесь и теперь (обращаясь в вашем лице к
России и к русским и предоставляя вам право, если вы найдете
удобным, напечатать мое письмо в качестве предисловия к вашей
книге),— этим народам я шлю сердечный салют с наших берегов
о г имени Америки.

Уолт Уитмен

Кэмден, Нью-Джерси

2V декабря 1881 года. Соединенные Штаты
УОЛТ УИТМЕН

АМЕРИКАНСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Существует ли они н может ли вообще существовать?

Итак, вам требуется статья об американской национальной
литературе (сложнейшая и пугающая тема!)?* Что ж, если вы
позволите изложить в ней некоторые мои собственные пестрые и
случайные мысли об этом предмете, я, пожалуй, попробую. Хорэс
Грили написал книгу под названием 'По поводу реформ», и
название сочли самым лучшим, что в ней есть. В данном случае я
поделюсь своими раздумьями и соображениями об интересном,
заслуживающем внимания предмете,—соображениями, достаточ-
ными, во всяким случае, для того, чтобы еще раз прямо поставить
вопрос: американская национальная литература — существует ли
она в действительности и может ли вообще существовать?
Прежде всего передо мной встает нечто непередаваемо величе-
ственное—народ во всех его характерных связях и проявлениях,
а уже потом магическое зеркало—литература.

При настоящем положении вещей нет, пожалуй, вопроса
более каверзного, чем тот, который можно сформулировать
(прибегнув за сравнением к древнему Нилу) примерно так: какие
семена выраженной в печатном сливе мысли пустили мы по
американским водам, дабы они проросли и через долгой срок дали
всходы? Что может быть лучше для будущей литературы
Соединенных Штатов, нежели отдать себя во власть несчетным
фактам, событиям, усилиям и всему тому, что проникает к нам
извне и уже пронизало всю жизнь сверху донизу? Я часто
раздумывал над этим и склонен согласиться, что гак оно и
должно быть. И в самом деле, разве эти факты, и усилия, и все,
что проникает к нам извне, не достаточно определенны и
жизнеспособны, чтобы проявиться везде я повсюду в нашей
Федерации и устоять против любой попытки подчинить их
чьей-либо единоличной воле? Но, допустив все это, если даже
многое здесь и остается предметом искренних споров, размышле-
ний и серьезного, вдумчивого разговора, мы можем теперь, хотя
бы ради непосредственного знакомства и упражнения, весьма
полезного для здоровья, смело окунуться в просторы моря со
всеми его волнами и течениями, о которых и пойдет речь. Или,
иначе говоря, я предложу вам небольшое, но многозначительное
сравнение (а разве Наша страна—не безграничное поле для
многозначительных сравнений?) в надежде, что сама картина
укажет, каков тот долг, исполнения которого жизнь с каждым
днем гребует все настоятельней.
Нужно сказать, что цивилизация в целом или истинно
национальная литература (как и язык или, скажем, погода)
создается нс иод двчмя-тремя влияниями, пусть даже и очень
важными, нс по готовым программам или указаниям критики, не
на основе заранее сложившихся представлений о том, какой ей
положено быть, или измышлений и рекомендаций, исходящих от
всякого рода премудрых авторитетов, и, уж конечно, не под теми
влияниями, которые считаются не подлежащими сомнению (хотя
и они тоже некоторым образом оставляют свой след), но
медленно, медленно и очень своеобразно, из многого множества
куда более глубоких смешений и посевов (особенно в Америке), и
поколений, и лет, и рас, и из того, что в значительной мере
кажется случайным, но на самом деле отнюдь не случайно.
Прежде всего для будущего национальной литературы в Америке
необходимо, чтобы Новая Англия (край сугубо нравственный и
нравоучительный, как его называет один мой знакомый циник) и
зри или четыре крупных города Атлантического побережья,
которые почитают себя сегодня наиглавнейшимн, перестали столь
ощутительно трубить о себе во все трубы. Сочетание разнооб-
разных элементов—вот корень национальной литературы, Амери-
ка уже становится гигантским миром, объединяющим в себе
несметное множество людей, воззрений, характеров, климатиче-
ских поясов, природных особенностей—сорок четыре нации
причудливо и неодолимо сливаются и образуют Единую Нацию, с
единым языком и едиными общественными и правовыми нормами
и, предсказываю я, со своей национальной литературой, которой
еще предстоит возникнуть. (По моему мнению, литература эта,
если она когда-либо возникнет, послужит величию и процветанию
Федерации больше, чем ее политика, и богатства, и ремесла, и
торговля, как бы ни были они значительны и необходимы.)

Задумайтесь на минузу, что должны собой представлять
глубинные основы развития и к чему может привести их отсут-
ciBMC. Книги, глубоко продуманные, более всего другого говорят
о великом народе—народ раскрывав гея них полнее, чем в
законах и обычаях. (В этом, несомненно, едва ли не наиболее
глубокий смысл давни забытой, но всегда живой истины: «Дай
мне услышать песни народа, и мне уже нет дела, кто там пишет
законы».) К тому же книги показывают человечество en masse и
безусловно обнаруживают его благородство или низость, подтвер-
ждают или прославляют его преобладающие черты (а это и есть
главное). Гомера взрастило его время, но он перерос его и живет
и поныне, ибо воспел личную доблесть, мужество, amour-propre ’,
стремление выделиться, вести за собой—черты, которыми чело-
вечество восхищалось во все времена. Шекспир воплощает блеск
веког. феодализма—гордую личность, которую они породили, и
живописует любовную сзрасть. Библия превыше всего ставит
благочестие, пыл веры и предельную, абсолютную справедли-
вость, более могущественную, чем самые полновластные короли,
миллионеры или любое большинство.

1 Самолюбие (франц.).
То, к чему стремятся Соединенные Штаты, не может быть
создано только лишь с помощью избирательных бюллетеней,
здесь властно требуется вмешательство иных, более тонких
влияний и законодателей. Гетевская теория и преподанный нм
урок, которые вкратце сводятся к тому, что художественный,
научный и литературный бшаж целиком определяет характер
человека вне зависимости от политических условий жижи нации,
государства или города, были справедливы для Веймара, или для
Германии, или даже для Европы тех лет, с их узостью и
бесконечными условностями, но для сегодняшней Америки они
никоим образом не подходят. Пам не только предстоит изобрести
свою собственную теорию, превосходящую все прежние, но даже
темы наши совсем иные, уходящие корнями в самую глубь и
бесконечно более широкие.

Когда мне представлялся случай видеть и наблюдать какое-
либо сборище американских подростков, или юношей, или взрос-
лых мужчин в любом конце Штатов—на севере ли, на юге, на
западе или на востоке (так бывало во время Гражданской войны—
тогда я находился средн солдат), или бродяжил и слонялся по
городам (в особенное ги но Нью-Йорку и Вашингтону), я замечал,
что всюду и везде на первый план неизменно выступают три
черты характера, которые для краткости можно здесь • назвать
Доброжелательством, умением достойно себя вести и живым
умом. (Я ставлю доброжелательство на первое место, как оно
того и заслуживает,—подобно здоровью или хорошей погоде, это
великолепное производное от всего прочего.) Именно эти каче-
ства, врожденные или воспитанные, преобладают у значительного
числа молодых людей повсюду в Соединенных Штатах—любой
Наблюдательный человек может прекрасно убедиться в этом сам.
И безусловно, эти качества составляют становой хребет самых
Лучших, самых благородных наций! Да будет так и впредь! Я
верю, что будущее нашей Федерации зависит прежде всего от
этих трех краеугольных камней. Надо ли говорить, что этих же
качеств я требую от плоти, духа и плодов национальной литерату-
ры?

Другой, вероятно, столь же неотъемлемый корень (или ветвь)
можно определить словами noblesse oblige *, даже когда речь идет
О правиле поведения или девизе нации. На мой взгляд, слова эти,
Дух, которым они проникнуты, должны бы оказывать всемерное
влияние^ на официальную Америку, на ее представителей в
конгрессе, на исполнительную власть, на президентов, на каждый
плат в отдельности, стать одним из главных их девизов, прово-
диться в жизнь практически. На эту мысль меня натолкнула
англичанка, истинная демократка, мой ныне покойный друг,
миссис Энн Гилкрист. -Великолепные слова noblesse oblige,—
сказала она мне однажды,—имеют значение скорее не для
Какого-либо просвещенного джентльмена или лорда, а для богатой
и просвещенной страны, и особенно для вашей Америки-.

И еще одно, притом весьма серьезное соображение (ибо речь

1 Бжгородство обязывает франц.).
здесь идет об очень и очень глубоком, не о пустяках, не о чем-то
внешнем и незначительном). Не уверен, но мне кажется, что
укоренившееся и древнее (и великолепное, и мудрое, и, можно
сказать, ценное своей древностью) понятие божества как вопло-
щения категорий нравственности (добродетели, душевной чисто-
ты, безгрешности и т. и.) покачнулось под напором идей и
научных открытий XIX века. Что иначе означает громадное,
почти ненормальное развитие филантропин среди современных
людей? Вряд ли наступит день, когда нравственные законы и
мерила вообще перестанут существовать—со временем, я пола-
гаю, они, быть может, укоренятся глубже и распространятся
шире И тогда широко распространившиеся научные, демократи
ческие и истинно философские и художественные начала совре-
менной нравственности проникнут все стороны жизни, сольются с
понятием божественного и распространят свое влияние на так
называемые зло, преступление и преступников—все уродства,
несовершенства и ненормальности вселенной.

Иногда бблыпая часть простого люда (который куда проница-
тельнее, чем предполагают критики) наслаждается умело скры-
тым или беспечно оброненным намеком, самым наималейшим
вовсе не рассчитанным, что его непременно поймут. Восхититель-
ные строки подобного рода есть в старинных балладах. У iрекив
Аристофана и Пиндара они встречаются в изобилии. (Мне иной
раз сдается, что эллинская публика была, должно быть, в массе
своей столь же проницательна и сообразительна, как любой из
тогдашних поэтов.) У Шекспира их великое множество. Они есть
и у Теннисона. Они всегда означают серьезную авторскую
похвалу чиштелю и вполне достойны внимания острых умов
Америки. Однако поощрять г. простом народе следует не обыкно-
венную сообразительность, но качества более основательные,
больше соответствующие Нашему времени

Корни, из которых прежде всего должна вырастать литерату-
ра Соединенных Штатов,—это патриотизм, национальное начало
сочетание разнородных элементов или связанные с ними идеи
которые всемерно способствуют их зарождению и внедрению
Нужно не просто болтать о них и кичиться ими, нужно, чтобы,
едва народившись, у самых своих истоков, они сразу же стали
подлинными явлениями эмоциональной жизни, исполнились жара
и вечно плодоносящего духа. И, рискуя оказаться непонятым, я
утверждаю и не устану повторять, что в Америке зеликий
литератор, одаренный богатым воображением, не может быть
просто хорошим или нравственным человеком в общепринятом
смысле этих слов. Я всегда буду с уважением говорить о
пуританстве и о том, чтб из него проистекает, но должен при этом
сказать, что для столь обширной и разнообразной—
географически и творчески—Федерации пуританские мерила ока-
зываются тормозящими, узкими и несерьезными.

В основном я остаюсь верным тем положениям, что высказал
в «Демократических далях*, особенно это относится к критиче-
скому обзору литературы сегодняшней Америки. В науке, медици-
не, техническом изобретательстве и журналистике Соединенные
Штаты пробились вперед, в ряды передовых цивилизованных
стран, это же можно сказать и о распространении печатного слова
(правда, издания эти носят, пожалуй, поверхностный характер, но
на первых порах иначе и быть не может), а в так называемом
народном образовании они далеко опередили все страны и
времена. Но язвите тьные, с высоких позиций произнесенные
сорок лет назад слова Маргарет Фуллер все еще справедливы:
«Если в Соединенных Штатах издают и читают больше книг,
[азет и журналов, чем во в^ем остальном .мире, это еще не значит,
что у них в самом деле есть литература^. Ибо множество школ и
газе1, железные дороги и фабрики, железо, хлопок, пшеница,
свинец и нефть, золото и серебро, сотня иля несколько сот
лишних миллионов, четырнадцатая и пятнадцатая поправки к
конституции, последняя перепись—всего этого, быть может, еще
недостаточно, чтобы продвинуть государство высоко, а тем более
выше всех на космической шкале истории. Для этого необходимо
что-то еще. Все перечисленное весьма значительно, но есть нечто
еще более значительное.

Важнейшие выводы в конце концов, быть может, очень
просты: во-первых, наивысшие достижения Новою Света и
Демократии, и, вероятно, лучшего во всем цивилизованном мире
общества могут (по моему мнению) образоваться и сделаться
устойчивыми только новым, эволюционным путем: во-вторых,
эволюционный принцип—ве.тичайший закон всей природы и,
конечно же, наших Штатов — заметно сказался на нас и в области
Нашей литературы.

В других статьях я уже пытался показать, как жизненно,
насущно важна может оказаться для любой восходящей нации ее
собственная коренная народная песня и как народ не заслуживает
имени зрелого и достойного славы, если в нем не рождается и,
более того, не вырастает такое глубинное поэтическое отражение
мира, которое исходят из его собственной почвы и души, из его
родных просторов и душевного склада я (подобно дождю, что
образуется из неощутимых испарений суши и моря) неизменно
туда же и возвращается. Но я вовсе не забываю, чем мы все
обязаны нашим предкам, хотя, быть может, только за одно это
мы готовы со слишком многим мириться.

Одна (и нелегкая) часть задачи, стоящей перед американским
литераторам, заключается в том, чтобы с должным уважением и
пониманием относиться к старому наследию—к легендам, по-
эмам. верованиям И даже обычаям,— Но одновременно ясно
представлять себе нашу нынешнюю эпоху, ее повсюду рассеян-
ный свез, свободу, обязательства, все ее н^жды, все обстоятель-
ства и этапы развития, необходимые и присущие нашему Новому
Свету, быть справедливым к нашей эпохе, быть ей преданным,
использовать все ее возможности. Американская литература
нуждается в больших писателях, даже не таких, как Карлейль или
Гейме, которые были рождены и воспитаны в обширном сумас-
шедшем доме или в палате для психопатов, каковой во многих
отношениях можно счесть Европу при всех ее триумфах, и в той
или ивой мере стали частью общества, которое их породило
Главнейшая черта современной поэзии, а может быть, и литерату-
ры вообще—это почти полное отсутствие подлинной силы и
простого, естественного здоровья, цветущего и незаемного, харак-
терных для нашей эпохи. Современные стихи, как правило,
начисто лишены современности, нередко проникнуты старым
средневековым духом, даже если они и облечены в самые модные
одежды. В романах и пьесах фабула и вся внешняя сторона
вполне современны, но дух, даже юмор мрачны и упадочны.

Между Старым и Новым есть существенная разница. Эпос
Азии и Европы уходит корнями в глубокое прошлое. Он прослав-
ляет человека, его достоинства и его духовные связи такими, как
они были. Но Америка призвана петь их всех такими, каковы они
есть и каковы будут, и при этом с присущим ей усердием. (Я.
разумеется, понимаю, что прошлое играет, пожалуй, главную
роль в том, каковы мы есть, что знаем и какими должны стать.) В
настоящее время Штаты поглощены бизнесом, деланием денег,
политикой, земледелием, разработкой рудников, развитием путей
сообщения и прочими материальными задачами—причем все это
стремительно пробивается вверх и встает во весь рост,—как и
до аж но быть при современной цинили 1ашш. И поэтому все это
должно неизбежно стать предметом и источником собственной,
рожденной на почве Америки, высокосовершенноЙ, демократиче-
ской литературы, должно быть показано в наивысшем своем
выражении, воплощено в более героических, более одухотворен
яых, более эмоциональных личностях и песнях. Напиоиатьная
литература, разумеется, в некотором роде огромное зеркало или
отражение. Но прежде должно нечто существовать—чтобы было
что отражать. И теперь, начиная с Гражданской войны, я бы
сказал, это нечто уже образовалось и бесспорно существует.

Как бы там ни было, Соединенные Штаты пока, разумеется,
ае блещут поэзией, первоклассной литературой, ни одним из так
называемых искусств; про них не скажешь, что они всецело
поглощены или пронизаны устным поэтическим творчеством и
искусством, или что оно составляет неотъемлемую часть их
жизни, или что у них просто есть к нему склонность. Иваи
деятельность, иные нужды, новые изобретения, изделия занимали
и занимают их сегодня. Они чрезвычайно остры умом, и способны
к подражанию, и горды—они не выносят, когда их вызывающе
грубо опережают рвущиеся вперед другие высокоразвитые нации,
вот мы и создати у себя дома -«поэтов*, «художников*—
живописцев, музыкантов, литераторов и так далее—все, так
сказать, своего собственного производства. Дело пошло в ход и
существует и по сей день, вероятно, как тому н быть должно.
Потому-то мы в заключение и повторяем наш возмутительный
вопрос: американская национальная литература—существует ли
на самом деле что-либо подобное и может ли существовать
вообще?

1891 г.
ГЕНРИ ДЖЕЙМС

ИСКУССТВО ПРОЗЫ

Я нс стал бы дава1ь этим отрывочным заметкам столь
обязывающего названия,—названия, неизбежно предполагающего
более или менее основательный взгляд на предмет, полное
исследование которого завело бы нас стишком далеко, не подвер-
нись мне, в моем легкомыслии, предлог в виде любопытного
памфлета, опубликованною недавно под тем же названием мисте-
ром Уолтером Безантом. В лекции, которую м-р Безант* прочитал
в Королевском обществе—а именно .>на легла в основу ею
памфлета,—автор указывает, что проблема искусства призы
занимает многих людей и что эти люди вовсе не столь равнодуш-
ны к рассуждениям на данную тему, как то может показаться их
авторам. Вот почему совсем не хотелось бы упустить столь
удобной возможности для контакта с читателем и сказать
несколько слов, используя тот прилив общественною интереса,
который м-р Безант безусловно возбудил своим выступлением. В
его облеченных в стройною форму идеях относительно г айн
сочинительства есть что-то весьма вдохновляющее.

Они суть свидетельство жизненности этой проблемы и инте-
реса к ней как со стороны братьев-писателей, так и со стороны
читающей публики. Еще совсем недавно можно было предполо-
жи! ь, что английский роман не содержит в себе того, что
французы называют диску гибельностью. Ничто не говорило о
том, что у него есть своя теория, принципы, сознание собственной
особенности—то, что делает роман выражением определенной
художественной веры, результатом выбора и сопоставления. Я нс
хочу сказать, будто отсутствие всего этого обедняло его: для того
чтобы усмотреть в романной форме у Диккенса или Теккерея, к
примеру, признаки неполноценности, нужно обладать куда боль-
шим мужеством, чем мое. Тем не менее этот роман был naif
(вновь я обращаюсь за выручкой к французскому), и, разумеется,
если ему суждено утратить нечто вместе с этой «наивностью»,
иные, не меньшие достоинства должны компенсировать эту
утрату. В те времена, о которых я сейчас толкую, за границей
господствовало приятное и покойное ощущение, что риман—это
роман, точно так же, как пудинг—это пудинг, и дело заключает-
ся лини, в том, чтобы сю проглотить. Но год или два назад по той
нт иной причине стал? появляться признаки оживления—
казалось, начинало вступать в свои права время дискуссий.
Искусство питается соками интереса к нему, соками полемики,
эксперимента, обмена мнениями и взглядами; говорят, что време-
на, когда об искусстве нечего сказать, когда оно не вызывает
личного отклика и интереса, могут быть временами больших
свершений искусства, но не его развития; быть может, это даже
время некоторого застоя.

Появление хорошего произведения искусства всегда радость,
но и теория гоже дело серьезное; и, хотя последняя нередко
воэникаез без первого, я подозреваю, что истинный успех романа
все;да сопровождается скрытой оппозицией ему со стороны
теории. Дискуссии, гипотезы, прения — все это веши, при условии
их искренности и честности, весьма плодотворные М-р Безант
дал нам превосходный пример этого, изложив свои идеи относи
тельно искусства прозы и равным образом «искусства» ее публи-
кации в приложении к своей книге он касается и этого вопроса.
Другие работники этой области, несомненно, поддержат разговор,
осветят его лучами собственного опыта; в результате наш интерес
к роману, безусловно, сдвинется с той точки, на которой он
некоторое время назад грозил застыть; это будет серьезный,
активный, всепроникающий интерес, и вдохновленное им прекрас-
ное искусство критики в моменты высших своих откровений
отважится скатать немного больше о том, что оно полагает о
самом себе Так как, чтобы всерьез быть воспринятым публикой,
оно должно всерьез отнестись и к самому себе, Старый предрас-
судок, согласно которому литература—занятие «безнравствен-
ное», несомненно, в Англии исчез, но рецидивы его все еще дают
себя знать в несколько подозрительном отношении к любому
произведению, которое не хочет себя признать, хотя бы отчасти,
просто забавой. Даже самый непритязательный роман в какой-то
мере испытывает тяжесть обвинений, которые ранее адресовались
ветреникам писателям: безыскусственность нс всегда удачно
сходит за ортодоксию. Все еще предполагается—хотя вслух
этого говорить и стыдятся,—что произведение, которое в конеч-
ном счете сеть лишь «выдумка* (ибо чем иным является
«рассказ»?), должно в несколько извиняющемся тоне отказывать-
ся от всяких претензий на действительное отображение жизни.
Разумеется, любое серьезное, значительное произведение отверга-
ет подобный подход к себе, ибо быстро осознает, что терпимость,
которую ему дарят взамен, представляет собой просто попытку
удушения, хотя и выдается за акт щедрости. Старое пуританское
отвращение к роману, столь очевидное, сколь и узколобое,
согласно которому роман приносит нашей бессмертной душе чуть
меньше вреда, чем театральное представление, было на самим
деде не таким уж оскорбительным. Единственное оправдание
романа состоит в том, что он пытается отобразить жизнь. Когда
же это стремление—а оно сродни тому, что испытывает худож-
ник, подступаясь к холсту,—ослабевает, романист оказывается в
весьма странном положении. Не ожидаем же мы, что художник
станет произносить ьакие-то жалкие слова, чтобы оправдать
существование своей картины: а ведь аналогия, возникающая
между искусством живописца и романиста, насколько я могу
судить, полная. У них один источник вдохновения, единый
творческий процесс (учитывая, разумеется, разные инструменты
труда), единые достижения. Они могут учи1ься друг у друга,
могут взаимно объяснять и поддерживать друг друга. У них одна
цель, и достоинство одного суть достоинство другого. Магометане
полагают живопись безнравственным занятием: христиане давно
отказались от подобного взгляда, и тем более странно, что в их
сознании по сей день существует пережиток (пусть и слабый)
аналогичною отношения к сопредельному искусству. Единствен-
ный эффективный путь к уничтожению пережитка заключается в
том, чтобы настоятельно подчеркивать аналогию, на которую я
только что сослался; подобно тому как картина представляет
собой действительность, роман представляет собой историю. Это
единственное определение, с достаточной мерой точности отража-
ющее суть романа. Но ведь и истории дано отображать жизнь: и
от нее мы—не больше, чем от живописи,—должны ожидать
оправданий этого. Свой предмет литература находит в документах
и летописях, и если она. как любят говорить в Калифорнии, не
окажет себч ненароком, она должна усвоить уверенный тон
историка. Иные опытные романисты имеют привычку выдавать
себя, что часто приводит в отчаяние людей, всерьез воспринима-
ющих их книги. Недавно, читая Энтони Троллопа, я поразился
tomv, сколь настойчив он в утверждении авторского произвола. В
авторских отступлениях он сообщает читателю, что вместе со
своим добрым другом они просто «сочиняют фантазию*. Он
признается, что историй, им рассказанных, на Самом деле не было
и что он может повернуть их в каком угодно направлении, лишь
бы они пришлись по вкусу читателю. Признаюсь, такое раскры-
тие сокровенных тайн кажется мне тяжелым преступлением;
именно здесь я и слышу извиняющуюся интонацию, и она столь
же больно ранит меня у Троллопа, как ранила бы у Гиббона и
Маколея. Это значит, что романист менее озабочен поисками
истины (истины, разумеется, в его понимании и в тех пределах—
каковы бы они ни были,—что мы отводим ему), чем историк, а в
этом случае он немедленно лишается сколь-нибудь твердой точки
опоры. Представить и оживить прошлое и его героев—задача и
историка и романиста; единственное же различие, которое я тут
усматриваю, служит к чести романиста (это зависит и от степени
успеха киши): ему труднее собирать материал, который весьма
далек от того, чтобы быть сугубо литературным. Тот факт, что
писатель объединяет в себе философа и живописца, придаст ему,
с моей точки зрения, величие, такое двойное родство—его
истинное богатство.

Вполне очевидно, что м-р Безанг именно это имеет в виду,
когда утверждает, что проза принадлежит к изящным искусствам
и заслуживает в свою очередь всех тех почестей и наград, что до
сих пор отдавались таким традиционным искусствам, как музыка,
поэзия, живопись, архитектура. Столь важную истину не нужно
доказывать долго, поэтому идея м-ра Безанта может быть
сформулирована несколько менее абстрактно; он требует для
романиста не просто репутации художника, но репутации истинно-
го художника. Хорошо, что критик задел эту тему, ибо самый
этот факт указывает на правомерность подобного интереса; ведь
для многих его призыв все еще может прозвучать несколько
неожиданно. Иные даже начинают в изумлении протирать глаза,
но, развивая свою мысль, м-р Безант подтверждает сделанное им
открытие. Подозреваю, что ряд доказательств мог быть еще
более умножен, и мы не слишком отдалимся от истины, сказав,
что, помимо тех, кю никогда не думал о романе как о
художественном произведении, существует еще и немало таких,
кто, буде их станут убеждать в этом, отнесется к подобным идеям
с бессознательным недоверием. Такне люди затрудняются объяс-
нить причины своего неприятия, но именно им определяется их
позиция. - Искусство* в наших протестантских обшинах, где столь
многие понятия смешиваются самым странным образом, все еще
смутно подозревается во вредоносном влиянии,которое оно оказы-
вает на тех, кто относится к нему всерьез, кто Дозволяет ему
вмешиваться в равновесие природных снл. Считается, что искус-
ство каким-то загадочным образом противостоит и морали, и
досугу, и установлениям закона. Когда оно воплощено в холсте
художника (скульптор—дело другое!), ты знаешь, с чем имеешь
дело: картина, благородно заключенная в алую, зеленую или
золоченую раму, стоит у тебя перед глазами, у тебя есть
возможность увидеть ее пороки, и позиция твоя прочна. Но когда
искусство воплощается в литературной форме, оно обнаруживает
свой предательский характер: возникает опасность, что оно ранит
тебя, а ты и не почувствуешь этого. Литература должна либо
поучать, либо развлекать, и у многих складывается впечатление,
что, претендуя решить обе эти задачи, она оказывается не в
состоянии решить ни одной из них. lie произведения слишком
легковесны, чтобы быть фундаментальными, и слишком серьез-
ны, чтобы давать уму отдохновение; вдобавок ко всему они
самодовольны, парадоксальны и поверхностны. Я думаю, что
таким примерно образом выразила бы себя скрытая мысль
(выскажи они ее вслух) тех, кто читает книги развлечения ради
Они, разумеется, будут утверждать, что роман должен быть
«хорошим-, но каждый из ценителей вкладывает сьой собствен-
ный смысл в это слово. Один скажет, что «хорош* тот роман,
который изображает достойных и трудолюбивых героев, занима-
ющих в жизни прочное место; другой—что все дело упирается в
«счастливый: конец», когда раздаются награды, пенсии, мужья,
жены, дети, миллионы, публичные похвалы или лестные характе-
ристики. Третий, наконец, будет настаивать на том. чтобы в
романе было побольше событии и движения, что побудит читате-
ля заглянуть вперед, узнать, кем же является таинственный
незнакомец и найдено ли похищенное сокровище; такой читатель
Вивсе не хочет, чтобы его отвлекали от всего этого утомительным
анализом или «описаниями-. Но все трое сойдутся на том, что
«художественная идея» норгит им все удовольствие. Один отнесет
это за счет описаний, другой усмотрит беду в отсутствии
сострадания. Если отвращение писателя к счастливому концу
очевидно, это в иных случаях делает невозможным любой конец-
«Конец» романа для многих ассоциируется с хорошим обедом, к
(которому подают десерт и мороженое, а писатель кажется чем-то
8юде надоедливого врача, который запрещает их отведать.

оэтому верно то. что конпеппия м-ра Безанта, согласно которой
роман представляет собой высшую форму искусства, встречает не
только негативное, но и позитивное равнодушие. Как произведе-
ние искусства, роман может предполагать счастливый конец,
добродетельных героев н объективный тон повествования: все это
не играет большой роли и относится как бы к машннерии
производства; поток идей, как бы мало они ни были связаны
между собой, легко может поглотить роман, если бы время от
времени на его страницах не возникало поэтической позы,
догорая заставляет нас вспоминать о том, что перед нами в
высшей степени независимое л серьезное произведение литерату-
ры.

Все это, конечно, можно посчитать и сомнительным ввиду
огромного количества романов, которые претендуют на доверие
современников, ибо вполне может показаться, что наше время
бедно великими характерами, которые с такой легкостью появля-
ются на страницах романов. Следует признать, что количество
хороших романов более Чем уравнивается количеством дурных и
что вообще перепроизводство романов подрывает кредиты этой
области творчества. Я думаю, однако, что подобный урон не
Задевает сути проблемы и что наличие гигантских потоков прозы
еще нс доказывает порочности самого ее существования. Этот
>кинр. как п другие жанры литературы, как и вообще все в наши
Дни. был истолкован вульгарно, и вульгаризация именно прозы
Sоказывает нечто большее, чем плоское толкование иных родов
ворческой деятельности, также доступных вульгаризации. Меж-
ду романом хорошим и романом плохим существует отромная
разница; последний вместе с пачкотней ремсслснника-жнвописпа и
испорченным куском мрамора попадает в кучу мусора, иа огром-
ный пустырь, куда сваливают отбросы; первый же существует и
р злу чает собственный свет и возбуждает в нас стремление к
Совершенству. Здесь я позволю себе высказать одво критические
Соображение но адресу м-ра Безанта, чья работа столь явно
ддохновлена. любовью к искусству,— так, чтобы уже больше не
возвращаться к этому. Мне кажется, напрасно он стремится к
•тому, чтобы с такой определенностью и сразу же сформулировал,
рдею хорошего романа. Собственно, смысл моих рассуждений в
дом и состоит, чтобы подчеркнуть опасность подобной ошибки,
определенные традиции, взятые априори, уже сослужили свою
службу, а здоровье искусства, ближайшей и непосредственной
целью которого является отображение жизни, может быть обес-
печено только его абсолютной свободой. Оно питается соками
опыта, а главный смысл опыта заключен в свободе. Единственная
Обязанность, которую мы можем заранее вменить искусству, не
рискуя быть обвиненными в произволе,—это гот интерес, кото-
рый оно должно возбуждать у читателя. Существуют и более
широкие обязательства, по они уже основываются на этом
первом. Способы, которыми искусство может достичь этой цели
(то есть возбудить наш интерес), бесконечно многообразны, и
разною рода предписания, ограничения и исключения тут могут
только навредить- Эти способы столь же многоразличны, сколь и
темпераменты людей, и успешность их применения зависит от
того, насколько полно они выражают особенности сознания
именно данною автора. В самом широком смысле роман может
быть определен как выражение личного и непосредственного
впечатления от жизни: этим прежде всего определяется его
ценность, которая может понижаться или повышаться в зависимо
сти от полноты впечатлении. Но никакая полнота и, следователь-
но, никакая ценность невозможны, если не будет обеспечена
свобода чувства и выражения. Предначерюние пути, которым
следует двигаться, тона, который должен быть взят, формы, в
которую следует облечь повествование,—это и есть озраничение
свободы и подавление того, что вызывает наш наибольший
интерес. Форму, мне кажется, следует оценивать уже после того,
как она состоялась: авторский выбор сделан, принципы его
определились, и теперь мы уже можем прослеживать ходы и
направления его мысли, судить о гоне и искать соответствия
Теперь, короче говоря, мы можем испытывать одно из самых
больших удовольствий—мы можем оценивать качество, мастер-
ство исполнения. Но само исполнение безраздельно принадлежит
автору, это самая заветная его собственность, она же служит и
мерой оценки. Преимущество, радость, а одновременно мучитель-
ная ответственность положения романиста состоит в том, что он
как исполнитель не стеснен никакими границами в своих возмож
ных экспериментах, попытках, открытиях, достижениях. Именно
здесь он наиболее явно, шаг за шагом проявляет себя, подобии
своему брату, держащему и руках кисть, о котором мы можем
сказать, что он написал свою картин] в манере, наилучшим
образом им освоенной. Его манера—его тайна, которую, однако,
вовсе не обязательно столь уж ревностно хранить Он не может
сделать ее общим достоянием, даже если бы и захотел; он
затруднится научить этой тайне других. Я говорю это, не упуская
из виду того, о чем настойчиво толковал все время: общность
методов работы художника, который пишет картины, и художни-
ка, который пишет романы. Художник способен научить первич-
ным основам своею ремесла, и, изучая хорошее произведение
(при достаточной сообразительности, конечно), можно научиться
и тому, как рисовать, и тому, как писать. И все же художник-
писатель (оставаясь в союзе с живописцем) скорее, чем послед-
ний, скажет своему ученик]': «Делай как можешь*. Это вопрос
степени совершенства, тонкое дело такта. Если существуют
точные науки, то существуют и точные искусства, и грамматика
живописи настолько определеннее грамматики литературы, что
эту разницу следует учитывать.

Я должен добавить, правда: если в начале своего очерка м-р
Безант пишет, что «законы прозаического повествования могут
быть изложены и переданы с такой же точностью и ясностью,
как и законы гармонии, перспективы и пропорций», то далее он
несколько смягчает незыблемость своего могущего показаться
экстрава!антным рассуждения как ссылкой на «общие* законы.
так и способом изложения этих законов,— способом, с которым
трудно не согласиться. Романист должен опираться на собствен-
ный опыт, *его характеры должны быть реальными и, как
таковые, должны быть погружены в реальную жизнь»; «для
описания девушки, воспитанной в деревенской тиши, неуместен
дексикон гарнизонной жизни», «писатель, чьи друзья и обще-
ственные связи принадлежат миру мелкой буржуазии, должен
тщательно избрать того, чтобы его герои появились в высшем
обществе»; писатель должен делать заметки в обычной тетради;
облик его персонажей должен быть обрисован четко; характери-
зовать их, нажимая на смешные особенности их речи или
Необычную форму поведения, дурно, а «описывать их долго» еше
Хуже, английская проза должна иметь «осознаную моральную
идею»; «почти невозможно переоценить тщательную отделку
слова, то есть стиль», «самое главное — это сюжет», -сюжет—это
все» — большинство из этих положении нельзя не поддержать.
Быть может, замечание, что писатель, принадлежащий классу
мелкой буржуазии, должен знать свое место, звучит довольно
жестко, но что касается всех остальных рекомендаций, мне
Еру дно с ними не согласиться. В то же время мне трудно и
еликом сотласиться с ними, за исключением, может быть, того,
рто записи нужно делать в обычной тетради На мой взгляд, эти
)екомсндации едва ли обладают тем качеством, которое м-р
5езант считает обязательным в работе романиста,— «точностью и
шределенностью», свойственными «законам гармонии, перспекти-
1Ы и пропорции». Эти рекомендации, вероятно, даже вдохнонля-
оши, но они не точны, хотя в данном случае, возможно,
есомненны: эта двойственность и оправдывает противоречивость
юего отношения к идеям м-ра Безанта Ибо ценность их — таких
фекрасных и таких смутных—целиком зависит от того смысла,
который в них вкладывается. Персонажи, ситуация, в которую
ши поставлены, могут казаться вполне реальными — потому они и
(атрагивают читателя, возбуждают его интерес,—но очень трудно
определить меру этой реальности. Реальность Дон Кихота или
птстера Микобера—реальность весьма зыбкого характера; эта
1еальнисть столь явно окрашена субъективностью авторскою
мдения, что, сколь бы ярки ня были эти характеры, вряд ли
южно предложить их в качестве образца для подражания;
доставив себя в роль ученика, сразу же сталкиваешься с весьма
товарными вопросами. Само собой разумеется, не обладая чув-
:твом реальности, не напишешь хорошею романа: но очень
рудно дать рецепт, который поможет преобразовать это чувство
I действительность. Человечность всеобъемлюща, и реальность
ютощается в мириадах форм; с уверенностью можно утверждать
тишь то, что иные из цветов прозы обладают ароматом реально-
ти, другие же нет; но совсем иное дело—научить составлять
(лаюухаюший букет цветов. Сказать, что писать следует, основы-
►аясь на собственном опыте,— значило бы сказать вещь бе зуслов-
|ую, но и слишком общую; ваш воображаемый дебютант,
Южалуй, принял бы такую декларацию за насмешку. Какого рода
|»пьп имеется в виду, где начинается он и где кончается? Опыт не
имеет границ и лишен завершенности; опыт—это огромное
чувствилище, нечто вроде гизантской паутины, согканной из
прекраснейших шелковых нитей, протянувшихся через пределы
сознания и захватывающих в себя каждую частичку бытия. Это
сама атмосфера сознания; и когда сознание обладает способно-
стью воображения—особенно сильно она развита у гения,— оно
вцитывает мельчайшие движения жизни, превращает в откровение
малейшее колебание воздуха. Стоит только превратить юную
девицу в поэтическое создание, которому внятно все, как сразу
покажется совершенно несправедливым (так мне думается) утвер-
ждение, будто ей нечего сказать о военных. Случались на свете и
большие чудеса, и, влекомая воображением, девушка может
сказать истинную правду о некоторых представителях военной
жизни. Помню, одна английская романистка*, исключительно
талантливый человек, рассказывала мне, какие комплименты
заслужило одно из ее произведений, в котором она описала жизнь
и чувства молодою француза-протестанта. Ее спрашивали, как
она могла столь много узнать о жизни этого фанатика, поздравля-
ли с тем, что ей выпала такая удивительная возможность.
Возможность же состояла в том, что как-то раз, будучи в
Париже, она поднималась по лестнице и увидела открытую дверь,
ведущую в квартиру пастора, где за столом, закончив трапезу,
сидели несколько молодых протестантов. Одного взгляда оказа-
лось достаточно, чтобы создать картину; этот взгляд длился
мгновение, но мгновение было опытом. Писательница испытала
непосредственное, личное переживание и превратила его в харак-
тер героя. Она знала, что такое молодость, знала, что такое
протестантизм; ей также довелось узнать, что значит быть
французом, и вот теперь она воплотила все эти знания в
конкретный образ и создала реальность. Но кроме и сверх того,
она была благословлена способностью, которая позволяет восста-
новить целое по малой его части и которая для художника служи т
куда более мощным источником силы, нежели место, где ему
выпал случай жить, или То положение, которое он занимает на
социальной лестнице. Способность угадывать невидимое по види-
мому, постигать суть вещей, судить о целом по части, вообще дар
чувствовать жизнь так полно, что можешь проникнуть в каждый
ее уголок,— этот букет качеств, можно сказать, и составляет
основу опыта, а они, эти качества, встречаются у горожан и
жителей деревни и не зависят от уровня образования. Если опыт
состоит из впечатлений, го можно сказать, чго впечатления и
есть опыт, точно так же (разве не наблюдали мы этого раньше),
как они есть и сам воздух, которым мы дышим. Поэтому, начав
свой разговор с новичком с безусловного; «Опирайтесь на опыт, и
только на опыт», я почувегвую всю ужасающую недостаточность
этого наставления, если не добавлю немедленно: «Попытайтесь
быть одним из тех людей, для которых ничто не проходит даром»-

Я далек от того, чтобы преуменьшать важность точности-
правды деталей. Собственный опыт—лучший наставник, и я на
этом основании отваживаюсь утверждать, что воздух реальности
(верность передачи) представляет собой высшее достоинство
романа, достоинство, безусловно и торжествующе лежащее в
основании всех других его достоинств (в том числе и той
осознанной моральной идеи, о которой говорит м-р Безант). Нет
его—и они ничто, ибо своим эффектом они обязаны тому, что
автору удалось создать иллюзию жизни. Развитие способности к
восприятию опыта, изучение тонкого процесса бытия И есть, с
моей точки зрения, начало и конец искусства романиста. Это—
его вдохновение, отчаяние, награда, мука, восторг. Именно тут он
воистину вступает в соревнование с жизнью, вступает и в соревно-
вание со своим братом живописцем, предлагая свой способ
отражения действительности—ее смысла, красок, рельефа, ха-
рактера,—всей сути человеческого бытия. В этом смысле м-р
Безант совершенно справедливо требует, чтобы писатель делал
заметки. Он не может сделать их слишком много, даже достаточ-
но не может. Вся жизнь взывает к нему, и даже «представить»
элементарную видимость вещей, создать самый преходящий их
образ—значит совершить очень тяжелую работу. Его задача
облегчилась бы, а способы ее решения были бы надежнее, если
бы м-р Безант мог подсказать ему, какие именно заметки надо
делагь. Но этого, боюсь, ему не почерпнуть ни из какого
справочника; это—дело его собственной жизни. Ему приходится
делать множество заметок, чтобы отобрать затем лишь несколько
из них, а впоследствии придать им законченный вид, и тут все
наставники и философы, у которых есть много, что сказать ему
по другим поводам, должны оставить его в одиночестве, подобно
тому как мы оставляем живописца наедине с его палитрой. Что
«облик персонажей должен быть обрисован четко», как выражает-
ся м-р Безант, он чувствует интуитивно, но способы такой
обрисовки остаются тайной, хранимой его добрым ангелом. Было
бы до смешного просто, если бы писателя можно было убедить в
том, что четкость ЛИННИ достигается обилием «Описаний», или,
напротив, что отказ от последних и преимущественное использо-
вание диалога или, наконец, отсутствие диалога и упор на
«события- облегчат писателю дело. Пожалуй, чаще всего его ум
находится в таком состоянии, что буквальные противопоставления
описания н диалога, событий и описания не имеют для нею почти
никакого смысла. Люди часто толкуют об этих вещах так, будто
те застыли в своей окончательности, однако в каждый миг они
Перетекают друг в друга, оставаясь тесно связанными элементами
единой системы выражения. Я не могу представить себе произве-
дения, состоящего из набора блоков, не могу представить себе
сколько-нибудь стоящею романа, в котором любое описание не
весло бы на себе повествовательной нагрузки, любой диалог не
включал бы в себя элементов описания, всякий проблеск истины
не имел отношения ко всей природе события, а само событие
черпало бы свой смысл не из того общего и единственного
источника, который только и обеспечивает произведению искус-
ства успех источника познания. Роман—живая материя, единая и
движущаяся, как любой иной организм, и в ходе его развития
будет обнаружена, я полагаю, взаимосвязь всех его частей. И
боюсь, что критик, который попытается выделить в едином
романном организме отдельные гемы, проведет в высшей степени
ложные демаркационные линии. Существует старое разграничение
между романом характеров и романом событий, которое, должно
быть, у серьезного автора вызывает только улыбку. Мне это
противопоставление кажется столь же мало соответствующим
действительности, сколь и другое, тоже весьма популярное,—
между романом бытовым и романтическим. Есть только плохие
романы и хорошие романы, и лишь в этом разграничении я
усматриваю хогь какой-то смысл, ибо мне так же трудно
представить себе роман характеров, как и картину характеров
Говоря «картина», мы говорим «характер», говоря «роман», мы
говорим «событие», или наоборот. ’Что такое характер, как не
определенность события? Чти такое событие, как не проявление
характера? Что такое картина или роман, как не характер9 Чю
еще мы ищем и находим в них? Для женщины стоять у стола,
опершись на нею, и смотреть на зрителя — это событие; ибо, если
эго не событие, затруднительно сказать, что эго такое. В то же
время это и выражение характера Вы можете сказать, что не
видите данного характера в Действии. Но именно к этому стремил
ся художник, у которого есть свои основания полагать, чго он-то
видит это. Когда молодой человек решает наконец, что недоста-
точно верит в бога и не может поэтому переступить порт церкви
как он поначалу намеревался, это—событие, и вам нет нужды
спешить дочитать главу до конца, дабы убедиться в том. что он нс
переменил подобное решение Я не утверяедаю, что это какие-то
захватывающие или удивительные события. Я не покушаюсь на
то, чтобы точно измерить степень ннюреса, который они Moryi
пробудись,—все это зависит от мастерства художника. Утвер-
ждать, что одни события по виутренней сути своей более
существенны, чем друтие. было бы довольно банально, и я могу
обойтись без подобных оговорок после того, как уже признался в
предпочтении, отдаваемом крупным событиям,— а я сделал это.
предложив классифицировать романы согласно тому, отражаю!
они действительность или нет

Роман бытовой и роман романтический, роман событий и
роман характеров—эти неясные противопоставления придуманы,
мне кажется, читателями и критиками для собственного удобства
и для преодоления тех странных барьеров, которые они сами себе
поставили; для творца же, с точки зрения которого мы пытаемся
здесь оценить искусство прозы, они едва ли имеют какой-либо
существенный смысл. В такое же положение мы попадем,
пытаясь понять, Чтб м-р Безант разумеет под туманным понятием,
именуемым им «современным английским романом», если, разуме-
ется. он сам не стал жертвой путаницы вз!лядов Остается нс
вполне ясным, с какой точки зрения оценивает он этот феномен —
с дидактической или с исторической. Вообразить писателя
поставившего себе целью сочинить современный английский ро
ман. не легче, чем писателя, создающего классический англий-
ский роман, в данном случае весь вопрос не только в терминоло
гии. Писатель пишет роман на своем языке, художник пишет
картину своего времени, и ярлык «современный английский (-ая)».-
увы. совсем не проясняет проблемы. Ничуть не более проясняет
ее термин «романтический роман», если только он не употреблен
для того, чтобы повысить читательский интерес к произведению,
как это было сделано Готорном в подзаголовке к «Блайтдейлу».
Французы, которые со столь замечательной полнотой разработали
теорию романа, нашли только одно определение для него и, как
мне представляется, не разменивая эго определение на мелочи,
Мне трудно представить себе обязанности автора «романтическо-
го романа», которые не были бы в то же время обязанностями
автора романа бытового; требования к качеству исполнения в
обоих случаях одинаково высоки. Разумеется, мы толкуем лишь
об уровне исполнения — это единственный вопрос, по которому
только и возможны споры Но именно это мы часто упускаем из
виду, что порождает бесконечную путаницу взглядов и различные
недоразумения. Оставим на усмотрение художника характер героя
и смысл повествования—будем спорить лишь о том, как он ими
распорядился. Разумеется, я не считаю, будто его произведение
должно нам непременно понравиться или возбудить интерес,
однакО, если этого не. произойдет, у нас всегда в запасе простой
выход — отложить роман в сторону. Нам может казаться, что
существуют идеи, с которыми не может справиться даже самый
искренний романист, и тот нлк иной конкретный случай может
подтвердить наши подозрения, но в любом случае неудачу
следует приписать неудаче исполнения—оно-то как раз и выдает
роковую слабость романа. Если мы хоть сколько-нибудь уважаем
художника, io должны предоставить ему свободу выбора—
целого, частностей и всех тех бесчисленных вероятностей, кото
рые не сводимы даже и к выбору. Искусство обязано большей
частью высоких своих проникновений живому контакту с опытом,
и возможности наиболее интересных своих экспериментов оно
изыскивает в глубинах простых вещей. Гюстав Флобер написал
рассказ о любви служанки к попугаю, ни произведение это, при
всей своей законченности, не может быгъ в целом, признано
успешным Оно легко может показаться плоским, хотя может
возбудить и некоторый интерес; что до меня—я очень рад, что
автор написал этот рассказ: наши представления о том, что может
или не может быть сделано, обогатились. Ни вот Иван Тургенев
написал рассказ о глухонемом крестьянине и дворняге—
трозательную. милую., но простую историю, маленький шедевр И
в отличие от Флобера, он задел струну живой жизни, он взглянул
в лицо действительности и одержал победу.

Разумеется, никогда и ничто не заменит старого критерия
отношения к искусству «нравится» — «не нравится»: любой сколь
угодно тонкий анализ отступает перед этим высшим судом.
Говорю об этом, чтобы оградить себя от обвинений в недооценке
идеи, содержания романа или картины. Они имеют, с моей точки
зрения, огромное значение, и, если бы я мог сотворить молитву, в
ней содержался бы призыв к художнику как можно бидее
обогащать идеи своего произведения Иные из них, как я уже
поспешил заметить, более выигрышны, чем другие, и в идеально
устроенном мире любители искусства будут ограждены от опасно-
сти заблуждений и ошибок. Боюсь, однако, что такая ситуация
возникнет не ранее, чем критики обретут безупречность сужде-
ний. Пока же. повторяю, единственно справедливый призыв в
адрес художника может звучать только следующим образом:

«Истоки я целиком оставляю на твое усмотрение, ибо, если я
не сделаю этого, мне придется стать в положение наставника, а,
видит бог, такую ответственность я на себя не возьму. Если я
претендую на то, чтобы ограждать тебя от запретных тем, ты
резонно потребуешь от меня назвать темы открытые—тут-то я и
попался. Более того, до тех пор пока я не принял твои правила
игры, я не имею права судить тебя. Мне задан принцип гармонии,
высота тона, и у меня нет права искажать звучание твоей флейты,
а затем критиковать твою музыку. Конечно, твоя идея может
вовсе не задеть меня, я могу найти ее глупой, пустой, порочной—
в этом случае я умываю руки. Я могу утешать себя мыслью, что
и другие не найдут в ней интереса, но, разумеется, я не буду
Заявлять об этом во всеуслышание, и ты останешься: столь же
равнодушен ко мне, сколь и я к тебе. Мне нет нужды напоминать
тебе, что существуют самые разные вкусы,—кто знает это лучше
тебя? Одни имеют вполне веские причины не любить книги о
плотниках: другие имеют сше более веские причины не любить
книги о куртизанках. Многим не нравятся американцы. Многие (в
основном, как мне кажется, редакторы и издатели) отворачивают
ся от итальянцев. Одни читатели предпочитают лихо закрученный
сюжет, другие—спокойное течение действия. Одни наслаждают-
ся чувством полной иллюзия «отсутствия» автора, другие —
сознанием того, что писатель считается с их запросами. Соответ-
ственно каждый и выбирает себе роман по вкусу, и если ему нет
дела до того, что ты хотел сказать, то ему. естественно, нет дела
и до того, как ты это сказал».

Тут мы немедленно, как я уже говорил, возвращаемся к
проблеме «нравится»--не нравится», несмотря на то что г-н

Золя, который в рассуждениях своих куда менее убедителен, чем
в изображении, не может примириться с идеей абсолютной
независимости вкуса, полагая, что существуют вещи, которые
должны нравиться, во всяком случае, человека можно заставить
полюбить их. Что же до меня, то, поскольку дело касается
искусства, я не могу представить себе чего-то такого, что людям
обязано нравиться или не нравиться. Выбору должна быть
обеспечена независимость, ибо он основывается на постоянной
величине. Эта величина—жизненный опыт. Подобно тому как
люди воспринимают жизнь, они воспримут и искусство, наиболее
тесно с нею связанное. Об этом соотношении нельзя забывагь.
толкуя о сочинении романов. Многие воспринимают роман как
искусственную, поверхностную форму, результат чистого мастер-
ства, задача которого заключается в том, чтобы определенным
образом видоизменить и opiавизовать мир, существующий вокруг
нас, выразить его в условных, традиционных формулах. Такой
взгляд на дело далеко нас не продвинет, искусство в этом случае
обрекается на вечное повторение весьма ограниченного числа
знакомых клише, сто развитие пресекается, и мы приходим к
мертвой точке. Только неумирающее стремление уловить тон и
внезапные проявления бытия, его странный неравномерный ритм
обеспечивают искусству прозы твердую почву под ногами. Только
в той степени, в которой оно представляет жизнь неупорядочен-
ной, какова она есть, мы приближаемся к истине; и в той степени,
в какой оно упорядочивает жизнь, нам предлагается заменитель,
суррогат, условность. Нередко приходится слышать уверенные
заявления, согласно которым упорядоченность как раз является
последним словом и искусстве. Мне кажется, м-р Безант рискует
впасть в большое заблуждение, столь произвольно толкуя пробле-
му «отбора». Отбор лежит в основе искусства, но отбор главною,
представительного. Для многих искусство—это розовые очки, а
отбор—составление букета для г-жи Гранди*» Такие люди
уверенно заявляют, что художественное сознание не может иметь
ничего общего с неприятным, уродливым; они будут заученно
повторять общие места по поводу пределов и границ искусства до
тех пор, пока вы, наконец, не начнете задавать себе вопрос, до
каких же пределов и границ может простираться невежество. Мне
кажется, что никакое художество невозможно без неограниченно-
го расширения возможное гей—это приходит как высший
смысл —безграничность свободы. И тогда начинаешь понимать,
озаренный божественным светом, что область искусства—вся
жизнь, все чувства, все предметы, все образы. Или, как справед-
ливо замечает м-р Безант, весь опыт. Только таков может быть
исчерпывающий ответ тем, кто утверждает, что искусство не
должно касаться печальных сторон жизни, кто входит в его
божественные подсознательные глубины с запретительными над-
11ИСЯМИ наподобие тех, что мы видим в общественных парках: «по
газонам не ходить; двезы не рвать; с собаками не гулять; после
темноты не оставаться; держаться правой стороны». Юный
честолюбец, вез уливший на путь искусства, которого мы все
время имеем в виду, и шазу не ступит, не обладая вкусом, ибо в
этом случае ему нечего будет делать со своей свободой; но,
наделенный вкусом, он сразу обнаружит всю абсурдность этих
маленьких табличек. Должен добавить к тому же, что, если у него
есть вкус, то ои владеет и мастерством и несколько пренебрежи-
тельное замечание, только что сделанное в адрес последнего,
вовсе не означает, что я отрицаю важность мастерсзва для
искусства прозы. Но оно вторично, первична же способность
воспринимать непосредственные впечатления.

М-р Безант высказал некоторые соображения о «сюжеге»,
которые я не решаюсь оспаривать, так как не совсем их понимаю,
хотя и улавливаю в них явную двусмысленность. Разве может
быть так, что одна часть романа представляет собою сюжет, а
другая—по каким-то мистическим причинам—не представляет,
разве что на самом деле между этими частями существует резкое
разграничение, но тогда трудно понять, какая же часть и какую
именно нагрузку должна нести. В «сюжете», если только этот
термин имеет какой-либо смысл, выражается предмет, идея,
существо романа, и, разумеется, нет никакой -школы» — а м-р
Безант говорит о школе.—которая требует, чтобы роман целиком
Представлял собою оценку п не имел никакого предмета изобра-
жения. Надо оценивать что-то—любая школа ясно отдает себе в
том отчет. Но сюжет как синоним идеи, сущности романа—
только в этом смысле можно выделять его внутри органической
цельности произведения; в хорошем произведении идея, которая
определяет и пронизывает его, придает ему смысл и приводит в
движение, находится в прямом соответствии с каждым словом и
каждой запятой, а когда сюжет становится подобен лезвию,
которое с большей или меньшей легкостью можно вынуть из
ножен, мы перестаем воспринимать его М-р Бе зант яе единствен-
ный критик, который рассуждает так, будто есть в жизни веши,
годные для сюжета, а есть негодные Из того же странною
предположения исходит автор весьма забавной статьи в «Пэлл-
мэлл газетт», посвященной как раз докладу м-ра Безанта. «Сю-
жет—это все!»—элегантно утверждает автор, как будто спорит с
каким нибудь оппонентом. Я думаю, действительно «все», с этим
от души согласится любой художник, ибо, пока реальность
вернисажа еще мерцает в отдалении, он продолжает поиски темы
и объекта. Существуют предметы, говорящие нам что-либо,
существуют и не говорящие, но можно позавидовать проницатель
кости критика» который возьмется сформулировать правило,
согласно которому сюжет и не сюжет будут отделены друг от
друга. Мне, во всяком случае, трудно вообразить подобное
правило, которое не было при этом совершенна произвольным.
Автор статьи в «Пэлл-мэлл» противопоставляет очаровательный
(как я могу предположить) роман -Марго ля Балафре» некоторым
сочинениям, в которых «бостонские красотки» «отвергают англий-
ских герцогов по психологическим причинам». Я не читал героиче-
ских историй, о которых говорит рецензент, и нс склонен
извиняль ею за то, что он не обнародовал имени автора, но само
название Заставляет меня думай», чго речь идет о даме, на лице
Которой остался шрам после некоего героического приключения
Я остаюсь безутешен, ибо содержание этого зпизода осталось для
меня неизвестным, но я вовсе не могу понять, почему мы тут
имеем дело с сюжетом, а в случае с отвергнутыми (или
принятыми! repnoi ами — нет и почему причины, психологические
или иные, не являются предметом описания, а след шрама—
является. Итон другое принадлежит богатству действительности,
которая отражается в романе, и никакая догма, согласно которой
Касаться одною предмета законно, а другого незаконно, долго не
выстоит. Удержится или, напротив, канет в небытие га или иная
картина, зависит от того, содержит она правду или нет. М-р
Безант, с моей точки зрения, не проясняет вопроса, утверждая,
чго сюжет, если только он хочет сохрани 1ь свои признаки
сюжета, должен состоять из «приключений». Почему из приклю-
чений, а не из зеленых очков?* М-р Безант вводит категорию
недозволенных предметов и помещает сюда «роман без приключе-
ний»». Почему без приключений, а не без проблем брака или
безбрачия, родов, холеры, гидротерапии, янсенизма? Мне кажет-
ся, что таким образом мы сводим богатство романа к ремесленной
умелости—разрушаем его безграничные и чрезвычайно многооб
разные связи с жизнью. А что такое приключение и по какому
признаку прилежный ученик распознает его? Скажем, процесс
сочинения этой небольшой статьи для меня приключение—и
очень захватывающее; а для босюнской красотки отвергнуть
английского герцога—приключение лишь Немного менее волну-
ющее, чем для английского герцога—быть отвергнутым бостон-
ской красоткой. Моему взгляду здесь открывается множество
драматических событий, множество конфликтен. Психологиче-
ские причины, на мой взгляд, представляют блестящие возможно-
сти для живописи словом; ухватить их сложность—такая задача
может вдохновить на ыпанический труд. Коротко Говоря, мало
что возбуждает меня столь же сильно, сколь психологические
причины, и все же, говорю я, роман представляет собой наиболее
величественную форму искусства. Только что мне одновременно
пришлось причитать восхитительную книгу Роберта Льюиса Сти-
венсона «Остров сокровищ- и—это повествование, правда, захват
тило меня не столь сильно—последнюю книгу Эдмона Гонкура
под названием -Шери». В одном из этих произведений речь идет
об убийствах, хранящих жуткие тайны островах, ситуациях, в
которых человек находится на волосок от гибели, чудесных
совпадениях, зарытых дублонах. В другом повествуется о малень-
кой французской девочке, жившей < превосходном доме в Париже
и умершей, так как больное воображение подсказывало ей, что на
ней никто не женится. Я назвал «Остров сокровищ» восхититель-
ной книгой, ибо мне кажется, что автор ее достиг совершенства в
рамках поставленной им перед собой задачи; что же касается
-Шери», автор которой прискорбным образом не успел в том, к
чему стремился,— проследить развитие нравственного сознания
ребенка,—то я не рискну употребить применительно к этой книге
никакого эпитета. И тем не менее оба эти произведения кажутся
мне в равной степени романами и в равной степени содержащими
«сюжет». Нравственное сознание ребенка представляет собой не
менее значительный элемент жизни, чем острова Карибского
моря, а один географический пункт таит в себе не меньше
«сюрпризов», о которых говорит м-р Безант, чем другой. Что
касается лично меня (ибо в конечном итоге, как я уже говорил,
дело упирается в личный вкус), описание жизни ребенка имеет то
преимущество, что я могу в каждый последующий момент
позволить себе роскошь (близкую «чувственному удовольствию»,
о котором говорит критик м-ра Безанта в «Пэлл-мэлл») сказать
«да» или «нет» тому, что предлагает мне в этот момент автор. И я
был ребенком, но сокровища искал только в своем воображении,
и это, конечно, чистая случайность, чго в общении с Гонкуром
мне приходится по большей части говорить «нет». Обращаясь к
Джордж Элиот, которая с редкой проникновенностью изображает
провинциальную жизнь, я всегда говорю «да».

Самая интересная часть доклада м-ра Безанта—к сожалению^
и самая короткая его часть—беглое упоминание об «осознанной
моральной цели» романа. В этом случае тоже не вполне ясно,
констатирует ли он факт или постулирует принцип; если послед-
нее, то жаль, что критик не развивает своей идеи. Этот аспект
проблемы чрезвычайно важен, и отрывочные замечания м-ра
Безанта пробуждают соображения самого многообразного харак-
тера, которые в двух словах не выразишь. Тот, кто не готов
самым скрупулезным образом исследовать эту проблему, рискует
лишь поверхностно оценить Искусство прозы. Именно поэтому в
самом начале своих заметок я и предупредил читателя, что мои
рассуждения на столь широкую Тему никоим образом нс претен-
дуют на полноту'. Подобно м-ру Безанту, я оставил проблему
морального содержания романа, на конец, а в конце обнаружил,
что отведенное мне место я исчерпал. Это вопрос, в котором на
каждом шагу сталкиваешься с трудностями, н самая первая из
них, с которой встречаешься уже на пороге, состоит в том, чтобы
точно определить суть разговора. Неясность тут гибельна, а как
выразить природу чьей-либо морали и чьей-либо осознанной
моральной цели? Не будете ли столь любезны определить
собственные условия и объяснить, как картина (а роман—это
Каргина) может быть либо моральной, либо неморальной? Вы
ставите себе целью написать моральную картину или высечь
моральную статую; не скажете ли, как вы собираетесь сделать
это? Мы ведем речь об Искусстве прозы; вопрос искусства—это
(в самом широком смысле) вопрос исполнения: вопросы же
морали—это совсем другое дело, и не будете ли добры объяснить
нам, как эго вам удается столь легко объединить их? М-ру
Безанту все это кажется столь ясным, что он вывел из этого
единства закон, который, как ему кажется, воплотился в англий-
ской призе и который являет собой «феномен, истинно достойный
восхищения и награды». Действительно, когда проблему, из
которой во все стороны торчат шипы, удается сгладить до
мягкости шелка, это и впрямь достойно награды. Я могу добавить
только: если м-р Безант на самом деле полагает, что английская
проза обращается по преимуществу именно к тонким проблемам
морали, то многие его читатели найдут его откровение ложным.
Напротив, их явно поразит моральная робость среднего англий-
ского романиста; его (или ее) стремление уйти от трудностей, с-
которыми на каждом шагу его сталкивает задача отображения
действительности. Он явно склонен к застенчивости (в то время
как м-р Безант изображает его человеком решительным), и по
большей части его произведения отмечены знаком молчания в тех
случаях, когда речь идет об определенных предметах. В англий-
ском романе (под которым, конечно, я разумею и американский
роман), более чем в каком-либо другом, существует традиционный
разрыв между тем, что люди знают, и тем, в знании чего они
готовы повиниться; между тем, что они видят и о чем говорят;
между тем, что кажется им проявлением действительности, и
тем, что дозволяется отражать в литературе. Короче говоря, это
огромный разрыв между тем, о чем они находят возможным
говорить в устной беседе и молчать в печати. Существо моральной
энергии заключается в стремлении исследовать весь мир, и тут я,
в прямом противоречии с утверждением м-ра Безанта, скажу, что
английский роман не преследует цели—напротив, он отклоняется
от нее. До какой степени цель в произведении искусства является
источником развращения нравов, я не буду пытаться выяснять;
наименее опасной кажется мне цель довести произведение до
совершенства. Что касается нашего романа, моту сказать толь-
ко—и этим закончу,—что он, как мне кажется, обращен ныне в
большой степени к молодежи, что уже само по себе предполагает
его известную сдержанность. Существуют определенные гемы, по
которым не принято спорить, которые не принято даже упоминать
в обществе молодежи. Все это прекрасно, но отсутствие споров не
свидетельствует о моральном совершенстве. Поэтому цель англий-
ского романа—«истинно достойного восхищения н награды» —
кажется мне, скорее, негативной.

Существует одна точка, в которой моральная идея и идея
художественная сходятся—или почти сходятся; она освещается
светом той очевидной истины, что глубочайшее достоинство
произведения искусства всегда есть достоинство сознания худож-
ника. Если оно высоко, роман, картина, скульптура приобщатся к
глубинам ио ины и красоты. На мой взгляд, сочетание этих двух
Качеств и образует цель искусства. Поверхностное сознание не
способно создать хорошего романа; это мне кажется аксиомой,
исчерпывающей моральные основания работы художника. Если
юный дебютант осознает ее в своем сердце, она высветит ему
многие из тайн «цели». Еще немало полезного для него можно
было бы сказать, но я подхожу к концу своей статьи и лишь
бегло коснусь некоторых вещей. Критик из «Пэлл-Мэлл», которо-
го я уже цитировал, рассуждая об искусстве прозы, обращает
внимание на опасность обобщения. Мне кажется, однако, что
опасность, которую он на самом деле имеет в виду,—это
опасность обособления, так как в его статье есть несколько
поучительных замечаний, которые вместе с теми, что содержатся
во вдохновляющем докладе м-ра Безанта, могут сослужить
службу трудолюбивому ученику, не рискуя запутать его. Я бы
напомнил ему прежде всею о величии формы, которая открывает-
ся перед ним. формы, которая обладает столь бесчисленными
возможностями и подчиняется столь малым О1раничсниям. В
сравнении с ней другие формы кажутся и узкими и стеснительны-
ми, а те многообразные условности, в рамках которых они
функционируют, жесткими и определенными. Но единственное
условие, которое, как мне кажется, применимо к искусству
создания романа,—эго, как я уже говорил, искренность. Свобо-
да—высокая привилегия, и первое, чему должен научиться
молодой романист,—быть достойным ее.

«Наслаждайся ею, как она того заслуживает (сказал бы я
ему); овладей ею, используй ее во всей полноте, дай ей выход в
печатной продукции, находи в ней радость. Вся жизнь принадле-
жит тебе и не слушай ни тех, кто будет загонять тебя в отдельные
ее углы, утверждая, что искусство помещается от сих до сих. ни
тех, кто будет говорить, что искусство —этот посланец неба—
устремляется прочь за пределы жизни, дышит разреженным
Воздухом олимпийских высот и отворачивается от правды вещей.
Нет такою проявления жизни, шт такого способа увидеть и
ощутить ее, которое не было бы доступно романисту; тебе стоит
вспомнить только, чю такие разные таланты, как Александр
Дюма и Джейн Остин, Чарльз Диккенс и Гюстав Флобер, стяжали
себе на этом поприще равную славу Но думай слишком много об
оптимизме и пессимизме, пытайся схватить самую суть жизни. Во
Франции сегодня мы наблюдаем впечатляющие и изумительные
достижения (воплощенные в работах Эмиля Золя, чья серьезная и
основательная деятельность может вызвать только уважение со
стороны любого исследователя проблемы романа), да, изумитель
ВЫе достижения, сфера действия которых, однако, ограничивает-
ся пронизывающим их духом пессимизма. Золя превосходен, но
английскому читателю он кажется невежественным; он произво-
дит впечатление человека, работающего во тьме; если бы у него
было столько же света, сколько и энергии, он достиг бы куда
больших результатов. Что касается заблуждений плоского опти
мизма, то ноле (особенно поле английскою романа), просто
усыпано, как осколками стекла, сю хрупкими останками Если
тебе непременно нужны злоключения, пусть они будут помечены
метой широкого знания Помни, что первый твой долг состоит в
том, чтобы достичь наибольшей полноты — тогда и произведение
твое будет совершенным. Будь щедр и тоник и стремись к своей
цели»

1884 г
ГЕНРИ ДЖЕЙМС

ИЗ ПРЕДИСЛОВИЙ К СОБРАНИЮ СОЧИНЕНИЙ

К роману «-Родрик Хадсоы-

Я юворю о художнике и его отношении к старой картине,
написанной им много лет назад, о которой он позабыл и теперь,
обнаружив вновь, натянул на подрамник, чтобы проверить, сильно
ли она изменилась под действием времени и непогоды. Не выцвела
ли она, не потемнела, не покоробилась, не пострадала непоправи-
мо или же, напротив,—какая благословенная мысль—время
пошло ей на пользу, придав ей, прелестной стойкой вещице, некий
ощутимый, хотя и не поддающийся описанию оттенок очарования,
называемого живописным «тоном»? Охваченный беспокойством
художник должен сначала хорошенько протереть ее, «отчистить»,
заново покрыть лаком или хотя бы поднести поближе к свету,
чтобы составить правильное представление о ее достоинствах. Но
даже возникающие сомнения вызывают у него невольный трепет,
и если тема и исполнение, вместе вгятые, оказываются на
должной высоте, художник, истинный творец, может испытать
странное щемящее чувство Он вновь переживает давно забытое
душевное состояние, воскрешает свои прежние убеждения, наив-
ные верования, утраченные, может быть, слишком рано; взгляд
на старую картину оживляет умершие побуждения, глубоко
скрытые в произведении, так что видимое изображение л старые
мотивы сн->ва соединяются, преподносят дельное наставление и
все затопляется озаряющим светом истины

Все это может произойти в том случае, если вещь с честью
выйдет из испытания, не развалится на куски даже после столь
благожелательного осмотра. Автор прекрасно знает, как легко это
может случиться—сплошь и рядим именно так и происходит.
Старые идеи не поддаются воскрешению, становится ясно, что
сохрани ib долювечноегь они не смогли в силу своей незначитель-
ности. Единственное, что можно сделать, исходя из требовании
времени.—это отвергнуть вещь целиком. Если же она не отверга-
ется—поскольку художник делает это лишь тогда, когда испыты-
вает к ней отвращение,—тогда между творцом и его творением
вновь возникает близость и критическое восприятие автора
необычайно обостряется. При этих условиях невозможно устано-
вить, где это критическое восприятие начинается и где кончается.
Художник, который протирает свое старое потускневшее полотно
влажной губкой, пытаясь ипределить, что еще может засверкать
на нем яркими красками, начинает выступать в роли самого
взыскательного критика. Убедившись, в то время как затвердева-
ет новое, только что нанесенное лаковое покрытие, что полотно
сохранило несколько глубоко скрытых тайн, он продолжает
усердно повторять свои манипу\>1яции. с баночкой лака и кистью в
руках, с увлечением «вживаясь в прошлое», возобновляя старое
отношение, все еще, по-видимому, способное давать результаты,
и—логически рассуждая—нет ничего, что могло бы остановить
его в стремлении довести дело до конца. Я сам, просматривая
свои старые произведения, чувствовал себя живописцем, вновь и
вновь прибегающим к помощи воображаемой влажной губки.
Потрескавшаяся поверхность то здесь, то там нс поддавалась
обработке; глубоко скрытые тайны и намерения казались слиш-
ком надежно погребенными, чтобы вновь узреть свет, да, по
правде говоря, думалось, что они и не заслуживают этого. Иное
дело, когда на увлажненном пологие возникал чуть заметный
проблеск—тогда, безусловно, появлялась необходимость обраще-
ния к баночке с лаком. Чтобы простейшим образом сформулиро-
вать суть моей переработки данного собрания сочинений—
ранних, поздних, крупных и мелких,—могу сказать, что я
действовал, прибегая к этой самой наполненной лаком баночке.
Воспользовавшись словами, которые я употребил однажды по
другому поводу (когда я также занимался переработкой своих
произведений с целью «совершенствования формы и углубления
содержания»), я «ни разу не остановился перед тем, чтобы заново
переписать фразу или отрывок, посчитав, что они могут нрнобре*
ста тем самым лучшее звучание».

1907 г.

К роману «Американец»

Какими приемами или тайными средствами, каким искусством
отбора, включения или исключения достигается го, что одна
картина жизни, с ее темой, героями и образами, кажется Нам
окруженной атмосферой романтики, в то время как другая,
находящаяся с ней рядом, производит впечатление полного
погружения в реальность? В том, что касается художника, вопрос
этот, без сомнения, в большей степени относится к производимо-
му эффекту, эффекту постфактум, нежели к сознательному
замыслу—хотя, по правде говоря, мне никогда не удавалось
поверить, чтобы какая бы го ни было целостная картина могла
быть создана иначе, чем в результате тщательного обдумывания и
взвешивания. Причина отклонения в ту или иную сторону должна,
однако же, крыться глубоко, так что мы по большей части
осознаем характер возбуждаемого в нас интереса лишь после
того, как полностью окажемся во власти особой магии, о которой
я говорил, и лишь в том случае, когда мы настроены чуть
критически и способны находить удовлетворение в тонкостях
аналитического восприятия (к чему, как я прекрасно знаю,
девяносто девять читателей из ста не имеют ни малейшей
склонности). Решающее условие, во всяком случае, скрыто
настолько, что вряд ли может быть обнаружено на уровне
развернутого художественного сознания; все зависит, по обыкно-
вению, не от сознательных усилий, планов и намерений автора, а
от характера его чувствования и видения, от типа его творческого
мышления и, следовательно, самовыражения под влиянием либо
одной, .либо другой системы ценностей. Этим системам соответ-
ствуют различные способы и степени эмоционального воздей-
ствия, и я не. думаю, чтобы какой-либо романист мог выказэгь
предпочтение одной из них с той же легкостью, с какой мы порой
делаем это за него. В творческом отношения наибольший интерес
представляют те случаи, когда писатель идет в обоих направлени-
ях; конечно, он делает это не одновременно и преследует при
этом разные цели, побуждаемый потребностью совершить весь
положенный ему кругооборот, отдав должное своей всеобъемлю-
щей страсти к крайностям.

Если обратиться к писателям, чье воображение охватывает
всю панораму человеческой жизни, таким, как Скотг, Бальзак и
даже грубый, массивный, неисчерпаемый Золя, то нельзя не
почувствовать, что они никогда не уходили только в одну из
сторон, что этому не способствовали ни характер их дарования,
ни характер их жизненного опыта. Течение их прозы отличается
поэтому исключительным богатством и разнообразием, оно то
омывает нас теплой волной близкого и знакомого, то ошеломляет
живительным шоком далекого и загадочного. Делая это прогиво-
лоставление, я отнюдь не хочу сказать, что далекое и загадочное
сопутствуют непременно романтическому: они лишь связаны с
неизвестным, а эго нечто совсем иное. Реальное, как мне
Кажется, дает нам представление о вещах, которые мы не можем
раньше или позже не узнать на собственном опыте тем или иным
путем; если чю-либо подобное еще не встретилось нам, то это
объясняется лишь случайными обстоятельствами, ограниченно-
стью имеющихся в нашем распоряжении возможностей. Романти-
ческое же, напротив, имеет отношение к таким явлениям, с
которыми, обладай мы какими угодно средствами, каким угодно
богатством, мужеством, умом, страстью к приключениям, нам
невозможно ознакомиться непосредственно; эти явления могут
быть познаны нами только благодаря блестящим и хитрым
уловкам нашего разума и наших желаний. С романтическим
повествованием часто связывают представление о неизбежных
бригантинах, караванах, тиграх, «исторических фигурах», приви-
дениях, фхтьшивомонетчнках, сыщиках, коварных красавицах,
кинжалах и пистолетах; по большей части все эти представления
сводятся к идее встречи с опасностью, упоения риском из любви
к неведомым исходам, из потребности испытать восторг победы,
если возможно, и радость битвы—в любом случае. Подобные
рассуждения, возможно, показались бы прекрасными, если б
выдерживали проверку анализом; меня, впрочем, поражает их
слабость и неубедительность, их несоответствие сути дела, веду-
щее к странному смешению понятий

Безудержная жажда опасности—это жажда самой жизни, в
которой опасность подстерегает нас, может быть, на каждом
Шагу, поэтому стремление к более насыщенному жизненному
опыту легко * может обернуться мечтой о блаженном покое,
наподобие того, что царит в райских кушах, где мы можем
шествовать в своем воображении от одного божественною на
слаждения к другому. И если настаивать, что критерием для
определения типа повествования может служить оценка состояния
опасности, Когда признак отображения реального усматривается ь
незначительности встречающихся опасностей, а признак романти-
ческого— в их чрезмерности, то есть разница устанавливается
такая же, как между воротничками, перчатками и башмаками
согласно размеру и «номеру», то подобное разграничение, конеч
но, опять-таки представляется неудовлетворительным, поскольку
дифференциация производится в зависимости Не от рода, как
необходимо, а всего лишь от степени, что делает суждения
шаткими и критерии неустойчивыми. Существуют опасности с
виду безмерные и устрашающие, в действительности же пошлые и
ничтожные; они накладывают отпечаток банальности даже на тот
отпор, который ими вызывается; в то же время встречаются
неприметные будничные опасности, на первый взгляд пустяковые,
требующие скрытою внутреннего сопротивления, которые таят н
себе страшнейшую угрозу жизни и чести и требуют безотлага
тельных решений и смелых действий. Считать опасности второго
рода прозаическими, а первого героическими—чистейшая пред-
взятость; в io же время я еще менее готов согласиться с так
называемым «субъективным» разграничением, которое ставит
вопрос ь зависимость от характера лица, подвергающегося испы-
таниям Невозможно было бы отыскать особу, настроенную
более романтически, чем флоберовская мадам Бовари, и однако
же ничто так мало не похоже на романтическую историю, чем
рассказ о ее приключениях. Судить о нем по этой особенности —
по одушевлявшему героиню настроению—равносильно тому, что-
бы решать проблему (а мне пришлось как-то столкнуться с таким
бессмысленным решением), основываясь на наличии или отсут-
ствии соответствующего «костюма». Где начинается и кончается
костюм—если не считать времени, когда «идет» та или иная
пьеса? Надо отказаться от расплывчатых определений для про
стых понятий

Единственной общей особенностью романтического изобра-
жения, которая, по-моему, характерна для всех случаев, является
характер связанного с данным изображением опыта; это опыт,
так сказать, освобожденный; опыт обособленный, отрезанный
отключенный, оторванный от условий, которые обычно, как нам
известно, с ним соединяются и, если можно так выразиться,
тянутся за ним; опыт, проявляющий себя в среде, где специально
устранено неудобство его соединения с относящимся к нему
состоянием, открытым для анхтиза, доступным для всех наших
вульгарных общих мнений Очевидно, таким способом можно
достичь наибольшей интенсивности—когда принесение в жертву
общих мнений, а также «относящихся* к опыту сторон ситуации
делается не слишком поспешно Жертва полому не должна
бросаться в глаза, необходимо даже по возможности создать
иллюзию отсутствия каких бы то ни было жертв. Воздушный шар
опыта привязан, разумеется, к земле, и при этом условии
благодаря веревке необыкновенной длины мы плывем в комфорта-
бельной гондоле воображения, но именно веревка позволяет нам
судить о том. где мы находимся: с тою же момента, как трос
перерезается, мы оказываемся на свободе, ничем не связанные;
мы только плывем, оторванные от земли, и при этом остаемся в
самом радужном настроении, особенно когда все идет хорошо.
Искусство автора романтическою повествования заключается в
том. чтобы «ради интереса» незаметно перерезать трос, оставшись
при этом незамеченным

1908 г.

К роман) «Женский портрет»

Я всегда с живейшим удовлетворением вспоминаю слова,
которые много лет назад мне привелось услышать аг Ивана
Тургенева, рассказывавшего о том. как рождаются замыслы его
произведений, Вее начиналось у него обычно с тою, что перед его
мысленным вмром возникал образ одною или нескольких лиц,
которые неотступно следовали за ним. тревожа его воображение,
робко или настойчиво требуя его внимания и вызывая его участие
самим фактом своею существования Они казались ему самосто-
ятельными существами, подвластными всем превратностям бытия:
он ярко видел их перед собой, и у него появлялась настоятельная
потребность поставить их в определенные отношения друг с
другом.— отношения, которые дали бы им возможность наиболее
полно проявить себя; он старался вообразить, придумать, ото-
брать и связать воедино такие ситуации, которые в наибольшей
степени отвечали бы характеру созданных им лиц, такие осложне-
ния в их судьбах, которые, всего вероятнее, могли бы произойти.

«Найти все это и означает для меня найти «сюжет»,—говорил
он,—и именно таким способом я его и отыскиваю. В результате
меня часто обвиняют в рыхлости сюжета. С моей точки зрения, у
меня его ровно столько, сколько нужно—для того, чюбы
изобразить моих героев, показать их отношения между собой; в
этом для меня состоит весь смысл. Если я наблюдаю за ними
достаточно долго, я начинаю видеть, как они сходятся друг с
другом, вижу положение, в которое они попадают, вижу, чем они
занимаются, какие испытывают трудности. Как они выглядят,
двигаются, говорят, ведут себя в той обстановке, которую я
приискал для них. размышляя об их характерах—увы, я должен
признаться, что во всем этом недостает архитектуры. Но я
предпочитаю иметь слишком мало архитектуры, чем слишком
много—если возникает опасность, что она может помета гь мне ..
моем понимании правды. Французы, конечно, любят, чтоб архи-
тектуры было побольше, чем у меня, у них к этому талант, и я
согласен, что каждый и в самом деле должен давать все, на что
способен. Что же касается происхождения самих замыслов, тех
мимолетных впечатлений, из которых они вырастают, то кто
может знать, откуда они берутся. Чтобы ответить на это,
пришлось бы заглянуть далеко в прошлое, давно минувшее время.
Можно только сказать, пожалуй, что они слетаются к нам
отовсюду, что они рассыпаны на каждом перекрестке. Их
скапливается множество, и мы подбираем их, отбрасывая ненуж-
ное. Они—дыхание жизни; сама жизнь делает их нашим досто-
янием. Она доносит их до нас своим течением, согласно собствен-
ным законам. Какими же бессмысленными выглядят потуги
критиков, которые всегда готовы осудить писателя за избранный
им предмет, если им недостает ума принять его. Не подскажет ли
такой критик, какой другой предмет надлежало избрать?—ему
ведь положено давать указания по должности. Это поставило бы
его в весьма затруднительное положение. Другое дело, когда он
указывает на мои удачи и промахи в том, что касается исполне-
ния—тут он, действительно, занимается своим делом. Я оставляю
за ним право критиковать мою «архитектуру», сколько заблаго-
рассудится»,—заключил мой знаменитый друг.

Таковы были мысли этою прекрасного гения, и я с удоволь-
ствием вспоминаю, с каким чувством благодарности я воспринял
его слова о потенциальных возможностях, которые могут таиться
в отдельно взятом характере, самостоятельной фигуре, свободно
являющемся образе. Я получил более авторитетное, чем когда-
либо прежде, подтверждение правильности моего собственного
благого обыкновения наделять какое-либо вымышленное или
случайно встреченное лицо или группу лиц способностью служить
отправной точкой в развитии замысла произведения. Я сам
создавал в своем воображении сначала характеры и лишь долгое
время спустя окружающую их обстановку, слишком преждевре-
менный, предпочтительный интерес к которой казался мне равно-
сильным тому, чтобы ставить повозку впереди лошади. Я мог
только завидовать, но не подражать тем наделенным богатой
фантазией авторам, которые сначала придумывали басню, а потом
уже ее персонажей; сам я не мог сочинять такой басни, которая
могла бы ббойтись без персонажей, приводящих ее в движение; я
не мог виду мать такой ситуации, смысл которой не зависел бы оз
характера вовлеченных в нее лиц и, следовательно, от их
отношения к ней. Среди преуспевающих романистов распростра-
нены методы зак называемого показа, которые не требуют для
ситуации подобной опоры, но я сохранил доверие к свидетельству
замечательного русского писателя, которое служило доказатель-
ством того, что мне не следовало, как сам я бессознательно
чувствовал, заниматься такого рода упражнениями. Другие воспо-
минания, восходящие к тому же источнику, до сих пор столь же
свежи в моей памяти—признаюсь, все они сливаются для меня в
одно нераздельное воспоминание. После этого нельзя было не
уяснить для себя запутанного вопроса об объективной ценности и
критическом восприятии «предмета» или темы романа.

Я с давних пор инстинктивно чувствовал, какими должны
быть эти ценности, и мне представлялись бессмысленными набив-
шие оскомину дебаты по поводу деления тем на нравственные и
«безнравственные». Если своевременно допустить, что существует
единственный критерий для оценки достоинства любой темы,
остается лишь один вопрос, который, при условии правильного
ответа, делает ненужными остальные: коренится ли тема в самой
действительности, есть ли в ней неподдельность и искренность,
является ли она результатом непосредственного ощущения или
впечатления, полученного от жизни? Признав все это. я пришел к
выводу о беспочвенности притязании критиков, с самого начала
пренебрегших разграничением осн-в и определением терминов. В
эпоху моей молодости, как я припоминаю, безраздельно господ-
ствовала атмосфера этих тщеславных притязаний, да и сейчас вся
разница состоит лишь в том. что сам я, потеряв терпение,
окончательно утратил интерес к предмету спора. В думаю. нет
истины более знаменательной в этом отношении, чем признание
безусловной зависимости «нравственного» содержания произведе-
ния искусства от полноты прочувствованной жизни, вложенной в
его создание. Вопрос, таким образом, со всей очевидностью
возвращается к роду и степени интенсивности исходного миро
ощущения художника, представляющего собой почву, на которой
произрастает его тема. Особенности и свойства этой почвы, ее
способность «выращивать» свежее и непосредственное видение
жизни так или иначе определяют выражаемую в произведении
мораль. Говоря другими словами, существует более или менее
тесная связь между темой произведения и отпечатком искренне
пережитого опыта, оставшимся на сознании автора. Утверждая
это, мы в то же время далеки от мысли, что всепроникающая
атмосфера личности художника, придающая законченность его
творению, не является резко колеблющимся фактором; в одних
случаях она поражает своим величием и полнотой, в других
удручает невыразительностью и скудностью. Высокое достоин-
ство романа как литературного жанра заключается как в его
способности, в точности придерживаясь жанровых канонов, охва-
тывать все многообразие индивидуального отношения к предмету,
всю разнородность взглядов на жизнь, способов отражения и
проецирования, которые создаются условиями, никоттга не быва-
ющими одинаковыми для всех, так и в присущем роману свойстве
тем в большей степени соответствовать своей природе, чем
сильнее он видоизменяет или стремится взорвать свою форму
вследствие глубоко заложенного в нем своеобразия.

В доме литературы имеется не одно, а множество окон—чис-
ло их, впрочем, не может быть установлено: каждое прорезано или
еше будет прорезано на обширном фасаде в силу по гребност ей
ингивидуального мнровоспрня|ия. ’од давлением индивидуальной
воли. Все эта •тверстия, неодинакового размера и формы,
нависают над сценой человеческой жизни, и можно было бы
ожидать большего сходства в поступающих оттуда отчетах, чем
то, что мы обнаруживаем в действительности. Это всею лишь
окна, только отверстия в глухой стене, высоко наверху, не
сообщающиеся друг с другом; эго не двери, которые могли бы
распахнуться прямо н жизнь. Но у каждого из них стоит человек,
вооруженный парой глаз или на худой конец биноклем, а это
уникальный инструмент для наблюдения, который дает возмож-
носгь тому, кто им пользуется, получать впечатления, отлича-
ющиеся от всех остальных. Каждый смотрит на одно и то же
зрелище, что и его соседи, но один видит больше, другой меньше,
один видит черное там. где другой—белое, один видит большое
гам, где другой—малое, одни—грубое там, где другой —
изящное, И так далее, и так далее; к счастью, нет ничего, на что
окно не могло бы распахнуться, кто бы в него ни смотрел: «к
счастью» именно потому, что нельзя положить никаких пределов
широте горизонта Открывающийся из окна вид, зрелище челове-
ческой сцены—это «выбор предмета», само окно, узкое, как
щель, или широкое, с балконом, или низкое, с навесом,—это
«литературная форма», однако все зги окна, ни каждое порознь
ни вместе взятые, ничего но значат без присутствия наблюдателя
или. говоря другими словами, без сознания художника. Скажите
мне, каков художник, и я скажу вам. что ему удались осознать
Тем самым я дам вам представление как о его безграничной
свободе, так и о его «нравственных» ориентирах.

1908 г.

К роману -Княгиня Казамасснма»

Я всегда с необычайной остротой чувствовал, что в этом
заключается суть дела: фигуры, изображенные на полотне, лица,
участвующие в драме, представляют интерес лишь в той мере, в
какой они способны осмыслить положение, в котором находятся,
поскольку их восприятие описываемых событий составляет в
нашем понимании одно из звеньев их связи с этими событиями
Существуют, однако, разные степени восприимчивости: она мо-
жет быть слабой, приглушенной, не превышающей минимально
достаточною уровня, почти безотчетной или же, напротив,
обостренной, интенсивной, всеобъемлющей, доходящей до спо-
собности к глубочайшим прозрениям и высокой мере ответствен-
ности. Именно те, кто наделен последними свойствами, более
всего обогащаются за счет своего опьпа, обогашая тем самым и
нас. читателей, сопереживающих им, с волнением следящих за их
судьбами. Их способность к осознанию своего положения, подоб-
ная той. какой обладали Гамлет и Лир, создает напряженность
действия, сообщая максимум смысла тому, чго выпадает им на
долю. Нас не слишком заботит учаегь тех. кто не возбуждает в
нас ни симпатии, ни любопытства.—участь глупых, толстокожих,
слепых; мы тревожимся, вплоть до желания вмешаться в ход
событий, за тех. кто по-настоящему чуток и впечатлителен
Гамлет и Лир в бедствиях своих окружены глупцами и слепцами,
которые служат орудием в руках настигающей их судьбы.
Сходным образом должны были сыграть свою роль в жизни моего
страждущего молодого героя* персонажи с неразвитым сознанием,
но его собственное сознание не могло быть неразвитым, он
должен был обладать столь тонкой наблюдательностью и отзыв-
чивостью на впечатления бытия, какими я только moi решиться
наделить его

Дело заключалось не просто в его страданиях — их могло
вскоре набраться предостаточно: вопрос состоял в том. как ему, с
его восприимчивостью, надлежало действовать среди осаждавших
его невзгод; о чем предстояло мечтать, чем рисковать, к чему
стремиться Интерес ситуации и действия должен был сосредо
чигься на том. как они рисовались воображении) действующего
лица, а также на том. каковы были характер и степень их
обратного влияния на него,—влияния, отраженного в ощущениях
героя. Требовался, таким образом, герой, наделенный интеллекту-
альными способностями, о которых следовало дать необходимое
представление Правда, читателю английского романа все, что
связано с изображением интеллектуальных способностей, всегда
кажется бесполезной нагрузкой, ибо этот читатель обладает
удивительным свойством проявлять интерес к описанию человече-
ских отношений, нисколько не интересуясь осознанием их смыс-
ла. Повествователь, однако же, является одновременно и читате-
лем и слушателем своей повести; он испытывает потребность ясно
различить ее текст на неразборчиво написанной странице жизни,
вылепить из сырой глины суть человеческого характера, распу-
тать готический шрифт, которым она набрана; поэтому самое
существо его ремесла требует внесения осознанности. Повество-
ватель исходит из того, что на странице жизни возникла такая-то
и такая-то запутанная колли зия. так как нечто было воспринято и
в какой-зо мере осознано некоторым лицом.

В то же время я считаю и. работая над -Княгиней Казамасси-
ма», также считал крайне важным не забывать об опасности
чрезмерного переполнения сосуда сознания, особенно если разме-
ры его заведомо ограничены. Хотя лица, вовлеченные в трагиче-
ские или комические жизненные перипетии, дают нам возмож-
ность увидеть их в трагическом или комическом освещении в
зависимости от направленности и цели их борьбы, остается, как
ни странно, справедливой та истина, что, перейдя определенные
границы, они начинают губить себя в наших глазах своими
способностями. Их может оказаться слишком мною, чтобы
возбудить в нас доверие, сочувствие или насмешку. Эти персона-
жи могут быть изображены чересчур тонко чувствующими и
чересчур много знающими, что не помешает нм остаться no-
своему замечательными, но не даст остаться «естественными» и
типичными, приведет к утрате сходства с нашей собственной
бешеной предрасположенностью к тому, чтобы попадать впросак
я запутываться в сложных ситуациях. Вполне вероятно, что, если
бы мы никогда не попадали в запутанные положения, о нас нечего
было бы рассказать, мы приобщились бы к высшей природе
всезнающих бессмертных богов, анналы чьих похождений были
бы крайне утомительны, не внеси в них свою лепту беспокойные
человеческие существа, к явному облегчению скучающих олим-
пийцев. Поэтому бдительный читатель по большей части не
позволяет романисту наделять своих персонажей чрезмерной
прозорливостью относительно намерений судьбы или, говоря
другими словами, изображать их богоподобными, самодовольны-
ми умниками. «Давайте нам сколько угодно сложных коллизий,—
как бы говорит этот читатель-наставник,—чем больше осложне-
ний, тем больше блеска, но, ради бота, не выставляйте напоказ
слишком много интеллекта, он всему вредит; вредит, может быть,
не столько блестящему герою, сколько его подвшам, сюжету
любого уважающего себя рассказа. Вслед за интеллектом в
рассказ вторгается очень уж много размышлений, соображений,
домыслов; все эго может завести блестящего героя в дебри такой
непроходимой скуки, где от блеска уже ничего не остается».

Все это звучит вполне резонно со стороны читателя; беда в
том, что ему, видимо, никогда—в противном случае он высказы-
вал бы свои суждения более осторожно,—никогда не приходила в
голову мысль, с какими чрезвычайными трудностями сталкивает-
ся романист, пытаясь в точности воспроизвести всю пестроту
человеческой жизни. «Расскажите нам как можно больше о
жизненном опыте персонажей, оказавшихся в запутанной ситу-
ации (той ситуации, без которой невозможны ни конфликты, ни
напряжение—эти главные условия любого рассказа), но не
слишком распространяйтесь о подоплеке этого опыта, цотому что
писать для нас нужно доходчиво»—таковы в сущности слова,
которые постоянно адресуются романисту; с этой просьбой к
нему обращаются предполагаемые жертвы магического действия
его искусства во имя суверенного принципа экономии средств,—
принципа, по отношению к которому их инстинкт вполне законо-
мерен. Писатель внимательно выслушивает обвинение—никто
более его не озабочен проблемой экономии средств,—однако он
видит, что перед ним бездна противоречий, задачу согласования
которых читатель полностью возлагает на него. Опыт, как я себе
его представляю,—это наше понимание и опенка того, что
происходит с нами как существами общественными, следователь-
но, любое осмысленное описание опыта должно быть основано на
этой оценке. Необходимо нарисовать картину открывающейся нам
сложной ситуации, и всегда может найтись масса причин для того,
чтобы не вдаваться в подробности. Так яти иначе, однако картина
должна быть создана, она должна достойным образом отражазь
свой предмет, и поэтому все большее и большее сокращение
подробностей может увести нас далеко от цели. Один из рекомен-
дуемых способов сокращения состоит, например, в том. чтобы не
наделять чувством или чувствами тех персонажей, о которых
заранее известно, что никакие переживания их не отягощают. Чем
меньше места на полотне занимают их чувства, тем больше
остается для поступков—на первый взгляд может показаться,
что это обстоятельство содействует росту экономии.

Да. все эти соображения выглядят замечательно, однако они
были бы несравненно замечательнее, если бы не были явно
противоречивы; когда речь идет о наблюдении, невозможно
провести резкую границу между поступком и чувством. В
непосредственной практической жизни для совершения поступка,
выполнения той или иной рабогы необходимо прежде всего
приложить определенное усилие, что же касается сопутствующих
ему субъективных ощущений, то они могут рассматриваться как
второстепенные, не имеющие прямого отношения к делу. Худож-
ник. однако, занят не непосредственней жизнью, а ее отражени-
ем. ею интересует не действие само по себе, а его оценка—эта
истина коренным образом меняет наш критерий производимого
эффекта. Мой рассказ об опыте персонажей—мой рассказ, когда
я выступаю в качестве «.повествователя»,—еегь, в сущности, моя
оценка этого опыта, и поступки моею героя или героини
интересуют меня не иначе как с этой точки зрения. Как только я
начинаю оценивать происходящее, упрощениям приходит Конец:
резко разграничиваемые части любою события, любого пережи-
вания или действия сливаются воедино, требуя нерасчлененною
внимания. Я вижу в поступках вышеупомянутых героев их
чувства, а в их чувствах—их поступки, ибо я не могу ощутить и
понять положения, в котором «ни находятся, без глубокою
проникновения в их характеры. Проникнуть в их характеры я не
могу без этою ощущения и понимания, оценить могу только
благодаря проникновению, гак же как изложить свой рассказ
могу ,'шшь с помощью отраженного света. Знание некоторых
специфических сторон поведения человека, каких-то событий в
его жизни не может не заставить нас взглянуть на все эго как на
единое целое; в этом случае произвольные О1раничсния нашего
видения теряют весь смысл, на который они иной раз могли бы
претендовать. Мысли и чувства человека—это история и содер-
жание его поступков; на всем этом основана логика интенсивности
повествования. Без интенсивности нет наглядности, без наглядно-
сти нет изображения. Поскольку я назвал самым характерным
состоянием наиболее уязвимых и непрерывно подвергающихся
ударам судьбы персонажей состояние тревога в сложной ситуации
(Теккерей, например, считает непременными условиями жизнеопи-
саний своих персонажей кроткое сердце, склоненную голову,
смиренное удивление, замерший на устах вопрос перед липом
«ужасной воли» и непостижимых законов Провидения), постольку
бессьгмысленно предложение попросту отделаться от изображе-
ния подобных реакций, которые на деле представляют собой одно
из часто встречающихся и весьма достойных проявлений чувства.

Таким образом, все оказывается в зависимости от особенно-
стей реакции персонажа на сложившуюся ситуацию,—
особенностей, присущих данному случаю или вытекающих из
характера данного лица. Таких особенностей существует, без
сомнения, множество: от разновидностей вялых и неприметных до
бурных и опасных проявлений, и стоит только представить себе,
как вступают в действие эти последние, чтобы понять, что роль
их может быть велика. В этом случае перед нами сразу Же
возникает пример чувства, множества возможных чувств, подоб-
ных натянутой над сценой нити, на которую нанизаны жемчужи-
ны занимательности Есть нити короткие и провисшие, однако я
далек от мысли, что более слабые, грубые и бесплодные формы и
степени моральной реакции, как ее следовало бы назвать, не
могут дать ярких результатов В них заключена своя человече
ская ценность—подчиненная, сравнительная, иллюстративная
это очарование глупости, которое бывает порой неотразимым
Мне даже кажется, что нн один «рассказ* не может обойтись без
участия глупцов, это прекрасно понимали замечательные худож-
ники Шекспир, Сервантес, Бальзак, Фильдинг, Скотт, Теккерей,
Диккенс, Джордж Мередит, Джордж Элиот, Джейн Остин. В то
же время я не могу не признаться, что вижу главный интерес
любого активного действия только в сознании, способном к
обогащению и расширению (в сознании персонажа, подвер! шегося
какому-либо воздействию или оказавшему таковое). Вульгарные
глупцы, бе фассудные гл)пцы, фатальные глупцы представляют
для нас интерес лишь постольку, поскольку они отражаются и
этом сознании: сами по себе они мало что могут поведать нам,
Полная .превратностей жизнь, которая обычно находится в серд-
цевине повествования—каким бы оно нп оказалось под пером
художника,—жизнь со всех сторон теснит их и распоряжается
ими по своему усмотрению, рождая удивление и муку; право же,
при ближайшем рассмотрении они сами часто оказываются
главной причиной всех невзгод. Это доподлинно означает, что
Персонаж, который способен воспринять данную ситуацию полнее
других и который содействует тем самым ее драматическому и
объективному описанию,— единственный тип героя, на которого
можно положиться, будучи уверенным, чго он не подведет, не
продешевит, не погубит ценности и красоты произведения. Когда
событие приобретает важность для такого персонажа, мы получа-
ем его наилучшее изображение; когда же оно вовлечен.. в орбиту
восприятия более неразвитою, тупого, вульгарного и мелкого
сознания, возникающая перед нами картина оказывается расплыв-
чатой и бедной содержанием.

Великие писатели всегда отдавали себе в этом ясный отчет,
по крайней мере они либо делали сознание—выступающее как
средство отражения и создания колорита — достоянием всего
повествования в целом (когда это последнее не было чис го
эпическим, как у Скотта, Дюма-отца или Золя), либо им приходи-
лось расплачиваться утратой занимательности за свое неумение
сделать это. Заметим, кстати, что эта неудача никогда не входила
в их планы, не была намеренной. Она проистекала из их
недостаточной пытливости, из ограниченной концепции проеци-
руемой восприимчивости. Так, например. Эдгар Равенсвуд, герой
«Ламмермурской невесты», застигнутый трагическим ураганом
событий, может похвалиться скорее черным плащом и шляпой с
перьями, нежели интеллектом, в то время как Гамлет, будучи
также при шпаге, в мантии и с плюмажем, производя по меньшей
мере столь же романтическое впечатление, отличается все-таки
интеллектом, а не костюмом. Ситуация, представленная в «Лам-
мермурский невесте», сводится к тому, что Равенсвуд любит Люси
Эштон, побеждая невзыды и опасности, и пользуется взаимно-
стью: однако достоверной картины отношений между ними так и
не возникает из-за пренебрежения вопросом «чувств» Эти отно-
шения показаны лишь в своих второстепенных, спутанных и
смещенных аспектах; впрочем, они изображены со всей романти-
ческой добросовестностью Произведение, однако же, поплати-
лось за односторонность утратой интенсивности: сюжетный центр
пуст, и развитие отодвинуто на периферию к раме, которая, к
слову сказать, искусно и пышно отделана. Впрочем, я упоминаю о
показе этих отношений лишь как о случае поразительно негатив
ном: есть и немала иных, поразительно позитивных примеров. Не
подлежит сомнению, что герой Фильдинга в «Томе Джонсе»
охвачен тревогой лишь настолько, насколько это под силу
молодому человеку отличного душевного и физического здоровья
и начисто лишенному фантазии; необходимо, во всяком случае,
указать, что его ощущение тревоги проявляется лишь на комиче-
ском и никогда —на трагическом уровне В нем столько «жизни»,
Что она доходит, в целях достижения комедийного и сатирическо-
го эффекта, почти до обладания интеллект t-м, то есть до
способности к моральным реакциям и проявлениям сознания;
кроме того, автор «Тома Джонса» — уж он-то интеллектом не
обделен—столько размышляет за своего героя, создает вокруг
него такую атмосферу раздумий, что мы видим его сквозь призму
старого доброго фильдинговского морализаторства, старого добро-
го юмора и старого доброго стиля, которые действительно
каким-то образом способны раздвинуть горизонты, сделать важ-
ным все и вся.

1908 г.

К повести Переходный возраст»

Я припоминаю, что, набрасывая план повести... нарисовал на
листе бумаги., правильной формы окружность, составленную из
небольших кружков, расположенных на одинаковом расстоянии
от центра. Фигура в центре обозначала главную коллизию, тему
моей повести, давшую ей заглавие, а кружки представляли собой
множество отдельных светильников, как я решил назвать их,
каждому из которых надлежало как можно ярче освещал, один из
аспектов темы. В теме я выделил (хотелось бы знать, было ли это
кем-нибудь замечено?) несколько аспектов, это слово звучит,
может быть, не совсем обычно (впрочем, я ни в коей мере не
предлагаю вводить его в обиходную речь), и, таким образом, нам
предстояло справиться с возникшими проблемами.
Ценность концепции состояла в приближении соответству-
ющих разделов моего повествования к Драматическим Актам—
использование заглавных букв в данном случае представляется
более чем оправданным. Замечательной особенностью сцениче-
ского акта—наиболее важной из всех, которыми он в избытке
обладает, является, как я полагал, его ни с чем не сравнимая
надежная объективность. Эта объективность в свою очередь,
когда она достигает своего идеала, является результатом неволь-
ного отсутствия авторского «сопровождения», цель которого
состоит в том, чтобы вносить разъяснения и уточнения, извлекать
разнообразный реквизит из принадлежащей «обычному» повество-
вателю огромной бутафорской, где хранятся его приспособления
для создания иллюзии; попытка начать для разнообразия работу,
отказавшись от этого средства, была в равной мере грудной и
интересной. В сущности, все становится интересным, когда
возникает необходимость строгого следования законам жанра для
достижения наибольшего эффекта. «Жанры»—это условие само-
го существования литературы, правда и сила проистекают из их
безоговорочного признания, умения до конца проникнуться их
духом, глубоко почувствовать их природу. Вряд ли есть необходи-
мость выступать в защиту авторского «сопровождения», которое,
будучи использовано по назначению, является вполне законным,
прекрасным и полезным приемом; однако, поскольку жанровая
чересполосица есть признак дурного вкуса, попытка совершенно
оставить эти приемы и создать нечто совсем иное может
оказаться верным средством достижения искомого результата.
Нечто в самом характере приносимой жертвы, в тех строгих
ограничениях, которые она накладывает (ревнитель формы может
счесть подобный метод проецирования наиболее адекватным),
придает ей неотразимое очарование, — очарование, которое возра-
стает по мере того, как обращение к этому приему раскрывает все
его возможности, подвергая его эффективность убедительной
проверке. Сделать так, чтобы изображаемая ситуация говорила
сама за себя, хранить молчание, не выходить за установленные
пределы и все-таки остаться безусловно интересным и понят-
ным—эта задача, конечно, не представляет затруднений, если она
сопряжена с небольшими нагрузками, однако становится доста-
точно сложной, чтобы заинтересовать и вдохновить автора,
стимулируя его изобретательность, если приходится иметь дело с
«весомым» содержанием.

Тс, кто придерживается невысокого мнения о современной
драме, не колеблясь отрицают, что выражаемое ею содержание,
то есть содержание, которое должно быть выражено убедительно
и ярко, должно отличаться сколько-нибудь значительной глуби-
ной, ибо стремление добиться этого приводит к нарушению
одного из необходимых условий. Попытка неизменно терпит крах,
заявляют они. как только исчезает простота. «Не забывайте,—
говорят они драматургу,—что от вас прежде всего требуется
выполнение трех условий: верности форме, занимательности,
доступности. Другими словами, вы должны доказать свою способ-
ность справиться с серьезной темой. Мы, однако же, готовы
держать пари, что вы сможете выполнить все условия лишь в том
Случае, если избранная вами тема окажется легковесной. Попро-
буйте взяться за сложный и глубокий предмет—и доступности
как не бывало. Сохраните доступность—и при той доступности,
которая нужна инфантильному сознанию публики, удостаивающей
своим посещением зрительный зал, что останется от «серьезно-
сти* вашей темы? Если ее серьезность измеряется иными крите-
риями, нежели куцая мерка «сценичности», которой она обязана
соответствовать, пьеса обречена на провал. Если же ей удается
избежать провала, то самое высшее ее достижение может быть
признано действительно таковым только благодаря любезности
театральной критики, интеллектуальная провинциальность кото-
рой, как мы в том ежедневно с очевидностью убеждаемся,
развернув утренние тазеты, еще более неизмерима, чем даже сам
театр. Нс пытайтесь переубедить нас ссылками на Дюма и
Ибсена, ибо их достоинства весьма скромны, если судить с точки
зрения осведомленных и эрудированных ценителей, которые
руководствуются высокими литературными, критическими, фило-
софскими критериями. Ибсен и Дюма—именно такие драматурги,
типичные в своем роде, затянутые в потертый театральный
мундир, работающие с оглядкой, которым пришлось отказаться
от тонкости в пользу грубости, от содержательности в пользу
водянистости, от нестандартности в пользу самоочевидности.

1908 г.

К повести •Пойнтонская добыча»

Это воспоминание всегда сопровождается у меня мыслью о
том, до чего крохотная бывает в таких счастливых случаях
драгоценная частица, если свести ее размеры к самому необходи-
мому. Таково уж любопытное свойство случайного намека,
вскользь оброненного слова, смутного воспоминания, при сопри-
косновении с которыми воображение романиста мгновенно напря-
гается, как бы пронзенное тончайшим острием: все их достоин-
ство состоит в сходстве с иглой, в способности наносить едва
ощутимые уколы. Именно благодаря этой тонкости переносится
вирус художественного замысла; все, что превышает минимальное
количество, губит операцию. Если писателю дается намек со
специальным умыслом, он получает больше, чем нужно; тема
произведения вырастает из мельчайшего зернышка, едва нидиой
обычному глазу пылинки правды, красоты, реальности—ибо я
твердо убежден, что глаз, способный уловить зерно будущею
замысла, не принадлежит к числу обыкновенных. Странной,
конечно, может показаться последовательность, при которой
первое, что нужно сделать для передачи и восприятия идеи,—это
свести почти на нет ее форму и дух, придав им видимость простой
крупицы жизни, случайно попавшей в поле нашего зрения. Жизнь
вмещает все без разбора, искусство отбирает и отбрасывает;
поэтому последнее, в поисках твердого скрытого смысла вещей,
который один только и составляет предмет его усилий, обнюхива-
ет массу жизни со всех сторон, действуя так же инстинктивно и
безошибочно, как это делает собака, почуявшая спрятанную
поблизости кость. Разница та, что собака ищет свою кость для
того, чтобы ее уничтожить, тогда как художник находит в своем
самородке, дочиста отмытом и выкованном в безупречно твердую
форму, повод для несомненного утверждения, счастливейшую
возможность для создания неуничтожимого. Вместе с гем он
вновь и вновь с удивлением замечает, как, предоставив в его
распоряжение одно действительное событие, послужившее для
него зародышем замысла, ставшее его животворной частицей, его
крупицей золота, жизнь то и дело петляет, меняет русло и уходи i
и песок Причина состоит, конечно, в том, что жизнь нс
преследует никаких целей по от ношению к предмету и способна, к
счастью для нас, только к величественной растрате сил Искус-
ству предоставляется, таким >>бразом. возможность выказывать
сною беспримерную бережливость, спасать от исчезновения,
сохранять, припрятывать, «помещать в банк», вкладывая плоды
своих трудов в прекрасные поучительные «творения» и тем самым
обеспечивая нас, легкомысленных расточителей, поистине княже-
скими доходами Тончайшие хитросплетения этой системы могут
составить предмет увлекательного исследования, где особенно
заманчивым представляется непостижимый вопрос о методе в
сердцевине безумия— я имею в виду безумие бескорыстного
энтузиазма, присущего людям мыслящим. Если жизнь, дав нам
Зародыш замысла романа и будучи оставлена затем на собствен-
ное попечение, почти всегда забывает о нем, прежде чем мы
сделаем попытку удержать ее, то каковы наши ориентиры,
каковы главнейшие законы спасительного отбора, как узнать, где
и когда надлежит вмешаться, где Начинаются верные и неверные
повороты? Таковы возникающие вопросы, которыми, спешу
оговориться, я вовсе не намерен здесь заниматься; я хотел бы
только окинуть их взглядом, дабы удостовериться, какие роскош-
ные пастбища со всех сторон окружают вдумчивого критика.
Ответ в конечном счете может заключаться в том, что секрет
ускользает от нас, что общие соображения ничего не дают или
уводят в сторону, что даже самый пристрастный художник не
может требовать большего, чем проникновение в логику отдельно
го случая. Отдельный случай, или, иными словами, связь худож-
ника со своей темой, создает особый маленький мир вдохновен-
ных дерзаний и поисков. Автор может считать себя безмерно
счастливым, если ему удастся решить хотя бы половину проблем,
которые всякий раз заново встаю г перед ним.

1908 г.
К повести -Алтарь мертвых*

«История с привидениями-. как мы будем для удобства
называть ее, всегда казалась мне наиболее приемлемой разновид-
ностью волшебной сказки. Мне кажется, она заслуживает такой
оценки благодаря своей особой завершенности—той завершенно-
сти, без которой невозможна изобразительность, а вместе с ней и
красота. Магия искусства достойно проявляется только благодаря
изобразительности, и мерилом удачи художника служит большая
или меньшая верность изображения: это истина, повсеместное
бездумное забвение которой не может не вызывать удивления.
Чтобы почувствовать интерес к описываемым событиям, я дол-
жен для начала поверить в них: чтобы поддаться иллюзии (т. е.
окунуться в повествование), я должен вникнуть в суп» дела, а
чтобы это случилось, я должен видеть, слышать и чувствовать. Я
вполне допускаю, что можно обойтись и без этого; в самом деле,
множество читателей способно находить удовольствие в таких
картинах чудесного и сверхъестественного, которые по любым,
даже самым облегченным критическим меркам, никак не заслужи-
вают названия картин: в таких нагромождениях необыкновенных',
ужасающих, потусторонних явлений, в которых отсутствует не
только какая-либо изобразительность, но, насколько можно су-
дить, отсутствует даже представление о возможности изобрази-
тельного подхода к ним: этот недостаток, однако же. отнюдь не
мешает массовым проявлениям самого жадного читательского
любопытства. В такого рода произведениях нет главного условия
Возбуждения интереса—сколько-нибудь ощутимой передачи иско-
мых эффектов; поэтому, когда, как это часто случается, нас
спрашивают, «понравилась- ли нам та или иная «история», мы
можем только указать в огвет па недостаток материала для
вынесения приговора.

Мы видим, таким образом, что оценку можно произвести
лишь основываясь на существовании некоторого изображения,
для чего прежде всего необходимо, чтобы автор представил его с
должным правдоподобием, а не отвечал за достоверность собы-
тий более или менее честным словом джентльмена. Одних
заверений недостаточно: представьте мне элементы вашей карти-
ны, разработайте вашу тему, лишь после этого я смогу сказать,
насколько мне все это нравится. Выполненные на соответству-
ющем уровне представление и разработка, возможно, привели бы
меня в «восторг», однако в делах подобного рода не может быть и
речи о какой-либо основе для суждения, если нет основы для
видения, а этой последней, в свою очередь, не может быть без
зримой передачи приближения к правдоподобию Существуют
зловещие ситуации, существуют чудеса, тайны и сверхъестествен-
ные явления, относительно которых эта передача в силу необхо
димости или случайности осуществляется непосредственно,
вплоть до достижения некоторой убедительности; есть и другие
ситуации, представленные таким образом, что их отображение не
отвечает и на десятую часть невольно возникающих вопросов
Правда, на подобные вопросы иногда вообще невозможно отве-
тить, что объясняется самим характером излагаемых событий г
впрочем, ощутимый недостаток частенько заключается лишь в
качестве их обоснования: насколько я могу судить по опыту, мой
собственный инстинкт, даже когда речь идет о самых невероят-
ных приключениях, говорит в пользу создания наилучших усло-
вий для передачи явлений, в пользу создания 'сновы, на которой
может широко развернуться прихотливое воображение, благодаря
чему можно ответить на наибольшее число вопросов, достичь
особенно яркого впечатления правдоподобия. При той отмеченной
мной выше тяге—к «завершенности» воплощения, к образам
ясным и глубоким, цельным, с наименьшим числом упущенных
подробностей, образам, дающим возможность достижения наи-
большей интенсивности,—я не могу не считать, что самая
надежная сцена для представления игры случайностей, чудесных
превращений, загадочных столкновений, необыкновенных собы-
тий—эго поле, как я позволю себе назвать его, их второго, а нс
первого изображения. Чтобы избежать неясности, спешу разъяс-
нить, что я имею в виду следующее: эти явления лучше всего
показывать почти исключительно через чье-либо восприятие,
поскольку главный интерес, в них заключенный, состоит в
производимом ими впечатлении, в интенсивности их воздействия.
Я всегда считал, что неудача подстерегает нас чаще всего тогда,
когда мы пытаемся изобразить чудесное, таинственное явление
как оно есть; если слишком подчеркивать его -объективную*
сторону, изложение (в десяти случаях против одного) наверняка
окажется пустым. Ьог свидетель, нам н}жна ясность, но нам
нужна также и содержательность, и эту содержательность мы
отыскиваем в человеческом сознании, которое рассматривает и
запечатлевает, расширяет и интерпретирует явление. Именно это,
когда речь идет (повторяю) о «сверхъестественном», обеспечивает
весомость темы, когда разного рода чудеса описываются непос-
редственно, эффект этого описания ставится под угрозу: напро
тив, они сохраняют всю свою необычность, если их действие
проявляется через какую-либо другую историю — неизбежную
историю нормального отношения какого-либо лица к какому-
нибудь предмету. Включенные в цепь подобных связей, они
представляют наибольший интерес, ибо в этих случаях нас
больше всего занимают качества, привнесенные в них извне.
Никакой собственно внутренней ценностью они не обладают, эго
ощущается, например, в якобы устрашающей кульминации «Арту-
ра Гордона Пима» Эдгара По, где необходимая история отсут
ствует, где описываемые явления, волнующие события выступают
сами по себе и поэтому являются плоскими и самоочевидными;
цель же сводится к тому, чтобы просто показать нечто ужасное.
В результате кульминация исчезает, так как оказывается недости-
жимой из-за недостатка связей. Связи отсутствуют не только в
смысле дальнейшего развития, но в смысле нашего собственного
отношения к составляющим элементам, которые повисают в
пустоте: эффект, таким образом, пропадает, усилие воображения
тратится впустую.
Осмелюсь в заключение утверждать, что всякий раз, когда я
в поисках чею-то необычайного прибегал к использованию ужас-
ного, я делал это в таких произведениях, как «Поворот винта*,
«Веселый уголок», «Друзья друзей», «Сэр Эдмунд Орм», «Самое
настоящее», испытывая глубокую неприязнь к нагнетанию страха
и исходя из принципа, что в искусстве экономия средств тожде-
ственна красоте. Призраки Питера Квинта и мисс Джессел в
первом из перечисленных произведений, ускользающее привиде-
ние, «выслеживаемое» < одном из домов Нью-Йорка, в «Веселом
у юлке»—это такие элементы повествования, по отношении» к
которым критические сомнения (порожденные, в сущности, не
чем иным, как обостренным вниманием) могут принять сотню
разнообразных форм, а сотня замеченных или. возможно, дока-
занных недостатков —это, право же, чересчур. С другой стороны,
соответственные мнения о них наших друзей—дело иное: они
небесспорны, и довольно часто, если угодно, но никогда не
бесспорны без последующего уплотнения всей структуры. Отсю-
да, как мне кажется, вытекает мораль. Волнующее происшествие,
редкое совпадение, какими бы они ни были, еще не создают
рассказа, ибо рассказ — это то, что вызывает в нас волнение,
возбуждение, удивление и напряжение; человеческие эмоции,
проявления человеческого характера, человеческие взаимоотно-
шения—только эго создает рассказ. Необычайное всею необы-
чайнее тогда, когда оно происходит с вами или со мной, и
лредсгавляег собою какую-то ценность (ценность для других)
только в том случае, когда мы в нем наглядно убеждаемся.

1909 г.

К роману «Послы»

Искусство имеет дело с гем, что открывается нашему взору,
я ею первейшая задача—предоставить нам полный отчет об этом,
иначе говоря, оно собирает свой материал в саду жизни, и, если
означенный материал был выращен где-то еше, он непригоден для
употребления. Но искусство может выполнить эту задачу не
ранее, чем пройдет через стадию творческою процесса, малодуш-
но уклониться от которою под каким-нибудь невразумительным
предлогом моральных или иных обязательств можно лишь в том
случае, если оно—недостойнейшее из слуг человеческих, заслу-
живающее позорною расчета без всяких рекомендаций. Творче-
ский процесс, процесс выражения, буквально выжимания смыс-
ла—дело особое, оно не имеет почти ничего общего со случайны-
ми счастливыми находками Радости находок на этом этапе
остаются уже позади; предполагается, что поиски темы как
целого путем «подбора», как говорят дамы в магазинах, кусков
ткани, больших и малых, увенчались успехом. После того как
тема определена, проблема переключается на ее разработку, и
здесь открывается широчайшее поле деятельности. Это последний
компонент, завершающий составление сильнодействующего сна-
добья. Мс-нее всею эту часть работы можно сравнить с охотой,
когда трубят рога и мчатся гончие. Этот труд требует усидчиво-
сти, необходимо произвести столько своего рода подсчетов,
сколько приходится делать главному бухгалтеру, неспроста полу-
чающему высокое жалованье. Нельзя сказать, однако, что у
бухгалтера нет своих проблесков радости, ибо счастье или по
крайней мере покой художника в меньшей степени зависит от его
способности контрабандным путем вносить в свой труд дальней-
шие восхитительные усложнения, чем от умения отказываться от
них. Художник сеет, рискуя пожать слишком обильный урожай,
поэтому ему, подобно проверяющему гроссбух служащему, следу
ет сохранить ясную голову любой ценой

1909 г.

К роману -Золотая чаша»

Все, что освобождает произведение, создаваемое с чувством
ответственности, от требований высокого качества, увлекательно-
сти и, если речь идет о картине, живописности самой прозы,
оказывает ему худшую из услуг и может возбудить и ценителе
литературы сомнения относительно ее будущности. То, что
писатель посредством вызванных им к жизни образов доводит
своего обладающего «художественными» наклонностями читате-
ля-художника до такого состояния галлюцинации, которое не
позволяет ему успокоиться, пока он не запечатлеет эти образы, не
создаст их подобия средствами собственного искусства,—ничто
не может в большей мере, чем это, как я, естественно, полагаю,
согласоваться с желанием автора продемонстрировать заворажи-
вающее могущество литературного мастерства. Как приятно
творцу и создателю фигур и сцен, которые обращаются и ничто,
если не могут обрести зримого облика, как приятно этому
мастеру, искусно манипхлирующему гранями и оттенками, убе-
диться в собственной силе, доказательством каковой служи г
произрастание подобных плодов из брошенного им семени. Его
сад, однако же. наглухо отгорожен от того сада, на возделывание
которого он вдохновил другого; это означает, что на его геррито
рии так же невозможно разместить чужой участок, как нельзя на
одной тарелке подать к столу мясо и рыбу Говоря другими
словами, мы приветствуем иллюстрацию с радостью и гордостью,
но также и с глубоким убеждением, что если с должным
вниманием отнестись к чувству «авторского самолюбия», то она
должна быть совершенно самостоятельной, являясь, таким обра
зом. независимой частью печатного издания, по-своему переда
юшей смысл текста; подобно тому, как текст передает скрытые в
нем пластические возможности, она превращается в еше более
красноречивую дань признания литературного искусства
УИЛЬЯМ ДИН ХОУЭЛЛС

из КНИГИ -КРИТИКА И ПРОЗА»

II

...Как уже говорилось, я надеюсь, что настанет время, когда
не только художник, но и обычный, ничем не выдающийся
человек, который всегда -обладает здравым суждением об искус-
стве’», не убоится высказывать свои суждения И тогда он отринет
все искусственное, где бы он его ин встретил — в науке, литерату-
ре. искусстве, ибо не найдет в искусственном «простоты, есте-
ственности, правдивости*, не найдет сходства с тем, что есть в
жизни Но я сознаю, что это время придет еще не скоро, и,
прежде чем утвердится принцип простоты, естественности, прав-
дивости, должно сойти со сцены поколение, привыкшее к карточ-
ным домикам искусственного—в его идеальном, героическом,
страспгом, самоотверженном, захватывающе интригующем вари-
антах. в его так хорошо всем знакомой романтической разновид-
ности. Я вовсе не спешу прогонял, со сцены этих славных людей,
которые меня немало забавляют. Мне всегда доставляет наслаж-
дение встреча с кем-нибудь из них—либо моим современником,
либо писавшим до меня; так любопытно наблюдать очарователь
ную пожилую даму или во всех отношениях достойного джентль-
мена, которые в юности прониклись настроениями, господство-
вавшими в литературе лет тридцать-сорок назад, и которые теперь
с непоколебимой уверенностью в своей правоте славят излюблен-
ных своих авторов, почитая их сочинения непогрешимым образ-
цом и находя в них пророческий дар гворца. Как правило, в
зрелые годы они либо ничего не читали, либо читали очень мало,
если же и читали, то судили о прочитанном, руководствуясь
критериями, почерпнутыми в сочинениях их любимцев; им и в
голову не приходит судить о литературе по законам естественно-
сти. Когда им попадаются книги современных писателей, их
суждение оказывается ничем не мотивированным; они полагают,
что начало реализму положил Бальзак, а Золя ознаменовал собой
его бесславный конец; они совсем невежественны, что не мешает
им тут же наброситься на вас, коль скоро вы выразили мнение,
отличающееся от их собственного, и спорить с полным убеждени-
ем, что знаний для спора на любую тему у них вполне достаточно.
Тот ужас и возмущение, с каким они встречают малейшее
посягательство на своих литературных кумиров, вполне искренни,
в их глазах вы начинаете тут же неостановимо падать вниз по
лестнице моральных ценностей и общественного престижа, и
будьте довольны, если вас обругают просто наглецом, а не хуже;
вам дают понять, что с такими, как вы, порядочные люди вообще
не должны общаться, и в итоге вы оказываетесь ниспровергнуты
в еще более глубокую пропасть, чем та, куда вы уже успели
угодить.

Не стоит порицать всех этих превосходных людей; в их

духовное назначение входит и задача оберегать нормы хорошего
вкуса, пока они не превратятся в окаменелость; они живут для
того, чтобы мы помнили о прежних временах—о том мире, не
столь населенном, не таком широком, да и более простом, чем
наш мир, и по-своему тоже тянувшемся к простоте, естественно-
сти, правдивости, но слишком «зачарованном и сбигом с пути»
теми огнями, которые нынче никто уже не принимает за сияние
горних сфер. Люди эти принадлежат тому уходящему на наших
глазах времени, когда те или иные писатели считались непререка-
емым авторитетом в тех или иных отношениях а взгляды таких
писателей следовало принимать целиком и полностью, ни в чем не
подвергая их сомнению. В наши дни начинают понимать и прямо
утверждать, что ни один писатель не может считаться авторите-
том, если он не умеет ясно расслышать голос Природы и передать
это звучание во всех его тонких модуляциях. Писатели пришлого
умели слышать этот голос лишь краткое мгновение, да и никто не
способен слышать его постоянно. И поэтому я нс побоюсь
сказать, что величайшие классики порой совсем нс так уж вешки
и ню пользу они нам могут принести лишь в том случае, если мы
подвергнем их, как и зауряднейших нз современных писателей,
строгой проверке теми же самыми критериями простоты, есте-
ственности и правдивости, поскольку судизь о том, насколько
соответствует произведение Э1нм требованиям, мы всегда можем.

Те сланные люди, о которых я говорил—очень заниматель-
ные, хотя и несколько подзадержавшиеся в своем развитии люди
прежних дней,—непременно должны почитать какого-то героя,
поклоняться какому-то идолу, и очень любопытно наблюдать, как
Бальзак, которого люди в точности такого же склада при жизни
обливали презрением и поносили за реализм, теперь превращается
в фетиш; имя его написано на знамени, которым размахивают
перед теми, кю не склонен благоговейно внимать каждому
бальзаковскому слову. Впрочем, все это не ново в истории
литературы: для тех, кто но обладает способностью мыслить, все
общепринятое священно. В начале нашего столетия, когда роман-
тики вели такую же борьбу с одряхлевшим классицизмом, какую
сегодня ведуг с одряхлевшим романтизмом реалисты, итальян-
ский позт Монти провозглашал, что -роман тзм—эго хладная
могила Красоты*, чуть ли не предвещая то, что теперь говорится
о реализме. Романтизм того времени и сегодняшний реализм до
известной степени одно и то же. При своем рождении романтизм,
Пидобно реализму в наши дни, стремился углубить в искусстве
психологическое начало, сломать все препятствия на пути свобо-
ды художественного творчества, вырваться из парализующей
художника власти традиций. Весь свой пыл романтики истратили
на достижение этой цели, и уже не им. а реалистам выпало
утвердить закон верности искусства действительности и соответ-
ствия поступков героев жизненным мотивам как непременного
условия подлинно великой литературы. Сам по себе такой взгляд
на литературу не нов. однако никогда он не характеризовал ео
смысл и направленность столь полно, как сегодня. Как только
реализм изменяет самому себе, как только он сводится к
простому нагромождению жизненных фактов, к тому, чго жизнь
просто запечатлевается, как рельеф на карге, а не отображается,
как на художественном полотне, реализм погибает, как погиб
романтизм. Каждый истинный реалист инстинктивно сознает это,
и, может быть, поэтому он так тщательно отбирает каждый
используемый нм в творчестве жизненный факт и чувствует себя
обязанным объяснить его значение, даже прямо указать на его
значение., хотя его и могут при этом обвинить в чрезмерном
морализме В жизни для него нет вещей незначительных, все
свидетельствует о той или иной жизненной черте, все так или
иначе проясняет человеческую судьбу, и ни одно творение божие
не заслуживает в его глазах презрительного безразличия. Наблю-
дая человеческую жизнь, он не может стоять на точке зрения,
что то или иное обстоятельство не заслуживает никакого внима-
ния, как не может ученый объявить недостойным своего внимания
то или иное явление материального мира, им изучаемого. Он
повсюду чувствует равнозначность самых разных вещей и бли-
зость всех людей; душа его возвышается не поклонением мишур-
ным ритуалам, призракам и несуществующему, но созерцанием
реального, ибо лишь в реальном обретается истина. Если он
обращается к критике, ею задачей становится разрушение обра-
зов ложных богоь и фальшивых кумиров; его долг—докончить с
теми жалкими и глупыми идеями, которыми, как игрушками,
любят забавляться многие вполне взрослые люди. Он не может
примириться с тем, что воображением людей владеют Джек—
Гроза Великанов и Кот в сапогах, даже если эти персонажи
выступают под видом каторжника Вотрена, или маркиза де
Монриво, или тринадцати проклятых аристократов*. Читая обо
всех подобных чудишах у Бальзака, он должен помнить, что
Бальзак в таких случаях не был Бальзаком, он был Дюма; он не
был реалистом, он оставался романтиком.

XV

...Реализм — это только правдивое воспроизведение в искус-
стве жизненного материала, не больше, но и не меньше; и средн
английских романистов первой, кто воссоздавал жизненный мате-
риал абсолютно правдиво, была Джейн Остин. Именно поэтому из
всех английских романистов Остин—в наибольшей степени ху-
дожник и ее одну можно сопоставить с великими мастерами
скандинавского, романского, славянского романа. Дело решается
Не степенью развития интеллекта, во всяком случае не исключи-
тельно этим. Англичанам интеллекта не занимать, ни им не
хватает вкуса; точнее сказать, их вкус испорчен дурной критикой,
основывающей свои суждения не на принципах, а на личных
пристрастиях и приучающей к мысли, что вещь, которая тебе
нравится, тем самым уже является хорошей вещью, вместо того
чтобы учить отличать хорошее от посредственного. Искусство
пролы, каким владела Джейн Остин, приходило после нее в
упадок под пером Скотта, Булвера, Диккенса, Шарлотты Бронте,
Теккерея и даже Джордж Элиот; Европой в те времена владело
повальное увлечение романтическим, и эти великие писатели не
могли что-то нс воспринять от вкусов своей эпохи Однако в
Англии и сейчас почти не видно признаков движения вперед, и все
потому, что английская критика и теперь, когда в Европе созданы
настоящие шедевры, остается провинциальной, узкой и пристра-
стной и руководствуется в своих оценках скорее личными
качествами писателя, чем достоинствами и недостатками его
произведений. Для известною времени было закономерно, что
английские романтики, по словам сеньора Вальдеса*, увлекались
«варварскими нравами средневековья, искажая и смягчая истин-
ную картину той эпохи, как это делали Вальтер Скотт и писавшие
в его духе»; было неизбежно, что они «все свои усилия тратили на
то, чтобы создать ложное представление о природе, наделить
персонажей утонченными и возвышенными чувствами и выдумать
несуществующую психологию соответственно своим фантазиям»,
чем и занимались Булвер и Диккенс, как в свое время Руссо и
мадам де Сталь, не говоря уже о Бальзаке, который в худших
своих вещах превзошел по этой части их всех. Болезнь развива-
лась естественным своим путем; вероятно, все прочие английские
пороки надо отнести за счет критики; дело здесь не в том. что
критика предопределила характер творчества того или иного
писателя—воздействовать непосредственно на ход творчества
критика не может. Дело в тех оценках, которые тот или иной
писатель получал у критиков, упорно защищавших в искусстве
ложные идеалы. Единственный проницательный наблюдатель
жизни английских средних классов после Джейн Остин—это
Джордж Элиот, которую можно не покривив душой назвать
вместе с Остин, но которая была не столько художником, сколько
моралистом; поэтому-то Элиот стоит выше Остин во всем, кроме
формы и метода, вещей для искусства наиболее существенных, а
как раз в этих отношениях Элиоз безнадежно от Остин отстает.
Ближе всею к Осзин стоит Энтони Троллоп, тоже наделенный
даром простоты и правдивости, способностью инстинктивно по-
стигать истину, далекую от философского глубокомыслия и столь
же простую, как свет дня, но Троллоп начисто лишен положи-
тельного идеала—настолько, что подчас ему хочется принять
позу карикатуриста вроде Теккерея и, возвысившись над изобра-
жаемым, пригвоздить всех своих персонажей к подобающему им
месту; засунув руки в карманы, он иронически комментирует
происходящее и при этом разрушает ту художественную иллю-
зию, без которой в искусстве немыслима истина. В общем, У
Троллопа инстинкт художника далеко превосходит избранные им
идеалы, и вот, держась не слишком лестного мнения о жизни в
общественных ее проявлениях и обладая чисто буржуазными
взглядами, он. однако же, создавал романы, чьи достоинсгва
были превзойдены лишь с появлением в прозе глубоко поэтичных
ртгонаний, которые принес с собой Томас Гарди. И тем не менее,
рели руководствоваться мнениями английской критики, даже
сейчас, когда в Европе повсюду заметно тяготение к свету новой
эстетической истины, предпочтение нужно будет, разумеется,
отдать не тем писателям, которых я назвал. Нет, в большинстве
-своем англичане будут безоговорочно на стороне кого-нибудь из
tex наделенных столь слабым художественным чувством писате-
лей, Которые по всякому поводу — значительному или ничтожно-
му—не колеблясь погружают своих персонажен в пучину стра-
стей, а затем вылавливают их из этой пучины и демонстрируют
читателям, надрывно крича об их исключительных душевных
качествах и перстом указуя на их величие или уродство.

Несомненно, понятие об искусстве изменяется и у этих
Несчастных островитян. Если бы только поиски истины можно
было сделать модным занятием, будьте уверены, все эти --умные
люди» гут же стали бы поклоняться истине; но вот беда—истина
слишком серьезное понятие, чтобы так с ним обращаться,
поэтому придется подождать, пока цивилизация потихоньку не
доберется и до этой публики.. Тогда поймут, чти критика сбивала
их с толку и что именно из-за ложных позиций критики
английская проза переживает не то чтобы упадок, но нспрекразда-
ющееся понижение своей значимости как вида искусства.

XXI

Несомненно, говоря о различиях между английским и амери-
канским романом, английский эссеист (м-р Э. Хьюз) прежде всего
имеет в виду творчество таких писателей, как Генри Джеймс.
Э. Хьюз характеризует английский роман как прозу, где исходная
точка находится внутри, а движение осуществляется вовне, в
американском же романе исходная точка лежит -овне, а движение
направлено внутрь. Определение на редкость точное; и мысль
критика об этом фундаментальном различии подкрепляется вер-
ными дополнительными наблюдениями столь же последовательно,
сколь неукоснительно соблюдает он рыцарскую вежливость,
признавая, что в наши дни пальму первенства надлежит отдать
роману американскому. Однакс ему представляется, что самый
принцип романа у англичан вернее, хотя остается не очень ясным,
что побуждает его так думать. Похоже, что в данном случае
перед нами неуместное проявление патриотизма, не считающегося
с реальным положением дел; у столь проницательного мыслителя
это разочаровывает; впрочем, это не мешает ему воздать весьма
недвусмысленную похвалу лучшим отличительным особенностям
нашей прозы «Американскою романиста выделяет способность
точно уловить душевный склад своих героев—Он умеет проник-
нуть за видимое к сути и не признает, что суть обязательно
Должна быть прикрыта видимостью—Он решительно отвергает

•>-

lf>i
всякую героику; часто он отвергает и все то, что принято считать
сюжетом. Собственно, история, которую он рассказывает,—это
часто не более чем самый обычный жизненный конфликт—Его
герои предстают перед нами не как персонажи йа сцене, мы
скорее видим их, как если бы они находились за кулисами—
Никаких вымученных добродетелей, выступающих в вымученном
резком свете в минуты вымученно напряженных ситуаций—Если
американский писатель апеллирует к чувству, он всякий раз
одновременно апеллирует и к разуму—поскольку й его рассказ
вплетены более тонкие, не столь самоочевидные, но всегда
присутствующие в человеческой природе мотивы, ему редко
приходится прибегать к мотивам более Наглядным, создающим
большее напряжение—Повсюду на страницах его книги мы
встретим наших знакомых, которых Ой и не пытается загримиро-
вать—Персонажи американского романа никогда Не выступают
как нечто очень далекое от читателя— Естественность, подчер-
кнутая атмосферой повседневности, составляет одну из самых
привлекательных сторон американского романа—Этот роман от
начала и до конца проникнут желанием дознаться причин, ой нс
подчиняется правилам логики, более того, ход авторской мысли
может озадачить Автор спокойно и заинтересованно следит за
персонажами, судьбы которых находятся у него в руках. Вы нс
поймаете его на том. что он себя отождествляет с ними, любой
ценой он должен сохранить беспристрастность—но все! да чув
сгвуется присутствие естественного начала, а оно всегда порожда-
ет чувство родственности автора и героев. Сила американского
романа в его оптимистическом взгляде иа мир. Если эта всегда
живущая в нем надежда способна возродить в людях взаимное
доверие, утвердить закон, по которому между людьми должно
быть как можно меньше подозрительности и как можно больше
веры, ибо таково веление человеческой природы, американский
роман выполнит задачу, которая уже больше задачи художествен
ной, ибо является задачей нравственной».

Не все в вышеприведенных рассуждениях можно отнести к
Джеймсу, но к нему приложимо все то, что было сказано о
художественном методе и особенностях, а все прочее справедли-
во, если иметь в виду американский роман в целом. Большей
частью американские романы замечательны масштабностью евл
его содержания и тенденцией, в них заключенной. Я не сказал бы,
что все они хороши или что любой из них может быть
безоговорочно назван хорошим; однако почти в каждом американ-
ском романе я нахожу стремление смотреть на окружающую
жизнь не через .литературные очки, а собственными глазами, о
чем мы так долго лнпть мечтали, а также стремление видеть героя
не таким, каким он предстает в романах, созданных другими
писателями. а таким, каким мы его встречаем повсюду, когда
отрываемся от чтения романов. Подчас это стремление весьма
сильно расходится с достоинствами фирмы, но в некоторых
наших романах оно находит себе совершенное выражение и в
художественном смысле; да и не это главное—для нашего
времени само такое стремление куда более важно, чем отшлифо-
ванность формы. Именно благодаря ему американская проза
примыкаез к единственному живому направлению в литературе, и
по той же самой причине любые пять-десять американских
романов будут превосходить точно так же наугад выбранные
пять-десять английских романов непосредственностью и правдиво-
стью повествования и будут иметь такое же право на существова-
ние. как романы русские, французские, испанские, итальянские и
норвежские

Преимущество американского романиста над английским сво-
им собратом и. думается, более благоприятные для американцев
перспективы на будущее обусловлены различием в идеалах, ими
исповедуемых. Пристрастие к бурной велеречивости и к героиче-
скому. неотъемлемое от англичан, есть нечто столь примитивное и
нездоровое, что человек, им наделенный, оказывается слеп и глух
к самым глубоким и значительным сторонам жизни и искусства,
оказывается столь невосприимчивым к высшим их ценностям, что
свобода или несвобода от подобного пристрастия создает огром-
ное различие, и человеку, от него свободному, остается лишь
вознести хвалу небу за то, что оно не сделало его рабом
подобных склонностей

Едва ли можно усомниться, что многие тонкие наблюдения
ума и движения души, которые угадывает в прозе нашего
континента каждый американец, неминуемо остаются недоступны-
ми нашим славным братьям за океаном. И по следующей причине:
их самонадеянная вера в то, что им ведомо все на свете,
побуждает их признавать истинным лишь наглядное до грубости и
осязаемое на ощупь. В этом нет их вины, и я далеко не уверен,
что они чувствуют себя из-за этого несчастными; они просто
созданы такими, что не томятся по тому, чего не находят, и
вполне удовлетворены, даже не имея тех тонких наблюдений над
жизнью и нравами, которыми мы так наслаждаемся, встречая их в
литературе. Если у них и есть какое-то понятие о подобных
вещах, то они воспринимают их как нечто туманное я призрачное,
как нечто дрожащее в воздухе у них перед глазами и лишь
понапрасну тревожащее чувства—примерно так же. как дразнили
бы нас, одетых в материальную оболочку, свидетельством своего
присутствия существа из невидимого мира. Так что м-р Хьюз
рассуждает вполне как англичанин, когда жалуется, что наша
проза напоминает ему царство теней, в го время как сами мы все
больше и больше убеждаемся, что в ней содержится правдивая
картина нашей жизни, ее побудительных мотивов и вызываемых
ею чувств, а также и всех рушащихся в наши дни идеалов и
исчезающих страстей, которые, однако, оставили в вей след

И в самом деле, американец, решивший в полной мере
воспользоваться благами, доставшимися ему при рождении, живет
в мире, совсем не похожем на мир, где обитают англичане, и
говорит (причем часто в нос) на совсем другом языке; он дышит
чистым и бодрящим воздухом, о котором тщетно мечтают эти
пасынки судьбы — островитяне, чьи легкие забиты осадками
тумана и угольной копотью Но американцу не следует похвалять-
ся выпавшими ему преимуществами: он должен проявить снис-
хождение к своему кузену, который, кашляя, бормочет, что.
открыв какой-нибудь наш роман, он почувствовал, будто ею
поместили в вакуум. Я сострадаю бедняге и скажу ему в
угешенис, что и у меня появлялось такое чувство, когда я
погружался в атмосферу, господствующую в некоторых наших
повествованиях более возвышенного и романтического характера.

Однако не раз и не два бывало и так, что я читал книги, от
которых у среднего англичанина начался бы приступ астмы и
которые мне доставили только чувство удовольегвия и ничуть не
выбили меня из колеи И ведь в книгах лих ничего особенного не
происходит, то есть никто никого не убивает и не устраивает
погромов в домах соседей; нет там никаких поджогов и ограбле-
ний, нет и призраков, или зверей, раздирающих трупы в клочья,
или побегов при помощи веревки толщиной в волосок, или
кораблекрушений, чудовищ, жертвующих собой ради героев, и
старух пяти тысяч лег от роду; словом, как заявил у Дю Морье
герой-француз, приехав на лисью охоту, «тут ян променада, ни
оркестра, вообще ничего». И тем не менее книга представляет
живейший интерес для каждого, кого увлекает познание индиви-
дуальных свойств людей и общих условий жизни, как они
выявляются в ходе американской истории

А пока что эти условия были настолько благоприятными
(хотя в конечном счете они всегда начинают портиться), что
нетрудно понять истоки того оптимистического взгляда на мир.
который отмечает в нашем романе м-р Хьюз. В прежние времена
деятельности романтиков в Америке мешало одно обстоятельство,
на которое полушутя, полувсерьез жаловался Готорн: в нашей
стране, далеко шагнувшей по пути процветания для всех, было
слишком мало теневых сторон, слишком мало контрастов,* и
теперь, когда читаешь роман Достоевского «Преступление и
наказание», невольно думаешь, что, если бы кто-нибудь из
американских прозаиков обратился к геме столь глубоко трагиче-
ской, это был бы выбор ошибочный, неестественный—по-своему
столь же ошибочный и неестественный, как и в том случае, если
бы писатель-американец начал вставлять в свои произведения
сцены в стиле «ню*, которые писателям романских народов
представляются весьма возвышенными. Хотя и у нас пустынных
земель предостаточно, очень немногим американским писателям
выпало пережить ожидание минуты, когда будет приведен в
исполнение смертный приговор, а затем изведать на собственном
опыте всю суровость зимы где-нибудь в Дулуте; в стране, где
плотники и слесари-поденщики зарабатывают в день по четыре
доллара, страдания от голода и холода ведомы сравнительно
малой части населения, а зло, которое один класс причиняет
другому, было практически почти незаметным, хотя, надо ска-
зать, все теперь меняется к худшему. И поэтому наших романи-
стов влекут более радостные стороны жизни, для Америки куда
более характерные*; и вообще их влечет скорее мир индивидуаль-
ных, чем мир общественных интересов. Пусть меня назовут
плоским философом — я все равно считаю, что нужно правдиво
описывать отличное состояние современною нашего общества
Сами человеческие побуждения, у нас, похоже, не столь жесто-
кие, изменились под влиянием условий, которые, во всяком
случае прежде, не причиняли никому никакого вреда, не ставили
Препятствий на пути тех, кто дерзал, и не противодействовали
осуществлению люби! о желания коль скоро оно не расходилось с
законом. Думаю, что. тюка существует мир. не исчезнут и грех,
страдание, горе, но думаю также, что у нас. в Иовом Свете, все
это вызвано главным образом индивидуальными отношениями
между людьми, а еще чаще — отношением человека к самому
себе. Да, и в Америке люди умирают, и в Америке они часто
страдают ужасными болезнями, перед которыми, видимо, бес-
сильны наши многочисленные патентованные средства, но траге-
дии такого рода заключены в самом порядке вещей на земле, и
Америку характеризуют нс они, а преобладание здоровья, радо-
сти, успеха, счастливой жизни*. Не нужно похваляться этим, но
все! да нужно быть верным фактам жизни и нужно видеть, что, не
считая тех драм, которые неизбежны для всякого смертного,
американцы живут в таких условиях, при которых большинство
зол, омрачивших историю страны, можно а будущем предотвра-
тить честным трудом и неэгоистичным поведением.

Среди нас живут прекрасные художники, и талант их развива-
ется в верном направлении, об этом не следует забывать даже
тогда, когда им кажется, чго все женщины у нас занялись
сочинением неуместных в наших условиях истерических романов,
да к гому же нашлись и мужчины, изо всех сил стирающиеся
добиться в своих произведениях такой же истерической экзальта-
ции, дабы лишний раз подчеркнуть всю свою неуместность на
фоне нашей сграны. Если бы придерживались настроений изве-
стной литературной школы—кстати сказать, испытывающей
крайнюю нужду в учителе,—мы, быть может, вскоре погрузились
бы в мрак и отчаяние, но ведь в конце концов школа эта вовсе не
соответствует нашим условиям и нашим потребностям*. Для
нашей жизни, для нашей литературы гораздо более показательны
совсем другие черты. В большинстве американских романов—при
всей живости и выразительности, присушил лучшим из них,—
герои отделены друг от друга, если не вовсе изолированы, и
сцена, па которой развертывается действие, отнюдь не переполне-
на персонажами. Дело, возможно, объясняется инстинктивным
пониманием незрелости нашей общественной жизни. И я не
тороплюсь называть это пороком. У нас слишком мало таких
городов, где романист мог бы собрать под одной крышей большое
общество порядочных людей, и еще труднее ему заставить их
побыть какое-то время друг с другом; да и случаи к тому
представляются нечасто. Если он не носит с собой камеры,
делающей моментальные снимки, картина подобного собрания,
которую он нарисует, лишена шансов оказаться правдивой;
общество для него—случайно собравшиеся вместе люди, как на
старых гравюрах типа «Вашиштон Ирвинг и его друзья*. Возмож-
но, именно поэтому нам бо.гыпе удаются маленькие вещи с
тремя-четырьмя героями или же повести, описывающие сельский
быт, где господствуют отношения соседские, а не общественные.
Когда же мы сталкиваемся с жизнью в городской ее форме, удача
посещает нас реже; большей частью попытки запечатлеть ее в
наших произведениях оканчиваются неудачей—и, возможно, как
раз потому, что эта жизнь в нашей стране еще не отстоялась, она
слишком еще неясна нам по своей природе, и нам не удается
точно воспроизвести закую жизнь как реально существующую.

Я вполне допускаю, что в искусстве новеллы американцы
достигли едва ли не предельных вершин, обогнав, пожалуй, всех
других *, и причины этого очень просты, они лежат на поверхно-
сти. Можно, конечно, все объяснить темпом жизни, повсюду у
нас бурным, нехваткой времени, порождающей нетерпение, мож-
но сказать, что этот литературный жанр особенно соответствует
темпераменту американцев, но я все же полагаю, что необычайно
высокое развитие, какое он у нас получил, следует отнести за
счет не столь самоочевидных факторов. Успех, каким пользуются
в Америке журналы—а здесь я не могу подобрать иного эпитета,
кроме слова «чудодейственный»,—лишь вполне заслуженная на-
града за их блестящий уровень. И успех к ним пришел не потому
лишь, что люди, в них работающие, смело решали, Какой именно
материал должен понравиться публике; они еще и точно знали,
чтб ей понравится, и вполне вероятно, что, помимо иллюстраций,
читателей лучших наших журналов привлекают печатаемые здесь
рассказы. Конечно, в журналах должны быть и романы с
продолжением, но прежде всего читатель должен находить здесь
рассказы; и вот по закону спроса и предложения выходит, что,
чем выше потребность в рассказах, тем больше нх пишется и тем
чаще это оказываются прекрасные рассказы. Согласно еще
одному сравнительно недавно установленному в политической
экономии приложению того же закона, спрос идет за предложени-
ем, и рассказы читают так охотно еще и потому, что знают: эта
форма у нас высоко развита н рассказы часто бывают очень
хорошими. Искусство новеллы у нас теперь достигло такой
виртуозности и досконально известно столь многим писателям,
что нередко журналы яти газетные «синдикаты» печатают почли
одни только рассказы, отводя минимум места под романы с
продолжением. В других странах ежедневный газетный фель-
етон—это и есть как раз роман с продолжением; у нас же газеты
и еженедельники теперь реже стали публиковать романы, которые
к ним поступаю! либо непосредственно от авторов, как принято
во многих изданиях, либо при посредничестве синдикатов, постав-
ляющих весьма разнообразную литературную продукцию, пред-
назначенную главным образом для воскресных выпусков город-
ских газет. В провинции новелла тоже все чаще вытесняет из
газет привычный роман с продолжением.

1886 г.
СТИВЕН КРЕИН

ПОСВЯЩЕНИЕ ХЕМЛИНУ ГАРЛЕНДУ НА КНИГЕ
-МЭГГИ*

Несомненно, что эта книга приведем вас в ужас, но, пожалуй-
ста, прочтите се до конца, каких бы усилий вам это ни стоило.
Ибо в ней делается попытка показать, какая всемогущая вещь в
этом мире среда и как она часто формирует жизни вопреки всему.
Если удастся подтвердить эту догадку, то обеспечено место на
Небесах для разного рода душ (и даже для девицы с улицы
иншда), которым, по самодовольному убеждению многих достой-
ных людей, зам быть не подобает.

Вероятно, что читатель этой небольшой вещицы сочтет
Ангора человеком порочным, но он, совершенно очевидно, останет-
ся равнодушен к сему.

Автор

1893 г.
ХЕМЛИН ГАРЛЕНД

ИЗ книги
«КРУШЕНИЕ КУМИРОВ»

4.	Пророчество в литера гур*

Если вдуматься, то окажется, что представители литератур-
ных направлений прошлого не обладали или почти не обладали
даром предвидения. Их ничуть не заботило, останутся ли они для
будущего, переживут ли века Судя по всему, ни создатель
Эвфуэса*, ни Спенсер никогда не думали о мрачном грядущем
Каждая школа, по всей видимости, жила для своего дня и своего
времени и не гадала, что ждет ее впереди

Попа, этого монарха отраниченности. императора литератур-
ных рюшек и оборочек, насколько я могу судить по его
произведениям, не тревожили мрачные предчувствия. Его дикта-
тура была самой деспотичней и самой длительной за всю историю
аюлийской литературы. Ему и в iолову не приходило, что живые
цветы куда привлекательнее однообразных золоченых и алых
искусственных роз, но за это его можно простить. Однако не
стоит и удивляться, что в своих резво гарцующих двустишиях он
не предсказал появления ни Уитмена, ни Ибсена

Художник, которого волновали мысли о будущем, чаще всего
лишался покоя. Томасу Брауну забвение казалось пучиной мрака,
а взгляд его на жизнь был статичным, для оптимизма у него не
было оснований. Его небеса были затянуты тучами.

Вспомним иные крупные движения, например Реформацию. В
свое время оно составило эпоху в религиозной истории Европы.
Это движение перекраивало империи, основывало колонии на
диких просторах Запада. Оно владычествовало в искусстве,
литературе, архитектуре, юриспруденции—и все же это был
всего-навсего только период в интеллектуальном развитии челове-
чества. Владычество его было преходящим, и, родись в эту
суровую эпоху хоть один эволюционист, он бы предсказал, что
вслед за ней настанет время, когда люди будут наслаждаться
земными благами, и что вскоре мир, насквозь пронизанный,
одержимый идеями пуританизма, неминуемо уйдет в прошлое,

В былые времена ограниченность и искренность веры явля-
лись в искусстве источником силы каждого движения. Сомнение
же бывало свидетельством слабости. Если бы Спенсер понимал,
сколь призрачны, пусты и нелепы описываемые им битвы (в
которых победу неизменно одерживает его герой), если в жизни
для него существовало бы что-то, кроме аллегорий и бесконечных
повествований о рыцарских доблестях, ему бы никогда не удалось
столь прекрасно изобразить блестящее и пышное варварство
предков. Корина, которою так долго носил Поп, терзала бы его
чело зерновым венцом, предвидь он, что наступит время, koi да иа
смену двустишиям и катренам придут другие поэтические фирмы,
когда поэтичность самою «Опыта о человеке* будут подвергать
сомнению.

Не имея понятия о том, каким был мир, писатели прошлого
не могли себе представить, каким он будег. В философии
преобладала статическая концепция жизни и литературы—
исключение составляли лишь философы, которые полагали, что
век золотой сменил век мрака и разрухи или что мир снова стоит
на пироге гибели’.

У Шекспира и его окружения было феодальное мышление,
они не верили в простого человека, а критики драйденовских
времен утверждали. что Шекспир—дикарь Каждый век верил в
свое искусство и свою философию, и каждое литературное
движение с этой позиции более или менее верно выражало свой
взгляд на жизнь и мирно, а то и горделиво сходили в могилу,
блаженно не ведая о том. какой густой пылью покроются
произведения его представителей в библиотеках будущего,

Так называемые философы придерживались тех же традици-
онных взглядов. В ту пору еще не существовало ни наблюдателей,
ни независимых исследователей жизни. Традиционные общеприз-
нанные представления целого народа подавляли индивидуальные,
люди были не приучены думать самостоятельно. Все было
сказано в Писании. Для науки просто не оставалось места.

Однако, если, обобщая, можно сказать, что любому веку
недостает предвидения, вполне вероятно, что в каждом веке
встречались великие умы, которые предчувствовали грядущие
перемены; эта пророческая способность постепенно росла, а сила
традиции ослабевала, пока наконец мир не озарила ослепительным
светом теория развития, изложенная Г. Спенсером п Ч Дарви-
ном Я думаю, не будет преувеличением оказать, что до них никто
не умел предвидеть нм в социологии, ни в литературе даже в
самых общих чертах.

До той поры, пока люди нс убедились, что в искусстве и
литературе существует система, последовательность и такая же
бесконечная и неминуемая преемственность, как в геолотии, пока
не был провозглашен закон прогресса, ие могли существовать ни
взгляд на будущее, ни хоть сколько-нибудь обоснованная история
прошлых веков. Стоят раз доказать, что литература и искусство
зависят от социальных условии, окружения и общественного
устройства, и тот факт, что в один век преобладает эпика, а в
другой—драма, становится таким же понятным и объяснимым,
как и любой другой исторический факт.

Изучение эволюции сделало наш век более критическим и
склонным к самоанализу, чем все века дотоле. Никогда еще
человеческая мысль не пользовалась такой свободой, а силы
традиции не ослабевали год от году.

Я не ставил перед собою цель писать историю развития
литературы и не собирался так долго распространяться на общие
темы. Мне просто хотелось подготовить почву для кое-каких
более или менее стоящих соображений о будущем американской
литературы.

Эволюционном объясняю: прошлое, исходя из законов,
действующих в настоящем, исходя из того, какие перемены
выдерживают испытание временем Аналогичным путем мы мо-
жем вывести (в общих чертах, конечно) представление о будущем
общества, а следовательно, и искусства, исходя из изменений,
лишь начинающих проявляться теперь Что готовит нам будущее,
всегда угадывается но той борьбе, которая происходит между его
зарождающимися элементами в настоящем. Во взрыхленной иочве
настоящего уже набухают желуди будущих лесов.

Художественная литература в.тияет на свое время через
бытовой роман. Как средство выражения, он давно опередил и
поэзию, и драму. Он так гибок, допускает такое множество точек
зрения и вмещает в себя так много (живопись н ритм в нем
соседствуют с драмой и обычным повествованием), что не мог не
craib нысшей формой самовыражения в России. Германии,
Норвегии и Франции. Он с легкостью занял лучшие места в храме
искусства и с высоты своего положения взирает на другие жанры,
считая, что они должны быть счастливы уже тем. что проникли в
это святилище и что их не выдворили из него. В сильнейших
своих образцах это самый современный и наименее традиционный
жанр.

О современном бытовом романе Америки можно сказать, что
в нем не только отражается наше отношение к прошлому и
настоящему, но еще и содержится предвидение грядущих пере-
мен. Ни один другой жанр в искусстве не фиксирует так чутко все
запросы времени. Перемены неизбежны. Но что эго будут за
перемены?

Мы вот-вот погрузимся в кромешную гьму. Мы нуждаемся в
свете. Пламенная мысль Уитмена: «Все. чего не было в прошлом,
осуществится в будущем»—послужит нам маяком, при свете
которою мы разглядим, чго скрывается в дали времен.

Если в прошлом было рабство, в будущем настанет свобода.
Если в прошлом господствовал феодализм, в будущем восторже-
ствует демократия. Если прошлое утнетало и подавляло женщину,
в будущем женщина обретет равные права с мужчиной. Если в
прошлом детей угнетали, в будущем их станут лелеягь. И все это
воплоти: ся в литературе Если в прошлом царят мрак, войны,
лилась кровь и правило варварство, в будущем будут царить мир и
солнце. Если в прошлом процветали похоть, алчность и властолю-
бие. в будущем воцарится воздержание, смирение и человеколю-
бие. Если прошлое являло собой историю нескольких гигулован-
ных особ, высоко вознесенных волнами безымянного страждуще-
го человечества, в будущем настанет эпоха развитой средней
личности, эпоха, где будут отменены все привилегии, где будут
мирно, по-братски шають рука об руку люди, равные перед
природой и законом. И .литература восславит эту эпоху.

Если религия прошлого была грубой и материалистической,
требующей поклонения идолам из камня и дерева и жертвоприно-
шений, если в прошлом вера служила дубинкой, с помощью
которой человека принуждали однозначно толковать свое отноше-
ние к природе и людям, в будущем религиозные концепции сгавут
отличать утонченность и красота: людям будет дарована полная
свобода по-своему объяснять законы природы не только на
словах, но и на деле. И литературе предстоит задача, искусно
воплотить это новое, замечательное вероисповедание.

Все, чего не было в прошлом, осуществится в будущем.

Бегло обозревая развитие истории литературы, мы не можем
нс заметить, что одни ее черты отмирают, а другие продолжают
развиваться. Но эти развивающиеся черты и есть самые главные
и существенные. Они — основной костяк искусства, а не бугры
мускулатуры или приливы крови.

Один из основных, свидетельствующих о ее неизменной силе
элементов, которые присущи каждой подлинно великой литерату-
ре,—искренность метода Искренность метода обусловливает сов-
ременность. Великие писатели прошлого нс стремились гшеагь
«для всех времен» и даже для будущего. Они по преимуществу
обращались к определенному кругу своих современников,

Шекспир нисколько не интересовался XVIII веком и не думал
о нем. Он изучал свое время и искренне старался изобразить его
так, чтобы пьесы пришлись по вкусу его здравомыслящим
друзьям. В его пьесах косвенно отразился феодальный век, ибо
таково было основное содержание шекспировского времени.
Драйден и Поп также в лучших произведениях живописали свою
эпоху, искренне и самобытно комментируя окружающую жизнь, и
даже в переводах, так сказать неоригинальном творчестве, отрази-
лись те порочность и беззаконие, которыми отличалось непосред-
ственное окружение этих писателей. Но главное их достоинство
заключалось в том. что они верили в себя.

Если подходить к писателям периода Реставрации с нашими
мерками, приемы их могут показаться искусственными, а мысли
низкими. От них несет Домом терпимости, и драмы их вызывают
тошноту, ибо отдают бурными оргиями, в которых эти писатели
проводили ночи. Однако себя эти писатели считали изящными и
правдивыми, достойными того, чтобы принимать всерьез все
лучшее в них и прощать им худшее.

Существование в литературе романтической школы также
представляется вполне оправданным, во всяком случае в период
ее расцвета, когда творили такие ее великие представители, как
Скотт и Гюго, потому что романтизм искренне выражал их
симпатии и антипатии. Он отражал и прямо и косвенно их бунт
против старого мира, их понимание роли литературы. Романтизм
их был полнокровным, а у Гюго к тому же носил гуманистиче-
ский характер. Романтики сделали свое дело. Но повторить их
никому не дано, потому что сейчас подобные произведения будут
подражательными, а романтизм Скотта и Гюго отличала непод-
дельность.

Литература будущею не будет романтической в том смысле,
в каком были романтичны Скотт и Гюго, потому что для этого
надо было бы вновь пережить прошлое, что невозможно, и
подражать образцам, что ведет к краху. И читатель и писатель
окажутся в невыгодном положении. Самобытность характерна
прежде всего для тех произведение, которые сильны своей
искренностью «Всякое самобытное искусство,—говорил Тэн,—
регулирует себя». Оно не подражает. Оно не следует образцам. Оно
отвечает только перед жизнью н перед самим собой Следователь-
но, литература будущего должна бьггь самобытной и устанавливать
свои собственные законы.

Литература прошлого в основном имела дело с типами,
причем нередко с абстракциями или карикатурами. Ее интересова-
ли лишь люди в героических положениях Она занималась
преимущественно любовью и войной. Она интересовалась внутрен-
ним миром человека, только если речь шла о пороке или
преступлении. Теперь, когда литература стала все больше интере-
соваться людьми и все меньше абстракциями, можно с уверенно-
стью сказать, что этой тенденции суждено развиваться Об этом
верно сказал Эжен Верон, когда утверждал: «Нас больше нс
интересуют ни боги, ни герой —нас интересуют люди». Высказы-
вания Верона вполне применимы к веритизму, чьи сила и влияние
с каждым днем все растут; даже сочинители любовных романов
чувствуют на себе его влияние и отказываются от своих наспех
состряпанных любовных историй ради изучения характеров. Как
и представители романтической школы в живописи, они испыты-
вают на себе влияние, которого так чуждаются.

В романах Булвера, Скотта н Гюго все-таки чувствуется
аристократическое влияние, хотя даже в так называемых истори-
ческих работах Гюго гораздо сильнее то, что принято называть
духом современности.

Можно с уверенностью сказать, что литература будущего
станет более демократичной по своим взглядам и более индивиду-
алистической по методу. Импрессионизм в самом глубоком
смысле этого слова означает передачу своего восприятия жизни и
природы, направляемого верностью правде. Вслед за этим вели-
ким принципом идет закон, согласно которому каждое впечатле-
ние должно быть точно передано на отдельном полотне и каждое
произведение искусства закончено само по себе. Буквалистское
произведение, о котором составляется представление по кусоч-
кам, похоже на картину, которую можно разрезать на куски. Ему
недостает единства. Высшим искусством, очевидно, надо считать
такое искусство, которое видит и изображает соотношения вещей
и передает атмосферу и относительные ценное ги так, как они
представляются взору автора.

Если романы прошлого были длинными, усложненными,
полными споров и комментариев к различным поступкам героев,
романы будущего станут короче, проще и не так банальны в своих
приемах. Читатель вынесет урок из самого романа, а не из
отдельных сентенций. Спор будет вестись через отношения героев
романа, а не в отдельных афористических строчках или абзацах.
Как у импрессионистов, часть будет подчинена целому.

Роман, как и всякая серье зная литература, станет учить
читателя и воздействовать на него, но воздействие не будет
лобовым; писатель покажет читателю жизнь такой, какой она
представляется ему. Свое представление с жизни он будет
излагать нс в отдельных комментариях, но адресуясь прямо к
читателю.

На миг обратив наше внимание к современной литературной
жизни, мы обнаружим, что наиболее характерной формой самовы-
ражения в настоящем и ближайшем будущем явятся уничтожа-
ющая литературная критика — прямое следствие того, что литера-
тура слишком медленно осознает и плохо предвидит надвигающи-
еся перемены.

Современный литератор полагает, что в будущем жизнь
общества станет более мирной и прекрасной, а значит, и литера-
турная жизнь тоже должна стать более мирной и прекрасной, вот
почему он склонен правдиво и нелицеприятно изображать то, что
видит в настоящем. Вог почему его критические замечания
выливаются в пророчества, или сатиру, или в то и другое
одновременно. Он любит будущее и верит в него, вот почему он
может позволить себе быть беспощадно правдивым. Он обрезает
тернии, ибо знает' не тронутым порчей семенам красоты и мира
нужны лишь солнце и вольный воздух, чтобы цвести и благо-
ухать.

Реалист или верист—прежде всего оптимист, мечтатель. Он
видит жизнь не только такой, как она есть, но и такой, какой она
могла бы стать, но пишет он лишь о том. что есть; в лучшем
случае для контраста он может высказать свои предположения,
какой жизнь должна быть. Его цель—быть предельно правдивым
в описании своего отношения к жизни, и все же в его произведе-
ниях невольно звучит некий оттенок, некая нога, подобная
рыданию скрипок, приглушенных искренним, чистым звуком
кларнета,— эта нота печали прокрадывается потому, что прекрас-
ное будущее еше столь далеко. Писатель стремится приблизить
век красоты и мира, изобразив уродства и войны настоящего, но
тем самым он вызывает в уме читателя картины, обратные
изображенным. Он вздыхает по лучшей жизни. Он устал от войн,
болезненной эротики и Нищеты, этой матери Зависти Он изнемог
и Зачах, сочувствуя голодающим, он утомлен той борьбой,
котирую приходится вести, чтобы удержать за собой место на
нашей планете, данной нам. по его мнению, как обитель мира. И
вот, неся ненависть в сердце и идеальный образ нового мира в
уме, современный человек пишет и жизни. Произведения его не
всегда можно назвать приятными, но в целом они правдивы и
всегда пробуждают мысли.

Печальная и суровая нота уйдет из литературы, как только
изменятся условия жизни простых людей, но искренность—этот
куда более важный компонент — непременно сохранится, чго в
свою очередь обеспечит и современность произведения. Чтобы
иметь успех у читателей я быть серьезной, литература должна
быть самобытной и созвучной своему времени Времена меняют-
ся, и литература меняется с ними. Об этом следует помнить
всегда.

Самый верный способ писать для всех времен—воплотить
настоящее в наилучшей форме, с наибольшей искренностью и
беспощадной правдивостью. Самый верный способ писать для
других стран—быть верным своей сгране. тем местам и людям,
которых мы любим, любим просто, по-человечески, не стараясь
ни опускать, ни поднимать себя до них.

Никогда нельзя научить людей любить прошлое, Шекспира
или Гомера. Можно научить этому студентов, но огромная армия
американских читателей хочет знать, что думают о жизни их
современники. Некоторые, я имею в виду читателей любовных
романов, хотят, чтобы прошлое приукрашивали в соответствии с
их представлениями о жизни, более высокоразвитые читатели
хотят видеть в литературе правдивое изображение современной
жизни и мысли, и Шекспир, Вордсворт, Данте, Мильтон тускнеют
и становятся просто именами—писателями, книги которых мы
обязаны читать, но которые редко читаем.

Таким образом, можно сказать, что литература в ближайшем
будущем станет разрабатывать те планы, которые уже намечены.
Чтобы это предсказать, не надо обладать особым даром предвиде-
ния Надо только повнимательнее вглядеться в землю, и вам тут
же бросятся в глаза ростки будущего урожая, зеленеющие прямо
под ногами Приглядитесь к самым наивным и областническим из
наших романов, и вы увидите в них будущее нашей литературы.
Романист-областник грядет. И местный колорит послужит ему
облачением.

5,	Местный колорит в искусстве

Местный колорит в искусстве, очевидно, является источни-
ком жизненной силы .литературы. Ее исконной отличительной
чертой. Его можно сравнить с неисчерпаемым, брызжущим через
край обаянием отдельной личности. Нас интересуют прежде всего
различия; сходство никогда так нас не пленяет, не стимулирует и
не вдохновляет, как различия. Литература погибла бы, если б она
занималась только или хотя бы преимущественно сходством.

С точки зрения истории местный колорит, изображенный
поэтом или драматургом, очень ценен. Гораций очаровывает нас
тем. что освещает—хоть и не это является его целью—обычаи и
нравы своего времени. И в Гомере нас прежде всего привлекает
местный Колорит, а не абстракпии Северные саги понравились
мне куда больше гомеровского эпоса именно потому, что они
гораздо точнее описывают, как жили и трудились мужчины и
женщины в прежние времена

Точно так же и в Чосере нас сегодня больше всего привлека-
ет местный колорит. Мы зеваем над его рассказами о рыцарях,
так пленявшими его современников, нас больше интересуют
Мельник и Монах *. Писатель прошлого трогает нас прежде всего
тогда, когда показывает, как он жил и любил. Тогда мы понимаем
его и чувствуем к нему неподдельный интерес.
С точки зрения истории местный колорит много приобрел в
красоте, значительности и гуманности со времен Чосера по
настоящее время. Каждый век все лучше я точнее отражал св<>ю
жи шь и общественное устройство, и сегодня именно эти отличи-
тельные черты современного искусства способствовали тому, что
лучшие картины норвежских художников столь же явственно
отражают местный колорит, как могучая и тесно связанная с
жизнью своей страны норвежская литература.

В каждой крупной, развивающейся литературе сегодня силен
местный колорит Благодаря ему современный роман достиг
такого небывалого уровня ь русской и норвежской литературе, а
английская и французская уступают им в правдивости и искренно-
сти именно потому, что им далеко нс в той степени присущ
местный колорит.

Во всем европейском мире люди пишут романы и драмы так
же естественно, как растет трава, пшеница или лен. Провансаль-
цы, тевтоны, каталонцы, норвежцы вышли на литературную
арену. Их литературу создают не ученые: ее создают люди
пылкие и деятельные, они любят современность и не приучены
презирать обыденность.

Эти люди сказали новое слово Они не гонятся за темами, они
стремятся выразить себя

Традиционная критика яе останавливает и не стесняет их. Они
уходят своими корнями в родную почву. Они стоят средь полей,
роются в торфяниках. Их интересуют современные и насущные
слова и темы, они принесли новое слово, которое еще обновит
царство красоты.

Искусство для них —это воссоздание красоты и смысла. Но
им мало одной красоты. Красота — это вечная как мир аристок-
ратка, которая взяла себе в супруги сильного молодого плебея,
Смысл. От Этого союза родится самая человеческая и человечная
литература в мире Соединенные Штаты дольше освобождались
от ига английской критики, чем от политического и экономическо-
го ига старого мира. Политическую свободу в Америке завоевали
не знать и ученые, а простые люди; наша национальная литерату-
ра также достигнет расцвета, когда простой американец сможет
стихийно выразить свой взгляд на мир.

Роковьгм недостатком почти всего американского искусства
была и по сей день остается его подражательность, которая
делает его столь бесхарактерным и искусственным, что оно
Напомииает скорее вьпоночные розы, чем вольно растущие
полевые цветы

Наши писатели не то презирали внутренний рынок, не то
боялись его. Они считали, что достигнут «бессмертия» благодаря
вечным темам—а темы эти вовсе не интересовали публику и мало
интересовали их самих.

В первые полтора столетия а нашей литературе почти не
было национального колорита. Она мало чем отличалась от
английской. Ни в конце концов на Брайента и Купера подейство-
вало обаяние наших могучих лесов и прерий. Уитьер воссоздал
патриархальный быт Ноьой Англии, Торо описал только что
открытые великолепные края, и так началась американская
литератора.

Пид влиянием Купера появились рассказы из «дикой» жизни
Техаса, Огайо. Иллинойса. Дикая, грубая жизнь поселенцев не
могла породить гладких, цивилизованных поэм и рассказов; она
вызывала к жизни грубоватые анекдоты, в которых, однако,
проглядывает нечто прекрасное, сильное и исконное.

Поселения росли, связь поселенцев с лесами, с дикими
зверями ослабевала, самовыражение поднималось на более высо-
кую ступень; речь и манеры людей смягчались. Была подготовле-
на почва для того, чтобы областническая литература поднялась на
уровень искусства.

Пример подал район Тихоокеанского побережья. Огромный
интерес псего мира к золотым приискам и страсть к преодолению
трудностей, которой никогда не перестанут удивляться пессими-
сты и ученые черви, заинтересуют двух молодых людей, заставят
их окунуться в дикую жизнь, увлекут по долинам, расположен-
ным в тени гор,—и это положит начало областнической литерату-
ре.

Сейчас у нас, в Америке, появилась наконец группа писате-
лей, творчество которых свободно от посторонних влияний. Какие
бы недостатки у них ни находили, они, во всяком случае, никому
не подражают. И американские критики могут рассчитывать, что
эти люди создадут истинно американскую прозу и драматургию.

Хлопок зацвел, коробочка созрела и раскрылась.

Но что же означает это понятие—местный колорит? А го,
что писатель стихийно отражает окружающую жизнь, естествен-
но и нснатужно. Для американского писателя было бы странно и
неестественно писать романы о России, Испании или Святой
Земле. Он не может писать об этих странах так хорошо, как их
уроженцы. В лучшем случае он дождется сомнительного компли-
мента; «Автор неплохо справился со своей задачей, даром что он
иноегранец».

Если молодой писатель жалуется, что не находит тем у себя
на родине, что он вынужден ехать за границу в поисках
вдохновения и необычайных приключений, значит, ему недоста-
ет наблюдательности или в его воспитании имеются изъяны.
Чаще же это объясняется желанием заработать побольше денег, а
не терпеливо и преданно служить искусству.

И все же я испытываю жалость к такому писателю — ведь
критика не помогла ему найти свой путь. Между формальной
критикой и стихийным самовыражением всегда существовала
такая же вражда, как между стариками и молодежью. Такую
вражду часто скрывают из соображений вежливости, но тем не
менее это стремление к взаимному уничтожению существует.

Старики—и это вполне естественно—любят прошлое; они
читают шедевры; великие люди вымирают, утверждают они;
молодые, подобно великим писателям прошлого, должны писать
на возвышенные и вселенские темы. Местная тематика ничтожна.
Откровения новой литературы неприятны. Молодость их раздра-
жает. Стихийность кажется им бесформенностью, критика же,
которая не призывает к абстрактному, идеальному и прекрасному,
разрушительна—так утверждают эти старые критики.

И все же существует и другая критика, которая помогает
писателям, которая выявляет в них лучшее, такая критика
понимает, что является движущей силой литературы и пытается
угадать пути ее развития. Такая критика понимает, что местный
колорит помогает созданию национального характера, что он
помогает молодому писателю как можно лучше раскрыть тему.

Я утверждаю, что нет ничего более естественного для
человека, чем любовь к родной стране и с детства знакомому,
близкому окружению. Молодой художник видит вокруг себя
простую, обыденную жизнь, и мысль его пробуждается под
влиянием окружающей обстановки. Из воспоминаний детства,
любовных переживаний юности и образуется паутина обыденно-
сти, паутина, сотканная из золотых в серебряных нитей: ведь
ничто не может быть для нас дороже и роднее личных воспомина-
ний.

Читатель поймет, что для меня местный колорит вовсе не
означает обязательного описания прелестных пейзажей родного
плата. Когда я говорю о местном колорите в романе, я хочу
сказать, что по всему складу и фону такой роман мог быть
написан только в этом краю и только его уроженцем.

Я хочу сказать, что писателю изображать жизнь своего края
так же естественно, как дереву расти. Я хочу сказать, что самому
писателю вовсе не кажется живописным изображаемое им каждое
растение, птица, холм для него не живописны, а милы, дороги и
близки: турист не способен написать областнического романа.

Из чего вовсе не следует, что нужно вводить местный
колорит ради местного колорита. Он сам появится в произведе-
нии, и появится неминуемо, потому что обычно писатель неосоз-
нанно несет его в себе; сознает он лишь одно: колорит этот очень
для него важен и интересен.

Писатель не должен думать над тем, заинтересует его
произведение читателя или нет. Он должен быть верен себе и
вводить местный колорит, потому что любит его. И если он
настоящий художник, читателю передадутся его чувства. Вог
почему нам следует ратовать не за вселенские темы, но за
красоту и силу в воплощении местной тематики, а уж выбрать
ее—дело самого писателя.

Вот тут-то и представляется обширное поле деятельности
критику. Понимая, что выбор темы ему неподвластен, пусть он
поможет молодому писателю воплотить ее просто и сильно.
Однако, если критик считает, что образцом для современного
молодого писателя должны служить Аддисон, Маколей или
Свифт, он мало чем ему поможет.

Сейчас существуют новые критерия в в литературе, и в
живописи; теперь целью искусства является самовыражение.
Критик, следовательно, способен помочь молодому писателю не
копировать старых мастеров или любых других мастеров. Хоро-
шая критика в ситах помочь писателю овладеть яркой, простой и
неизбитой техникой, а уж тему пусть автор выбирает себе сам.
Я согласен с теми, кто говорит, что технику областнического
искусства следует поднят ь на более высокий уровень, но, ратуя за
совершенство письма, мы не должны лишать художника стихий-
ности выражения- Применяя устаревшие критические догмы к
нашей жизни и литературе, мы будем сковывать художника и
сослужим ему плохую службу

6.	Областнический роман

Областнический роман кажется прямым наследником царства
поэзии. Из всех литературных жанров сегодняшнего дня он,
наверное, самый мнозообешающий н, разумеется, самый правди-
вый,

Он недавно появится на свет. Он «безнадежно современен*, и
в этом его сила. Он (в лучших своих проявлениях} прост,
естествен и эмоционален Он, безусловно, станет всемогущим и
спасет американскую литературу, как уже спас Юг от традицион-
ного и манерного романтизма.

Южная литература воскресла из мертвых, лишь обретя
правду и искренность. И сейчас для нее настала весна, сейчас
сквозь ее почву пробиваются и сорняки, и первые робкие всходы.
Будущее Юга обеспечено. Землю его обогатила кровь настоящих
мужчин. Женщины Юга являются носительницами великого,
жизненно важного, серьезною эмоционального опыта, что неми-
нуемо скажется на их детях и в конечном счете найдет отражение
в искусстве, и прежде всего в литературе. Сейчас южане
находятся в разгаре сражения куда более значительного, чем
мятеж*, потому что сражение это явилось результатом мятежа:
это косные привилегии дают бой одерживающей верх демократи-
ческой идее равенства Перед Законом и природой.

Перед Югом стоит страшная, безмерно драмазичная расовая
проблема. Юг—это эпицентр бурь. Здесь происходят быстрые и
непредвиденные Перемены, и эти перемены, этот быт, это
столкновение невидимых сил вскоре должны найти отражение в
литературе.

В южную литературу уже вошел негр. Его му зыкальную речь
переняли его хозяева, а затем и литература. Незр внес новую,
щемящую ноту в музыку. Лучшие писатели Нового Юга1 относят-
ся к негру с неиссякаемым интересом. Негр не является ни
единственной, ни даже главной темой южной литературы, но гема
эта нсотьемтеми вошла в нее и стала в ней самой интересной.

В будущем южной литературе удастся создать еще не
нашедший своего воплощения образ мятежника во всей сто
полноте и отразить расовую проблему без примеси ненависти,
презрения или злобы, потому что высокое искусство, как и
религия, способно к сочувствию. Искусство это изобразит борьбу
соперничающих сил и родит великую литературу.

1 Я говорю о тех представителях южной культуры, которые отказались от
довоенных ценностей и привычек в стремятся обогатить южное искусство,
перенимая от Севера все лучшее—его обычая и умение трудиться.
Сначала негр проникнет в южную литературу лишь как тема,
потом как художник. Первые его опыты будут подражательными,
но потом он сумеет выразить себя Эго столь же безусловно, как
факт его существования. Он создаст поэзию и прозу, столь же
своеобразную, как и его песни Он сможет проявить себя и в
других жанрах—и, возможно неожиданно для себя, в драме,— но
так или иначе в каком-нибудь из жанрон непременно проявится
сумрачная, загадочная и яркая эмоциональность, характерная для
него.

Северным романам еще некоторое время будет свойствен
местный колорит. Они будут описывать быт и речь каждою
района нашей огромной и широко раскинувшейся республики. Они
будут схватывать и запечатлевать в набросках углем жизнь этих
непрерывно меняющихся, ассимилирующихся рас, описывать, как
они приспосабливаются к новым условиям, передавать пафос,
юмор и бесконечный драматизм этих процессов

Калифорния. Нью Мехико, Айдахо, Юта, Орегон — любой
чудесный уголок нашею союза наций опишут их уроженцы. Тут
не годятся поверхностные впечатления туриста и стороннего
человека. Романист, которому суждено по-настояшсму описать
жизнь этих районов, еще идет за плугом или бегает в школу в тех
же самых прекрасных многообещающих краях.

Областнический роман воссоздаст и жизнь юродов—Сент-
Луис, Чикаго, Сан-Франциско будут изображены их уроженцами,
и произведения эти будут обладать достоверностью, недоступной
человеку стороннему Правдиво изобразить жизнь какого-нибудь
города или деревни может лишь тот писатель, который тут
родился и знает тамошнюю жизнь изнутри. Для такого писателя
ничто не будет «странным* или «живописным», все будет для него
близким, полным красоты и смысла. О трущобах должен писать
тот, кто ребенком играл там и участвовал во всех трущобных
развлечениях—не из любопытства, а для удовольствия. Ни тому,
кто наблюдает за жизнью трушоб свысока, ни чужаку это было
бы не под силу. Писать об этом можно только сердцем и без
оглядки на производимое впечатление.

Художнику не следует ориентироваться на заграницу и
выяснять, какими путями достигают успеха там Успех далеко не
всегда увенчивает достойных. Прошла чуть ли не треть века,
прежде чем Уитмен и Мине добились признания. Великий худож-
ник никогда не приспосабливается. Он никогда не пытается
подражать чужим успехам. Он видит мир по-своему.

Контраст между жизнью города и деревни, который с
каждым днем становится все резче, в самом скором времени
найдет отражение в областническом романе—роман этот отобра-
зит ге же трагедии и комедии, но на основе местного колорита, а
фоном для них послужит вся наша страна, где эти нездоровые, но
Захватывающе интересные для художественной литературы горо-
да растут как грибы.

Я уже говорил, что драма, так же как и роман, займется
местной жизнью. Проза породит драму, и очень часто в одном
писателе совместятся драматург и прозаик. В том и дру гом случае
автор благодаря искренней любви к родным местам и характерам,
им изображаемым, будет особенно стремиться к достоверности. и
перед нашими глазами пройдут прекрасные значительные образы
и пейзажи. И драма станет лучше, величественнее.

Драма и роман будут написаны разговорным языком. И вовсе
не обязательно на диалекте, но речь жителей каждой местности,
несомненно, будет изучена куда более тщательно. Диалекты дают
жизнь языку точно так же, как опорой общественной жизни и
искусства каждой нации является простой люд. В романе,
рассказе и драме будет глубоко отображена неповторимая обще-
ственная жизнь народа, причем изобразит ее не один выдающий-
ся, а множество художников, принимающих эту жизнь близко к
сердцу. Прежде чем областническая литература отойдет в прош-
лое, страна наши и народ найдут такое отражение в литературе,
какого не видало доселе ни одно общество, ни один век,—
литературу эту создадут простые люди, и она будет отражать их
свободный от предрассудков взгляд на жизнь, она будет тонко
передавать их речь и местный колорит, будет человечной, как
никогда дотоле, полной юмора, разнообразной, простой в при-
емах, прозрачной, как вода, проникающей повсюду, как свет
Маяка.

Для того, кто верит, что каждая эпоха лучше всего отражает
себя, немыслим «упадок литературы». Абсолютисты склонны
принимать за подобный упадок обычные перемены. Консерваторы
боятся перемен; радикалы приветствуют их. Консерваторы пыта-
ются утверждать, что основы должны быть неизменны, что
вчера, сегодня, завтра они все те же. Будь правда на стороне
консерваторов, мрачный взгляд на будущее был бы вполне
естествен. Такая закоснелость привела бы к гибели Жизнь без
перемен невозможна.

Кстати, те мельчайшие различия в литературе, которые
консерваторы считают «несущественными», на самом деле суще-
ственны. Эти -несущественные» чергы очень сильны и склонны
развиваться. Наш интерес всегда вызывает различие характеров,
а не их сходство. Искусство пейзажа сильно оттенком .тачного
восприятия, привносимого художником; точно гак же жизненную
силу и самостоятельность литературе придает то, чго каждый век
воспринимает жизнь по-разному.

В индивидуальности художника—спасение искусства; пей-
зажная живопись будет реалистической до тех пор, пока люди
изучают природу. Она не будет простым воспроизведением до тех
пор. пока художник представляет природу зак, как он ее видит
Действительность внесет свои поправки в фантазию Художник
по-своему изобразит действительность.

Сейчас литература должна говорить не о вечных гемах, а
искренне выражать свое собственное детальное и характерное
понимание жизни. Правда, на этом не следует слишком наста-
ивать. Если писатель не внес ничего своего в национальную
литературу, в чем же тогда его оправдание? Что хорошего в
подражании0 Кто может считаться великим—тот ли художник,
который копирует старых мастеров, или более достоин хвалы тот.
кто воплощает свой самобытный взгляд на жизнь? Молодому
художнику очень важно решить для себя этот вопрос.

Чтобы увидеть всю безнадежность абсолютизма в литерату-
ре, надо на миг остановиться и задуматься. Стоит признать, что в
прошлом существуют идеальные образцы, которым обязаны
подражать все писатели.—и вы обречены на бесплодный кругово-
рот безнадежных подражаний. Молодой писатель теряет веру в
себя, увлекается копированием и навсегда лишается возможности
выразить себя. Такой взгляд на литературу порождает наших
Барло, Хилтонов и Хиллхаузов*, этих «колоссоь из ваты», и
современные драмы в белых стихах.

Но релятивисты не теряют надежды. Они понимают, что
образцом для художника служит жизнь—вернее, что каждый
человек, во-первых, отвечает перед собой, а во-вторых, перед
жи знью—такой, какой он ее видит и понимает. Жизнь постоянно
меняется, и литература меняется вместе с ней. Она никогда не
приходит в упадок; она меняется. Поэзии—то есть страстному
личному отношению к жизни—в Настоящее время опасность
угрожает не больше, чем в дни Эдмунда Спенсера. Американская
литература станет тем достовернее отражать жизнь, чем меньше
она будет копировать дух и форму романа и драмы прошлого.
Осознанно или бессознательно, но современный писатель по
своим взглядам является веристом, то есть приверженцем досто-
верности.

Выходя из-под опеки, юноша, естественно, стремится преодо-
левать препоны. Он, естественно, стремится забросить на чердак
парики и плащи своих предков. И. наконец, он отрицает, возможно
даже с излишней резкостью, те образцы, на которые консервато-
ры взирают с трепетом Он с уважением относится к истории, но
прежде всего видит жизнь—клокочущую, пеструю, знакомую
жизнь, которая мучит и душит, швыряет вниз и возносит ввысь
как соленая, синяя, увенчанная снежно-белым гребнем океанская
волна; он ценит прежде всего жизнь, которая приносит с собой
радость и горе — здесь и сейчас; жизнь с ее бесконечными
драмами, соблазнами, битвами и победами. Жизнь—образец,
правда—хозяин, а сердце человеческое—движущая сила. И та
радость, которую писатель испытывает, воссоздав природу, ста-
нет ему вечной наградой.

Перемены не огорчают того, кто видит, что жизнетворное
начало заключается в различии, а не в сходстве. Будущее само
позаботится о себе. Это многозначное слово «различие» к
определяет обширное пате деятельности будущего искусства.
Есть в жизни такие явления, которые почти не подвержены
переменам. По-прежнему будет падать снег, придет весна, мужчи-
ны и женщины будут любить друг друга, звезды—восходить и
заходить, снова и снова через определенные промежутки станет
зеленеть трава, но обществу предстоят перемены

Изменится материальная структура нашей нации. Канут в
прошлое дикость и суровость. Исчезнут безлюдные равнины, я на
просторах знойных пустынь зацветут сады, где бродят лоси и
медведи, встанут города Быстроходные средства связи приблизят
отдаленные районы. А это обеспечит равные интеллектуальные
возможности. Претерпит перемены физическая и умственная
жизнь мужчины и женщины, во многом изменятся отношения
между мужчинами, между мужчиной и женщиной, и литература
будущего подробно отразит эти перемены.

Следовательно, верист должен прежде всего искать темы в
настоящем. Прошлое мертво, а будущее позаботится о себе само.
Юношам и девушкам последующих поколений звезды их дней
будут казаться куда более яркими, чем звезды 92-го года; люди,
окружающие их,— куда более интересными, чем книги; и свои
собственные взгляды на жизнь—куда более разумными, чем
взгляды давно умерших людей. И в их литературе и живописи—в
зависимости от того, насколько она будет сильной и значитель
ной,—отразится это вполне естественное отношение к жизни и
истории.

1894 г.
МАРК ТВЕН

ЕЩЕ О ЛИТЕРАТУРНЫХ ГРЕХАХ ФЕНИМОРА
КУПЕРА

Молодые люди *, изучая Купера, вы убедитесь, что полезнее
всего изучать его во всех подробностях, слово за словом,
предложение за предложением. Ибо каждое его предложение
интересно. Интересно оно своим построением—своим особым
построением,своим оритинальным построением. Рассмотрим одно-
два предложения, чтобы убедиться в этом. Бот отрывок из главы
XI ♦Последнего из могикан»—одного из самых прославленных и
восхваляемых романов Купера:

♦Невзирая на быстроту их передвижения, один из индейцев
улучил удобный случай, чтобы сбить стрелой притомившегося
олененка, и терпеливо нес на плечах наиболее лакомые фрагмен-
ты своей жертвы до самого места привала. И теперь без всякой
помощи поварской науки он вместе со своими товарищами
немедля приступил К Насыщению ЭТОЙ удобоваримой пищей. Один
лишь Магуа сидел в стороне, не принимая участия в отвратитель-
ной трапезе и, повндимому, погрузившись в глубокие думы».

Этот небольшой абзац дает обильный материал для размыш-
лений и исследования. Указание на быстроту передвижения
совершенно излишне и вставлено было, только чтобы предвосхи-
тить возражение какого-нибудь сверхприднрчивого читателя, что,
передвигаясь быстро, индеец не мог бы улучить удобного случая.
Но читатель не стал бы к этому придираться. Ему совершенно не
нужны объяснения и оправдания подобных пустячных обсто-
ятельств. Однако такова уж манера Купера: он постоянно
объясняет и оправдывает всякие мелкие подробности, которые
этого не требуют, а затем в возмешение столь же постоянно
забывает объяснить существенные подробности, которые этого
требуют. Например, он позволяет, чтобы опытнейший и осторож-
нейший Зверобой, он же Соколиный Глаз, неизвестно зачем
оставил свое ружье лежать на земле там, где его незамедлительно
должен был обнаружить первый же враг-индеец,—ружье, которое
его владельцу были дороже всего на свете! — и читателю не
предлагается никакого объяснения столь непонятного поступка.
Причмна-то была, ни не такая, на которую можно было открыто
сослаться. Купер намеревался извлечь яркий драматический
эффект из того, что индейцы найдут это ружье,— он это в нужное
время и проделал; гем не менее Соколиный Глаз мог бы за
какие-нибудь четверть минуты спрятать ружье так, что индейцы
его не нашли бы. Купер не сумел придумать объяснения, почему
Соколиный Глаз этого не сделал, и предпочел выйти из затрудне-
ния, вообще ничего не объяснив В другом месте Купер позволил
Хейворду высгрелить в индейца из незаряженного пистолета—и
ни словечка не потратил на объяснение, каким образом тот это
сделал.

Да, о быстроге передвижения вполне можно было че упоми-
нать, как и о том, что индеец улучил удобный случай, как и о
том, 'по он сбил олененка, как и о том, что эго был «притомив-
шийся» олененок, как и о том, что он сбил его стрелой, как и о
том, что индеец нес «-фрагменты»; излишне и упоминание, что это
были лакомые фрагменты, и что это были наиболее лакомые
фрагменты; излишня и объяснения, что это были фрагменты
• жертвы», и сверхдобросовестное уточнение о «плечах» индейца,
как о той части его тела, которая поддерживала фрагменты, и
сообщение, что индеец нес фрагменты терпеливо. Ни одна из ЭТИХ
подробностей не имеет ни малейшего значения. Нам все равно,
чем индеец сбил олененка; нам все равно, был ли это притомив-
шийся олененок или нс притомившийся; нам все равно, какие
фрагменты отобрал индеец; Нам все равно, почему он отобрал
«наиболее» лакомые фрагменты, хотя тут сошли бы просто
лакомые и ни один живой или мертвый человек нипочем не
отличил бы их от наиболее лакомых; нам все равно, нес ли их
индеец на плечах или в носовом плитке, и, наконец, Нам
совершенно все равно, нес ли он их терпеливо или же устроил
забастовку, гребуя повышения заработной платы и сокращения
рабочего дня. Нас совершенно не интересует этот индеец и его
личная жизнь.

Во всем этом длиннейшем предложении еегь только один
факт, заслуживающий упоминания, и его вполне можно было бы
уложить в следующие немногие слова—причем к явной пользе
для всею повествования:

-В пути один из индейцев убил олененка и донес его до места
привала». Заметьте, насколько проще и осмысленнее сказать: «В
пути один из индейцев убил олененка и донес его до привала»,
насколько это менее жеманно и слащаво, чем: «Невзирая на
быстроту их передвижения, один из индейцев улучил удобный
случай, чтобы сбить стрелой притомившегося олененка, и терпе-
ливо нес на плечах наиболее лакомые фрагменты своей жертвы до
самого места привала». Заметьте, как фраза «В пути один из
индейцев убил олененка и донес его до места привала» высоко
держит голову и твердо движется к цели, печатая шаг, точно
гренадер, тогда как фраза «Невзирая на быстроту их передвиже-
ния, один из индейцев улучил удобный случай, чтобы сбить
стрелой притомившегося олененка, я терпеливо нес на плечах
наиболее лакомые фрагменты своей жертвы до самого места
привата» с кокетливым самодовольством мартышки под зонтиком
семениг мелкими шажками, мало подходящими для иереноски
сырого мяса.

Прошу вас вспомнить, что манера автора излагать события
называется «стилем» и что стиль автора составляет существенней-
шую часть его экипировки. Стилю некоторых авторов спойствен-
яо разнообразие, но стиль Купера отличается полнейшим его
отсутствием Стиль Купера неизменно величав, возвышен и
благороден Стиль писателя можно уподобить армии, автора—
полководцу, а книзу—военной кампании. Некоторые авторы
соизмеряют мошь атаки с силой или слабостью, с важностью или
незначительностью того, на что эта атака направлена, но Купер—
никогда. Куперу безразлично, ведется ли атака против стотысяч-
ного войска или против одной коровы,—он равно обрушивает на
них всю свою мощь. Он неудержимо устремляется вперед со
всеми своими батальонами за спиной, с кавалерией в аваш арде, с
артиллерией на флангах, с пехотой, сосредоточенной в центре,
под грохот сорока оркестров, под тысячами вьющихся по ветру
знамен, и будь то стотысячная армия или корова, но в конце боя
вы увидите, Как он возвращается торжественным маршем, терпе-
ливо неся на плечах наиболее лакомые фрагменты своей жертвы
до самою мссга привала. Стиль Купера величав, грозен, прекра-
сен, но он—священная собственность Купера, он принадлежит
ему одному, и никакой студент Аризонского ветеринарного
училиша да не дерзнет тайком ею прикармаяигь.

В одной из глав Купер обливает некоего Гамута презрением
за недостаточную требовательность в выборе слов. Однако сам
Купер, как уже упоминалось в нашей первой лекции, отнюдь не
чужд этою недостатка. Если бы индеец «сбил» олененка кирпи-
чом. или дубинкой, или собственным кулаком, никто не мог бы
придраться к слову, которое употребил автор. К тому, что он
сбивает его стрелой, тоже особенно придираться не стоит, но тем
не менее звучит это нарочито, и было бы, пожалуй, лучше
предпочесть что-нибудь попроще и сказать, что он убил его
стрелой.

Слово «фрагменты», может быть, и подходит для обозначе-
ния частей разделанной оленьей туши, но все-таки звучит оно
как-го не совсем верно, а звучание тоже кое-что значит—вернее
сказать, звучание значит очень много. Как раз звучание определя-
ет различие между хорошей музыкой и скверной музыкой, и оно
же подчас отличает хорошую прозу от посредственной. «Фрагмен-
ты» звучат вполне верно, котда мы говорим об осколках чего-то
бьющегося и разбившеюся; уместны они и когда речь идет об
обрезках, предназначенных для кошки, но, если мы используем
эго слово для описания внушительных частей и кусков вроде
передних и задних hoi олененка, оно режет взыскательный слух.

«И теперь без всякой помощи поварской науки он вместе со
своими товарищами немедля приступил к насыщению этой удобо-
варимой пищей».

Все это—просго статистика, просто холодная бесцветная
статистика, но. как вы видите, Купер сделал из нее цветную
литографию, Или же, употребляя другую метафору, он облек
скромную статистику в пышные драгоценные одежды, зогда как
хороший вкус и соображения экономии равно подсказывают, что
ему следовало бы приберечь все это великолепие для монарха, а
скромную статистику- одеть в грубое сукно. Купер потратил гут
двадцать слов на сообщение, которое не стоило и восьми. Мы
обойдемся со статистикой, как она того заслуживает, и ограни-
чимся следующим: «Он и его товарищи ели мясо сырым».

^Удобоваримая пиша»—звучное выражение, но здесь оно
неуместно, потому что мы не знаем этих индейцев и не питаем к
ним ни малейших чувств, а потому нам совершенно не интересно,
получат они несварение желудка или нет. Подробности, которые
не способствуют развитию сюжета, лучше опускать.

«Один лишь Магуа сидел в стороне, не принимая участия в
отвратительной трапезе»—это сообщение мы понимаем, но вся
заслуга тут принадлежит нам, а не Куперу. Купер туманен Он не
говорит, кому их трапеза внушает отвращение. Разумеется,
самому Куперу, но во фразе нет никаких указаний на то, что
испытывает его не Магуа. А Магуа—индеец и любит есть мясо
сырым

Слово «один» можно было бы опустить, сэкономив место.
Здесь оно ни малейшей ценности не имеет.

В этих лекциях я довольно часто вынужден буду возвращать-
ся к небрежности Купера как наблюдатели Таким способом я
надеюсь убедить вас, что, прежде чем браться за описание, не
мешает повнимательнее разглядеть то. что вы собираетесь описы-
вать. Но в промежутках я буду обращаться к другим вопросам,
чтобы дать вам передышку и не переутомить вас этой стороной
нашей темы В -Последнем из моыгкан» Купер создает захватыва-
ющую «ситуацию» на острове между бешеными быстринами — на
высоком острове с крутыми беретами, который, точно язык,
тянется вниз по реке от разделенного нм надвое водопада. В сто
скалах много пещер, и в одной из них куперовскис герои прячутся
от преследователей-индейцев В противоположных концах пещеры
есть узкие входы, которые занавешены одеялами, не пропуска-
ющими света. Разыскивая беглецов, преследователи прислоняют-
ся к этим одеялам, беснуются и випят так. чго кровь стынет в
жилах Но они—куперовские индейцы, а потому одеял, конечно,
не замечают и вскоре ухолят, обманутые в своих ожиданиях.
Алиса падает на колени, чтобы вознести благодарственную
молитву за избавление. В пещере, несомненно, должна была
царить довольно-таки непроницаемая темнота, но. если верить
Куперу, темнота эта мало чем отличалась от света дня и не
помешала увидеть, в частности, такие вот милые подробности:

«И Хейворд, и более сдержанная Кора с глубоким сочувстви-
ем взирали на эго невольное движение благодарного чувства, а
первый втайне подумал, что никогда еще благочестие не облека-
лось в столь прелестный образ, как гот, который оно обрело
сейчас в юном облике Алисы Ее глаза сияли блеском умиленной
благодарности, румянец ее красы вновь получил приют на ее
ланитах, и вся ее душа, казалось, с нетерпением жаждала излить
свое блаюдарение посредством выразительных черт юного лица.
Но когда ее губы уже шевельнулись, слова, готовые с них
сорваться, вдруг замерли, словно скованные хладом нового и
внезапного недуга. Цветущий румянец сменился бледностью
смерти, ее кроткие, полные нежности глаза оледенели и словно
сузились от ужаса, а те руки, которые она, сложив ладони,
вознесла к небесам, опустились горизонтально перед ней, в
судорожном движении указывая пальцами вперед».

Это—пример поразительной неточности наблюдений. Хей-
ворд и более сдержанная Кора в темноте и половины всего этого
увидеть никак не могли.

Я хотел бы, чтобы вы обратили внимание на некоторые
детали этого шедевра, которые заслуживают особого разбора.
«Невольное»—это излишество и. следовательно, нарушение пра-
вила 14*. Движение всякого чувства всегда невольно, если оно
искренне, и определяющий эпитет тут не нужен. Определяющий
эпитет нужен, только если выражение чувства нарочито или
притворно. «Втайне»—тоже излишество, ибо Хейворд думает не
вслух, но про себя, а то, что человек только подумал, для других,
естественно, остается тайной. Я не одобряю выражения «полу-
чить приют», когда речь идет о появлении румянца. Никго нс
может дать приют румянцу. Румянец—это нс отложение, осажда-
ющееся на поверхности, он появляется изнутри.

Не могу я одобрить и слова -новый». Если бы Алиса страдала
прежде каким нибудь недугом, теперешний с полным правом
можно было бы в отличие от старого назвать «новым недугом»;
но никакою старою недуга у нее до описываемого момента не
было— никакого, кроме этого,— а потому безмолвная ссылка на
предыдущий, старый недуг ничем не оправдана и только сбивает
читателя с толку. Не совсем мне нравится и фраза: «...а те руки,
которые она, сложив ладони, вознесла к небу...» Она слонно бы
подразумевает, что у Алисы были еще и другие руки — какие-то
друтие, которые она на минуту убрала в ящик, чюбы удобнее
было поднять к небу первые руки. Но это неправда, у нее была
всего одна пара рук. И фраза эта в высшей степени двусмыслен-
на. Зато мне нравится, как Алиса протягивает эти руки перед
собой и тычет пальцами По-моему, это очень эффектно И было
бы еще эффектнее, если бы более сдержанная Кора проделала то
же самое.

Куперовский индеец, которого умыли,—создание довольно
жалкое и заурядное: впечатление производит только куперовский
индеец в полной своей раскраске. Лишние слова Купера—это его
раскраска, его перья, ею томагавк, его боевой клич.

На двух третях страницы, упомянутой в одной из прежних
моих лекций, где Купер ухитрился совершить 114 литературных
погрешностей из 115 возможных, он предстает перед нами н
полной своей красе, В следующем отрывке курсивом отмечены
нарушения правила 14:

«В одну минуту он был вновь привязан к дереву, беспомощ-
ная жертва любых оскорблений и надругательств, какие могли
бы ему угрожать. Все теперь столь торопились приблизить
предстоящее, что никем не было сказано ни слова. Хворост
тотчас запалили, огонь запылал, и воцарилось жадное ожидание
конца.

Гуроны вовсе нс намеревались обречь жизнь своей жертвы
на полную гибель посредством смерти в огне. Они предполагали
только подвергнуть его телесную стойкость жесточайшим испы-
талиям, исключая это последнее В завершение они непременно
'собирались унести его скальп к себе в селение, но прежде хотели
сломить его твердость и превратить в подобие страдальца,
стенающего о пощаде. Вот почему куча хвороста и сухих веток
была уложена на надлежащем расстоянии, то есть на том, на
котором жар хотя вскоре и станет невыносимым, но не обяза-
тельно убийственным. Однако, как часто бывает в подобных
случаях, расстояние рассчитали неверно, и пламя взметнуло свои
раздвоенные языки в таком близком соседстве с лицом пленника,
которое в следующую минуту принесло бы ему смерть, если бы
Хетти, схватив палку, не прорвалась бы сквозь толпу и не
разметала бы пылающую куну в десятке разных направлений.
Много рук уже взметнулось, чтобы бросить непрошеную заступ-
ницу на землю, но вожди помешали расправе, напомнив своим
раздраженным соплеменникам о состоянии ее рассудка. Сама
Хетти не сознавала опасности, которой подвергалась, но, совер-
шив этот смелый поступок, стояла, глядя с суровым негодовани-
ем по сторонам, словно порицая толпу уставившихся на нее с
вниманием дикарей за их жестокость.

— Да благословит тебя бог, милая моя сестра, за это смелое,
самоотверженное деяние!—пробормотала Джудиг, которая сама
настолько обессилела от волнения и страха, что не могла
вмешаться.— Само небо подвигло тебя на этот милосердный
поступок».

Число слов—261, необходимых —161, слов, выброшенных на
тетер щедрым мотом.— 100.

В наше время эти 100 лишних слов были бы вычеркнуты.
Сейчас мы этим займемся и приведем отрывок в примерное
соответствие с современными требованиями сжатости.

Если рассматривать каждое лишнее слово в этом куперовском
описании лесного пикника как отдельное и индивидуальное нару-
шение правила 14, то правило это в данном отрывке было
нарушено 100 раз Нарушены в нем и другие правила: правило
12—дважды, правило 13—трижды, правило 15—единократно,
правило 16 —дважды, правило 17—раза два по мелочам, а в своей
совокупности все описание является нарушением правила 18, а
также правила 16*. Общий счет—примерно 114 прегрешений
против законов искусства литературы из 115 возможных.

Повторим же это описание, выбросив большинство ненужных
слов Отказавшись от стиля и манеры Купера, можно было бы
уложить все факты в 150 слов и—естественно—усилить эффект,
но делать этого нс следует. Мы обязаны придерживаться языка
Купера настолько близко, насколько это возможно:

«В одну минуту он был вновь привязан к дереву. Хворост
тотчас запалили. Гуроны не намеревались обречь свою жертву на
гибель в огне. Они предполагали только подвергнуть его стой-
кость жесточайшим испытаниям, исключая эго последнее В
завершение они непременно собирались унести его скальп к себе в
селение, но прежде хотели сломить его стойкость и превратить в
страдальца, стенающего о пощаде. Вот почему куча хвороста
была уложена на расстоянии, на котором жар хотя вскоре и
станет невыносимым, но не убийственным Однако расстояние
рассчитали неверно, и пламя в следующую минуту принесло бы
ему смерть, если бы Хетти, схватив полку. не прорвалась сквозь
толпу и не разметала пылающую кучу. Много рук уже взметну-
лось, чтобы бросить заступницу на землю, но вожди помешали
расправе, напомнив своим соплеменникам о состоянии ее рассуд-
ка. Сама Хетти не сознавала опасности, которой подвергалась, но
стояла, глядя с суровым негодованием по сторонам, словно
порицая дикарей.

— Да благословит гсбя бог, милая, За это смелое, самоотвер-
женное деяние!—пробормотала Джудит.—Само небо подвигло
тебя на этот милосердный поступок, и ты получишь цветную
литографию».

Число слов —166, а факты все налицо

1895 г.
ФРЕНСИС БРЕТ ГАРТ

ВОЗНИКНОВЕНИЕ «КОРОТКОГО РАССКАЗА

Поскольку у добродушных рецензентов вошло уже в привыч-
ку связывать автора этих строк с возникновением американского
♦короткого рассказа», у него есть, видимо, разумный предлог,
чтобы выступить с нижеследующими размышлениями, частич-
но— результатом его собственных наблюдений за последние
тридцать лет, а частично—вытекающими из его опыта публика-
ции данного литературного жанра на страницах «Вестерн мага-
зин», редактором которого он был в начале обозначенного
периода. Он, однако, далек от мысли считать себя первооткрыва-
телем и тем более объяснять развитие жанра этим специфическим
обстоятельством. Короткий рассказ был достаточно известной в
Америке формой в первую половину века; видимо, вошедшая в
поговорку стремительность американской жизни в некотором роде
заставила его быть кратким. Он был тем именно средством,
благодаря которому некоторые самые характерные произведения
лучших американских писателей получили одобрение публики. Им
пользовался По—мастер этого жанра, до енх нор непревзойден-
ный, Лонгфелло и Готорн придали ему очарование английской
классики. Но это не был современный американский короткий
рассказ. Он не был характерен для американской жизни, амери-
канских нравов или американской мысли. Его не отличала
жизненность, насыщенность опытом и наблюдением над средним
американцем, в нем не было попытки проследить ход его мысли
или проникнуть в свойственную ему форму выражения—он
склонен был считать его лексикон вульгарным; он не питал
симпатии к тем драматическим контрастам и сюрпризам, которые
отличают американскую цивилизацию; он не принимал в расчет
изменения окружающей среды и географических рубежей; факти-
чески он мало что знал о географии Америки. Он уклонялся от
всего, что являлось, безусловно, американским, когда переставал
быть апологетичным. И даже когда его облагораживал стиль
лучших мастеров, ин оставался явно провинциальным.

Было бы легче доискаться до причин, породивших такую
ситуацию, чем приписать заслугу' в ее изменении определенному
стечению обстоятельств или периоду времени. То, что называлось
американской литературой, все еще пребывало в рамках англий-
ских методов и исходило из английских образцов. Лучшие
писатели либо отправлялись в поисках вдохновения за тридевять
земель, либо, вынужденные отраничиться местным материалом,
обращались к истории и легендам: в художественном смысле они
предавались созерцанию собственной страны и редко—
наблюдению. Литература ютилась на узкой полоске Атлантиче-
ского побережья, прислушиваясь к веяниям с чужих берегов,
шумам иных земель, но не к голосам своей собственной страны;
проявлялась она в искусственной трактовке городской жизни или,
как в случае с Ирвингом, была откровенно сатиричной ко
отношению к социальным амбициям провинции. Было мною
«изящной» литературы; были американские Аддисоны, Стили и
Ламы — были провинциальные -Зрители* и «Болтуны». Настро-
ения были английские. Даже в патетическом очерке Ирвинга
«Жена» слышится эхо стилистики «Розмонд Грей»*. Появлялись
очерки американской жизни, написанные в Манере английских
эссеистов, где не было даже попытки проникнузъ в американский
характер. Литератор не питал чувств к грубым полуцивилизован-
ным массам, которые творили историю его страны, а если он все
же использовал их, то лишь как фон, на котором еще выгоднее
выступал его герой, созданный по безошибочному английскому
образцу. Рабски имитируя иностранное, такой автор, однако, не
усвоил присущую иностранцам способность быстро схватывать
новое. Нужен был англичанин, чтобы впервые открыть юмор и
красочность диалекта американцев, или «янки», но судья Халибер-
тон более преуспел в воспроизведении речи Сэма Слика, чем его
характера. «Маргарет» доктора Джадда—одна из ранних амери-
канских повестей,—хотя и создает живую картину сельской
жизни Новой Англии и отличается сильным местным колоритом,
все же по своим эпизодам и трактовке является лишь имитацией
английской сельской трагедии. Создавалось впечатление, что
американский народ, освободившись от английского ярма в
сферах правительственной, политической и национального разви-
тия, удивив Старый Свет изобретательностью и оригинальностью
практических идей, никак не мог освободиться из сетей англий-
ского литературного прецедента. На старый насмешливый вопрос:
«Кто читает американские книги?»—можно было отшутиться:
«Американских книг нет».

Но пока американское литературное воображение находилось
под влиянием английской традиции, начал развиваться Непредви-
денный феномен, уменьшавший ее влияние Это был юмор—
столь же индивидуальный и оригинальный, сколь и страна,
цивилизация, на почве которой он появился. Впервые он обратил
на себя внимание в анекдоте или «рассказе» и в соответствии с
характером своего возникновения распространялся изустно. Он
стал обычным явлением в кабачках, на сборищах в сельской лавке
и, наконец, на публичных сборищах—в устах ораторов, взбира-
ющихся на первый попавшийся пень. Споры решались, а полити-
ческие принципы иллюстрировались «забавными историями*. Он
проник даже в военные лагеря и на церковную кафедру. И
наконец, в публичную прессу. Где бы он ни появлялся, его
отличала столь неподдельная оригинальность и новизна, такая
индивидуальность и характерность, что юмористический пассаж
сразу узнали и окрестила за рубежом «американским скетчем».

«го

1»
Сначала грубый, он подвергся в печати литературной шлифовке,
но главное его качество сохранилось Он был точен, сжат, но при
этом наводил на размышления. Он был восхитительно экстрава-
гантным или являл чудо сдержанности. Он знакомил нс только с
диалектом, но и с особенностями мышления народа или какой-то
местности. Он возбудил новый интерес к слэшу. Из абзаца в
несколько строк он разросся до половины страницы, но всегда
сохранял точность и меткость выражения. Он был врагом
всяческого многословия, не признавал изящества или аффектации
стиля. Он прямо шел к существу дела. Его не давили никакие
угрызения совести; часто он был непочтителен, его не связывали
никакие моральные соображения — но он был оригинальным!
Постепенно в его эпизодах раскрывался характер, зачастую в
нескольких строчках возникал поразительный слепок общины или
группы, но он всегда приходил к выводам без единого лишнего
слова. Он стал—н продолжает быть--существенной чертой
газетной литературы. Он явился прародителем американского
«короткого рассказа».

Но хотя в этих первых опытах национальный характер
проявился в большей степени, чем в серьезной млн из яшмой
американской литературе, они оставались чисто комическими, и
единственным непосредственным их результатом явилось появле-
ние некоторого числа юмористов на страницах ежедневных
газет—вес они обладали характерными национальными чертами,
сохраняя свою определенную индивидуальность. Иногда казалось,
что они теряли способность создавать рассказы, целиком отдава-
ясь разработке эксцентричных характеров, служивших главным
образом средством обнародования смачного словца, описанию
экстравагантного эпизода или выражению политической сатиры.
Публика поглощала их с жадностью, в свое время они были
необычайно популярны, пожалуй, были популярнее дома и за
границей, чем более академичные, но менее национальные юмори-
сты Нью-Йорка или Бостон». Национальные ноты всегда звучали
даже в их индивидуальных вариациях, и восхити тельное изобра-
жение хитрого и полного юмора шута Артемуса Уорда пережило
чисто механические неправильности его речи. И все же эти
элементы не вторгались в текущую повествовательную литерату-
ру, а авторы коротких рассказов и повестей держались своих
старомодных методов, своей восхитительной морали, своих истре-
панных сантиментов, своих бесцветных героев и героинь из
высших слоев провинциального общества. И ни социальные, ни
политические конвульсии не вносили ничего нового в пути
развития романа. Мексиканская война дала нам прекрасные
сатиры Хоусн Ьиглоу, но не дала драматического повествования.
Борьба против рабства перед Гражданской войной вызвала к
жизни неплохой политический роман, защищавший партийные
позиции—в старом духе,—где единственными чисто американски-
ми характерами были негритянка Топси и мисс Офелия из Новой
Англии*. Сама война, породившая изобилие поэзии и риторики,
оказалась бесплодной в отношении романа, если не считать
художественного и обаятельного «Человека без родины- Эдварда
Эверетта Хэйла Происходили трагедии, приносились жертвы—
не только на поле боя, но и в разделенных на враждующие лагеря
домах и семьях; конфликт между чистым донкихотством и
безрассудным рыцарством, с одной стороны, и Разумом и
Долгом—с другой, разгорался в тихих приграничных домах
фермерин и на план!лциях; перевоплощения Пуританина и Гуляки
на диких, нехоженых просторах, среди миазмических болот и
суровых гор; бесконечное долготерпение и победителей и побеж-
денных—ничю не вызвало эха в романах этого времени. Из дыма
сражений, заволокшего половину континента, на журнальные
страницы проникля призрачные, вряд ли правдивые образы
безупречных девственниц Севера, героинь или модных красоток,
одетых под больничных сестер, спасавших тяжелораненого и,
более того, ^глубоко нспонимаемого любовника—выпускника Гар-
варда или Йеля, который стремился похоронить на войне свое
разбитое сердце. Кажется почти невероятным, что до самого
последнего времени ничего достойного этого великого события не
было увековечено пером романиста.

Но если война не произвела на свет специфически американ-
ской прозы, она все же приблизила литератора к его работе. Она
обнажила перед ним со всей отчетливостью условия жизни в его
стране, о которых он ранее не имел представления; показала ему
Общины, управляемые обычаями и моралью, отличными от его
собственных и при этом необычайно гуманными и американскими.
В какой-то мере он узнал о них раньше от юмористов; мрачные
факты войны и напряженные обстоятельства внезапно открыли
ему их патетическую либо драматическую глубину и реальность.
Приобрел ли он это знание с мушкетом в руках, или с золотыми
погонами на плечах, или позже, когда был мирным разъездным
коммивояжером в обездоленных домах Юга и Юго-Запада,—он
лично убеждался в их романтической или живописной ценности
для рассказа. Среди добровольцев было множество людей, стре-
мившихся к литера!уре, как и множество сезонных газетных
сочинителей. Состав армии отличался разнородностью: полки с
Запада шагали плечом к плечу с восточными полками; щеголева-
тые городские клерки пили из одной кружки с жителями глухих
лесов, и студенты, только что выскочившие из колледжей, делили
хлеб с полуграмотными фермерами с Запада. Союз впервые
признал свои составные части, аборигены уэнаволи друг друга.
Литератор впервые увидел героев и героинь там, где никогда их не
искал, увидел ситуации, о которых и не помышлял. II все же
веским доказательством силы унаследованных литературных тра-
диций служит то, что он никогда, вплоть до недавнего времени, не
пытался подвергнуть их испытанию. Еще более странно то, чго
ему пришлось ждать, пока инициативу в свои руки не взяла
цивилизация еще более грубая я дикая, еще более западная, а
именно калифорнийская!

Открытие золота привлекло ни склоны континент, обращен-
ные к Тихому океану, еше более разнородную и примечательную
публику. Иммиграция 1849 и 1850 гопов* отрывала фермеров от
плуга, торговцев от контор, студентов от кнш — все профессии
были представлены в пестрой то тле золотоискателей Европа со
своими колониями внесла лепту в армию этих авантюристов—а
они были именно авантюристами, в чем бы ни заключалась их
цель, риск был велик, путешествие—длинным и грудным, даже
те, что были ближе других, находились за тысячу миль; заранее
предполагалось, что они запаслись мужеством, верой и терпением,
В основном это были молодые люди, седовласый человек был
редким явлением на ранних приисках, объектом грубоватого
уважения и почтительности. Понятно, что, устраивая свою жизнь
и строя себе грубые жилища, они были свободны от пут
прецедента или традиции. В этой идеальной республике существо-
вало единое братство, в которое все вступали свободными и
равными. Исключительность, связанная с прошлым положением,
или преимущества были неизвестны, даже славное или темное
прошлое или репутация не приносили ни преимуществ, ни затруд-
нений их обладателю; люди принимались такими, какими они
были, ценились по степени того, какое участие принимали в
жизни лагеря или поселения, Строжайшая экономия, неимоверная
бедность, тяжелый физический труд не считались зазорными или
непристойными; личный успех не вызывал зависти и ревности.
Сегодняшнее счастье одного могло завтра стать удачей другого.
Добавьте к этому утопическую простоту людей, величественную
природу вокруг, редкостный климат и растительность, восхити-
тельную в своих масштабах и столь пышно произрастающую.
Далее следует принять во внимание, что картина обогащалась тем,
что все это происходило среди руин ранних испанских владений,
которые еще сохранились в миссиях и фортах, что законные
кастильские потомки их владельцев еще жили и действовали,
выступая живописным, величественным кон1растом энергичным
пришельцам.—и понятно, что в таких условиях романтические и
драматические возможное™ возникали в изобилии, которого не
знала история.

Но ранняя литература Тихоокеанского побережья, как и
Атлантического, была национальной и характерной только своим
юмором. Местная пресса сверкала остроумием и сатирой и. как и
на Востоке, порождала своих собственных юмористов. Из их
числа следует упомянуть самых ранних зачинателей калифорний-
ского юмора—лейтенанта Дерби, офицера американских инже-
нерных войск, автора серин прелестных экстравагантное гей,
известных как «Записки Сквибоба»; более позднего по времени и
всюду известного Марка Твена, чья -Прыгающая лягушка из
Калавераса» печаталась на страницах еженедельников. «Сан-
Франциско ньюслеггер» редактировал майор Бирс, который напи-
сал с тех пор некоторые самые выразительные произведения о
Гражданской войне; нельзя не вспомнить -Голден эра», в которой
автор этих строк опубликовал свои ранние очерки, и «Кэлифорни-
эн», которому в качестве редактора в бурлескной имитации своих
лучших журналистских достижений он передал «Романы в самом
сжатом изложении  *. Все это были ведущие литературные ежене-
дельники. Они все были более или менее специфически американ-
скими, но все же следует опять заметить, что более совершенные
по жанру, возвышенные и исполненные воображения романы
были лишены национальною привкуса. Самым известным и
серьезным явлением на страницах единственною литературного
журнала «Пайониэр» был роман о спиритуализме и психологиче-
ских опытах и стихотворение о портрете Шекспира из собрания
Чандоеа! *

Располагая небольшим опытом, автор этих строк был призван
взять в свои руки редакторский контроль над «Оверленд мансли»,
наиболее амбициозным журнальным начинанием из всех, до той
поры предпринятых в Калифорнии. На ею страницах пригласили
выступить лучших писателей. Однако, просматривая материалы
для первою номера, автор с грустью обнаружил то же явное
отсутствие характерной беллетристики. Были хорошие литератур-
ные статьи, очерки о поездках за границу, несколько эссе о
природных ресурсах Калифорнии—превосходных с коммерческой
и рекламной точки зрения, но ему не удалось обнаружить ничего
о гой красочной и дикой жизни, которая на него самого
производила потрясающее впечатление, сначала когда он был
ленивым школьником, позже—молодым учителем среди старате-
лей. В такой ситуации он решился сам воспотнить пробел. Он
написал «Счастье Ревущего стана*. Как бы далеко это ни
отстояло от его идеала и цели, он искренне верил, чю запечатлел
многое из тою. что «видел и частью чего являлся», что его гема и
характеры были чисто калифорнийскими, как и его трактовка их.
Однако вмешалось непредвиденное обстоят ельство, Против публи-
кации рассказа выступили и издатель, и типограф—под предло-
гом тою, что он не лежит в русле общепринятых гем. трактовки и
моральных принципов! Предисловие матери отвергнутою парии и
Подкидыша, а также язык персонажей вызвали серьезные предо-
стережения и протест. Автор >ынужден был употребить свою
редакторскую власть, чтобы спасти свой злосчастный труд от
забвения. Когда рассказ наконец появился, автор с ужасом
увидел, что типограф и издатель фактически выражали местную
точку зрения и что в калифорнийской прессе все еще преобладал
сильнейший консерватизм и условности Востока: если «Счастье
Ревущего стана» не было названо «непристойным» и «испорчен-
ным», то было встречено холодно, как нечто «странное» и «ни на
что не похожее». Еще более невероятный пример «провинциализ-
ма^ продемонстрировал критик из религиозной газеты, он утвер-
ждал, чю рассказ очень «неблагоприятен, если иметь в виду
иммиграцию», и решительно неблагоприятен для «иностранных
Капиталовложений». Однако мгновенное и сердечное признание
рассказа как новой отправной точки критиками восточных штатов
и Европы предоставило автору возможность дополнить рассказ
другими, сходного характера. Более того, он с благодарностью
обнаружил решимость издателей журнала отбросить консерватив-
ные каноны, а в авторе превосходного и оригинального наброска
«Билл—Центральная подпорка<-, служащем бродячего цирка, с
радостью признал и приветствовал новообращенца. Термин
«имитаторы», часто используемый критиками, которые, как гово-
рилось выше, приписывали автору этих с грок «изобретение»
подобной литературной формы, йе может по справедливости
применяться к тем, кто отказался от общеупотребительных
методов и честно стремился описать жизнь вокруг себя. Автор
этих строк .лишь продемонстрировал им. что это возможно.
Насколько хорошо эго с гех пор делалось, какое обаяние личного
вкуса и стиля привнесли такие писатели, как Харрис, Кейбл,
Пейдж, Марк Твен в «Гекльберри Финне», автор «Пророка
великих, окутанных дымом юр»* и мисс Уилкинс*, об этом
среднему читателю не нужно рассказывать. Однако очевидно, что
секрет американского короткого рассказа заключается в трактов-
ке характерной американской житии на основе отличного знания
ее особенностей и симпатии к ее характеру; он исключает
привередливое пренебрежение ее обычными проявлениями и
изначальной поэтичностью, которая скрыто присутствует даже в
слэнге; предвзятую мораль—кроме той. что логически вытекает
из самого рассказа; изъятие чего бы там ни было, если это не
диктуется художественной концепцией, и никогда—из страха
перед «фетишем» условностей. Таков современный американский
короткий рассказ — зародыш грядущей американской литературы.

1899 г.
ДЖЕК ЛОНДОН

О ПИСАТЕЛЬСКОЙ ФИЛОСОФИИ жизни

Литературный ремесленник, тот, кто до конца дней намерен
заниматься Поставкой халтуры, пусть не читает этой статьи; он
только напрасно потратит время и испортит себе настроение. Она
нс- содержит советов о том, как пристроить рукопись, как
обработать материал, не содержит она и анализа капризов
редакторского карандаша и замечаний об извечном коварстве
наречий и прилагательных. Неисправимые «бирзописцьь, они
написана не для вас! Статья предназначается тому писателю
(пусть даже оа пока выдает посредственную продукцию), у
которого есть идеалы, писателю, который стремится к настояще-
му искусству и мечтает о времени, когда ему не надо будет
больше обивать пороги сельскохозяйственных газет или «семей-
ных» журналов.

Как же вам. дорогой сэр, мадам, мисс, добиться известности
в избранной в. ими области? Гениальностью? Но ведь вы не гений.
Будь вы гением, вы не стали бы читать этих строк. Гений
отбрасывает в сторону все оковы и предрассудки, его не
обуздать, не удержать в подчинении. Гений, гага avis1, не порхает,
как мы с вами, в каждой роще. Но может быть, вы талантливы?
Да конечно, потенциально. Бицепсы Геркулеса, когда он лежал в
пеленках, были жалкими шнурочками. То же самое и у вас: ваш.
талант не развит. Если бы он получил соответствующую пишу и
был должным образом выпестован, вы бы не стали терять время
на чтение этой статьи. И если в самом деле вы убеждены, что
талант ваш достиг совершеннолетия, тогда остановитесь, не
читайте дальше! Если же вы считаете, что он не достиг этой
ступени, тогда каким, по вашему мнению, путем он сумеет ее
достичь?

Опав оригинальным. не задумываясь, ответите вы, а затем
прибавите: постоянно развивая свою оригинальность. Прекрасно.
Но вопрос заключается не в том, чтобы быть оригинальным — это
понимает и юней,—а в том, как стать оригинальным. Как
пробудить в читателе жадный интерес к вашим произведениям, а
издателя заставить за ними охотиться7 Нельзя стать оригиналь-
ным, идя вслед за другим, пусть блестящим талантом, отражая
лучи чужой оригинальности. Ведь никто не прокладывал дороги
для Вальтера Скотта и Диккенса, для Эдгара По и Лонгфелло,

1 Редкая Г.ТИЦа. (лот.).
для Джордж Элиот и миссис Хэмфри Уорд, для Стивенсона и
Киплинга, Энтони Хоупа, Мэри Корелли, Стивена Крейна и
множества других—список можно бы продолжать бесконечно.
Издатели и читатели по сей день шумно требуют их книг. Они
добились и оригинальности. А чем? Тем, что не уподобились
бездумному флюгеру, который поворачивается нри малейшем
ветерке. Они начинали с того же, с чего вместе с ними начинали и
другие, оказавшиеся впоследствии неудачниками; в наследство им
достался все гот же мир, с теми же банальными традициями. Но
их от неудачников отличало одно: они черпали прямо из источни-
ка, отвер)нув материал, прошедший через чужие руки. Они
питали недоверие к чужим выводам, чужим авторитетным мнени-
ям. На дело рук своих они считали нужным поставить печать
своей личности—знак куда более важный, чем авторское право.
Из мира и его традиций энными словами, из человеческой
культуры и знаний) черпали они, как из первоисточника, необхо-
димый материал для создания собственной философии жизни.

Что касается этого выражения «философия жизни», оно не
поддастся точному определению. Прежде всего философия жизни
не решает частных вопросов. Она не сосредоточивает внимания
исключительно на таких проблемах, как минувшие и грядущие
муки души, различный или общий кодекс морали для полов,
экономическая независимость женщины, возможность наследова-
ния приобретенных свойств, спиритизм, перевоплощение, отноше-
ние к алкогольным напиткам и т. д. и т. п. Но все же она
занимается и этими вопросами, а также и всеми остальными
бороздками и камешками преткновения, которые непременно
попадаются на жизненной дороге,—это не отвлеченная, оторван-
ная от реальности, а повседневная, рабочая философия жизни.

Такая философия была у каждого пользовавшегося продол-
жительным успехом писателя. У такого писателя есть особый,
исключительно его собственный взгляд на вещи. Некая мера или
набор мер, которыми он мерит все, что попадает в поле его
зрения. Руководствуясь этой философией, он создает характеры и
делает те или иные обобщения. Благодаря ей его творения
выглядят здравыми, правдивыми, свежими, открывают то новое,
что ожидал услышать мир Это его собственные, а не перетасо-
ванные, давным-давно пережеванные н уже известные миру
истины.

Но остерегайтесь ошибки. Овладеть такой философией новее
не значит подчинить себя дидак 1ике. Способность по любому
поводу высказывать личные взгляды еще не дает основания
досаждать публике назидательными романами, как, впрочем, и не
запрещает делать этого. Следует заметить, что эта писательская
философия довольно редко проявляется в желании склонить
читателя к тому или иному решению какого-либо вопроса. Лишь
немногие крупные писатели были открыто дидактичными, в то же
время некоторые, например дерзкий и изящный Роберт Льюис
Стивенсон, почти целиком выражая себя в творчестве, избегали
даже намека на поу’чение. Многие пользовались своей филосо-
фией как тайным инструментом. С ее помощью формировали они
и мысли, и сюжет, я характеры, с тем, чтобы в закопченном
произведении, все прошиывая, она не выступала наружу.

Необходимо понять, что такая рабочая философия дает
писателю возможность вкладывать в свой труд не только себя, но
и то, что им рассмотрено и оценено, преломлено через его «я».
Вышесказанное особенно ярко иллюстрируется на примерах
гигантов интеллекта, знаменитого триумвирата—Шекспира, Гёте,
Бальзака. Каждый из них был до такой степени самим собой, что
невозможно даже проводить между ними сравнение. Каждый
черпал из своей собственной кладовой, собственной рабочей,
философий. II в соответствии со своими собственными идеалами
создавал свои произведения При рождении, очень может бьпь,
они ничем не отличались от обычных детей, и тем не менее из
мира с его традициями они усвоили нечго такое, чего не усвоили
ИХ сверстники. А именно то, о чем нужно сказать миру.

Ну а как вы, молодой писатель, есть ли у вас что сказать?
Если есть, то что помешает вам высказаться? Если вы способны
развивать идеи, которые хотел бы услышать мир, выразите их
так, как они вами мыслятся. Если вы мыслите ясно, вы и писать
будете ясно, если ваша мысль ценна, будет ценным и ваше
сочинение. Но если ваше изложение неинтересно, это потому, что
неинтересна ваша мысль, если оно ограниченно, то эго потому,
что ограниченны вы сами. Если ваши идеи неясны и сбивчивы,
раше можно ожидать ясности выражения? Если ваши знания
скудны и беспорядочны, разве может ваше изложение бьпь
свободным и логичным? А без прочной основы, без рабочей
философии разве можно из хаоса сделать порядок? Разве можно
верно понять и предвидеть? Разве можно определить величину и
относительную ценность тех крупинок знаний, которыми вы
располагаете? А без всего этого разве смогли бы вы быть самим
собой? Разве принесли бы вы что-то свежее изнуренному забота-
ми миру?

Выработать такую философию можно единственным путем—
путем поисков, путем формирования ее из материалов, извлека-
емых из сокровищницы знаний, из мировой культуры. Что знали
вы о пузырьках пара до тех пор, пока не постигли сил,
действующих в глубине котла? Разве может художник нарисовать
♦Ессе Ното*1, не составив себе представления об еврейской
истории и мифологии, не поняв тех разнообразных черточек,
которые в совокупности и образуют характер еврея,—его верова-
ний и идеалов, его страстей и привязанностей, его надежд и
страхов! Сможет ли композитор создать «Полет Валькирий-,
ничего не зная из великого древнегерманского эпоса? Все это
касается я вас—вам нужно учиться Вы должны научиться с
пониманием всматриваться в лицо жизни Чтобы постичь характер
и фазы того или иного движения, вы должны познать мотивы,
которые движут личностью и массой, которые порождают и
приводят в действие великие идеи, ведут на виселицу Джона
Брауна и на Голгофу Христа. Писатель должен держать руку на

1 Вот человек ( <ит.)
пульсе жизни, и жизнь даст ему его собственную рабочую
философию. при помощи которой он в свою очередь станет
оценивать, взвешивать, сопоставлять и объяснять миру жизнь.
Именно эта печать личности, личного взгляча на веши и известна
под названием индивидуальности.

Что известно вам из истории, биологии, из учения об
эволюции, об этике и еще из тысячи и одной отрасли знаний?
«Но,—возразите вы,— я не вижу, каким образом все это может
помочь мне написать роман или поэму». И все-таки это вам
поможет. Не прямо, но косвенным воздействием. Знания дадут
простор вашей мысли, расширят ваши горизонты, раздвинут
Границы вашей деятельности. Они «ооружаг вас собственной
философией, которая, как никакая другая философия, станет
пробуждать в нас оригинальные мысли.

«Но эта задача трандиозна,—протестуете вы.— А у меня нет
времени». Однако других нс отпугнул масштаб. В вашем распоря-
жении годы и годы жизни. Разумеется, нельзя ожидать, что вы
познаете все, но как раз в той мере, в какой вы будете овладевать
знаниями, будет возрастать и ваше писательское мастерство и
ваше влияние на ближних. Время! Когда говорят о его нехватке,
имеют в виду неумение употреблять его с пользой. Научились ли
вы правильно читать? Сколько бесцветных рассказов и романов
поглощаете вы в течение года, либо пытаясь изучить искусство
сочинения рассказов, либо тренируя свой критический дар?
Сколько журналов прочитываете вы от корки до корки? Вот оно,
ваше время, и вы транжирите его с глупой расточительностью, а
ведь оно не вернется. Учитесь тщательно отбирать материал для
чтения, учитесь читать бегло, схватывая основное. Вы смеетесь
над выжившими из ума стариками, которые целиком прочитывают
ежедневные газеты, включая объявления. Но разве ваши соб-
ственные потуги стать грудью поперек многоводною потока
современной лигерагуры менее жалки? И все же не уклоняйтесь
от этого потока. Читайте лучшее, только лучшее. Не бойтесь
оставить недочитанным начатый рассказ Помните, что прежде и
раньше всего вы—писатель. Помните, что, занявшись только
те ни ем чужих сочинений, вы сможете перетасовывать их, но и
только.— самим вам будет не о чем писать. Время! Если вы не
найдете времени, уверяю вас, что мир не найдет времени к вам
прислушаться.

1899 г.
ДЖЕК ЛОНДОН

«ФОМА ГОРДЕЕВ.

ч.Фома Гордеев»—большая книга; в ней не только простор
России, но и широта жизни. В нашем мире рынков и бирж, в наш
век спекуляций и сделок из каждой страны доносятся страстные
голоса, требующие жизнь к ответу. В ’Фоме Гордееве» свой голос
подымает русский, ибо Горький—подлинно русский в своем
восприятии и понимании жизни. Свойственные русским самонаб-
людение и углубленный самоанализ свойственны и ему. И, как у
всех русских собратьев Горького, его творчество насыщено
горячим, страстным протестом. И эго не случайно. Горький
пишет потому, что у нею есть что сказать миру, и он хочет,
чтобы слово его было услышано. Из его стиснутого могучего
кулака выходят не изящные литературные безделушки, приятные,
усладительные и лживые, а живая правда,—да, тяжеловесная,
грубая и отталкивающая. но правда.

Он поднял голос в защиту отверженных и презираемых, он
обличает мир торгашества и наживы, протестует против социаль-
ной несправедливости, против жестокого насилия над бедными и
слабыми, против злодеяний богатых и сильных, совершаемых ими
в бешеной погоне за влиянием и властью. Весьма сомнительно,
чтобы средний буржуа, самодовольный и преуспевающий, мог
понять Фому Гордеева. Мятежные чувства, владеющие им, не
волнуют их кровь. Им не понять, почему этот человек, облада-
ющий таким здоровьем и миллионами, не мог жить так, как живут
люди его класса,—деля свое время между конторой и биржей,
заключая темные сделки, разоряя конкурентов и радуясь неуда-
чам своих собратьев. Казалось бы, чего легче жить вот так, в
полном благополучии, окруженным почетом и уважением, и
умереть в положенный час. Зачем наживать и грабить,— как
всегда грубо перебьет Фома,— когда все равно умрешь и обра-
тишься в прах, сколько ни грабь? Но буржуа не поймет его. Не
понял его и Маякин, сокрушаясь о своем своенравном крестнике.

«Что вы все хвалитесь?—говорит ему в упор Фома.—Чем
тебе хвалиться? Сын-то твой где? Дочь-то твоя—что такое? Эх,
ты... устроитель жизни! Ну, умен ты, все знаешь; скажи—зачем
живешь? Не умрешь, что ли? Что ты сделал за жизнь? Чем тебя
помянут?..»

Маякин молчит, не находит ответа, но слова эти не волнуют и
не убеждают его.

Унаследовав яростный, бычий нрав отца и кроткое упрямство
и беспокойный дух матери, Фома, гордый и мятяжный, презирает
эгоис 1ическую, корыстолюбивую среду, в которой он родился.
Игнат, его отец. Маякин. его крестный, и вся орда преуспева-
ющих торгашей, которые поют гимны силе и прославляют
свободу жестокой конкуренции, не могут переубедить его. «За-
чем?—спрашивает он.—Это кошмар—не жизнь! К чему она?
Что все это значит? А что гам, вну три? И зачем оно, то, что там,
внутри?»

♦Жалеть людей надо... это ты хорошо делаешь!—говорит
Игнат юному Фоме.—Только—нужно с разумом жалеть... Снача-
ла посмотри на человека, узнай, какой в нем толк, какая от него
может быть польза? И ежели видишь—сильный, способный к
делу человек,— пожалей, помоги ему. А ежели который слабый, к
делу не склонен—плюнь на него, пройди мимо. Так и знай —
который человек мною жалуется на все, да охает, да стонет —
грош ему цена, не стоит он жалости, и никакой пользы ты ему не
принесешь, ежели и поможешь...»

Такой принцип откровенного и воинствующего торгашества,
провозглашенный между двумя рюмками водки Но вот говорит
Маякин, вкрадчиво и без издевки:

чА кто есть ниший? Нищий есть человек, вынужденный
судьбой напоминать нам о Христе, он брат Христов, он колокол
господень и звонит в жизни для того, чтоб будить совесть нашу,
тревожить сытость плоти человеческой... Он стоит под окном и
поет: «Христа ра-ади!—и тем пением напоминает нам о Христе, о
святом ею завете помигать ближнему... Но люди так жизнь свою
устроили, что по Христову учению совсем им невозможно
поступать, и стал для нас Иисус Христос совсем лишний. Не
единожды, а, может, сто тысяч раз отдавали мы его на распятие,
но все не можем изгнать его из жизни, эан? брагия его нищая
поет на улицах имя ею н напоминает нам о нем... И во г ныне
придумали мы: запереть нищих в дома такие особые и чтоб не
ходили они по улицам, не будили бы нашей совести».

Но Фима не приемлет ни то, ни другое. Его не обольстишь и
не обманешь. Душа его просит света. Ему необходим свет. И,
горя негодованием, он скатается в поисках смысла жизни.
«Мысль его вдруг и без усилия обняла собой всех эгих маленьких
людей, работающих тяжелую работу. Было странно—зачем они
живут? Какое удовольствие для них жить на земле? Все только
работают свою грязную, трудную работу, едят скверно, одеты
плохо, пьянствуют... Иному лет шестьдесят, а он все еще
ломается наряду с молодыми парнями... И все они представлялись
Фоме большой кучей червей, которые копошатся на земле только
для тою, чтоб поесть».

Фима настойчиво вопрошает жизнь. Ок не может начать
жить, не зная смысла жизни, и тщетно ищет он этот смысл. «Я
этак жить не могу... Я хочу жить свободно... чтобы самому все
знать»,—возражает он, когда Маякив уговаривает его вернуться и
снова вести дело. Почему люди должны работать на него? Быть
рабами ему и деньгам его?

«Работа—еще не все для человека...—говорит он.—Это
неверно, что в грудах—оправдание,.. Которые люди не работают
совсем ничего всю жизнь, а живут они лучше трудящихся... это
как? А я какое оправдание имею? 11 все люди, которые
командуют, чем они оправдаются? Для чего жили.’ А я гак
полагаю, что непременно веем надо твердо знать—для чего
живешь?.. Неужто затем человек рождается, чтобы поработать,
денег зашибить, дом выстроить, детей народить и—умереть? Нет,
жизнь что-нибудь означает собой... Человек родился, пожил и
помер—зачем? Нужно сообразить—зачем живешь? Толку нет в
жизни нашей... Потом не ровно все—это сразу видно! Одни
богаты — на тысячу человек денег у себя имеют... и живут без
дела... другие—всю жизнь гнут спину на работе, а нет у них ни
троша...»

Но Фома можег быть только разрушителем. Он не созида-
тель. Безотчетно мятущийся пытливый дух его матери и прок-
лятье торташеского мира тяготеют на нем, доводят его до
дебоширства и сумасшествия. Он пьет не потому, что ему приятен
„кус вина. Продажные женщины, у которых он ищет удовлетво-
рения низменных склонностей. не привлекают его. Все это грязь и
мерзость, но сюда его ведут его искания, и ин идет по этому пуги.
Он знает, что все вокруг—скверна, но не может ни исправить
зло, ни объяснить его. Он может лишь обличать и крушить. «Чем
вы оправдаетесь? Для чего живете?—вопрошает он синклит
торгашей, преуспевающих в жизни.—Вы не жизнь строили—вы
помойную яму сделали! Грязищу и духоту развели вы делами
своими Есть у вас совесть? Помните вы бога? Пягак—ваш бог!
А совесть вы пригнали...»

Словно вопль Исайи «Идите, богатые и знатные, плачьте и
рыдайте о скорби, иже пос1игнег ьас», звучат слова Фомы:
«Кровопийцы! Чужой силой живете... чужими руками работаете!
Сколько народу кровью плакало от великих дел ваших? И в аду
вам, сволочам, места нет по зае.тугам вашим... Не в огне, а в
грязи кипяшей варить вас будут. Веками не избудете мучений...»

Потрясенный всей этой мерзостью, бессильный понять ее,
Фома ищет ответа и не находит его—ни у Софьи Медынской в ее
нарядной гостиной, ни у гулящей девки, в темных глубинах ее
сердца. Не может помочь ему и Любовь, которая читает книги,
противоречащие одна другой, нм странники на забитых людьми
пароходах, ни куплетисты и проститутки в притонах и кабаках. И
так, недоумевая, раздумывая, терзаясь, теряясь в догадках,
вертясь в бешеном водовороте жизни, кружась в пляске смерти,
вслепую гоняясь за чем-то безыменным, смутным, в поисках
магической формулы, сути вещей, сокровенного смысла—искры
света в кромешной тьме,— словом, разумного оправдания жизни,
Фома Гордеев идет к безумию и смерти.

Эта книга не яз приятных, но это блестящий анализ жизни,
не жизни вообще, но жизни современного нам общества; эта книга
не радостная, но и в жизни современного общества мало радости
Закрываешь книгу с чувством щемящей тоски, с отвращением к
жизни, полной лжи и разврата». Но это целительная книга.
Общественные язвы показаны в ней с таким бесстрашием,
намалеванные красоты сдираются с порока с такой беспощадно-
стью, что цель ее не вызывает сомнений—она утверждает добро.
Эта книга—действенное средство, чтобы пробудить дремлющую
совесть людей и вовлечь их в борьбу за человечество.

Но в этой книге, могут заметить, ни одна история не
рассказана до конца, ничто не получает завершения. Ведь когда
Саша бросилась с плота и плыла к Фоме—это могло явиться
началом каких-то событий. Однако ничего существенного не
случилось. Саша оставила Фому и уехала с сыном богатого
водочного заводчика. Все лучшее, что было в Софье Медынской,
оживало, когда она смотрела на Фому взглядом женщины и
матери. Она могла бы стать в его жизни благодетельной силой,
могла бы озарить ее светом, пробудить в ней сознание, достоин-
ство, оградить его от опасностей. Но она покинула его, и больше
он ее нс видел. Ни одна история нс рассказана до конца, ничт о не
получает завершения.

Но разве история Фомы Гордеева не рассказана? Разве его
жить не завершилась, как повседневно завершаются жизни
вокруг нас? Это жизненная правда и мастерство Горького—
мастерство реалиста. Но его реализм более действен, чем
реализм Толстого или Тургенева. Его реализм живет и дышит в
таком страстном порыве, какого они редко достигают. Мантия с
их плеч упала на его молодые плечи, и он обещает носигь ее с
истинным величием.

И все же Фома Гордеев так бессилен, жизнь ею так страшна
и безнадежна, что мы преисполнились бы глубокой скорбью за
Горького, если бы не знали, что он вырвался из Долины Мрака.
Мы знаем, чго надежда живет в нем, иначе он не томился бы
теперь в тюрьме за то, что мужественно защищал эту надежду.
Он знает жизнь и знает, как и для чего следует жить. И вот еще
что важно: Фома Гордеев—эго не просто воплощение отатечсн-
ной идеи. Ибо так же, как жил и вопрошал жизнь он, так—в
поту, в крови и муках—жил и сам Горький.
ФРЭНК НОРРИС

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ РОМАНИСТА

...Речь здесь пойдет не о «неудачниках» и «не пробившихся»,
меня не интересуют не ведающие забо! и ответствен нос г и
дилетанты, чья жизнь течет безмягежно и чьи порывы к
творчеству свидетельствуют только о жажде какою-то новою
опыта — упоительного и захватывающего. Никто их всерьез нс
принимает, они и не стремятся добиться сносного уровня, а коль
скоро им пришла охота паясничать, поиграть в писателей, это их
собственная забота п никому (кроме них самих) дела нет до их
провалов

Нет, речь пойдет о писателях, добившихся успеха, завоевав-
ших публику, о тех, к чьему слову прислушивается десять,
двадцать, а то и вес сто тысяч людей. Может создаться мнение,
что из всех, кто трудится, писатель уж во всяком случае более
других независим—пишет себе все, чю заблагорассудится и ни в
косм случае нс должен «снисходить до своих читателей»—куда
там, ему вообще нечего обращать на них внимание.

Я же, наоборот, берусь без особою труда доказать, что
романист, пользующийся успехом, должен чаще, чем кто бы то
ни было другой, ощущать ограниченность своего груда по самой
его природе, по его характеру; что он более всех других должен
быть осторожен в своих суждениях, более всех других должен
считаться с аудиторией, к которой обращается; что более всех
других—даже в большей степени, чем проповедник или редактор
газеты,—должен развить в себе «чувство публики» и внимательно
следить за каждым своим словом, тщательно взвешивая любую
свою мысль, самой строгой мерой выверяя обоснованность любо-
го своего высказывания: короче говоря, он должен обладать
сознанием своей ответственности.

Ведь роман—это великое средство изображения современной
жизни. Каждый из видов искусства поочередно становится
формой отражения и выражения мысли той или иной эпохи. Было
время, когда мпр ожидал правдивого отражения и воплощения
своих идеалов о г зодчих, воздвигавших замки и величественные
соборы И зодчие—мыслившие, серьезные люди—создали такие
«выражения мысли своей эпохи», как замок Куси или собор
Нотр-Дам. Пришли иные времена, а с ними иные обычаи, в настал
век художников. Люди Ренессанса доверили говорить от своего
имени Микеланджело, Леонардо да Винчи, Веласкесу, и доверили
ае напрасно Затем началась эпоха драмы. Шекспир и Марло
решили уравнение той действительности и того времени, когда они
жили. А корда жизнь изменилась настолько, что уже нс смогли
служить действенным средством ее выражения ни архитектура, ни
живопись, ни драма, пришел час больших поэм, и ораторами,
избранными людьми того века, оказались Поп и Драйден

Так сменяли друг друга виды искусств. Каждая эпоха
запечатлевала себя при помощи именно сю излюбленного сред-
ства, и нам, людям сегодняшнего дня, оставила в наследство
Слово, которое мы должны прочесть и понять. Замок Куси и
собор Нозр-Дам—это запечатленное слово средневековья. Ренес-
санс обращается к нам—и на языке, который нам вполне
д ос i учтен.—посредством сивилл Сикстинской часовни и Моны
Лизы. «Макбет* и «Тамерлан*—обобщение всего духа елизаве-
тинской эпохи, а «Похищение локона*—послание, отправленное
нам беспроволочным способом прямо из века Реставрации.

Наше время—это время романа. Никогда еще и ни в одном
из искусств жизнь эпохи не находила столь полного своего
выражения, и критики двадцать второго столетия, оглядываясь на
наш век и стремясь воссоздать облик нашей цивилизации, обра-
тятся в поисках нашей духовной сущности не к произведениям
живописцев, архитекторов или драматургов, и к творениям рома-
нистов.

Я в этом уверен. Я думаю что, если бы такие вещи
поддавались статистическим измерениям, цифры подтвердили бы
мое предположение. Несомненно и то, что со временем роман
лишится всеобщего к себе расположения так же, как лишилась
его большая поэма, и причина будет та, что он перестанет быть
верным средством выражения жизни.

Любопытно поразмыслить о том, что явится на его место.
Грядущая цивилизация, конечно же, не повернет вспять к уже
существовавшим средствам выражения мыслей и идеалов Воз-
можно, запечатлеть жизнь двадцать первого и двадцать второго
столетий выпадет музыке. Какой-то намек на это можно усмот-
реть в том. что уже сейчас оперы Вагнера называют «музыкой
будущего».

Это, впрочем, к делу не относится. Нам важен тот факт, что
наше время—это время романа. Я имею в виду не то лишь, что
роман пользуется популярностью. Поверьте, если бы роман был
только способом развлечения, помогал скоротать скучный вечер
или скрасить путешествие по железной дороге, и не больше, мода
на него не продержалась бы и дня.

Ведь роман потому и пользуется популярностью, что на это
есть причина, жизненная, неотъемлемая причина, и причина эта
та, что роман важен. Важен—повторяю еще раз—потому, что
выражает современную жизнь лучше, чем архитектура, лучше,
чем живопись, чем поэзия, чем музыка. Цивилизации XX века он
так же необходим, как скрипка Кубелику’, как рояль Падеревско-
му, как рубанок плотнику, как молот кузнецу и мастерок
каменщику. Роман—это инструмент, станок, оружие, двигатель. Он
та самая вещь, которая, очутившись в руках Человека, делает его
цивилизованным и отличает от дикаря, ибо в романе человек
обретает способность нетленного, вечного выражения. Вот каково
значение романа как инструмента в человеческих руках.

И поскольку сегодня роман столь всемогущ, к нему обраща-
ются люди, научившиеся пользоваться этим инструментом с
подлинной виртуозностью Они надеются—и с полным на то
основанием.—что результаты их труда будут соответствовать
затраченным усилиям, Безвестный лучник, сгибающий лук Одис-
сея, должен послать стрел) далеко и точно в цель—того ждет от
него народ. Если он не умеет стрелять далеко и точно, ему
незачем браться за лук. На него обращают внимание лишь
потому, что в руках его грозное оружие. Но сам он знает,
хороший ли он стрелок, еще до того, как лук поднят.

Легко высмеивать Народ и неспособность Народа здраво
судить об искусствах, однако бесспорно, что искусство, в конеч-
ном счете нс понимаемое Народом, не способно жить и никогда не
способно было сохранить свою ценность уже для следующего
поколения- Смотря на вещи широко и виля их сущность, надо
признать, что право конечного суда принадлежит Народу На-
род— предмет насмешек художника, его презрительных поноше-
ний и карикатур—в конце концов в самом главном и выступает
настоящим искателем Истины. Кто, если разобраться до конца,
испытывает самый глубокий жизненный интерес к любимому
произведению искусства, какое ни возьмите? Речь идет не об
интересе эстетическом—то забота художников, любителей, зна-
токов. Речь идет об интересе жизненном. Что бы там ни
говорили, а Мэгги Талливер’—пусть хотя бы она—Для какой-
нибудь миссис Джонс из дома напротив персонаж куда более
жизненный, чем для ваших тонко чувствующих искусство, таких
требоватепьных и критически настроенных художников, литерато-
ров или искусствоведов. Народ—то есть миссис Джонс и ее
соседи—принимает близко к сердцу историю жизни всех этих
вымышленных героев из романов и относится к ним так серьезно,
как и представить себе не могут приверженцы культа всего
эстетического Последние подходят к героям романов исключи'
тельно с художественной стороны. Народ же видит в них свою
собственную жизнь в сокровеннейших ее проявлениях. Но Народ
не умеет и отличать настоящего от ложного. Сегодня все жадно
читают и при этом не видят особой разницы между Мэгти
Талливер и героиней последнего из «нашумевших романов*. Не
хотят подумать, что же в книгах истинное, а что нет; к этой
стороне дела относятся с безразличием.

Так насколько же в таком случае необходимо, чтобы люди,
обладающие благодаря способности писать способностью повеле-
вать сокровенными движениями души тысяч и тысяч, люди, чьи
романы читаются со столь безграничной серьезностью,—
насколько необходимо, чтобы люди, наделенные подобной вла-
стью, правильно ею пользовались. Разве не самое главное, чтобы
такие люди стремились к добру? Разве не самое, поистине самое
существенное, чтобы Народ слышал из уст писателей не ложь, но
Правду?

Если бы роман не выступал одной из главнейших движущих
сил современной жизни, если бы он не являлся самым совершен-
ным выражением нашей цивилизации, если бы его влияние не
превышало влияние всех проповеднических кафедр и всех газет от
Восточного до Западною побережья, тогда не столь важно было
бы, чтобы рассказанное в нем соответствовало истине

Но сегодня именно романист собирает величайшую аудито-
рию. Когда говорит' романист, Народ внимает ему и верит
независимо от того, говорит ли тот истину или лжет.

Для Массы Жизнь совсем не грандиозна, она течет по узкому
каналу деловых забот, в которые уходят с головой. У миллионов
нет чувства жизненных горизонтов. Сегодня они внимают, как не
внимали прежде и не будут внимать в последующем, писателям,
ждут, чтобы те дали им понимание жизни, превосходящее рамки
их опыта, и керяг писателям, как никогда не верили и нс будут
верить впредь.

А раз так, то очень трудно понять, каким образом некоторые
из добившихся успеха писателей— гс избранники, в чью длань
боги вложили великий лук Одиссея,—способны столь несерьезно
относиться к своему ремеслу? Нет надобности уточнять, кого я
имею в виду. Речь о тех, чья аудитория определяется рекламной
надписью «сто пятьдесят тысяч экземпляров распродано». Мы их
знаем, а поскольку боги наделили нас более проницательным
умом, чем мы заслужили, мы знаем и то. что книги их лживы. Ну
а как быгь с теми «ста пя1ъюдесятью тысячами», которые не
умеют этого понять и ложь принимают за Истину, веря, что
предложенная им фантастическая карпша Жизни, нс уметающа-
яся в их горизонтах,—истинна, достоверна и прекрасна?

Никакой мерой не измерить вред, причиняемый порочным
воздействием таких квш. Общественное мнение складывается
такими путями, точно охарактеризовать которые никто не мо-
жет,— его формируют и чуть заметные искажения истины,
множество таких совсем незначительных мелочей. И в наш век
жадного и неразборчивого чтения лживые романы этому' помога-
ют—будьте в этом абсолютно уверены—больше, чем все другие
факторы сегодняшней жизни.

Церковная Кафедра, Пресса, Роман—вот, бесспорно, три
могучие силы, формирующие сегодня общественное мнение и
общественные нравы. Но Кафедра вступает в дело лишь раз в
неделю; Пресса просматривается с лихорадочной торопливостью,
и то, что утром было новостью, к полудню лежит кипой помятой
бумаги. А роман приходит в дом, чтобы здесь остаться. Его
читают внимательно, слово за словом: о нем говорят, его
обсуждают; его влияние ощущается буквально в<1 всем, чем живет
семья.

И однако же нет недостатка в романистах, которые пишут
только ради денег. Не думаю, чтобы такое мое обвинение можно
было счесть необоснованным. Не думаю, чтобы за скудостью
фактов его пришлось бы принязь на веру. Да сами по себе деньги
не имели бы и значения, если бы такие романисты писали Правду.
Но джентльмены, которых «предаться литературе всякий раз
побуждает карман», открыли для себя, что в настоящий момент
Народ не отличает Ложного от Истинного и даже предпочитает
то, что ложно, тому, что истинно. «Ну что ж, прекрасно,—
сказали эти джентльмены—Раз им нужна ложь, они ее получат».
И они принялись поставлять Народу ложь в обмен на проценты с
проданных экземляров.

Поразительно то, что и вы, и я, н все мы не видим в этом
ничего постыдного—ибо пока еще не сиэяаем, что романист
наделен ответственностью. Мы поносим редактора 1азеты, кото-
рый торгует своими убеждениями в передовых статьях; мы
браним церковь, пораженную коррупцией, но если коррупции
поддается романист—человек, чье воздействие сильнее, чем то,
которое оказывают газета и церковь,— в этом случае мы только
понимающе ему подмигиваем и посмеиваемся над его уловками.

Так не может продолжаться. Должен прозвучать голос
протеста, и те из нас, на чьих глазах литературный мошенник
обделывает свои дела, должны уразуметь, что сто пятьдесят
тысяч распроданных экземпляров книги—серьезное дело. Народ
имеет право на Истину, как имеет он право на жизнь, свободу и
борьбу за счастье. Нельзя признать справедливым, что людей
обманывают и морочат ложными понятиями о жизни, ложными
персонажами, ложными чувствами, ложными представлениями о
морали, ложной историей, ложной философией, ложными пере-
живаниями, ложной героикой, ложными идеями самопожертвова-
ния, ложными взглядами на веру, на долг, на нормы поведения и
правила хорошего тона.

Человек, располагающий возможностью доносить свои мысли
до ста пятидесяти тысяч людей, которые—не будучи просвещен-
ными— верят всему, чпю он говорит, берет на себя нелегкую
обязанность и сталкивается с огромной ответственностью, и к
своей задаче он должен подходить не как ловкач фокусник на
деревенской ярмарке, которому лишь бы выколотить из зрителей
лишний доллар, а серьезно, взвешенно, с сознанием собственных
возможностей и пределов и с наивозможной честностью, которой
наделили, отметив этого человека дарованием, боги.
ФРЭНК НОРРИС

ВЕЛИКИЙ АМЕРИКАНСКИЙ РОМАНИСТ

Из всех штампов, затасканных усталыми рецензентами,
штамп «Великий -Американский Романист» затаскали больше
всего, его, можно сказать, затаскали до дыр, употребляя не по
назначению. Снова и снова мелкие литературные посредники,
стоящие между поставщиками и потребителями литературы,
кидаются словесами, не скупясь на пышные эпитеты, они щедро
уснащают ими воскресные приложения и плакаты. «Спешите
сюда,—выкрикивают они,—вот он, тут!» Или: «Спешите туда!»
Однако неучи безумствуют, а читатели волнуются впустую.
В. А. Р. то лй канул в небытие, как дронт, то ли далек от нас, как
аэроплан. И уж во всяком случае, в настоящем его не видно. Не
успеет новый автор заявить о себе, как его тут же возносят на
пьедестал — пьедестал неверный и шаткий, ибо фундамент под ним
ненадежен, он, toi о и гляди,рухнет под ногами очередной жергны, и
та повиснет в воздухе, как издевка и вечный утгрек. Да и кто вправе
присуждать этот титул в последней инстанции? Кто может
определить, что делает В. А. Р.? Ваш кандидат нравится вам. но у
вашего соседа могут быть совершенно другие критерии, которым
ваш кандидат нс соответствует. Все зависит от того, что вы
понимаете под ВЕЛИКИМ и под АМЕРИКАНСКИМ. Великим
называли я Шекспира, и мистера Стивена Филлипса. Подлинно
американскими писателями считали Оливера Уэнделла Холмса и
Брег Гарта.

Кому дано судить?

Многие достойные люди, оплакивающие упадок американской
словесности, привыкли сетовагь на отсутствие В. А. Р., словно
есть Великий Анзлийский Романист или Великий Французский
Романист. Но разве они существуют в природе? Да попросите
десяток ваших друзей назвать Великою Английского Романиста,
и вы услышите во меньшей мере с пяток имен. Великими назовут
Диккенса, Скотта, Теккерея, Бронте, Элиот или Стивенсона—так
же разойдутся мнения и о французах. Но я думаю, если романист
станет, по всеобщему признанию, Великим Романистом № 1 своей
страны, он перестанет принадлежать определенной стране я будет
достоянием всего мира, как в случае с Толстым; ведь когда
думаешь о Толстим, сперва—не правда ли?—думаешь о нем как
о романисте, а уж потом как о русском.

Однако, если вдаваться в дегали, следует признать, что хотя
Великий Американский Романист во плоти еше не появился, то о
возможности появления некоего—заметьте, некоего—Великого
Американского Романа можно и поговорить, ибо она представля-
ется не столь отдаленной, но роман этот будет вполне областниче-
ским. Америка является союзом штатов, а не единым целым, и
жизнь в одной ее части резко, очень резко отличается от жизни в
другой. И пока еще невозможно создать роман, в котором
удалось бы отразить жизнь всех частей страны. Можно нарисо-
вать картину жизни одного района. То. что характерно для Юга,
совершенно нехарактерно для Севера. Запад не похож На Юг и
Север, а побережье Тихого океана вообще живет своей особенной
жизнью. Творчество многих наших лучших писателей служит
подтверждением тому. Брет Гарт описал Запад таким, каков он
Предстал его глазам, мистер Хоуэлле так же изобразил Восток,
Кейбл разработал тему Далекого Юга, а Эгглстон глубоко проник в
жизнь Среднего Запада.

Однако задумайтесь над таким предположением. Это довод в
защиту другой стороны, но, как человек честный, я должен
представить его на ваше рассмотрение. Впрочем, это хороший
довод, и он может утвердить нас в надежде, что ВЕЛИКОМУ
романисту еще суждено появиться. Как говорится, «то, что верно,
жизненно важно п характерно для любого человека, так же важно
и характерно для всех людей». Соответственно то, что жизненно
важно для жителя Запада, важно и для бостонца, да и для креола.
Итак, если, к примеру, мистер Кейбл сумеет достаточно глубоко
Проникнуть в сердца и жизнь своих креолов, он, наконец,
Наткнется на универсальный субстрат и найдет то изначальное,
что характерно как для креола, так и для пуританина—да, да. и
Для ковбоя, и для мужлана из Индианы, и для мексиканца, и для
жителя Огайо, и для обитателя Канзаса, а раз уж он найдет ЭТО
изначальное, значит, он сможет написать Великий Американский
Роман, в котором отразит жизнь всего народа. Да, это очень ловкий
довод, и к тому же довольно убедительный. И все же он
несостоятелен, и вот почему: если американский романист глубоко
проникнет в жизнь людей одного края и поймет, чтб их объединяет
с представителями другого класса, живущими за тысячи миль от
них, он станет слишком глубоким и перестанет быт ь исключительно
американским. Он уже будет не только американским, но и
английским. Он прогремит на весь мир и превратится в писателя нс
национального, а интернациональною масштаба, и соотечественни-
ками его станут не только сограждане, но и жители всего мира. Да и
сам он будет принадлежать всему миру, он станет вторым Толстым,
а значит, мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Ну и какие же из этого следуют выводы? Очевидно, такие:
Что проза бывает или очень хорошей, или очень плохой —
середины тут нет; что писатели иногда видят мир, ограниченный
пределами одного края, иногда видят человечество как огромное
нераздельное целое; что писатель может быть Мэри Уилкинс или
Джордж Элиот, Эдвардом Эгглстоном или Уильямом Шекспиром;
что других писателей не так уж высоко ценит мировое мнение и
ято Великий Американский Роман вовсе не канул в небытие, как
дронт, но он мифологичен, как Гиппогриф, и что нам следует
желать появления не Великого Американского Романиста, а
Великого Романиста, который к тому же будет американцем.
ЭПТОН СИНКЛЕР

НАША БУРЖУАЗНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Причины заболевания и его лечение

В майском номере журнала «Норт америкен ревью» напечата-
на статья Гертруды Этертон, представляющая ее точку зрения,
согласно которой «американская литература сегодня—это самая
боязливая, самая анемичная, самая однообразная, самая буржуаз-
ная из всех сколько-нибудь известных национальных литератур».
В момент публикации данной статья автор настоящей рецензии
находился в месте столь отдаленном, что там нет даже журналов,
а потому он принял участие в дискуссии с запозданием. Он
убежден, однако, что американская литература в настоящее время
в не меньшей степени буржуазна, чем пять месяцев тому назад;
ведь причины этого явления имеют глубокие корни.

Некий профессор колледжа, с которым автор встречался в
дни своей юности, имел особенность, весьма удручавшую его
студентов. Он вел философию — предмет, привлекающий многих
молодых людей. Тема обсуждения, например, была «Душа», и
кто-то начинал увлеченно доказывать ее единство, нематериаль-
ность, неразрушимость, пока его не прерывал спокойный вопрос
старого профессора: «А чго, собственно говоря, вы понимаете иод
душой?» Эго всегда означало конец аргументации, ибо студент
обнаруживал, что не понимает того, о чем говорит. И прежде чем
попьгтаться объяснить буржуазный характер американской лите-
ратуры, попробую определить то, что вкладываю в термин
«буржуазный». Для этого необходим экскурс в мировую историю,
а потому прошу читателя набраться по возможности терпения.

Студент за два или три поколения до нас должен был бы,
если нс ошибаюсь, оценивать последние два столетия как заклю-
чительную стадию эволюционного процесса, в итоге которого
человек претерпел трансформацию от одинокою и агрессивного
индивида, обитающего в пещере, до социально значимого, миро-
любивого члена мирового содружества. Он мог бы сказать, что
люди в условиях борьбы за существование объединялись в
группы, подчиняясь дисциплине законов и установлений, опреде-
ляемых их окружением. Эги два столетия были тем временем,
когда эти законы и нормы, сыграв свою роль в консолидации и
социальном выживании данной группы, были отброшены прочь и
на смену им пришли социальные отношения, основанные на
свободе и добровольности. Он обнаружил бы далее, что этот
эволюцнонньгй процесс имеет две стадии, две волны, так сказать;
первая—политическая, вторая—промышленная. Первая означала
борьбу человека во имя самозагпиты, вторая—борьбу за средства
существования. Кульминацией первой явились успешно осуще-
ствленные английская, американская и французская революции,
равно как и другие движения, направленные на завоевание
политической свободы, которые завершатся русской революцией
(она должна произойти в нынешнем десятилетии), ирландской,
индийской и фи липпинской революциями (они могут разразиться в
любой момент). После каждой из революций, как мог заметить
историк, следовала полоса отрезвления и разочарования, наступа-
ло чувство горечи, поскольку надежды не оправдывались, а
всеобщий мир. свобода, равенство и братство так и нс становились
нормами взаимоотношений между людьми. Затем, однако, насту-
пал период просветления, когда становилось ясно, что цели
достигнуты ЛИШЬ наполовину, чю человек не полностью свобо-
ден. Политическая власть была вырвана из рук отдельных лиц,
сделана достоянием всего общества, будучи в равной мере
разделенной между всеми его гражданами. Но господство в
экономической области по-прежнему принадлежит' немногим. Че-
ловека нельзя посадить в тюрьму или обложить налогами по
произволу короля, но его волен эксплуатировать, обречь на голод
его хозяин. Над ним никто не властен, но продуктом его труда
владеет другой, так что его свобода—слабое для него утешение.
И здесь берег свое начало ровос движение, цель которого —
промышленная революция, превращение капитала, экономических
вьп од, с ним связанных, в собственность всего общества, которой
в равной степени могут пользоваться все. В ближайшие десять лет
мы должны быть свидетелями революции в Соединенных Штатах,
которая вслед за тем быстро последует в Австралии, Германии,
Франции, Японии и, наконец, в экономически более отсталых
странах, таких, как Испания, Россия и Англия. Эта революция
положит конец войнам всякого рода, как экономическим, так и
политическим, и станет началом решения человечеством своей
главной задачи—духовного обновления.

Люди, совершившие революцию на первом этапе, именова-
лись республиканцами, режим, ими низвершу гый,—
«аристократическим-. Нет нужды характеризовать эту аристокра-
тическую цивилизацию. Все интеллигенты, и в особенности все,
кто читает исторические романы, представляют себе, каковы ее
главные черты.

Тех, кто осуществляет революцию второго рода, зовут
«социалисты», а выступают они за свержение режима, именуемо-
го буржуазным. Таким образом, мы познакомились с происхожде-
нием интересующего нас слова и реальными обстоятельствами,
помогающими уяснить его точный смысл. Оно означает, коротко
говоря, тот тип цивилизации, законоположений и правил, который
возник как результат экономической борьбы и который ныне
поддерживается победителями во имя их собственного блаюполу-
ЧИя и сохранения власти. Литература, порожденная любой циви-
лизацией, является ее символом и ее зеркалом; ес.ш американская
литература буржуазная, то потому, что такова сама американская
действительность, и если эта литература в наибольшей степени
буржуазна, то по той причине, что указанные черты присуши
нашей стране, как никакой другой. Происходит это потому, что
Америка как бы мотор мирового экономического организма и
именно здесь сто мощные силы достигли самого интенсивного
развития, Именно здесь люди безжалостнее угнетаются и разма-
лываются ими. а целеустремленность и накхл индустриальной
борьбы достигают здесь наибольшей полноты и интенсивности.
Буржуазия или средний класс—это тот класс, что повсеместно
взял в свои руки скипетр власти, выпавший из рук аристократии,
и который обладает умением и способностями выжить в схватке
во имя свободы для всех—результата политической революции.
Его диктат зиждется на богатстве, а потому определяющей
характеристикой буржуазного общества является его благогове-
ние перед богатством. Для него богатство означает власть,
конечную цель всего на свете. Аристократ не имел никакого
лонязия о размахе революции, а потому был храбр и беззаботен.
Буржуа представляет себе, что такое революция, а потому мисс
Этертон усматривает в американской литературе «боязливость»*.
Она находит ее «анемичной» потому лишь, что буржуазный идеал
исключает духовное начало и принимает интеллектуальную де-
ятельность .лишь постольку, поскольку она способствует обогаще-
нию и материальному процветанию

Мисс Этертон считает также, что литература «преклоняется
перед фетишем плоти», и это открытие приводит ее в замешатель-
ство. Похоже, что мисс Этертон нс понимает того обстоятельства,
что буржуа олицетворяет торжество плоти и все его представле-
ния питаются плотскими интересами. Сам буржуа упитан, его
жена—дородная особа, его дети—энергичны и здоровы. Он
живет в большом доме и одет по последней моде; эти блага
цивилизации доступны всякому, во всяком случае тем, кто
чего-нибудь добился; за пределы этого не простираются его
устремления, исключение же составляет страсть к развлечению.
Ради нее приобретает «>н книги, которые оценивает с точки зрения
их развлекательности. И здесь—объяснение другой особенности
буржуазной литературы, отсутствия в ней серьезности. Впрочем,
она по-своему серьезна: это—серьезность голодного человека,
желающего плотно пообедать. Однако буржуазному писателю
недоступна серьезность истинного искусства Буржуазный писа-
тель будет питать вас, словно ценную породу голубей, он даже
исторгнет слезы из ваших глаз или заставит трепетать от
волнения в соответствии с наиновейшей модой, но он доподлинно
знает, во имя чего все это делается, а потому способен занимать-
ся сочинительством в промежутках между посещением своего
клуба. Если вы думаете, что он способен поступать так, как герои
его книг, то в его глазах вы окажетесь просто сумасшедшим.

Основа буржуазного общества—денежная стоимость, оно
признает только реальность фактов. Быть Мильтоном с «Потерян-
ным раем» в кармане—значит быть просто бродягой. Большой
писатель в буржуазном зитературном мире тот, кто придал сто
тысяч экземпляров своей книги, причем за конкретно обозримый
срок, скажем за год или два. Для буржуа успех есть успех, и
неважно, как он достигнут. Говорить о разного рода успехе
значит вносить в это понятие новые и опасные коррективы. Как
заметил однажды мистер Джон Л. Салливен *: «Большой человек
есть большой человек, и неважно, боксер он или президент».
Мистер Джон Л. Салливен—большой человек, такой же как
Фрэнк Манси, такой же, какими были мистер Генри Ромейке и
сенатор Ханна. Все они—уважаемые люди, и, если вы решите
поискать ил в справочнике «Кто есть кто», вы их обязательно там
Найдете.

Буржуазный идеал—предельно ясен и конкретен. Он в
основном уже достигнут; остаются еще незначительные детали,
заслуживающие внимания, такие, как очистка улиц и подавление
рабочих союзов. В этом идеале нет ничего сложного, трудного
для Понимания. Оригинальность—излишня, аксцеигричнос-ть—
запрещена. Мир таков, каким он был всегда; человеческая
природа—неизменна. Задача в том, чтобы выяснить, что же
нравится публике. Публика любит пафос и изображение домаш-
них добродетелей: к ее услугам «Ибен Холденл* и -Дэвид
Харум»*. Ее прельщает светская жизнь, это ей покажут Ричард
Хардиш Дэвис и Мэри Корелли. Публика не терпит страстей,
однако ей пи душе Сантименты и даже героика — в общепринятых
формах. И вот для того, чтобы ублажить публику, мы подаем
историю в слашаво-ромаяги тированном духе. У публики есть
слабость—она предпочитает в книгах любовь, а потому мы
делаем особый акцент на любовной теме, правда с определенными
ограничениями, о чем нельзя не сказать. Серьезное в любовных
отношениях между мужчинами и женщинами исключается, пос-
кольку наша социальная структура такова, что мы имеем возмож-
ность удовлетворять наши страсти с дочерьми бедняков. Наши
собственные дочери пребывают в неведении относительно того,
что такое страсть, мы же сами рассматриваем ее как статью
расхода в наших банковских счетах. Для буржуазной барышни,
гибсоновской девушки, как ее также называют, книжная лю-
бовь—это приятный сантимент, нечто вроде коробки конфет, а
истинная любовь—это престижный брак со всеми своими искус-
ственно регламентированными классовыми проявлениями.

Вс» сказанное выше относится к позитивным, сравнительно
мягким аспектам буржуазной цивилизации, ее жестокие и варвар-
ские черты будут рассмотрены ниже. Надо помять, что эта
цивилизация комфорта и респектабельности наделяет указанными
благами лишь свой класс, но этот весьма малочисленный класс
устанавливает монопольные цены, в то время как зарплата
определяется конкуренцией, а потому весь прибавочный продукт,
добытый обществом, он использует для своей собственной выго-
ды. Большую часть человечества он загоняет в грязные лачуги и
трущобы, заставляет питаться отбросами и увядать в нищете.
Конечно, это малоприятная тема, но такова жизнь, и массы
получают то, что они заслуживают; они отвратительны, грязны,
порочны и не способны быть ничем иным, а потому единственный
выход—держать их в черном теле. Раньше это было легко, но
теперь становится все труднее и труднее, н вот мало-помалу
буржуазия начинает выходить из себя Этим она напоминает
жирного пуделя, греющегося у печки, вы думаете, что он спит,
прикасаетесь к нему, а он молниеносно и больно вонзается в руку
зубами Короче говоря, буржуазная цивилизация—это организо-
ванная система подавления. Если говорить о физическом воздей-
ствии. к се услугам полиция и милиция, дубинки, пули и тюрьмы;
если говорить о воздействии идейном, то ей подвластны политиче-
ская жизнь, школа, колледжи, пресса, церковь и литература.
Буржуазия осуществляет контроль над ними так же, как и над
рабочей силой в обществе,— посредством финансового давления.
До тех пор пока не будут названы угодные кандидаты политиче-
ских партий, не поступят необходимые суммы в фонды предвы-
борной кампании; до тех пор пока не будут подобраны нужные ей
преподаватели и профессора колледжей, последние не получат
дотаций. По этой причине наши студенты изучают такую полити-
ческую экономию, которая полностью отгорожена не только от
человечества, но от науки, истории и здравого смысла. К
политэкономии иного рода студент относится порой с презрением,
но значительно чаще просто не подозревает о ее существовании.
То же самое происходит в сфере церковной и геологической. В
настоящее время в нашей стране главенствует религия, названная
именем величайшего революционера, основателя социалистическо-
го движения. Этот человек обличал буржуазию и буржуазные
идеалы с такой страстью, с какой никто и никогда не делал этого;
с предельной ясностью провизглаенл он, что ни один богатый, ни
один буржуа не проникнет на небеса. И вот сегодня созданная им
церковь во всех своих разновидностях во всех цивилизованных
странах стала центральной опорой буржуазного общества.

Перейдем теперь к литературе, к положению писателя.
Буржуа воспринимает романиста и поэта лишь как развлекателя,
немного выше по уровню, чем продажная женщина, но стоящею
на одной ступени с актером мюзик-холла. Он признает в эссеисте,
историке и публицисте проводников буржуазного влияния, кото-
рые столь же необходимы, как священнослужители и издатели.
Всех их приобщает он к благам буржуазного образа жизни, у них
буржуазный дом с вымуштрованными слугами, ,>ни вхожи в
буржуазный клуб с улыбающимися и услужливыми официантами.
Их могут в исключительных случаях представить буржуазным
магнатам и позволить приложиться к пухлым пальчикам их
раздобревших жен. Они же должны соблюдать только одно
условие, столь очевидное, чго едва ли стоит его и разъяснять,—
им надлежит быть буржуазными, они обязаны видеть жизнь под
буржуазным углом зрения. А вне этого для них не существует
никаких ограничений: романист, например, свободен в выборе
места и времени, нет ни одного предмета, которого он не мог бы
коснуться, при условии, что он будет буржуазным в его трактов-
ке. Он может перенести нас в стародавние эпохи с благородными
дамами и галантными кавалерами, демонстрирующими изящные
чувствования, развлечь нас картинами современного мира, пора-
зить блеском светского общества со всем его великолепием,
вызвать в нас благоговейное чувство перед чудесами современной
цивилизации: пара и электричества, летающих аппаратов и авто-
мобилей. Он может увлечь нас описанием битв, убийств или
деяний Шерлока Холмса. Вызвал» слезы, напомнив о наших
одиноких родителях или познакомив с идеалом честности, скром-
ности и благородства в образе простого человека: даже привести
вас в трушобь! и показал», как живет мисс Уиггс, герпеливо-
непритязательная, совершенно удовлетворенная гой долей, какую
богу угодно было ей дать. В любой из этих тем автор, если он
достоин этого звания, должен быть «развлекательным», и тогда
он получит свои дивиденды. Если же отыщется некто, кому не
нравится вышесказанное, кто до такой степени извращен, что
буржуа ему не симпатичен, кто настолько упрям, что не склонен
ублажать буржуа, мы натравим на него нашего литературного
полицейского, буржуазного рецензента, и принудим его к молча-
нию. Или даже лучше: мы просто предоставим его самому себе, и
пусть он живет на чердаке. Буржуазные чердаки напоминают
буржуазные экскурсионные суда: они никогда не бывают1 перегру-
женными настолько, чтобы для желающего не осталось свободно-
го места. И всякий молодой автор, полагающий, будто он
способен вынести голод и быть честным дольше, чем общество
позволит ему делать подобное, приглашается для проведения
данного опыта. Буржуазное общество специализируется на том,
что морит людей голодом; подавляющее большинство людей
постоянно голодает.

Таковы условия, в которых развивается наша литература, и
они определяют все те се признаки, которые мисс Этертон
выявила, однако не сумела объяснить. Трудно представить себе
лучшего свидетеля, чем мисс Этертон, ибо сама она одна из
самых буржуазных наших писателей. Нет у нас автора, который
более ревностно преклонялся перед внешне внушительным, что
для нее равнозначно величию. По мнению Шелли, «поэты —
признанные законодатели человечества*. Для мисс Этертон «пове-
лители королей'—не поэты, не пророки и святые со своими
прозрениями и мечтами. Для нее они просто буржуа самых
крупных масштабов. Мисс Этертон меряет величие стандартами
индейского вождя—количеством жен, которых он имеет. Ей
неведомы те жизненные обстоятельства, когда одна женщина
поистине может значить для мужчины гораздо больше, чем
десять. Короче говоря, она игнорирует такой феномен, как
духовная жизнь.

Конечно, не все мы буржуазны, в противном случае мы
погибли бы. Многие критики поспешили возразить мисс Этертон,
назвав писателей иного рода, начиная с Уитмена Главный,
момент, который упустили ее оппоненты и который ускользнул
также от мисс Этертон в ее критике, заключается в следующем.
Вся ее аргументация обрела бы ясность, если бы она осозната,
что предмет ее атак—литература капитализма. И вогражения сс
оппонентов обрели бы отчетливость, если бы они уразумели, что
они защищают литературу социализма. Сам Ун I мен, например,
будь он сегодня жив, прибывал бы своих соотечественников
голосовать за социалистический список. Все его последователи
без исключения поступают таким образом; то же самое относится
к последователям Эмерсона и Уитьера, Линкольна и Уэнделла
Филлипса и других поборников свободы.

Это результат той могучей революции, которая собирает
силы в самых глубинных пластах беднейших масс. Вот уже сорок
или пятьдесят лет. как она развивается в Европе, в той самой
Европе, откуда пишет нам мисс Этертон; и в этой Европе уже
действует партия справедливости и растет литература, не буржу-
азная. не робкая и не анемичная, но социалистическая. Ььернсон,
Метерлинк, Зудерманн, Гауптман, Ибсен, Толстой, Золя, Горь-
кий—все эти люди социалисты, или симпатизируют социализму,
или с каждым днем проникаются такой симпатией. Они не могут
поступать иначе, ибо понимают, что никакая другая партия не
способна совершить что-либо, а мир нуждается в переделке или в
противном случае зрелище сто бед сведет их с ума. Даже
Кропоткин, который когда-то размахивал красным флагом и
угрожал динамитом, присоединился к их рядам*; то же сделали
последователи Ницше и сам Бернард Шоу. Ни надо уметь
представить себе, до какой степени негодования можно дойти,
чтобы Бернард Шоу вступил в ряды политической партии. Однако
он находится в ее рядах и объясняет это так: «Нас учили, что,
когда Иегова создал мир, он считал его совершенным. Чго бы он
сказал теперь?*

Тот же процесс происходит и в нашей стране, и происходит
стремительно, ибо то, что в Европе займет жизнь целого
поколения, свершится у нас всего за десятилетне. Мисс Джозефи-
на Дескам Бэкон в противовес мисс Этертон упоминает многих
писателей, которые не являются буржуазными. Конечно, Брет
Гарта и Марка Твена неразумно принимать в расчет; они
принадлежат к иной эпохе Брет Гарт умер, а мистер Клеменс не
публикует ничего стоящего в течение многих лет. Она называет
мистера Хоуэллса, а он социалист; ссылается на Стюарта Эварда
Уайта и Оуэна Уистера, Сетона Томпсона, Генри Уоллеса
Филлипса; мне неизвестно, социалисты ли эти джентльмены, но я
заметил, что все они живописуют чащобы и джунгли природы и,
видимо, слабо осведомлены о чашобах и джунглях городов, в
которых живут цивилизованные люди. Насколько нам известно,
Эдвин Маркэм и Бруно Лессинг—социалисты. Другие участники
дискуссии упоминали покойного Фрэнка Норриса. Я не знаю, был
ли он сознательным социалистом, но, думается, его книга
«Спрут»—один из ценнейших документов, ратующих в пользу
социализма. Приводились также имена Блисса Кармена и Ричарда
Ла Гальсна. оба они социалисты. Фигурировало и имя Джека
Лондона, который является одним из лидеров политически актив-
ных американских социалистов.

Мисс Этертон, доискиваясь причин зла, находит козла отпу-
щения в журнальном редакторе. «Можно смело утверждать, что
каждый новый писатель жаждет напечататься в журнале*. Но как
можно столь долю обсуждать всю эту проблему и не уяснить
себе столь очевидного факта, что молодой автор, желающий
«напечататься в журнале», вообще не может быть предметом
литературной дискуссии0 Есть ли в мире такой литературный
журнал, который имеет больше касательства к литературе, чем к
рекламе сигар и мыла? Отнюдь не ради красного слова да и не
шутки ради, а исходя из очевидных фактов можно констатиро-
вать: чему служит ныне журнал, как не интересам фабрикант»
мыла и сигар, рекламируя их продукцию покупателям? Чтобы
функционировать, журналам нужны читатели, а для привлечения
их они публикуют массу разного чтива. Но какое отношение к
литературе имеет подобное чтиво? Где те точки соприкосновения
между изящной словесностью и вкусами публики, потребляющей
сигары и мыло?

Все это весьма печальные обстоятельства, и люди совестли-
вые. и том числе и редакторы журналов, храбро бросаются в бит-
ву против зла, для того чтобы потерпеть поражение, или капитули-
ровать. или просто кануть в небытие. Они гибнут, они должны
гибнуть бесповоротно, и их поражение предначертано природой,
равно как и поражение наших политических реформаторов, наших
реформаторов жилищной системы, реформаторов сцены, наших
антиимпериалистов, наших ат та торов в пользу мира, наших
умиротворителей рабочих конфликтов, всем им суждено быть
раздавленными Джаггернаутом буржуазии И причина этого в
том. что у нас сложилась общественная система, которая превра-
щает в наемных рабов основную массу человечества и лишает их
всякой надежды пользоваться плодами цивилизации, прогресса и
просвещения. И крах всех наших попыток реформ, всех наших
мечтаний о радости и красоте—это всего-навсего закон природы,
ее месть угнетенному классу. Проследи за цепью раба,—говорил
Эмерсон,— и ты обнаружишь, чю другой ее конец прикован к
руке хозяина». Таково положение дел сегодня, и так будет всегда.
Никто от этого не спрячется ни в обители спасения. ни в Храме
Искусства; всех нас ожидают борьба я неудачи до тех пор, пока
не восторжествует человеческое братство, пока наш Ленивый ум
не проникнется той истиной, что духовная жизнь исключена для
кого-то одного, в то время как другие ее лишены; что нет места в
нашей среде честной потитике, гуманным общественным отноше-
ниям, истинной религии, живому искусству до тех пор. пока
мужчины, женщины и малые деги обречены по-рабски, истекая
потом, трудиться ради нас в шахтах и на заводах, вынуждены
жить в грязных трущобах, питаться отбросами, гнить и угасать в
душераздирающей нищете и отчаянии. Мы достигли ныне такой
стадии, когда уместно повторить слова Джона Таннера, представи-
теля бездельничающего богатого класса: *Любой человек моложе
тридцати лет, который, понимая существующий порядок вещей,
не является революционером Г прос то низкий человек». Но если
мы столь низкие люди, как мы можем быть причастны к
искусству? Как можем мы надеяться на создание подлинного
искусства и его понимание? А до тех пор, пока мы лишены
сердца, лишены совести, лишены ума, боже, во имя неба,
неужели кто-то может еще всерьез сетовать на то, что у нас нет
литературы?

1904 г.
УИЛЬЯМ ДЮБУА

ВКЛАД НЕГРА В ЛИТЕРАТУРУ И ИСКУССТВО

Негр по природе своей художник. Обычно эта мысль выража
ется в несколько презрительных рассуждениях о его чувственной
натуре. Считается, что единственная раса, сумевшая оградить
себя от тубительиого влияния тропиков, обрела в этой борьбе как
некую награду чувство восприимчивости к’ красоте, и прежде
всего к красоте цвета и звука, что стало характерной ее
особенностью. Негритянская кровь, которая текла в жилах
многих могущественных фараонов, определила в значительной
мере характер египетского искусства, да и вся египетская цивили-
зация своим зарождением во многом обязана обильному притоку
негритянской крови, которая давала о себе знать во всех слоях
египетского общества*.

Негроидному влиянию подверглась и семитская цивилизация.
Оно постоянно проявляло себя в искусстве, например в творче-
стве НоссеЙба, одного из пяти великих поэтов Дамасского
халифата в правление династии Омейядов. И нет ничего удиви-
тельного в том, что в новое время одна из величайших современ-
ных литератур-—русская—имеет своим родоначальником Пушки-
на, внука чистокровного нетра, а среди испанских художников мы
обнаруживаем раба-мулата Гомеса. Этот процесс развития через
контакты зиждется на эс1етическом чувстве африканских негров,
которое проявилось в каменных изваяниях острова Шербро, в
бронзовых фигурах Бинена, в изумительных изделиях из железа и
других металлов, причем последние так долго служили отличи-
тельным признаком негритянской расы, что ныне археологи все
больше и больше склоняются к тому, чтобы приписать именно ей
изобретение сплавив.

Что касается Америки, то негры принесли туда лишь свою
музыку, но и этого было вполне достаточно. Единственная
собственно американская музыка — это музыка американских
негров, ести нс считать совершенно незначительного вклада
индейцев. Негритянская музыка имеет много разновидностей:
наиболее древние африканские песнопения и плачи, характерный
афроамериканский несенный фольк.юр, воспринявший религиоз-
ную лексику и кальвинистскую символику, и более новая музыка,
в которой незры-рабы отражали проблемы окружающей жизни
Сюда же можно отнести и американскую музыку н» негритянские
гемы наподобие Суони-ривер», «Лело Джона Брауна», «Черный
старина Джо и др. В наши дни сс возродили такие негритянские
композиторы, как Джонсон и Уилл Морион Кук, открывшие
новый и очень важный этап использованием синкопированных
ритмов, широко известных под названием «рэгтайм-, которым тем
нс менее музыковеды прочат большое будущее.

В словесной форме трагический опыт негритянской расы
^обнаруживал себя по-разному. Разумеется, прежде всего в книгах
'тех, кто, как Гарриет Бичер Стоу, описывал негров со стороны.
.Затем идут черные писатели, такие, как Эс Сади, пвтор
эпической поэмы о Судане на арабском языке, этой возвышенной
истории падения величайшей из негритянских империй—империи
Сонгхп. В Америке литературное самовыражение негров—фактор
постоянный и возрастающий. Голос негритянских писателей в
Соединенных Штатах был услышан уже в XVIII веке, еще до
войны за независимость.

Пионером в этом деле была черная поэтесса Филлис Уитли;
ее первые стихи появились в 1773 году, а затем выходили и в 1774
и в 1793 годах. Самое раннее ее стихотворение написано на смерть
Джорджа Уитфилда. За ней идет негр Олаудах Экуиано, больше
известный под своим английским именем Густавуса Вассы, чья
автобиография в 350 страниц, опубликованная в 1787 году,
положила начало длинному ряду обличительных человеческих
документов, последним из которых стал «Путь из рабства»
Букера Т. Вашингтона. Научная работа негров впервые заявила о
себе альманахом Бенджамена Бэннекера, который начал изда-
ваться в 1792 году.

Обращаясь к первым десятилетиям XIX века, мы обнаружива-
ем в этот период несколько эссе о свободе, изданных Бостонским
африканским обществом, и прославление созданной в Филадель-
фии новой негритянской церкви. Поль Кафф, испытывая отвраще-
ние к Америке, публикует одно из ранних описаний Сьерра-Леоне,
а прославленный Лемюел Хейнс,игнорируя расовую проблему, к
1815 году с головой уходит в теологическую дискуссию, развер-
нувшуюся в Новой Англии В 1829 году в «Призыве» Дэвида
Уокера впервые прозвучал в полный голос, даже несколько
истерически, протест против рабства и цветного барьера, побудив-
ший законодательные власти Юга принять кое-какие практические
Меры. За этим последовали первые негритянские съезды, которые
опубликовали представляющие интерес протоколы, а также энер-
гичное воззвание, осуждающее лишение негров избирательных
прав в Пенсильвании.

К 1840 году пояатяюгся несколько сильных писателей.
Произносят страстные проповеди Генри Хайленд Гарнет и Д. У. К.
Пешшггон; они же пишут памфлеты, в которых обращаются к
эпизодам из негритянской истории. Более основательную попытку
разобраться в гей предпринимает Р. Ь. Льюис. В 1846 г. появля-
ются стихи Уитфилда. Начинает свою писательскую карьеру
Уильям Уэллс Браун, еги творчество охватывает период с 1847
года до послевоенных лег. В 1845 году выходит в свет автобиогра-
фия Фредерика Дугласа, которой суждено бесчисленное количе-
ство переизданий, вплоть до последнего, в 1893 юду. Кроме того,
в 1841 году в Америке возникает первый негритянский журнал,
который начинает издавать африканская методистско-
епископальная церковь, а редактирует—Джордж Хогарт.

В 50-х годах публикует свои «-Три года в Европе» Уильям
Уэллс Браун, печатает новые стихи Джеймс Уизфилд, появляется
еще один поэт в лице недавно скончавшейся Френсис Э. Харпер,
женщины недюжинного дарования; продолжается изучение негри-
тянской истории в работах Мартина Р. Делани и Уильяма Нелла.
Нелл, в частности, много пишет об участии незров в войнах. К
многочисленным биографиям в этом десятилетии прибавляются
три интересные книги—Джошуа Хенсона, Сэмюела С. Уорда и
Сэмюела Нортрипа. В этот же период Катто оставляет занятия
общей историей негров роди более простой и богатой материалом
истории негритянской церкви.

В 60-х годах множатся повествования, принадлежащие перу
негров-рабов, таких, как Линда Брент. Тогда же Роберт Кэмпбелл
и доктор Александр Крамелл публикуют две работы об Африке,
основанные на личных впечатлениях от поездок; Уильям Дуглас и
епископ Дэниел Пейн продолжают историю негритянской церкви,
а Уильям Уэллс Браун успешно работает в области общей
истории. В этом же десятилетии начинается изучение незрнтян-
ской теологии епископом Тэннером.

В 70-е годы большинство талантливых негров посвящают себя
политической деятельности. Негры старшего поколения, такие
как епископ Уэймен, делятся в книгах своим жизненным опытом
Уильям Уэллс Браун публикует -Восходящее солнце», проза
негров-рабов пополняется автобиографической книгой Соджорне-
ра Труса. Появляется новый поэт в лице Э. О. Уитмена*, тогда
же Джеймс М. Троттер первым заговорил в литературе о
музыкальной одаренности негров. Разумеется, приступая к этой
теме, нужно было дать некоторые сведения о негритянской
музыке и фольклоре: музыка была полна первозданной поэзии, а
Негри 1 янский фольклор представлял собой крупный вклад в
американскую цивилизацию.

В 80-годах в области негритянской мысли чувствуется некото-
рое брожение, появляются различные противоборствующие тече-
ния. Быстрый рост негритянской церкви находит отражение у
таких авторов, пишущих На религиозные темы, как Мур и
Уэймен. Очень силен дух историзма: Стилл пишет о «Тайной
дороге», по которой негры-рабы переправлялись на Север, Сим-
минс издает свой увлекательный биографический словарь. Выход в
свет двухтомника «Негригянская раса в Америке* Джорджа У.
Уильямса возвестил о Появлении выдающегося историка негри-
тянского народа. Социально-политическая борьба 80-х годов на-
шла отображение в книгах Лэнгсюна «Свобода и гражданство»,
Форчена -Черный и белый», Стрейкера «Новый Юг», а суть ее
была выражена в полных горечи памфлетах Тернера. Одновремен-
но с этим утверждаются новые идеи: появляются принадлежащие
перу черного автора «Первые греческие уроки», «Трактат о
домашнем воспитании» епископа Пейна, работа Стюарта о
Либерии.

В 90-х годах наряду с биографиями и социальными исследова-
ниями выходят романы, стихи, эссе и исторические сочинения.
Историческая наука представлена «Историей африканской мето-
дистско-епискональной церкви» Пейна. Всеобщая история старого
образца нашла выражение в кише Р Л. Перри «Кушит», а
примером новою подхода стала история Джонсона. Тогда же одно
из тайных негритянских обществ выдвинуло своего историка в
.лице Брукса. Были опубликованы эссе Крогмена и биографии
Арчибалда Гримке. Фрэнк Гримке издал свои проповеди, посвя-
щенные расовой проблеме; появились социальные исследования
Ценна. Райта, Мосселла. Крамелла, Мэджерса и других. Но
самым знаменательным в этот период было то, что негритянские
писатели и поэты начали получать общенациональное признание.
Если стихи Френсис Харпер, первые романы Григса о взаимоотно-
шениях белых и черных все еще были адресованы главным
образом читателю-негру, то уже неподражаемая поэзия Данбара и
шесть романоь Чесната обращены ко всей американской нации в
целом.

В начале 1900-х годов поток нет ри i янской литературы набира-
ет силу. Достойным преемником Данбара становится не столь
известный, но обладающий более утонченной культурой Брей-
туэйт. Букер Т. Вашингтон одаривает нас своей биографией и
«Историей негра». Отдельным изданием выходят язвительные
эссе Илайи Миллера. Привлекает внимание книга Синклера
«Последствия рабства», так же как исследования на эту тему,
проведенные университетом города Атланты. Негритянская музы-
ка получает свое дальнейшее развитие в творчестве Д. У. И
Ф. Д. Уорков, с одной стороны, и Розамонда Джонсона, Гарри
Берли и Уилла Мэриона Кука—с другой.

В целом литературная продукция американских негров, значи-
тельная и по объему, и по своим достоинствам, безусловно,
пользовалась сравнительно малой известностью: было мало гром-
ких имен и первоклассных произведений, но это характерно не
только для негритянской литературы.

Время ее бурного развития еше не пришло. Слишком велико
экономическое давление, слишком мучителен расовый гнет, чтобы
можно было обрести тот досуг и Tv душевное равновесие,
которою требуют занятия литературой. Но с другой стороны,
никакой другой народ в мире не накопил более богатого жизнен-
ною материала, чем тот, которым ныне располагают негры,
начинающие понемногу осознавать это. Медленно, но неустанно
они воспитывают в своей среде художников-профессионалов,
способных1 обработать накопленный материал. Американская на-
ция не замечает этого, поскольку журналы и издатели отвергают
все, что касается негров, за исключением карикатурных изобра-
жений. желчных нападок или опусов настолько слащавых, что
они не имеют никакого отношения к литературе.

Кроме литературы,американские негры отличились в различ-
ных областях искусств. Достаточно упомянуть Генри U. Теннера,
чьи картины висят в лучших музеях мира, включая Люксембург-
ский дворец в Париже. Есть еше два десятка други#, менее
знаменитых негритянских живописцев, таких, как Бэннистер,
Харпер, Скотт, Браун. К их именам можно добавить имена
негров-актеров, и прежде всего имя Айры Олдриджа, игравшего
на сцене Ковент-Гардена, получившего награды от прусского
короля и российского императора и избранного членом научных
обществ.

Было много негров-комлозн торов Такие популярные песни,
как «Дедушкины часы*, «Послушай пересмешника», «Отвези меня
назад в старую Виргинию» и другие, сочинены цветными. Среди
нью-орлеанских вольноотпущенников насчитывалось несколько
одаренных композиторов, а ныне широко известны Гарри Берли,
Кук и Джонсон Были скульпторы, как Эдмонна Льюис, певицы,
как Флора Батсон, которой только цвет кожи помешал появиться
на большой оперной сцене

Чтобы по достоинству оценить вклад негров в искусство, не
нужно забывать, что все это создано силами только тех художни-
ков, кто волею случая обрел свободу. Если у художника-негра
была белая кожа, то негритянская кровь не ставила ему преград
на пути к признанию; если она обнаруживала себя, ему могли
помочь белые родственники, в некоторых случаях одаренности
сопутствовала неукротимая воля. Что же касается рядовою
чернокожего художника, скромного, застенчивого, 'не имеющего
никакой особой поддержки, то в мире, которому он нужен лишь в
качестве слуги, он почти не имеет шансов преуспеть. Поэтому все
достижения негритянской расы не более чем слабый намек на го,
чю она способна создать как а Америке, так и во всем мире

1913 г
СИНКЛЕР ЛЬЮИС

ОТНОШЕНИЕ РОМАНА К СОЦИАЛЬНЫМ
ПРОТИВОРЕЧИЯМ НАШИХ ДНЕЙ: ЗАКАТ
КАПИТАЛИЗМА

Что надо сделать с миром, чтобы всем нам было удобно в нем
жить? В этом вопросе царит невообразимая путаница. Одни —и
даже весьма миролюбивые люди—с искренней радостью ждут
прихода революции, которая принесет с собой коренные переме-
ны. Другие—и даже весьма отважные люди—вполне довольству-
ются тем, что в общем положение вещей от года к году
улучшается. Однако почти все мыслящие люди согласны, что
дела, наши не очень-то хороши, что постановка образования .либо
нелепа, либо бессмысленно громоздка, чго при нынешней эконо-
мической системе—технически определяемой как «капитализм»—
распределение продуктов осуществляется неправильно Но что же
делать?

В таком духе протекает послеобеденная беседа самых серьез-
ных и благожелательно настроенных людей: этот же дух прони-
зывает нашу художественную литературу в тех случаях, когда
судьбы отдельных личностей показаны на фоне общих социаль-
ных Перемен.

За исключением Уэллса в «Тово Бенгэ», Лондона в «Желез-
ной пяте», Синклера в -Джунглях», Кука* в «Бездне» и еще
нескольких случаев, никто из писателей еще не сказал прямо.
«Капитализм должен уйти, уже уходит, уступая место коллектив-
ной собственности-. Но вместе с тем диву даешься, глядя, с
каким единодушием авторы даже самых легких современных
романов пинают—кто слегка, а кто изо всех сил—это огромное
чудище Бедность, хотя сами при этом зачастую испытывают
какое-то задумчивое недоумение. Прошло время Мередита, кото-
рому самые робкие требования женской эмансипации казались
невероятно «передовыми»; никто уже не принимает всерьез
убеждение Томаса Харди, чго его несчастные герои являются
жертвой непостижимых слепых сил Вышел из моды чистый
индивидуализм Уортон, Джеймса, Хоуэллса. В поисках исчерпы-
вающей критики современной жизни читатель обращается к
Уэллсу, Драйзеру, Херрику, Уолполу, в произведениях которых,
помимо отдельных героев, присутствует грозный фон—Народ;
народ, сжавший кулаки, народ, не стесняющийся в выражениях,
народ, который приводит в замешательство милых и культурных,
обеспеченных людей, громогласно ) ребуя своей доли благ и
комфорта.

У большинства знатоков литературы я не вызову удивления,
назвав первым мистера Герберта Джорджа Уэллса Он пожалуй
имеет большее, нежели кто-либо другой, право на несколько
рискованный титул -величайшего из ныне живущих писателей». И
мистер Уэллс необыкновенно отчетливо видит взаимоотношения
людей в обществе.

В «Тони Бенгэ*- читатель, для которого его лавчонка вес еще
является центром вселенной, находит мир. населенный исключи
тельни такими же близорукими лавочниками, как он сам. Молодой
герой этой книги приезжает в юрод-великан Лондон, исполненный
робкой уверенности, что какой-то высший разум управляет этой
махиной. Иначе откуда бы взяться лондонскому совету трафезва
и многочисленным домам призрения? И он убеждается, что весь
этот гигантский город плывег без руля и без ветрил, что никто
ничего толком не знает и не умеет, но что каждый разделяет его
юношескую иллюзию о центральном разуме, который обо всем
позаботится и посему благодушно предоставляет общее руковод-
ство этому всеведущему фантому — Центральному Разуму

В «Toho Бенгэ» показано, что все фепппи нашего общества—
Финансовая Верхушка, Крупное Производство, Остроконкурен-
тная Промышленность и Инициатива Предпринимателя —
зиждутся на случайности, неорганизованности и чудовищной
жестокости по отношению к тем, кого подминают под себя
баловни случая. Избегая громких восклицаний, почти нс упоминая
о социализме, Уэллс доводит свою мысль до логическою конца и
выносит капитализму обвинительный приговор за бессмысленную
жестокость по отношению к большинству человечества. Читатель
закрывает книгу с убеждением, что людям, видимо, скоро надоест
доверять руководство своей жизнью маленьким человечкам в
шерстяном белье, нажившимся на производстве какого-нибудь
вредного для здоровья патентованною средства Ему приходит в
голову, что людям следует объединиться и начать действовать
по-мужски, что им пора всерьез (хотя бы с некоторой долей той
серьезности, которую управляющий конторы вкладывает в выбор
карандаша) разобраться в неполадках нашей экономической систе-
мы я заняться их устранением.

В «Истории мистера Полли» Уэллс показывает не только
мистера Полли со всеми его очаровательными недостатками и
губительными маленькими достоинствами, но и то, как бездарно
организована жизнь нашего общества. Нелепый галантерейный
магазинчик, где мистер Полли нажил лишь нищету и несварение
желудка, служит символом всей деятельности Государства. Жал-
кие лавчонки—прачечные, писчебумажные магазинчики, апте
ки—вот, говори мистер "Уэллс, что нам заменяет современную
систему распределения

А пустившись критиковать Современную Систему' Распреде-
ления, автор окончательно впадает в странную ересь, именуемую
социализмом, хотя он тщательно скрывает свои, сатанинские
намерения Если бы цитировать Омара Хайяма не считалось
сейчас столь же старомодным, как цитировать Теннисона, можно
было бы сказать, что мистер Уэллс хочет «понять весь жалкий
план вселенной». С его влиянием надо всячески бороться, ибо он
замышляет ни больше ни меньше как вытащить всех нас до
единого — и редакторов, и нефтяных магнатов, и полотеров—из
нашей привычной колеи и сделать нас частью разумно и аффек-
тивно управляемого Государства. От чего, несомненно, выиграли
бы и нефть, и издательское дело, и полы, но что сильно отдает
социализмом и враждой к капитализму.

И наконец, в «Освобожденном мире-* — романе огромною
диапазона—мистер Уэллс показывает, как осуществляется его
план: деятельность правительств сознательно координируется,
капитализм, частный контроль над производством и распределени-
ем исчезают вместе с Теорией Вооружений и прочими добрыми
старыми теориями, утверждавшими, что лучший способ сохранить
мир — это столкнуть на поле боя огромные армии.

При всем том «Освобожденный мир» не является утопией,
отголоском таких фантазий, как «Через сто лет» или «Вести
ниоткуда*. Его основа—реальная действительность, та действи-
тельность, которая сейчас, когда я пишу эти строки, приняла в
Европе столь трагический облик. Все же у капитализма есть хотя
бы то достоинство, что при нем возможно появление Герберта
Джорджа Уэллса.

Однако по глубине проникновения в суть деятельности финан-
систа «Toho Бентэ- нс идет ни в какое сравнение с романами
нашего соотечественника Теодора Драйзера. Самый факт, что
этот великолепный писатель видит в бизнесе приключение не
менее романтичное, чем крестовые походы и.-ш служение прекрас-
ной даме, свидетельствует об изменении взгляда на промышлен-
ность и финансы, которые уже не считаются «торгашеством —
занятием, недостойным джентльмена», а деятельностью, требу-
ющей смелости и размаха и достойной или восхищения, или
самого резкого порицания

Фрэнк Каупервуд, история которого рассказана в -Финанси-
сте» и «Титане», представляющих собой, по сути дела, одну
книгу, увлекался коллекционированием картин, красивых комнат
и домов, еще более увлекался коллекционированием любовных
связей, но самым увлекательным приключением для него было
коллекционирование всевозможных видов финансовой власти. Он
играл на бирже в Филадельфии, а в Чикаго, который тогда еще не
был крупнейшим городом Соединенных Штатов, взялся за новое
дело и вскоре прибрал к рукам газоснабжение и городской
транспорт. Но он так никогда и не понял, что его продуманные
операции означали жизнь или смерть для многих тысяч людей.
Каупервуд хорошо платил своим рабочим, но лишь для того,
Чтобы избежать забастовок; и «народ» с лихвой возвращат ему
потраченное на подкупленных им законодателей. Каупервуд ни-
когда не считал своих рабочих единомышленниками, перед кото-
рыми он в какой-то мере отвечает за свою деятельность. По сути
Дела, и сам мистер Драйзер, видимо, не сознает этой стороны
Дела. Он глубоко проникает во внутренний мир Каупервуда—
человека, который борется, любит, побеждает и терпит пораже-
ния, но он почти не понимает, что Каупервуд — это часть
системы. Хотя в какой-то степени все же понимает. Об этом
говорит следующий отрывок из «Титана»:
«Но против них (сторонников Каупервуда— С. Л) сомкнутым
строем стояли моралисты — бедные неразумные подпевалы, уме-
ющие только повторять то, о Чем трубит молва, люди, подобные
несомой ветром пыли. А помимо них, были еще анархисты,
социалисты, сторонники единого налога и поборники национализа-
ции. Наконец, были просто бедняки, а для них Каупсрвуд с его
баснословным богатством, с его коллекцией картин и сказочным
ныо-йиркским дворпом, о котором шли самые фантастические
россказни, являл собой живой пример жестокого и бездушного
эксплуататора. А время было такое, когда по Америке все шире и
шире разносилась весть о том. что назревают большие политиче»
ские и экономические перемены, что железной тирании капитали
стическнх магнатов должна прийти на смену жизнь более свобод-
ная, более счастливая и обеспеченная для простого человека, Уже
слышались голоса, ратовыьшие за введение в Америке восьмичасо-
вою рабочего дня и национализацию предприятий общественного
пользования. А туг могущественная трамвайная компания, обслу-
живающая полтора миллиона жителей, опутала своей сетью чуть
ли не все ултщы города и заставила платить ей дань тех самых
простых небогатых горожан, без которых не было бы ни улиц, ни
трамваев, и выкачивала из населения таким путем от шестнадцати
до восемнадцати миллионов долларов в год. И при таких колос-
сальных доходах, кричаля газеты, нет бесплатных пересадок (на
самом деле в городе функционировали триста шестьдесят два
бесплатных пересадочных пункта) и город получает от этих
неслыханных барышей лишь ничтожные крохи! Скромные труже-
ники, читая эти разоблачения при тусклом свете газового рожка у
себя на кухне или в убогой гостиной своей маленькой квартирки,
чувствовали, что ИХ грабят, отнимают то, что по праву должно
было бы принадлежать им*

Я сильно подозреваю, что во всем этом длинном отрывке
мистер Драйзер высказывает свою собственную точку зрения
только в скобках, где он восторгается щедростью этой чуть ли не
филантропической компании, подариьшей юроду пересадочные
пункты. Весьма вероятно, что он искренне восхищается Каупер
вудом—и не только такими его достоинствами, как смелость и
хороший вкус, но и его весьма рискованными недостатками,
например неумением отличать свою жену от жены своего ближне-
го. Но все учащающиеся требования своей доли со стороны
народных масс и являются выражением той самой тенденции,
которую люди, ее одобряющие, называют «началом падения
капитализма», а имущие классы определяют как «растущее
брожение и неблагодарность масс». Лица, которые пишут в
газету, чго, по их мнению, студент, работающий по вечерам
официантом, не перестает быть джентльменом, если берег ча-
евые. относятся к этой тенденции сугубо отрицательно Тем нс
менее она существует, если только самые значительные и
злободневные произведения художественной литературы дают
правильное отражение действительноеги, и, как бы гам ни было,
игнорировать ее нельзя.

Капиталисту совершенно необходимо прочесть «Тоно Бенгэ
мистера Уэллса, которому великий финансист представляется
неловким игроком в пинг-понг Социалисту совершенно необходи-
мо прочесть «Финансиста* и «Титана* мистера Драйзера, которо-
му финансовый пират представляется необыкновенно романтиче-
ской фигурой. А скромному читателю, не заслуживающему ни
одного из этих определений, совершенно необходимо прочитать
обе книги, из которых он узнает, что в наши дни художественная
литература уже нс похожа на тихую семейную жизнь «нашей
возлюбленной королевы».

Наряду с романами мистера Драйзера весьма интересную
картину финансового мира мы находим у мистера Роберта
Херрика, хотя по широте поката общего положения в промышлен-
ности оба уступают мистеру Фрэнку Норрису. В своем последнем
романе, *Выгон Кларка*, мистер Херрик увлекательно прослежи-
вает судьбу семьи, на которую свалилось неожиданное богатство
в награду за крупные заслуги перед обществом — владение уча-
стком земли, на который не находилось покупателя. Этот уча-
сток, северный выгон в окрестностях Бостона (фигурирующего у
.мистера Херрика под загадочным сокращением Б...), застраивает-
ся доходными домами, и его стоимость подскакивает ди миллиона
долларов. На Доставшиеся ей барыши молодая Наследница—
весьма заурядная особа — покупает себе мужа-паразита. Но в
конечном счете деньги эти портят жизнь ей самой, и ее мужу, и
всем, кто к ним прикасается, не дав и крупицы счастья ни одному
из тысяч изможденных рабочих, беспокойно ворочающихся по
ночам в своих душных комнат ушках-клетках на бывшем «выгоне
Кларка». Мистер Херрик убедительно показывает, как наследница
постепенно сознает, что она не имеет ни права на эти деньги, ни
на радости от них, но он не дает никакою Кардинального ответа
ни вопрос, издавна задаваемый социолотами: «Что же нам
делать?» Хорошо было бы построить рынок, говорит он, дать
обитателям доходных домов какой-то шанс поправить свои дела.
Это все.

Но хотя мистер Херрик не предлагает более широкого
решения проблемы (и, возможно, он этого избегает намеренно; в
конце концов, он много лег жил в Чикаго, где, несомненно,
хорошо наслышаны о едином налоге и социализме), ин заставляет
читателя всерьез задуматься. И не в первый раз.

Уже в романе «Жизнь за жизнь* мистер Херрик с огромной
страстностью заявляет, что оборотистые капиталисты, которые
;так ловко умеют создавать различные компании, но совершенно
не умеют быть людьми, не имеют ни малейшего права на свои
►Шахты, свои банки и свои железные дороги и отнюдь не могут
похвастаться тем, что хорошо ими управляют. Способный универ-
ситетский преподаватель, мистер Херрик зло высмеивает самодо-
вольного президента университета, у которого правая рука вели-
колепно знает, что делает левая, поскольку обе, не теряя
•времени, загребают пожертвования богатых филантропов. Обеспе-
ченный человек, мистер Херрик изображает общество имущих как
Г-.. .мыслицу, не имеющую никакого оправдания. И опять он не
(Предлагает какого-либо радикального решения, нс пытается дока-
зать какой-либо пропагандистский тезис: он только рисует впечат-
ляющую картину капитализма, из которой явствует, что этот
строй должен отмереть, отмирает и обязательно отомрет

В «Мемуарах американского гражданина^- мистер Херрик
выводит образ фабриканта свиных Консервов—человека, который
старается честно вести свои дела, но который совершенно слеп по
отношению к людям и их нуждам, в котором честолюбие
вытеснило все человеческие чувства. Риман написан от первого
лица, но везде, где фабрикант излагает свою собственную
философию финансов, внимательный наблюдатель может заме-
тить за его широким плечом насмешливо улыбающуюся физионо-
мию мистера Херрика,

В -Мемуарах американскою гражданина», а >акже и в
«Жизни одной женщины» мистер Херрик касается майских собы-
тий и Чикаго. Воспоминание о них как бы преследует каждого
писателя, который заводит речь о Чикаго. О них. конечно,
говорится и в «Бомбе* Фрэнка Гарриса, и в «Титане» Драйзера, и
отголоски этого взрыва слышны еще в доброй полудюжине
других книг, Этими событиями громко заявило о себе движение,
которое грозит снести капитализм; удастся ему это сделать или
нет—вопрос другой.

Почти для всех романов о Чикаго характерны раздумья о
жизни. Взять хотя бы недавно вышедший превосходный роман
мисс Элин Иитти -Пропасть». Или «Омут» Фрэнка Норриса.

В отличие от Херрика Норрис как будто видит выход из
социальной неразберихи В заключительной части «Спрута* он
высказывает мнение, что вся кажущаяся несправедливость ми-
ра—это просто трение, неизбежно возникающее при движении
вперед. Что ж, эта точка зрения имеет своих сторонников. Она
звучит весьма утешительно для капиталистов. Но в целом роман
«Спрут» звучит для капиталистов совсем но утешительно. Из него
вытекает, что вокруг нас царит несправедливость, с которой
отнюдь не следует мириться как с неизбежным трением. В нем
показано, как люди борются за поля, которые принадлежат им по
праву. Он заставляет нас возмущаться тем, какая огромная власть
предоставлена ничтожным агентам мозучих организаций. Норрис
нарисовал яркую картину великой долины Сен-Жоакин, но еще
ярче он изобразил живых людей, жизнь которых разбита во имя
железной дороги в долине Сен-Жоакин.

Возможно, Фрэнк Норрис по своим убеждениям не был
«радикалом». Возможно, он действительно считал, что капита-
лизм, как уверяют удачливые приверженцы этого строя, един-
ственно разумная система, обеспечивающая возможность «делать
дело». Тем не менее он с таким проникновением показывает душу
раздавленных капитализмом людей, что читатель поневоле заду-
мывается о сущности капитализма. а такие размышления, по
мнению раз.тнчных авторитетов, могут пойти капитализму и на
пользу и во вред.

Фрэнк Норрис умер; Мактиг погиб; бессильно повисли щу-
пальца спрута; во и сегодня, в год триумфа Тагора* и осады
Льежа, молодые люди заново открывают для себя -Спрута» и,
читая этот роман, задаются вопросом, почему общество устроено
так, а не иначе. А если достаточное количество молодых людей
задумается над этим вопросом, то наше общество придет к
какой-то новой системе, .может быть, это будет новый капита
лизм, может быть, автократия, может быть, полная анархия, но,
во всяком случае, при этой системе люди, подобные жителям
долины Сен-Жоакин, не будут пожинать на своих полях урожай
чертополоха.

Мистер Синклер для нас тоже, видно, все равно что умер, ибо
в последнее время он но столько пишет романы, сколько
экспериментирует с диетой, а также занимается революционной
деятельностью, которую можно расценивать либо как полную
измену своему делу, либо как незаметный героизм—в зависимо-
сти от того, какой экономической теории вы придерживаетесь.
Но перу мистера Синклера принадлежит роман, в котором
впервые, словно в «тучах безжхтостно яркого света, предстала
картина жизни людей в тяжелых башмаках и который прямо
заявил, что выход —в социализме. Этот роман—«Джунгли».
(Заметьте, кстати» что его действие тоже происходит в Чикаго.)
Едва ли надобно здесь говорить и силе этого произведения или
подробно излагать суть предлагаемого автором решения вопроса.
Это уже классика. Но и в своих позднейших произведениях,
например в «Миллионере», Синклер шел по тому же пути.

Менее известен—возможно, потому, что он совсем недавно
вышел,—роман Уилла Левинггона Камфорта «Течение». В этом
романе, появившемся в год международного позора человече-
ства*, содержится критика не только экономической системы,
порождающей нищету, но всех сторон жизни общества. Великий
философ, поставивший себе задачу навредить человечеству, не
смог бы придумать ничего более бессмысленного, чем общество,
созданное нашими собственными руками, заявляет мистер Кам-
форт, который на примере подлинных событий собственной
жизни показывает, как поступает общество с человеком. В
школах культивируют невежество; в деловых конторах—грубый
обман; в армии—жестокость. Однако представление о капитализ-
ме как таковом почти отсутствует в романе, и мистер Камфорт
глубоко убежден, что спасения следует искать в самоусовершен-
ствовании творческой воли и в .любви хорошей женщины.

Мистер Джордж Крэм Кук (роман которого «Бездна» изве-
стен гораздо меньше, чем он того заслуживает и чем он,
несомненно, станет известен, если мистер Кук напишет еще одну
столь же великолепную книгу) с такой же определенностью, как
мистер Синклер в «Джунглях», указывает на социализм как на
единственный выход. В отличие от ’Джунглей» в романе не так
уж много описаний бедственного положения трудового люда, если
не считать последних глав, где героиня оказывается в России в
самый разгар революции. Мистер Кук преследует другую цель—
показать так называемого «сознательного рабочего», человека с
сильными руками, который не чурается замасленного комбинезо-
на, но одновременно читает умные киши и громко заявляет о
своих требованиях. Мнения критиков о «Бездне» разделились.
одни объявили ее голой пропагандой, другие отмечали, что в ней
подняты чрезвычайно важные проблемы, третьи восхищались
романтической историей любви между девушкой из состоятельной
семьи и человеком из народа, настоящим мужчиной. Но как бы то
ни было, человек, промигавший эту книгу, вряд ли забудет, чго
существует значительная группа людей, которые — правы они или
нет—настоятельно требуют устранения социальной несправедлив
вости и голос которых нельзя не услышать.

Нечто общее с «'Бездной* есть у второго романа мисс Сьюзен
Глэспелл, «Прозрение*. Здесь тоже показан рост классового
самосознания. Основная мишень романа—армия. Она изобража-
ется как сборище совершенно бесполезных людей, которые могли
бы принести большую пользу в качестве, скажем, лесников или
строителей каналов

Весьма показательно, что в обоих этих романах опять
фигурирует Чикаго, хотя основное действие происходит в Давен-
порте, Рой-Айленде и Молине. Оба романа изображают Средний
Запад как район интеллектуального и экономическою брожения
Оба радуют своей свежестью и выгодно отличаются от заполнен-
ной непременными рыцарями, живописцами и автомобилистами
заурядной литературы. Оба показывают жизнь без прикрас.

Как видите, почти каждый писатель—в Америке, яо всяком
случае, а в какой-то мерс также и в Ahi.ши,— который стреми гея
создать правдивое полотно современной жизни, вынужден пока-
зывать, что капитализм изжил себя, чго он отмирает —
независимо от того, скорбит ли данный писатель по этому поводу,
радуется или просто констатирует факт. Мало кто из них
отчеглино представляет, как именно отомрет капитализм и что
придет ему на смену А сейчас, когда война я Европе подорвала
веру социатистов-интернационалистов в свои силы, люди менее
чем когда-либо способны дать себе ответ на проклятые вопросы:
что, как, почему' и когда. И все же почти каждый вдумчивый
писатель наших дней в своем творчестве осуждает капитализм.

Разумеется, кроме тех, кого я назвал, есть еще множество
литераторов, которые создают значительные произведения, отра-
жающие перемены в экономике. Возьмите, к примеру, Лероя
Скотта и Эрнеста Пула; оба отличаются твердыми убеждениями,
оба. помимо несравненного драматического чутья, наделены еще
глубокой верой в неизбежность революции (возможно, бескров-
ной» Возьмите замечательный образ новой женщины, выведен-
ный Альбертом Эдвардсом в его романе «Товарищ Иетта*.

В героине мистера Эдвардса нет беспорядочное™ и неопреде-
ленности стандартного облика «новой женщины». Это не тоску-
ющая героиня, мечтающая убежать в некую волшебную, мифиче-
скую страну, где она сможет учиться живописи или делать
что-нибудь другое, избавляющее ее от домашних обязанностей
«Товарищ Иетта» — это не очаровательно-бесплотный образ наде-
ленной «темпераментом» дамы, созданный другой дамой, которая
надеется, что в ее героине узнают ее собственную мятущуюся
душу. Нет. Истта—женщина-борец, которая вовсе не склонна
распрострайягься о «мятущейся душе», но с большим знанием
дела говорит о положении рабочих и говорит о нем не за
мольбертом в надушенной мастерской, а на булыжниках мостовой
во время забастовки. Маленькая Иетта—настоящая революци-
онерка, но, кроме того, она и настоящая женщина; она не только
предводительница бастующих работниц. но и преданная жена,
пылко любящая своего мужа-журналиста.

В романе очень мало говорится о том, каков должен быть
конечный результат этой борьбы Очевидно, мистер Эдвардс
видит решение вопроса в какой-то форме социальною сотрудниче-
ства. В его изображении владелец потогонной фабрики—такая же
жертва объективных условий, как и работающие на него женщи-
ны. И самое главное, в его изображении и те и другие—
настоящие, живые люди Но какова бы ни была позиция автора,
как бы редко он ни употреблял слово -капитализм», это слово,
как водяной знак, просматривается на каждой странице его книги.

Нельзя, конечно, нс вспомнить и имени Джека Лондона. Хотя
он больше известен как писатель приключенческого жанра, в
-Железной пяте» и «Лунной долине», в рассказе «К югу от Слота»
Лондон зарекомендовал себя непреклонным противником крупной
Частной собственности, искренним другом человека в рабочей
одежде, писателем, которому совершенно чуждо покровитель-
ственное отношение к той категории общества, которую его даже
наиболее либерально настроенные коллеги склонны характеризо-
вать как -шизшне классы».

Внимание к социальным проблемам мы обнаруживаем и у
начинающих писателей. Например, мистер Говард Винсент
О’Брайен в своем романе «Новые люди сменяют старых* с
искренним отвращением говорит о махинациях «большого бизне-
са-

Эта тенденция еще более четко намечена в произведениях
молодых английских писателей. Хью Уолпол, автор прелестных
романов -Мужество», «Боги и мистер Перрин» и «Прелюдия к
приключению», исполненных чарующей красоты и пронизанных
любовью к морю, плещущему у скал Корнуолла, в своем
последнем романе, «Герцогиня Рекская», начинает присматривать-
ся к социальным переменам, которые для него воплощаются в
кострах, зажженных в лесу Великого герцота. С другой стороны,
такой противник борьбы против капитализма, как мистер Оливер
Эньонс, самой своей непримиримостью подтверждает значимость
этой борьбы. В своей трилотии, завершившейся романом «Исто-
рия Луи*, он ограничился рассказом об отдельных человеческих
судьбах В своем же последнем романе, «Седая юность», мистер
Эньонс обрушивается на общественные силы, требующие пере-
мен. Его яростные нападки на социализм, феминизм, евгенику
свидетельствуют о том, что он придает всем этим течениям
большое значение Социальные сдвиги находят свое отражение и
11 романе мистера Комптона Маккензи «Встреча молодости» и в
»Старом кроте» мистера Гилберта Кеннена. Вся эта замечатель-
ная плеяда молодых английских писателей, за исключением разве
одного-двух, следит—иногда с тревогой, иногда с недоумением —
за социальной драмой наших дней, которая представляется им
куда более значительной, чем драма отдельного человека, и
которая окрашивает все их страницы. (Одни говорят, в трусливо-
желтый цвет предательства; другие—в красный цвет революции,
во всяком случае, эта тема никого не оставляет равнодушным.)

Наш каталог будет, конечно, до смешного неполон, если в
нем не упомянуть, хотя бы мимоходом, Беннета, Голсуорси,
Конрада, Харди. Киплинга, Шоу, Честертона, Джорджа Мура.
Все они. за исключением Харди и Мура, видели в могуществе—и
возможном падении—капитализма фактор, оказывающий огром-
ное влияние на судьбы их героев Даже скиталец морей Конрад
пишет об анархистах. Даже Киплиш, рыцарь холодной ванны,
утренней прогулки верхом и других империалистических привы-
чек, с таким жаром защищает солдат Империи, что выдает этим
свой страх перед непонятными людьми, которые не желают
признавать никакой империи, кроме разве что интернациональной.

Что касается Голсуорси, то его «Схватка» и опасливый
интерес, который проявляют почти все его герои к переменам,
происходящим н мире, так же как галерея образов простых
людей, созданная Беннетом, свидетельствуют о том, что для
обоих этил nucai елей прошло время величия Высших Классов и
наступила эпоха Простого Человека. В -Клейхснгере» Беннета мы
находим замечательный образ «рядовою человека», и этот рядо-
вой человек, добившись признаиня своих способностей. наверняка
захочет приложить их к какому-нибудь большому делу А если
это желание зайдет достаточно далеко, оно может оказаться
гибельным для капитализма.

Образование Клейхенгера, говорит мистер Беннет в первых
главах романа, свелось к тому, чго его напичкали совершенно
бесполезными и никчемными сведениями А это уже весьма
серьезная критика Существующего Порядка Вещей.

Я ни минуты не сомневаюсь, чго человек, в меру начитанный
и обладающий некоторой гибкостью ума, сумеет подобрать
аргументы и цитаты, которые опровергнут мое положение, и
доказать не менее убедительно, Чем Честертон, что все крупней-
шие писатели считают отмирание капитхтизма утопической меч-
той. Сам Беннет в только чти опубликованной книжке, которая
называется «Мастерство писателя», весьма настойчиво советует
лицам, имеющим склонность к литературному творчеству, дер-
жаться подальше от кругов, посвятивших себя обсуждению
насущных социальных реформ.

Но в целом современная серьезная литература дает полное
основание утверждать, что каждый мыслящий писагель наших
дней за индивидуальной драмой своих героев видит фон обостря-
ющейся сопиальпий борьбы, которая угрожает самому существо-
ванию общественной системы, именуемой капитализмом. Нравит-
ся Вам это или не г, художественная литература свидетельствует,
что такая борьба идег.

1914 г.
СИНКЛЕР ЛЬЮИС

СТРАХ АМЕРИКАНЦЕВ ПЕРЕД ЛИТЕРАТУРОЙ

(Речь при получении Нобелевской премии)

Уважаемые члены Шведской Академии! Дамы и господа!

Присуждение мне Нобелевской премии по литературе —
большая Честь, в если бы я пожелал выразить все переполняющие
меня чувства, то, возможно, показался бы неискренним и много-
словным. а потому я ограничусь простым «спасибо*.

Мне хотелось бы здесь рассмотреть некоторые тенденции
современной американской литературы, некоторые угрожающие
ей опасности и отрадные перспективы. Чтобы обсудить эти
вопросы с абсолютной, ничем не сдерживаемой откровенностью,
я, возможно, буду несколько прямолинеен, но говорить с вами
иначе как с полной откровенностью, на мой взгляд, значило бы
оскорбить вас. Мне придется несколько непочтительно отозваться
об известных институтах и общественных деятелях моей горячо
любимой страны.

Прошу верить, однако, что при этом мной никоим образом не
руководят злопыхательские мотивы. Судьба обходилась со мной
довольно милостиво. Я не знал тяжкой борьбы за существование,
не слишком бедствовал, встречал много добрых людей. Время от
времени я сам или мои книги подвергались довольно ожесточен-
ным нападкам: например, один благонамеренный калифорнийский
пастор, прочитав «Элмера Гентри*, пожелал собрать толпу и
учинить надо мной суд Линча, а другой божий человек из штата
Мэн любопытствовал, Нет ли какого достойного и законною
способа засадить меня в тюрьму. Было н другое, похуже всех
этих яростных проклятий- некоторые журналисты из числа моих
старых знакомых, с которыми мы встречались в клубе, стали
писать обо мне, что они. мол, знали меня лично, н человек-то я
подлый, и писатель никакой Но если иной раз в меня и швыряли
увесистым камнем, то я и сам бросил немало камешков, и было
бы наивно с моей стороны думать, что я не получу в ответ
добрую порцию

Нет, мне -шчни не на что жаловаться, а вот что касается
американской литературы в целом, ее положения в стране, где
процветают промышленность, капитал и наука, где из всех видов
искусства .тишь архитектура и кино считаются необходимыми и
заслуживающими уважения, тут, повторяю, есть веские причины
для недовольства.

В качестве иллюстрации могу привести инцидент, который
касается Шведской Академии и меня и произошел несколько дней
тому назад, перед моим отплытием из Нью-Йорка в Швецию. Ьсгь
в Америке один ученый и очень добродушный старый джентль-
мен, некогда бывший пастором, профессором университета и
дипломатом. Он член Американской Академии искусств и литера-
туры, и многие университеты удостоили его почетных степеней.
Как писатель он известен главным образом своими милыми
статейками о приятностях рыбной ловли. Не думаю, чтобы
настоящие рыбаки, чье существование зависит от хода трески или
сельди, считали рыбную ловлю развлечением, но вз упомянутых
статей я еше юнцом узнал, что в ужении рыбы, если вы
занимаетесь ею не по необходимости, есть нечто очень важное и
возвышенное

Сей ученый муж публично заявил, что, присудив Нобелев-
скую премию человеку, который издевается над американскими
установлениями. Комитет по Нобелевским премиям и Шведская
Академия нанесли Америке оскорбление Не знаю, собирается ли
он как бывший дипломат создать из этого обстоятельства между-
народный инцидент и потребует ли, чтобы американское прави-
тельство послало в Стокгольм отряд морской пехоты для защиты
крав американской литературы Надеюсь, что нет.

Можно было бы предположить, что столь образованный
человек, удостоенный степеней доктора богословия, доктора
литературы и уж не знаю скольких еше великолепных званий,
иначе отнесется к этому вопросу Можно было бы предположить,
что он рассудит таким образом; «Хотя лично мне книги этого
писателя не нравятся, тем не менее Шведская Академия, присудив
ему премию, сделала Америке честь, показав тем самым, что
считает американцев уже не ребячливым захолустным племенем,
настолько отсталым, что оно все еще боится критики, но
возмужалой нацией, способной спокойно и серьезно отнестись к
любому отзыву о стране, сколь бы язвителен он ни был».

Ученый с мировым именем мог бы дать понять, что Скандина-
вию, привыкшую к произведениям Стриндберга, Ибсена и Пон-
топпидана, едва ли шокирует писатель, самое анархистское
утверждение которого заключается в том, что Америка при всем
ее богатстве и мощи еще не создала цивилизации достаточно
высокой, чтобы удовлетворить самые насущные потребности
человечества

Не думаю, чтобы Стриндберг часто распевал «Звездно-
полосатое знамя» или выступал с речами в рогарианских клубах,
однако Швеция как будто смирилась с этим

Я уделил столько времени критическим замечаниям нашего
ученого рыболова не потому, что они сами по себе так уж
важны, но потому, что они весьма показательны. Большинство
американцев—не только читатели, но даже писатели—все еще
боятся литературы, которая не прославляет все американское: как
наши достоинства, так и недостатки Чтобы быть у нас по-
настоящему любимым писателем, а не просто автором бестселле-
ров, надо утверждать, что все американцы—высокие, красивые,
богатые, честные люди и великолепные игроки в гольф; что
жители всех наших городов только тем и занимаются, что делают
добро друг другу; что, хотя американские девушки и сумасброд-
ны, из них всегда получаются идеальны? жены и магери и что
географически Америка состоит из Нью-Йорка, целиком населен-
ного миллионерами. из Запада, который нерушимо хранит бур-
ный, героический дух 18^0-х годов, и Юга, где все живут на
плантациях. вечн<> озаренных лунным сиянием и овеянных арома-
том магнолий.

Такие наши писатели, как хороша известные в Швеции
Драйзер и Уилла Кэзер, почти так же мало популярны и
влиятельны сегодня, как и двадцать лет тому назад. Из открове-
ний почтенного академика-рыболова, которого я цитировал выше,
следует, что наибольшим уважением у нас по-прежнему пользуют-
ся писателя, подвизающиеся в популярных журналах, которые
дружно и убедительно твердят, что нынешняя Америка с населе-
нием в сто двадцать миллионов человек осталась такой же
простой и буколической страной, какой была в те времена, когда
в ней жило всего сорок миллионов; что на заводе, где работают
десят ь тысяч человек, отношения между рабочими и хозяином все
еще такие же добрососедские и патриархальные, как на фабрике
1840 года, где трудилось пятеро рабочих; чго между отцом и
детьми, женой и мужем, проживающими в апартаментах, располо-
женных в гридцатиэтажном дворце, с тремя семейными автомоби-
лями у подъезда, пятью книгами на полке и неминуемым
разводом на следующей неделе, взаимоотношения совершенно
такие же, как и в семье, обитавшей в 1880 году в увитом розами
пятикомнатном коттедже. Короче говоря, эти писатели утвержда-
ют, что Америка превратилась из сельскохозяйственной колонии в
мировую державу, полностью сохранив патриархальную и пури-
танскую простоту дяди Сэма.

Нет, я чрезвычайно благодарен рыболовству ющему академи-
ку за то, чго он подверг меня некоторому поношению. Являясь
важной персоной в Американской Академии искусств и литерату-
ры, он тем самым развязал мне руки и дал право говорить об
Академии с той же откровенностью, с какой он говорил обо мне.
А любое чес гное исследование интеллектуальной жизни современ-
ной Америки должно уделить внимание этому странному учрежде-
нию.

Однако, прежде Чем обратиться к Академии, позвольте мне
предложить вашему вниманию фантазию, которая возникла в
моем уме за несколько дней вынужденного безделья во время
путешествия по бурным волнам Атлантического океана. Вы,
конечно, уже знаете, что присуждение мне Нобелевской премии
было встречено в Америке без всякого энтузиазма. Подобная
ситуация, несомненно, вам знакома. Полагаю, что, даже когда вы
присудили премию Томасу Манну, чья «Волшебная гора» кажется
мне квинтэссенцией духовной жизни всей Европы, даже когда вы
присудили ее Киплингу, сыгравшему столь важную роль в
обществе, что его называют создателем Британской империи,
даже когда вы присудили премию Бернарду Шоу —среди соотече-
ственников этих писателей нашлись люди, недовольные вашим
выбором.
Я попытался представить, что стали бы говорить, упади ваш
выбор вместо меня на другого американского писателя. Скажем,
на Теодора Драйзера. Следующий своим одиноким путем Драйзер,
которого, как правило, не понимают и зачастую ненавидят,
больше всех сделал для меня и многих других американских
писателей, освободив американскую литературу qt викторианской
и хоуэллсианской робости и претенциозности я направив ее по
пути честного, смелого и страстного изображения жизни *.

Сомневаюсь, чтобы без первооткрывателя Драйзера кто-
нибудь из нас осмелился писать жизнь такой, какова она есть,
всю ее красоту и весь ужас, разве что кому захотелось бы
очутиться за решеткой.

Мой великий коллега Шервуд Андерсон провозгласил Драйзе-
ра нашим ведущим писателем Я с радостью к нему присоедини
юсь. «Сестра Керри», замечательный первый роман Драйзера,
который он осмелился опубликовать еше тридцать лет назад и
который я прочел двадцать пять лет тому назад, ворвался в
затхлую атмосферу мещанской Америки, как вольный западный
ветер, и впервые со времен Марка Твена и Уитмена внес струю
свежего воздуха в наш уютный домашний мирок.

Однако, если бы вы присудили премию мистеру Драйзеру, в
Америке раздались бы стоны; вы бы услышали, что его стиль—я
не знаю точно, что это за таинственная категория ♦стиль -, но о
нем так часто говорится в соя । тениях второразрядных критиков,
что, по всей вероятности, он существует,—так вот стиль Драйзе-
ра тяжеловесен, что Драйзер не обладает чувством слова и его
романы невероятно растянуты. И уж конечно, почтенные ученые
мужи негодующе заявили бы, что изображаемые мистером
Драйзером мужчины я женщины—часто несчастные, отчаявши-
еся грешники, а совсем не жизнерадостные, веселые и доброде-
тельные праведники, каковыми подобает быть настоящим амери-
канцам

А если бы ваш выбор пал на мистера Юджина О'Нила,
заслуги которого перед американским театром выражаются всего
лишь в том, что он за какие-нибудь десять-двенадцать лет
совершенно преобразил нашу драму, представлявшую собой акку-
ратную, лживую комедию и открывшую нам благодаря ему
великолепный, страшный и грандиозный мир,—вам бы напомни-
ли, что он повинен кое в чем похуже, нежели простое издеватель-
ство, что жизнь ему представляется не разложенной по полочкам
в кабинете ученого, а как нечто грандиозное я часто даже
ужасное, наподобие урагана, землетрясения или всепожирающего
пожара

А если бы вы присудили премию мистеру Джеймсу Брэнчу
Кэбеллу, вам бы сказали, что он прямо-таки фантастически
злонамерен. Вам бы сказали также, что мисс Уилла Кэзер,
Несмотря на все патриархальные достоинства ее произведений о
жизни крестьян Небраски, в своем романе «Погибшая женщина»
настолько изменила патентованным американским добродетелям,
что изобразила падшую женщину, которая непостижимым обра-
зом даже добродетельным людям кажется очаровательной, а
иосему история эта лишена всякой морали, вам скажут, что
мистер Генри Менкен слишком язвителен; что мистер Шервуд
Андерсон самым злостным образом заблуждается, считая поло-
вую жизнь столь же важным фактором, как н ужение рыбы; что
мистер Эптон Синклер, являясь социалистом, греховно отрицает
совершенство американской капиталистической системы; что ми-
стер Джозеф Хсргесхаймер не настоящий американец, гак как
думает, что хорошие манеры и внешний лоск помогают выносить
нам тяготы будничного существования, я что мистер Эрнест
Хемингуэй не только слишком молод, но, что еще хуже, употреб-
ляет выражения, которые джентльмен и знать нс должен, что он
полагает, будто пьянство—путь к достижению счастья, и утвер-
ждает, что .любовь для солдата важнее, чем добрая резня на поле
боя.

Да, мои коллеги—очень нехорошие люди. И, дав премию
кому-нибудь из них, вы поступили бы почти так же скверно, как
присудив ее мне. Я же, как американский патриот—только,
прошу заметить, патриот образца 1930-го, а не 1880 года,—
счастлив, что они мои соотечественники, и я могу с гордостью
называть их имена даже в Европе Томаса Манна, Гербер га
Уэллса, Голсуорси, Кнута Гамсуна. Арнольда Беннета, Фейхтван-
гера, Сельмы Лагерлёф, Сигрид Унсет, Вернера фон Хайденстама,
Д'Аннунцио и Ромена Роллана.

Такова уж моя участь—постоянно переходить в этой статье
от оптимизма к пессимизму и обратно, но то же самое выпадает
на долю каждою, кто пишет или говорит об Америке —самой
противоречивой, самой немыслимой н самой волнующей стране
современного мира.

Итак, с нескрываемой гордостью перечистив имена тех, кого
я считаю замечательными деятелями современной американской
литературы, и опустив дюжину других имен, которыми я похва-
лился бы, будь у меня время, я опять должен вернуться к своему
первоначальному утверждению, что в современной американской
литературе, да и во всех остальных видах искусства, за исключе-
нием архитектуры и кино, мы, да-да, мы, создавшие столь
плодотворные устои в коммерческой и научной областях, не
имеем устоев, здоровых связей, героев, которым хотелось бы
подражать, злодеев, которых следует проклинагь. Не имеем
путей, которыми нужно следовать, и опасных троп, которых
нужно избегать.

Американский писатель, поэт, драматург, скульптор или
художник обречен работать в одиночестве, не имея критериев,
руководствуясь только собственной честностью.

Конечно, такова всегда была судьба художника. У бродяги и
преступника Франсуа Вийона не было теплого, уютного гнездыш-
ка. где нарядные дамы могли бы его приласкать и насытить
изголодавшуюся душу и еще более изголодавшийся желудок
поэта. Этому истинно великому человеку, память о котором
пережила всех герцогов и могущественных кардиналов, чьих
одежд он. по общем)’ мнению, был недостоин касаться, судьба
уготовила канаву и черствую корку хлеба.
Американский художник не знаком с подобной бедностью
Нам хорошо платят, даже слишком хорошо,—среди писателей
неудачником считается тот, у которого нет дворецкого, автомоби
ля и ниллы на Палм-Бич, где он может, почти как ровня,
общаться с банковскими магнатами. Но он несет бремя потяжелее
бедности: сознание ненужности своих произведений, сознание,
что читатели хотят видеть в нем только утешителя или шута или
что ею благодушно считают безобидным брюзгой, который, по
всей вероятности, никому не хочет зла и который, во всяком
случае, ничего не значит в стране, где строятся восьмидесяти-
этажные здания, производятся миллионы автомобилей и миллиар-
ды бушелей зерна Her такого учреждения или группы людей, к
которым он мог бы обратиться за поддержкой, с критикой
которых он бы считался, а похвалой дорожил.

Какие есть у нас учреждения?

Н Американской Академии искусств и литературы наряду с
некоторыми замечательными художниками, архитекторами и госу-
дарственными деятелями состоит такой действительно выдающий-
ся университетский президент, как Николас Меррей Батлер, а
также великолепный смелый ученый Уилбер Кросс и несколько
первоклассных писателей: поэты Эдвин Арлингтон Робинсон и
Роберт Фрост, свободомыслящий публицист Джеймс Трэслоу
Адамс и романисты Эдит Уортон, Хемлин Гарленд, Оуэн Уистер,
Бранд Уитлок и Бут ТаркИНГтОН.

Но среди членов Академии нег Теодора Драйзера, нет нашего
самого блестящего критика Генри Менкена, нет Джорджа Джина
Натана, который, несмотря на молодость, безусловно, является
главой наших театральных критиков, нет нашего лучшего драма-
турга Юджина О'Нила, нет таких истинно оригинальных поэтов,
как Эдна Сент-Винсент Миллэй, Карл Сэндберг, Робинсон Джеф-
ферс, Вэчел Линдзи и Эдгар Ли Мастере, автор «Антилогии Спун
Ривер», которая так разительно отличается от прочей американ-
ской поэзии, так свежа, решительна и отмечена такой уверенно-
стью и смелостью, чти явилась настоящим откровением и положи-
ла начало новой американской поэтической школе. Среди акаде-
миков вы не найдете таких писателей, как Уилла Кэзер, Джозеф
Хергесхаймер, Шервуд Андерсон, Ринг Ларднер, Эрнест Хемин-
гуэй, Луис Бромфилд, Уилбер Дэниел Стил, Фанни Херст, Мэри
Остин, Джеймс Брэнч Кэбелл, Эдна Фербер, и, конечно, там нет
Эптона Синклера, который—как бы вы ни относились к его
воинствующим социалистическим взглядам,—несомненно, лучше
всех известен миру из числа американских писателей, поэтов,
живописцев, скульпторов, музыкантов, архитекторов.

Конечно, нельзя ожидать, чтобы Академии посчастливилось
иметь среди своих членов всех этих писателей, но учреждение,
которое не сумело привлечь ни одного из них и отмежевалось
почти от всего, что есть живого, развивающегося и оригинального
в американской литературе, не имеет ничего общею с нашей
жизнью и надеждами- Академия не представляет современную
американскую литературу, а лино» одного Генри Уодсворта
Лош фелло
На это могут возразить, что в конце концов в Академии
только пятьдесят мест и, естественно, она не может иметь своим
членом каждого заслужившего эту честь. Но дело в том, что,
хотя в Академии не нашлось места для немногих наших значи-
тельных писателей, в вей состоят три чрезвычайно слабых поэта,
два незначительных драматурга, два джентльмена, известных
лишь тем, что они занимают должность президентов университе-
тов, человек, который лет тридцать назад был известен как
довольно остроумный карикатурист, и еще несколько джентльме-
нов. о которых—с грустью признаю свое невежество—я никогда
не слышал.

Позвольте мне еще раз подчеркнуть тот факт—и это дей-
ствительно факт,—что я вовсе не хочу обрушиться с нападками
на Академию. Это—гостеприимное, щедрое и, безусловно, солид-
ное учреждение. И то, что в нее не входят наши замечательные
писатели, не только ее вина. Иногда в этом повинны и сами
писатели Не могу представить себе, чтобы неуклюжий Теодор
Драйзер чувствовал себя как дома на изысканных академических
обедах, а если бы на них присутствовал Менкен, он бы всех довел
до белого каления своими ядовитыми шуточками. Нет, я ие воюю
с Академией, я просто с огорчением говорю о сложившемся в ней
положении, потому что оно—ярчайший пример отрыва интеллек-
туальной жизни Америки от всех действительно насущных и
реальных потребностей.

Тот же отрыв, к сожалению, наблюдается в большинстве
наших университетов, колледжей и школ. Я могу назвать только
четыре из них. а именно Роллинз-колледж во Флориде. Мидлбери-
колледж в штате Вермонт, Мичиганский и Чикагский университе-
ты (в последнем преподавали такой блестящий писатель, как
Роберт Херрик, и столь смелый критик, как Роберт Морс Ловетт),
которые проявили подлинную заинтересованность в современной
литературе. Только четыре. А ведь в Америке университетов,
колледжей, консерваторий, богословских, ремесленных, художе-
ственных училищ столько же, сколько на улицах автомобилей.
Всякий раз, как вы увидите общественное здание с готическими
окнами на прочной бетонной основе, будьте уверены, что перед
вами еще один университет и в каждом из них от двухсот до
двадцати тысяч студентов с одинаковым усердием избегают тягот
образования и добиваются общественных преимуществ, даваемых
степенью бакалавра искусств.

О, с общественной точки зрения наши университеты поддер-
живают тесную связь с широкими массами, например когда дело
касается спорта! На футбольном магче какого-нибудь крупного
Колледжа присутствует до восьмидесяти тысяч болельщиков,
каждый из которых заплатил пять долларов за билет и проехал в
машине от десяти до тысячи миль, чтобы с восторгом посмотреть,
как двадцать два человека гоняются друг за другом по причудли-
во расчерченному полю. Во время футбольного сезона способный
игрок пользуется почти таким же почетом, как наши самые
великие и любимые герои: Генри Форд, президент Гувер и
полковник Линдберг.
Впрочем, владыки бизнеса отдают дань уважения энтузиа-
стам одной из областей знания—науке. Как бы сурово ни
относились наши торговцы во дворянстве к поэзии или фантазиям
художника, они готовы благосклонно мириться с Миллекеном,
Майкельсоним, Бантинюм и Теобальдом Смитом*.

Но в сфере искусств наши университеты столь же изолирова-
ны, оторваны от жизни и творчества, сколь тесно они связаны с
обществом в спортивной и научной областях. Д,тя правоверною
американского университетского профессора литература не есть
нечто рождаемое в муках обыкновенным смертным, его современ-
ником. Отнюдь Это —нечто мертвое, нечто Волшебным образом
созданное сверхчеловеками, которые лишь в том случае могут
считаться настоящими художниками, если они умерли По крайней
мере за сотню лет до этого дьявольского изобретения—пишущей
машинки. Настоящего университетского профессора просто Коро-
биг сама мысль, что литературу могут создавать обыкновенные
люди, которые ходят по улицам, носят ничем не примечательные
брюки и пиджаки и внешне не очень отличаются от шофера или
фермера. Нашим американским профессорам нравится ясная,
холодная, непорочная и совсем мертвая литература.

Не думаю, что эта черта присуща только американским
университетам. Я знаю, что профессора Оксфорда и Кембриджа
сочли бы неприличным сравнивать все еще бестактно продолжа-
ющих жить Уэллса, Беннета, Голсуорси и Джорджа Мура с таким
превосходным и надежно почившим мертвецом, как Сэмюел
Джонсон Полагаю, что в университетах Швеции. Франции и
Германии найдется достаточно профессор->в, предпочи1яющих
анатомирование пониманию. Но можно было бы ожидать, что в
такой молодой, жизнеспособной, ищущей, стране, как Америка,
преподаватели литературы менее аскетичны и более человечны,
чем их собратья, существующие под сенью традиций старой
Европы

Оказывается, нет

Недавно В Америке ОТ университетов отпочковалось удиви
тельное явление—«новый гуманизм*. Слово «гуманизм* употреб-
ляется в стольких смыслах, что потеряло всякий смысл. Под ним
можно подразумевать Все, что угодно, Начиная с утверждения,
что древнегреческий и латинский языки более возвышенны, чем
диалект, на котором говорят современные крестьяне, до утвер-
ждения, что любой ныне живущий крестьянин гораздо интерес-
нее, чем мертвый древний грек. Но характерно уже и то, что этот
непонятный культ выбрал своим девизом это непонятное слово.

Насколько я понимаю—а в нынешнем волнующем и много-
обещающем мире, когда жизнь преподносит такие подарки, как
цеппелины, китайская революция, индустриализация сельского
хозяйства большевиками, пароходы, Грэнд-Кэньон, малые дети,
ужасающий голод, богоискательство, которым в одиночку занима-
ются ученые,— ни у одного писателя, естественно, не найдется
времени, чтобы разобраться в рассудочно-восторженных идеях
«новых гуманистов»—эта новейшая из сект вновь утверждает
дуализм человеческой природы. Послушать их, так литератур’1
должна ограничиться изображением борьбы человеческой души с
богом или дьяволом.

Но вот интересно: ни бог, ни дьявол не могут носить
современное платье, им необходимы одеяния греков. Для новых
гуманистов Эдш1—трагическая фигура, а человек, который под
угрозой наступления машин в мире безудержного торгашества
пытается сохранить в себе образ и подобие бога, не трагичен. Они
утверждают, что цель жизни заключается в самоограничении
независимо от того, чего этим можно достигнуть. Никакого
другого утешения страждущему человечеству они предложить не
могут. В конечном итоге не очень новая доктрина новых гумани-
стов сводится к тому, что главное в искусстве и в жизни—
отрицание. Эта доктрина—самая черная реакция, вторгшаяся в
наш беспокойный, устремленный к прогрессу мир

Как это ни странно, Ни эта доктрина смерти, эта проповедь
бегства от сложностей и опасностей жизни в укромное монастыр-
ское небытие приобрела широкую популярность среди наших
профессоров, от которых можно было бы ожидать смелости и
духовной отваги. В результате писатели оказались совершенно
лишенными всякого благотворного выявил, какое могли бы
оказывать университеты.

Но так было всегда. В Америке никогда не было Брандеса,
Тэна, Гёте, Кроче.

При таком множестве творческих талантов наша критика по
большей части холодна и незначительна. Ею занимаются зави-
стливые старые девы, бывшие спортивные репортеры и Желчные
Профессора. Наши Эразмы—бывшие сельские учительницы. От
куда у нас возьмутся художественные нормы, если их некому
было создавать?

Литература великого содружества Кембридж—Конкорд сере-
дины XIX столетня, в которое входили Эмерсин, Лонгфелло,
Лоуэлл, Холмс, Олкотты, была сентиментальным отражением
европейский: эти писатели не создали школы, не оказали никако-
го заметного влияния. Ужтыен, Торо, Пи и до некоторой степени
Готорн были отщепенцами, одиночками, их презирали и поносили
‘новые гуманисты» одного с ними поколения. Лишь с приходом в
литературу Уильяма Дина Хоуэллса у нас впервые появилось
нечто вроде идеала. Но каким же скверным был этот идеал!

Мистер Хоузллс был одним из милейших, приятнейших и
честнейших людей, но он исповедовал кредо старой девы,
величайшая радость для которой—быть приглашенной на чай к
приходскому священнику. Он испытывал отвращение не только к
богохульству и непристойное гм, но и к тому, что Герберт Уэллс
назвал «восхитительной. грубостью жизни». У него было фанта-
стическое представление о жизни, которое сам он наивно, считал
реалистическим: фермеры, моряки и фабричные рабочие, возмож-
но, и существуют, но фермеры никогда не должны иметь дела с
навозом, моряки—горланить непристойные песни, рабочий дол-
жен всегда благодарить доброго хозяина и все они должны
мечтать о поездке во Флоренцию и мягко улыбаться, глядя на
причудливые одежды нищих.
Хоуэлле гак горячо верил в эту благопристойную философию
«нового 1 у манизме-, что оказывал значительное влияние на своих
Современников вплоть до 1914 года, когда разразилась буря
Великой войны

Ему даже удалось укротить Марка Твена, может быть
величайшего из наших писателей, и облачить свирепого старого
дикаря в интеллектуальный фрак и цилиндр. Его влияние порой
ощущается и сегодня. Перед ним и сейчас курит фимиам Хем лиц
Гарленд—писатель, который мог бы превзойти Хоуэллса во всех
отношениях, но под влиянием последнего он превратился из
честного и великолепного реалиста в добросердечного, но бес-
цветного ментора. Мистер Гарленд —патриарх современной аме-
риканской литературы, если таковой вообще у нас существует
Как патриарха, его очень тревожат молодые писатели, которые,
обладая дурным вкусом, позволяют себе намекать, что мужчины
и женщины не всегда любят в соответствии со строгой моралью
молитвенника и что простые люди иногда употребляют выражс
ния, не принятые в женском литературном клубе Главной улицы.
Однако в молодости тот же самый Хемлин Гарленд, перед тем как
он переселился в Бостон, стал культурным и хоуэллсизировался.
написал два смелых и разоблачительных реалистических произве-
дения— «Дороги странствий» и -Роза Датчерс-Кули».

Я прочитал их мальчишкой, когда жил в маленьком городке
Миннесоты, в прериях. Именно такое окружение рисовал мистер
Гарленд. Его повести сильно меня взбудоражили. Читая Бальзака
и Диккенса, я понял, что можно описать простых людей Франции
и Англии точно такими, как их видишь. Но мне никогда не
приходило в голову, что можно, оставаясь в рамках приличия,
откровенно писать о жителях Сок-Сентер, штат Миннесота. В
соответствии с нашими литературными традициями все мы
обитатели Среднего Запада, были невероятно благородны и
совершенно счастливы, и никто из нас не променял бы блажен
ство сонной жизни на Iлавкой улице на языческое буйство
Нью-Йорка, Парижа или Стокгольма Но, прочитав - Дороги
странствий» мистера Гарленда, я узнал о существовании человека,
который понимал, что фермеры Среднего Запада иногда бываю!
растерянны, голодны, подлы—н героичны. Узнав это, я обрел
свободу. Я мог описывать жизнь такой, как она есть.

Боюсь, что мистер Гарленд не только не обрадовался бы, ио
был бы очень уязвлен, узнав, что это он помог мне изображать
Америку такой, какой я ее вижу, а не в лучезарном аспекте
мистера Уильяма Дина Хоуэллса. В этом трагедия Гарленда, и в
ней до конца раскрывается трагедия всей Америки, страны
свободы, где люди, подобные мистеру Гарленду, первыми прокла-
дывавшие новые пути, со временем становятся ограниченными
обывателями

Но пока люди, подобные Хоуэллсу, изо всех сил старались
превратить Америку в бледное подобие богомольного английского
городка, другие, злые и настояшие люда — Уитмен и Мелвилл, а
затем Драйзер, Хьюнекер и Менкен,—упрямо гвердили, что наша
страна способна на большее, чем культивирование изящных
манер
Не имея никаких художественных норм, мы все же выжили.
И для сильных молодых людей даже, пожалуй, лучше, что у нас
не было норм Ибо. высказавшись как будто бы в пессимистиче-
ском духе о моей родной, горячо любимой стране, я хочу
закончиib эту панихиду на оптимистической ноте.

Я полон надежд и веры в будущее американской литературы.
Я считаю, что мы вырываемся из душной атмосферы благонаме-
ренного, здравомыслящего и невероятно серого провинциализма.
У нас есть молодые писатели, которые пишут такие страстные и
подлинно художественные книги, что я с грустью ощущаю себя
слишком старым, чтобы быть среди них.

У нас есть Эрнест Хемингуэй, свирепый молодой человек,
прошедший суровую жизненную школу, вышколенный высокой
требовательностью к себе, настоящий художник, для которого
жизнь—родная стихия; есл» Томас Вулф, младенец лет, навер-
ное, тридцати или того меньше, чей один и единственный роман
-Взгляни на дом свой, ангел* стоит наряду с лучшими произведе-
ниями нашей литературы и полон раблезианской радости жизни;
есть Торнтон Уайлдер, который в наш реалистический век видиз
старые, прекрасные и вечно романтические сны; есть Джон Дос
Пассос с его великолепным революционным пылом, ненавидящий
блатонамеренные, трезвые идеалы баббитов. Есть Стивен Бенё,
который вернул нашей однообразной американской литературе
жанр эпической поэмы, прославив память старого Джона Брауна;
есть Майкл Голд, открывший неведомую доселе жизнь еврейских
кварталов Ист-Сайда, и Уильям Фолкнер, сумевший описать Юг
без кринолинов, есть и еще с десяток молодых поэтов и
прозаиков, большинство из которых живут сейчас в Париже и
которые почти все немного помешаны на традиции Джеймса
Джойса, но, как бы они ни безумствовали, все благопристойное,
традиционное и серое для них уже неприемлемо.

Я приветствую их и радуюсь, что мне близка их решимость
дать Америке—стране высоких гор и бескрайних прерий, огром
ных городов и захолустных хижин, несметных богатств и великой
веры в будущее, Америке, такой же самобытной, как Россия, и
такой же противоречивой, как Китай, литературу, достойную ее
величия.

1930 г.
ШЕРВУД АНДЕРСОН

ДРАЙЗЕР

Тяжко виснет нас) moffutl
Кара ила хвала?

Теодор Драйзер стар—очень, очень стар. Но знаю, сколько
ему лет— может быть, сорок, может, пятьдесят, только он очень
стар. Все угрюмое, мрачное н тяжкое, что, наверное, извечно
существовало в мире, олицетворено в нем.

Когда Драйзера не станет, люди будут по-прежнему писать
книги, множество книг, я в книгах этих будет множество
достоинств, которых нет у Драйзера. У этих вновь пришедших,
более молодых писателей будет чувство юмора, а всем известно,
что у Драйзера юмора нет. Более того, американским прозаикам
будет свойственно изящество, легкость стиля, сквозь шелуху
жизни в их произведениях будет пробиваться мечта о красоте.

Да, у тех, кто придет на смену Драйзеру, будет множество
качеств, которых так не хватает Драйзеру. Но возможно, что
обаяние и прелесть Драйзера в том и заключаются, что у
пришедших ему на смеиу все эти качества появятся лишь
благодаря ему.

Давным-давно, когда он был еще издателем 'Дилайнетор»*,
Драйзер посетил с одной своей приятельницей сиротский приют.
Эта женщина рассказала мне, как они провели утро в огромном,
безобразном сером здании, как Драйзер, неповоротливый, груз-
ный, старообразный, сидел на помосте, сворачивая и разворачи
вая свой платок, и смотрел, как дети в жалкой приютской форм_-
входяг в зал.

«Слезы бежали по его щекам, и он качал головой»,— сказала
женщина—и как это похоже на Драйзера. Он упал духом, он не
знает, как изменить жизнь, и потому он пишет ее так, как
видит,—честно и бесхитростно. Слезы бегут по его щекам, он
сворачивает и разворачивает носовой платок и качает головой.

Тяжка, тяжка поступь Теодора. II как просто было бы
разобрать по косточкам некоторые его книги, посмеяться над
тяжеловесностью его прозы.

Но тяжкая поступь Теодора, его тяжкая неуклюжая поступь
проторила нам тропу. Он идет по пустыне лжи, он прокладывает
тропу. И тропа эта вскоре станет улипей, над ней вознесутся
высокие арки и изящные ажурные шпити вонзятся в небо. На
улицах будут резвиться дети. «Смотрите на меня. Смотрите, что
сделали я и мои нынешние товарищи»,—будут кричать >>ни,
забывая о тяжкой поступи Драйзера.

Собратьям Драйзера по перу, тем прозаикам Америки, что
придут ему на смену, придется совершить многое из того, чю он
никогда не делал. Путь их будет долог, но благодаря Драйзеру
тем, кто придет на смену, не придется ид ги по пустыне пуритан-
ской ограниченности, через которую Драйзер в одиночестве
проложил тропу...

Тяжко виснет над тобой
Кара иль хвала?
1916 г.
ШЕРВУД АНДЕРСОН

О РЕАЛИЗМЕ

Читатели и писатели имеют весьма неясное представление о
реализме в литературе. По обшему убеждению, он схож с так
называемой репрезентацией» в живописи. Перед вашими глазами
какое-то явление, и вы воспроизводите его. кое-где добавляя для
убедительности нужные мазки Но человек не в силах заменить
фотографический аппарат. Даже самый завзятый реалист отдает
дань тому что зовется «искусством». Где же тогда кончается
репрезентация и начинается искусство? Точная граница не ясна ни
публике, ни самим художникам

Недавно ко мне пришел молодой писатель, чтобы потолковать
о нашем ремесле. Он восторженно хвалил одну книжку, которая
нашумела пару лет назад. «Это сама жизнь. И как точно схвачена.
Мне бы так! Я был бы просто счастлив, если бы удалось
перенести действительность на страницы моей книги». Меня эти
восторги удивили. Некоторые места произведения показались мне
неплохими, но они попадались редко. Слишком уж много в нем было
от записной книжки, а самого писателя как бы и не чувствовалось
Дело в том, решил я, что автор спутал реальный мир с миром
фантазии. Потрясти читателя подлинным происшествием нетрудно
Кого-то переехал автомобиль, из окна учреждения выпал ребенок.
Такие происшествия хватают за душу, н<> ник го ведь не путает их с
искусством. Подмена подлинной жизни жизнью воображаемой
стала ловушкой, куда наши критики попадаются десятки раз в году
При этом на одну и ту же приманку. «Тут жизнь,— заявляют
они.— Появился еще один великий художник» Им словно и
невдомек, чго искусство—это искусство, а вовсе не жизнь. Нет.
мир, созданный воображением, всегда будет отличен от реального
мира. Второй дает первому пшцу, но они не одно и то же, не могут
быть одним и тем же. Когда Джон Мартин* рисует Бруклинский
мост, а Генри Фильдинг пишет «Тома Джонса», ни один из них и не
помышляет представить на своих полотнах объективную реаль
ность. Они пытаются воплотить в искусстве нечто из мира своего
воображения Этот их мир, правда, формирует окружающая жизнь,
однако это не означает, что они воспроизводят точную картину
всего, что видят вокруг.

Тут-то и зарыта собака. По каким-то причинам—я их и сам
не очень ясно представляю—воображение должно постоянно
питаться действительностью, иначе оно обречено на голодную
смерть Изолируйте себя наглухо от жизни, и вы уже не
художник, хотя вас и может хватить на одно-другое лирическое
стихотворение. Что-то высыхает в душе, чахнет без пиши
Фантазия плодоносит, если ее постоянно удобряешь реальной
действительностью. Стоит ей унести писателя в сферы, не
связанные с окружающей ею жизнью,—американец, например,
возьмется писать о Европе, житель Новой Англии—о ковбоях и
тому подобное,—как произведение в девяноста девяти случаях из
ста начнет пестрить неудачными эпизодами и зиять прорехами.
Мастерство, с каким бывают спрятаны прорехи, может на время
обмануть искушенного читателя, но в конечном счете это произве-
дение нс найдет у нею признания Воображение писателя зашло
в тупик Ему пришлось положиться только на свою ловкость, и
работа стала звучать фальшиво. Трудность туг, по-моему, в
следующем — очень немногие авторы верно оценивают свои воз-
можности. Недостатки же перестают быть недостатками только
тогда, когда вы их полностью осознали. «Жизнь слишком нудная и
тривиальная штука, чтобы дать хороший материал для творче-
ства»,— ворчаг они на окружающую действительность и улетают на
крыльях воображения к Южным морям, в Африку или Китай. А вот
собственную тривиальность они признать не в силах. Ведь жизнь
скучна только для скучных людей.

Писатель, взявшийся за перо, принимает на себя определен-
ное обязательство. Он обязуется провести читателей по миру
своей фантазии. Положим, этот писатель пишет романы, тогда
его мир заполнен людьми и собьпиямн. Если он относится к
своему труду с уважением, то не станет мошенничать со своими
героями, нс станет врать про них, как: не стал бы врать про
реальных людей в реальной жизни. Всяческие мошенничества,
конечно, не редкость, но я еще не встречал людей, которые,
совершив их, не чувствовали бы угрызений совести.

Если же писатель no-настоящему честен с людьми из вообра-
жаемого мира, если он рисует их правдиво, не фальшивит, тогда
возникают другие трудности. Честность по отношению к героям
вовсе не предполагает, что их надо втаскивать в настоящую
жизнь, относиться к ним как к живым. Тут есть почти неулови-
мые различия, и от утаения понять их как раз и зависит репутация
писателя как мастера. Оторвав читателя от повседневности, ав-
тор может с таким искусством создать свой мир, что вымыш-
ленная жизнь на какое-то время станет для читателя вполне реаль-
ной. Там и сям он добавляет реалистические штрихи. Люди го-
родка, который существует .лишь в его воображении, едят, спят в
своих постелях, страдают, радуются, умирают. Для писателя, по-
ка он работает над книгой, эти люди абсолютно реальны. Вы-
мышленный мир кажется ему куда полнокровнее, чем настоящий.
И сама эта искренность приводит к путанице Публика, не умея
разглядеть тонкие нюансы, которые и автору не всегда доступны,
нарекает его реалистом. Такое мнение возмущает писателя. «Да ни-
какой я, черт возьми, не реалист-»,—говорит он. «Но такое действи-
тельно никак не могло произойти в Вермонте». «Почему же не
могло? Разве вы еще не уяснили, что произойти может все, что
угодно. И где угодно. Если что-тс- могло случиться в моем
вымышленном мире, то и в настоящем могло. Не настоящий ли мир
питает мое воображение, дает е.муг плоть*’»

Я уверен, что писатель с записной книжкой в руке не может
быть хорошим мастером, потому что он не доверяет cbo^mv
воображению. Он точно фиксирует подлинные события, аккурат-
но записывает подлинные диалоги. Но н книге люди говорят совсем
не так, как в жизни. И события там происходят другие. Подлинная
жизнь запутана, беспорядочна, в ней редко просматривается
определенная цель. В вымышленном же мире эта цель всегда ясна,
художник полон решимости дать своему произведению—будь то
рассказ, песня или картина—ФОРМУ. Он стремится сделать его
правдивым и истинным по оз ношению к своей теме, а не к жизни и
чем лучше его работа, тем больше сложностей.

Помню, как я сам был поражен, услышав, будто мой
«Уайнсбургл является точной копией сельской жизни в штате
Огайо А ведь книга была написана и многолюдном жилом
массиве Чикаго. И прототипами почти всех персонажей стали мои
соседи по меблированным комнатам, многие из которых и в глаза
нс видели деревню. Сложности возникают оттого, чго не только
писатели обладают воображением. Однако большинство людей
боится доверять своему воображению, а писатели яс боязся

Не лучше ли признать, что реализм—в смысле верности
жизненной правде—всегда неважное искусство, что не .мешает
ему тем не менее приносить прекрасные плоды в журналистике.

Иначе говоря, так называемые великие реалисты не были, да
и нс желали быть реалистами Разве мадам Бовари существовала
в действительности? Она родилась под пером Флобера, который и
заставил ее жить в воображении читателей.

♦ *

Я писал рассказ. По улице шел человек, внезапно он свернул
в проулок, встретил гам другого человека, и они стали о чем-то
оживленно перешептываться. В реальной жизни это могла быть
парочка мелких жуликов, но для меня тут было нечто другое.

Внешность одного из этих людей—того, чго шел по улице,—
я списал прямо из жизни. Он был очень похож на моего старого
знакомого, так похож, что мне грозила опасность спу гать их. Что
ж, дело поправимое! Движение пера—и я спасен от реализма. Мой
знакомый был высокий, худой и рыжеволосый.

Несколько штрихов меняют его облик. Он становится брюне-
том с черными усиками, ни зеньким, широкоплечим. Его больше
не существует в реальном мире. Теперь это выходец из мира
моего воображения, который может жить своей собственной
жизнью, не имеющей ничего общего с тем рыжим человеком.

Если .мне удастся сделать его реальным в новом мире, то, как
согни других мужчин и женщин, живущих и моей фантазии, он
начнет—в пределах рассказа или романа—действовать вполне
реально. Соврп я про него в этом вымышленном мире, и имя
мне—выдумщик. Хватит смелости дать герою жить по-
настоящему— тогда, возможно, получится отличный рассказ или
роман. По этот рассказ или роман не будет копией жизни. Мне и в
голову такое не приходило.

1924 г.
РЭНДОЛФ БОРН

КУЛЬТУРА И НАШ ПРОВИНЦИАЛИЗМ

Мэтью Арнольд, читаемый я многопочнтаемый предшество-
вавшим поколением, определил в нашем мире взгляд ни культуру
и ее цели. Цепь состояла  том. чтобы узнать лучшее из
созданного человечеством, чтобы научиться понимать шедевры
предшествовавших цивилизаций, чтобы воспитать мышление и
выработать критерии оценки великих достижений всех исков,—
гаков был четкий идеал, который просматривался сквозь туман,
окутывавший неопределенное понятие «культура». Эю был идеал,
имевший особую силу притягательности для американцев, ибо то
был идеал демократический, поскольку каждый человек, облада-
ющий энергией и терпением, вполне мот рассчитывать на приоб-
щение к нему, если направлял силы своего разума и души на
овладение феноменом, который Арнольд назвал магическим сло-
вом «культура*. И то был количественный идеал, поскольку
культура стала сферой приобретения — возможно, не исключа-
ющего эстетическое наслаждение и преклонение, но все-таки
приобретения, постепенного накапливания багажа до тех пор.
пока перед человеком не откроется видение сияющего предела,
когда он уже познал все лучшее в мире, созданное пером, кистью
и резцом.

Я не знаю точно, каким образом британская публика отреати-
ривала на красноречие Арнольда, поскольку, если она не была
растрогана пророческой яростью Рескина т о едва ли ее взволно-
вала убеждающая логика Арнольда Но я знаю наверняка, что,
достигнув Америки в тот момент, когда в ней стремительно
множилось количество людей «с достатком», как принято гово-
рить, людей, вполне осознавших собственную ограниченность и
вглядывавшихся в более широкие культурные горизонты Европы,
только чго открывшиеся взорам, это новое учение имело самые
серьезные последствия для нашей развивающейся духовной исто-
рии. Образ американца—жителя «земли свободы», созданный в
викторианскую эпоху, все еще встречается в английских ежене-
дельниках и в статьях неоперившихся журналистов, однако как
живая особь он давным-давно вымер. Его место занял тип,
гордость которого измеряется не бескрайностью «земли свобод-
ных», а его собственным европеизмом.

Уже в 90-е годы наши преподаватели колледжей и художники
столкнулись с необходимостью приобретения европейского лоска,
чтобы оправдать свое существование. Мы заимствовали немецкую
систему образования. Наши миллионеры стали собирать картины
и создавать музеи зарубежного искусства. Мы начали экспорт
наших школьных учителей, выезжающих в Европу на время
летних каникул. В Париже, Берлине, Мюнхене выросли колонии
наших художников и музыкантов. Течение превратилось в бурный
поток. То мистическое предощущение Европы, которое Генри
Джеймс, но его словам, чувствовал с самого раннего детства,
стало обшим достоянием талантливой американской молодежи,
что, испытывая духовный голод на родине, страстно мечтала о
европейском пиршестве культуры. Вскоре, однако, за творческой
и околотворческой молодежью последовали буржуа, и Европа
настолько вошла в моду, что сейчас всякий уважающий себя
человек должен хотя бы раз побывать там.

Стимулом всей этой оживленной эмиграции послужила, не-
сомненно, вполне реальная, если и не вполне отчетливая, жажда
«культуры'» и точно выраженная Арнольдом идея, что культура
так или иначе может быть заимствована, что от непосредственно-
го контакта с сокровищами Европы и нам может обломиться
малая толика той благодати, которая рождает искусство. Поэтому
для тех, кто не мог уехать за океан, наши миллионеры привозили
почти в усграшаюшем количестве образцы всего, что иностран-
ные картинные галереи демонстрировали на выставках, покупая
произведения искусства за ошеломляющую цену. Мы должны
были приобрести культуру любой ценой, й у нас не было и тени
сомнения, что мы открыли магистральный путь к ней. Мы
двинулись вперед, не видя ничего, кроме целя. Люди, чувства
тельные от природы, действительно обнаружившие в европейской
литературе и искусстве некоторое подобие духовной пищи, задали
теми, а толпа следовала по пятом.

Этот наш культурный провинциализм удивлял и продолжает
удивлять Европу. В Англии, где к «культуре» относятся крайне
легкомысленно, придыхание, с которым американец говорит о
Шекспире, Теннисоне или Браунтие, всегда смешит. А француз с
легким недоумением рассматривает толпы, посещающие в Париже
Лекции на тему «Как познать Европу», или большие группы,
влекомые по Лувру Европеец нс очень доволен, что его с
неизменным постоянством рассматривают как владельца огромно
го музея Если с ним заговорить о культуре, то обнаружится, что
он более интересуется современной литературой, живописью и
музыкой, чем достоянием веков, более заинтересован в том,
чтобы оценить по достоинству труд современников, чем анализи-
ровать классику. Если он образованный человек, то, как правило,
охотнее поссорится из-за живой собаки, чем станет ухаживать за
могилой мертвой- льва. Если он французский литератор, напри-
мер, то напишет книгу о психологии какого-либо современного
писателя, в то время как англосакс произведет на свет еще одно
исследование о Шекспире. Отношение француза к культурным
ценностям, надо сказать, пронизано ощущением естественной
ежедневной потребности в них и близости к ним; он совсем не
чувствует священного трепета, с которым мы. американцы,
приближаемся к чужому искусству и осуждаем собственных
еретиков от культуры
К своей культуре европеец может относиться восторженно,
критически благоговейно, но он никогда не смущается перед ней.
И самое главное, он никогда не ощущает робости перец культурой
другой страны; француз будет слушать только французскую
музыку, читать только французскую литературу и предпочтет
собственную живопись любой иностранной. Он едва ли способен
понять наше почти страстное стремление познать культуру других
народов, наше благоговейное смирение в присутствии искусства,
ни в коей мере не выражающего ни одного из наших идеалов или
импульсов.

Для истинного патриота Америки наш культурный провинци-
ализм несколько унизителен. Ибо в чем выражается европейская
взаимность в ответ на этот горячий, неистребимый интерес к
Европе? Европа для нас — земля обетованная истории, богатых
традиций, искусств и земной благодати, всего лучшего, что
только было создано человеческим разумом. Для Европы мы —
страна расового хаоса, небоскребов и мошенничества, миллионе-
ров и «боссов». Когда какой-либо францу зский философ приезжа-
ет к ним, мы стираем от нетерпения услышать его объяснение
всех основных течений современной европейской мысли Но разве
он спрашивает о нашей философии, разве стремится разобраться
в направлениях нынешней американской мысли0 Отнюдь нет Наш
провинциализм не позволяет нам привлекать к ией его внимание,
она едва ли существует для него. Наш гений рекламы, столь
впечатляющей и доходчивой, когда речь идет о мыле и бисквитах,
слабеет и бледнеет перед задачей разнести по всему свету
достоинства нашей интеллектуальной и духовной продукции, хотя
едва ли можно сомневаться в том. что эта пролу кция значительно
ценнее потребительских товаров Однако наш провинциализм
заставляет нас сбывать ее по дешевке, и за всю эту терпеливую
пристальность взгляда, нацеленного на Европу, мы ничего не
получаем взамен, кроме того, что нас игнорируют, а наши
интересы с некоторым презрением отметаются как паразитиче-
ские.

И по справедливости! Ибо сама наша цель и идеал культуры
превратили нас в паразитов. Наш метод был абсолютно неверен
Ведь истина в том, что отношение к культуре, которую мы
восприняли с таким опустошительным энтузиазмом, является
следствием тою самого варварства, от которого в ужасе отпрянул
ее создатель. Если бы мы не воспринимали ее таким образом,
никто бы не сомневался, что культура—это не блатоприобрета-
смое знакомство с внешними объектами, а внутренний, постоянно
функционирующий вкус, способность свежо и т< «Чио воспринимать
и требовательно оценивать все, что происходит в нашем сознании
и р мире наших чувств. Ясно, что подобный взыскательный вкус
невозможно приобрести, мучительно пригоняя наше восприятие в
соответствие с суждениями других людей, сколь бы ни были
«авторитетны» эти суждения. Данный метод означает гипноз
способности суждения, а не истинное развитие духовных потреб-
ностей.

Подоплекой арнольдовской дефиниции, несомненно, является
представление о том, что, если мы только научимся воспринимать
--лучшее'», мы овладеем, таким образом, общими принципами
вкуса и оценки и наше восприятие Шекспира каким-то чудим
перерастет в восхищение несравненным искусством мистера Дж.
Льюиса Дикинсона. Это представление, безусловно, переворачи
вает психологический процесс с ног на голову. Истинная способ-
ность воспринимать далекое и великолепное приобретается только
тогда, когда суждение точно и со вкусом научилось отличать
хорошее от плохого, искреннее от поддельного в ян тениях
современного искусства и литературы, с которыми мы общаемся
ежедневно. Возвести отвлеченное, незнакомое в стандарт—это
значиг дать покой нашему ленивому вкусу и навсегда отказаться
от собственной культуры.

Вирус -лучшего» свирепствует во всей сфере нашей англосак-
сонской битвы за культуру. Разве не показателен тот факт, что
наши преподаватели английской литературы Нс желают анализи-
ровать произведения, созданные после смерти последнего из
литературного канона святых—Роберта Льюиса Стивенсона? В
точном соответствии с доктриной Арнольда они выжидают, когда
творчество наших современников пройдет так называемую провер-
ку временем, то есть ждут авторитетной объективной »иенки, на
которую они смогут полностью положиться. Это выглядит так.
словно принцип авторитарности, изгнанный из религии и полити-
ки, нашел себе прибежище в сфере культуры. Тирания «лучшего»
обедняет наш вкус, ибо «лучшее» всегда находится за пределами
наших естественных реакции на. свежесть и ггегюсредсчвеижк гь
жизни; этим «лучшим» подавляется спонтанность восприятия.
Смиренно вперив наши взоры в века прошедшие и в чуждые
страны, мы надежно предохраняем себя от появления того самого
внутреннего вкуса, который один и составляет истинную «культу-
ру- •

Наш культурный провинциализм перед цивилизациями Евро-
пы, следовательно, яв.тяется основным препятствием, мешающим
нам создавать нашу собственную, американскую культуру. Я.
конечно, в» >се не собираюсь утверждать, что нашему искусству
не следует обогащаться Достижениями других цнышгз.щий—
прошлых и современных. Культура Европы в прошлом и подня-
лась лишь на почве подобного активного взаимообогащения.
Однако мы прошли уже период ученичества, и настало время
создавать наши собственные образцы. Мы уже «наследники всех
веков» благодаря нашему английскому происхождению, и послед-
ние полвека европейского идолопоклонства уже дали вам все, что
могли. Однако по-прежнему, смотря на Европу, мы продолжаем
душить все сколько-нибудь талантливое, что порождается ме-
стным гением. Разве это не трагедия, что американский худож-
ник, дабьг удостовериться в своем таланте, испытывает необходи-
мость получить признание за границей? Из-за нашей неспособно-
сти или нежелания оценить его, из-за нашего культурного
провинциализма, из-за нашей приверженности зарубежным мер-
кам мы ставим его в зависимость от иностранной клиентуры,
вынуждаем жить за рубежом—там, гае люди более уверены в
262
своей способности судить и не нуждаются в ярлыке, чтобы знать
иену прошве дени я искусства.

Единственное средство исправить эту плачевную ситуацию —
развивать новое американское чувство национального самосозна-
ния. Мы нуждаемся в том остром анализе красоты, энергии и
искренности нашей собственной жизни и идеалов, который свой-
ствен французам. Французская культура одушевлена принципами
и вкусами старыми, как само искусство. Они имеют собственную
«классику^ не в английском млн арнольдовском значении канона
святых, несогласие с которым ересь, а в том смысле, что Каждое
последующее поколение, апробируя ее, находит в классических
произведениях типично французские качества и, таким образом,
сохраняет их как драюценное наследие. Этот культурный патри-
отизм есть наиболее безвредный из всех видов шовинигма, и,
действительно, он абсолютно необходим для развития цивилиза-
ции. Вряд ли он может быть слишком пылким или преувеличен-
ным. Международная художественная выставка, подобная той,
которая недавно была организована в Ныо-Иорке и целью
которой было откровенное стремление показать американским
художникам, сколь они плохи: в сравнении с современными
французами, представляет собой ужасающую деградацию вкусов,
невозможную ни для какой другой страны. Подобное подобостра-
стное самоуничижение способно лишь превратить нас в беспомощ-
ных подражателей, вместо того чтобы позволить отстоять всеми
имеющимися в нашем распоряжении средствами гений и самобыт-
ность, которыми мы уже обладаем в избытке, стоит нам только
приглядеться к себе.

Среди талантов Современной Европы и даже среди гениев
последнего полувека с трудом можно отыскать поэтов одареннее
Уолта Уитмена, философов крупнее Уильяма Джеймса, эссеистов
талантливее Эмерсона и Торо, композиторов более выдающихся,
чем Макдауэлл, скульпторов ярче Сент-Годенса. В любой другой
стране подобные имена оказались бы в центре внимания специали-
стов и любителей, превратились бы в символы национального
духа, вокруг которых бы кипела битва суждений. Ибо ни один из
них не мог бы родиться ни в какой другой стране, кроме нашей...
Даже если некоторые из них учились за границей—все их
творчество тем нс менее выражает .самобытность Америки:
американские идеалы и свойства, нашу демократию, энергию и
дерзость духа первооткрывателей, наши чувство товарищества,
динамизм, бескрайность наших ландшафтов, наше радушие. В
музыке Макдауэлла, в поэзии Уитмена, в философии Джеймса я
узнаю дух нации, схваченный с такой превосходной точностью и
ясностью, которые, не уступая лучшим образцам искусства
Европы, значительно больше волнуют, поскольку в них нашла
отражение самая суть сегодняшних интересов и устремлений
Америки.

Прийти к напряженному сознанию этих свойств, ощущать их
в работе названных мастеров и искать их у художников и
мыслителей меньшего масштаба, которые тем не менее тоже
стремятся выразить душу Америки,—только так мы можем
достигнуть расцвета культуры Не наилюдазь гнюхищеино xaf
наши предприимчивые миллионеры ыполняюг ниши музеи '.ста
рыми мастерами старинными доспехами л фарфором но на
время, пристально рассматривая явления нашего собственного
искусства, уедииити-я «. нашими собственными галитами п
развивать рьяно и увлеченно те достижения. которые мы уже
имеем вопреки лимитирующим свойствам нашего культурного
провинциализма. Только так мы сохраним американскип дух и
передадим следующему поколению ге качества, которые состав
ляют нашу силу' Только так мы сможем занять предназначенное
нам достойное место среди культур мира. если мы только
осознаем, что мы его достойны. Мы никогда не сможем увековс
чить наши идеалы иначе как в формах литера гуры и искусства, и
мир никогда не поймет нас без нашего искусства. Когда же
наконец, мы поймем, что «культура», подобно царству небесно
му,—внутри нас, в душе нашего народа, а не « иностранных
картинных галереях и книгах? Когда мы научимся быть гордыми 7
Ведь только гордость плодотворна.

/9/4 .•
РЭНДОЛФ БОГН

ДОСТОЕВСКИЙ СОПРИЧАСТНОСТЬ
ХУДОЖНИКА

Поистине. мы воспринимаем Достоевского как современника
сейчас, кита его романы выходя! регулярно л когда американ-
ские читатели получают следующую его кншу каждые несколько
месяцев Говорят, что шестьдесят лс1 назад воображение наших
дедушек н бабушек нодотревалось ожиданием очередного выпуска
романов Диккенса или Теккерея Я способен ощущав подчас
нечто подобное их нетерпению, ожидая книги Достоевскою, хотя
нс думаю, что этот великий русский писатель когда-либо станет у
нас популярным классиком. Однако переход oi Диккенса к
Достоевскому — симптом того, что американское воображение
раздвигает свои пределы Мы вышли значительно дальше в
открытое море, чем отваживались предки Мы более неосмотри-
тельны в наших личных взаимоотношениях и лучше понимаем
сбивающее с толку разнообразие человеческих натур Если вас
хоть однажды затронул Достоевский, вы уже никогда не верне-
тесь к той старой классической литературе, на которой были
воспитаны. Отсутствие оттенков, ужасная обыденность ее героев
начинают угнетать. Если хотя бы раз вы восприняли «обрат» как
живой, хоть однажды ощутили зловещий и гротескный выверт
человеческою мышления, сложное переплетение впечатлений и
страстей или грубое насилие обстоятельств, вы обнаружите —
если сознательно не приняли меры предосторожности,—что йены
гываете нечто вроде жалости к Скотту и Бальзаку, к Диккенсу,
Теккерею и Троллопу, бывшим некогда авторитетами между
художниками, изображавшими жизнь для наших родственников из
среды средней буржуазии Вы будете относиться к подобной
литературе как к искусству кинематографа, с его четко раскласси-
фицированными эмоциями и способностью -регистрировать- толь-
ко элементарные настроения.

Конечно, неуважение к прежним романистам будет неспра-
ведливо. так как и инн изображают поразительное разнообразие
типов, обнаруживая глубокую интуицию в понимании основных
движений души Творчество Диккенса изобилует образами ирра-
циональных людей и описаниями нетрадиционных сторон жизни.
Однако едва ли можно оспорить мое мнение, что и сам Диккенс, н
его читатели всегда воспринимают эти его человеческие образчи-
ки как чудаков. Сила ею эмоционально! о воздействия как раз и
заключается в той веселой несерьезности, с которой мы относим-
ся ко всем эгим отклонениям oi нормы, и в тех слезах, которые
мы можем пролить, сострадая человеческим существам, столь
несомненно отличающимся от обычных людей. Читая книги
знакомых романистов, мы никогда не теряем наши прежние
нравственные ориен1нры. и сколь бы ни бьпи серьезны отклоне-
ния героя от нормы, мы всегда сознаем—или можем сознавать,
если нам угодно-—точную меру этого отклонения. Очарование
художественной литературы XIX века, как и творчества поздних
викторианцев вроде мистера Честертона, кроется в этом дуализме
разума и безумия, добродетели и злодеяния, честности и обмана,
ответственности н безответственности. В этом дуализме пет
никакой фальсификации. Эти романисты писали для эпохи,
которая действительно имела устойчивый «характер», стандарты и
нравственные убеждения, которая неуклонно видела мир с точки
зрения противоположности духа и плоти. Эти романисты отража-
ли мышление класса, которому в самом деле были свойственны
сдержанность, альтруистические представления и религиозные
взгляды.

Достоевский привлекает нас сегодня потому, что мы пытаем
ся покончить с этим дуализмом и наша высокая оценка сю и
друзтзх современных русских писателей—это знак, указывающий,
насколько мы продвинулись вперед в данном отношении. Все еще
принято называть эту литературу нездоровой, патолозичсской,
вредной. А это означает, что демократическое, монолитное,
интенсивно чувствующее и жизненно активное мировоззрение
столь неожиданно и сильно шокирует интеллект, оперирующий
старыми дуалистическими категориями, что оно представляется
ему почти отталкивающим. Тем не менее абсолютная современная
нравственная чистота и здоровье Достоевского становятся все
более и более очевидным для его читателей. Он здоров потому,
что не знает никакой границы между нормальным и ненормаль-
ным и даже между разумом и безумием. Мне этот подход
Кажется здравым потому, что он особенно благотворен для
нашего американского воображения, которому необходимо осво-
бодиться от напыщенных и предвзятых представлениз! о человече-
ской психологии. Я допускаю, что встряска несколько грубоззата и
болезненна. -Идиот», прочитанный мною только однажды,, запе-
чатлелся в моей памяти как вереница совершенно непонятных мне
лзодей и смен настроений. И все же я чувствую, что, перечитан
роман, я пойму его, ибо Достоевский обладает неожиданной
внутренней силой воздействия, пробивающей наши аккуратные
душевные перез ородки и показывающей, насколько более запу-
танно и непоследовательно течет жизнь, чем можно представить
это. занимаясь самоанализом. Однако, несмотря на всю его
сложность, Достоевский—антипод сколько-нибудь болезненною
самокопания. Его творчество—полное, согретое теплом единство
эмоций, свойсгвеннз зх всем нам. при анализе которых нс теряется
ни одно из мельчайших движений души.

Думаю, что Достоевский действительно добивается этого
поразительного эмоционального слияния с ’пзтателем. Именно оно
придает внутреннюю силу, выделяющую каждое его произведение
из всего когда-либо нами прочитанного. И в этом он вновь
противостоит классическим романистам, ибо они совершенно
очевидно отстраняются от своих героев. Вы никогда не забываете
об авторе в роли повествователя. Он всегда с важным видом
главного кукольника и режиссера дает свое представление. Его
образы могут быть бесконечно теплы и человечны, однако сам
автор каким-то образом находится вовне. «Грозовой перевал» —
эго единственное произведение на английском языке, которое я
могу вспомнить как имеющее нечто общее с горячен, всепоглоща-
ющей страстностью Достоевскою. Читая великого русского
художника, вы начисто забываете о режиссере. Писатель раство-
ряется в своем произведении, он безвыходно вовлечен в него. В
повествованиях типа «Двойник» или «Бедные люди» эта соприча-
стность доведена до предела. Прон гведение, кажется, само
рассказывает себя. Неожиданная, сокровенная интимное гь на-
строений писателя точно передает каждый поворот и завиток
мысли и чувства. Его ри гм повторяет ритм нашей внутренней
жизни с се бесконечным стремлением проникнуть в тревожное
будущее и с ее грузом неразрешенных проблем прошлого. Эти
Произведения воспроизводят колеблющуюся синусоиду нашего
сознания с его депрессиями и мгновениями радости, его постоян-
ной необходимостью самоконтроля, его тревогами. В романах
Достоевского соучастником оказывается не только сам автор: они
поглощают также и читателя. Прочтя «Преступление и наказа-
ние», вы сами становитесь убийцей. Многие дни ны носите с собой
ощущение вины. Фантастические сцены «Двойника» преследуют
как эпизоды вашего собственного очень яркого сна.

Такне произведения, сколь ни фантастичны проблемы, в них
затронутые, глубоко задевают. Мы не можем ни игнорировать их,
ни отнестись к ним легкомысленно. Их нельзя читать для
развлечения или хотя бы в спокойствии душевном, как мы читаем
наших классиков. Мы забываем наши категории, наши стандарты,
наши обыденные представления о человеческой природе. Мы
чувствуем лишь, что следим за течением самой жизни Достоев-
ский настолько погружен в своп протведения, что мы не
замечаем, как он относится к собственным героям, как оценивает
жизнь, И лишь впоследствии, прочитав роман, получаешь впечат-
ление сердечной доброты писателя, порожденной страданием и
чувством собственного несовершенства, а также истинно благого-
вейным отношением ко всем проявлениям бытия. Герой Достоев-
ского— это человек, по колени увязший в грязи бытия, но со
взором, обращенным к звездам, единый плотью и духом, сердцем
и рассудком! Если \гьт достаточно окрепли, чтобы услышать голос
писателя, то поймем, что именно он необходим для расширения
художественного кругозора американцев

1917 г.
РЭНДОЛФ БОРН

В МИРЕ МАКСИМА ГОРЬКОГО

Почему Горьким пишет автобиографию и говорит нам о всех
'-свинцовых мерзостях дикой русской жизни ? Он сам отвечает на
собственный вопрос в первом томе «...ло стоит сделать, ибо
это — живучая подлая правда, она не издохла и по сей цепь. Эю
га правда, которую необходимо знать до корня, чюбы с корнем
же и выдрать се из памяти, из души человека, из всей жизни
нашей, тяжкой и позорной». И дар писателя помог ему воз
вести реально су шествующие мер зости в раш литературно-
художественного открытия, потрясающего правдой, как и изобра-
жение им собственного детства. Он господствует над фактом, нс
искажая стхэ. воспроизводя его в образах, понятных нам он
превратил свое собственное почти невыносимое детство в обще-
значимую историю развития души. Однако его мемуары не
мучительное выкорчевывание прошлого, но. скорее, свободней-
шее выражение одного из самых чувствительных и энергичных
умов нашего времени Богатство его дарования почти подавляет.
Запоминающиеся пронизанные глубоким чувством эпизоды еле
дуют один за другим, и нот у вас появляется желание получить
некое обобщающее объяснение, подсказанное зрелостью и мудро-
стью, о судьбах и псрспскптвах бездны, ттз которой он вышел. Он
дает нам надежную путеводную нить, говоря, что, хотя изобража-
емые им ужасы -угнетают и давят нас, до смерти расплющивая
множество прекрасных душ,—русский человек все-таки настоль
ко еще здоров и молод душою, что преодолевает и преодолевает
их

Не только тем изумительна жизнь нзша, что в ней так
плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но тем, что
сквозь этот пласт все-таки победно прорастает яркое, здоровое и
творческое, растет доброе—человечье, возбуждая несокрушимую
надежду на возрождение наше к жизни светлой, человеческой-

Эта неистребимая надежда—свойство чисто русское, она
дошла до пас во множестве высказывании. Именно это ощущение
созидательной органичной силы помогло Горькому сохранить в
памяти веши, которые она обыкновенно стремится упрятать в
глубинные пласты забвения Но удивительно как он сумел
выбраться из ада жизни на дне не затронутым юречью и
презрением. Откровенные описания народа, его буйных жестоких
драк не имеет у Горького ничего общего с грубостью Они
художественно правдивы Не многим удавалось достичь подобно
го равновесия между реализмом изображения н сочувствием
568
художника Горький не щадит. но и не уничтожает своих героев
Его обуревают страсти, но они не проявление склонности к
насилию, а, пожалуй, следствие неутомимой жажды жизни и
избытка любви к людям, которая всегда прорывается сквозь
темпераментность описания Стойкость души I орького уходит
корнями в неистрсбихтую жизнеспособность бабушки с ее возвы-
шенной речью, ее всепрощением, ее радостным восприятием
чисто чувственной щедрости мира. Именно поразительная живу-
честь ее души оказала «яркое, здоровое и творческое» влияние,
напитавшее ум и сердце Горького. Она не подавляла ребенка, ее
великодушие, тепло ее сердца не дали мальчику возненавидеть
жизнь, которую он вел Он чуждался этой жизни, чувствовал к
ней отвращение, мечтал попасть в другой, более честный н
цельный мир. который с помощью книг рисовало его воображе-
ние. Жизнь на дне не ожесточила его чувствительного ума, вот
почему она так великолепно запечатлена в прекрасных главах
•«Детства», сейчас продолженных вторым томом книги, «В
людях».

«Детство» закончилось смертью непонятной ему и патетиче-
ски изображенной матери Ребенок отправлен дедом в люди,
чтобы зарабатывать на хлеб Жизнь мальчика на побегушках в
модном обувном магазине Нижнего Новгорода, мойщиком посуды
на волжском пароходе, учеником в иконописной мастерской,
прерываемая краткими периодами рабства в доме родственников и
свободы в доме бабушки.— эта жизнь ребенка напоминает о росте
крепкою побега в хорошо удобренной земле. Кажется, словно
какой-то волшебный закон руководит его созреванием в трязи
безнравственной жизни. Он сохраняет необычную чистоту пото-
му, что «отношения полов в их i ру бой форме слишком часто и
назойливо лезли в глаза, слишком обижали» его самого и его
подругу.

Он восстает против скудоумия царящего в школе, но
неутомимо охотится за книгами несмотря на вес тягостные
унижения, оскорбления и тревогу, которые ею быстро развива-
ющаяся эмоциональность приносила ему в заурядной семье
вздорных родственников, на которых он работал. Гонкуры,
Бальзак и Вальтер Скотт, пот лощенные им в массе макулатуры,
открыли ему жизнь лучшую чем га, какую он знал, с ее грязью и
се бессмысленной жестокостью. Ею чувство вкуса раздражают
традиционные романы, в которых добродетель с неизбежностью
вознаграждается, а порок наказывается. Он на ощупь постоянно
ищет правды, он утверждается в собственной искренности. он
всегда настойчиво стремится прочувствовать идеи, испытан,
эмоции, родственные ему самому Именно эта пить проходит
сквозь всю юрькую. бесцельную работу детства. Ею духовное
одиночество почти некому облегчить, за исключением аптекаря,
знающего значение непонятных слов, -.рупкои маленькой жены
портного, читающей дни напролет и одалживающей ему книги, и
прекрасной и порочной ♦Королевы Марзо*. у которой имеются
книги великих писателей для этою угрюмого, юлодного мальчи-
ка.
Он в поисках и во время отвратительного путешествия на
пароходе, и в городских лачугах, ко1да окружен толпами несураз-
ных и сграшных людей, постоянно действующих на нервы. Как
он сам говорит: «Вокруг меня варились какая-то грязная каша, и я
чувствовал, что потихоньку развариваюсь в ней... Жизнь упрямо и.
грубо стирала с души моей свои же лучшие письмена, ехидно
заменяя их какой-то ненужной дрянью.—я сердито и настойчиво
противился се насилию, я плыл по гой же реке, как и все, но для
меня вода была холоднее, и она не так легко держала меня, как
других». Однако он не утонул, и его. душа не растворилась в
грязи. Нс пытался он и пересоздать одурманивающий мир с тем
подобием самодовольства, которое, обнаружив, что мир слишком
страшен, уводит человека в сферу фантазии и тем примиряет с
существующим миром. В том-то и заключается чудесная сила его
творений, что они отмечены не эскейпизмом и отстранением от
реальности, но, напротив, плотной с нею связью и ее глубоким,
постижением. Жизнь не стерла лучшие письмена с его души. Но
возникает вопрос: были ли его впечатления столь глубоки, что
•память сохранила подробнейшие детали разговоров и происше-
ствий, о которых он рассказывает? Возможно, память его не
всегда точна, но в его произведениях нет страниц, не проникнутых
неотвратимой правдой, сколь бы мимолетно ни было изобража-
емое событие. А это задача любого художника слова: Горький
же, безусловно, настолько художник, чтобы все, чго он говорит,
было правдой. Из обломков человеческою существования его
гений создал одну из величайших литературных историй жизни.

1917 г.
КОММЕНТАРИИ

При подготовке настоящего комментария использованы примечания из книг:
«Эстетика американского романтизма».М , Искусство, 1977; «Пнсатепи США о
литературе». Сборник статей. М,, Прогресс, 1974.

Перечень работ советских исследователей о творчестве представленных в
настоящем сборнике писателей США см. в книге: Либман В. А Американская
литература в русских перею-дах и критике. Библио;рафия 1776—1975. М., Наука,
1977.

В начале библиографических данных на каждую статью указаны первые
публикации ла английском языке.

Джон Уинтроп (John Winthrop, 1588—1649).

Одпв из первых предста^'гелей литературы пуританских поселений- Выходец
из состоятельной семьи, юрист по образованию, из-за пуританских симпатий
покинул Англию, стал -щним из основателей Массачусетской колонии и ее первым
губернатором. Вошел в историю литературы как автор «Дневника» (позднее
известного под названием «История Новой Англин»), начинающегося с рассказа о
прибытии корабля «Арабечла» в Новый Свет, далее .-Дневник» повествует о трудах
поселенцев, которые, преодолевая невзгоды я неб-ьн опрнятные условия, заклады-
вают основы процветания колония. В своей «Речи» Уинтроп выразил характерную
для первых пуритан религиозную веру в высокое предназначение Америки как
«земли обетованной».

РЕЧЬ, НАПИСАННАЯ НА БОРТУ' «АРАБЕЛЛЫ» ВО ВРЕМЯ ПЕРЕЕЗДА
С ОСТРОВА ВЕЛИКОБРИТАНИЯ В НОВУЮ АНГЛИЮ В СЕВЕРНОЙ АМЕРИ
КЕ (16301.

В 18^8 г. Массачусетское историческое, общество опубликовало Речь как
заключительную часть трактата «Образец христианского милосердия* (A Modell of
Christian Chanty). Перевод еде тан по изданию- The Puritans. Ed. by P. Miller and
I 11 Johnson, N.Y.-, 1938.

Роджгр Уильямс (Roger Williams, 1603—1683).

Один из первых американских писателей эпохи ранних поселений. Представ-
лял радикальную, облеченную ь форму религиозной -ереси» оппозицию пуритан-
ской теократии. Подвергался преследованиям за свое свободомыслие, образовал
колонию Род-Айлей?, в основу которой положил принцип «свободы п равенства в
отношении пользования землей и управления*. Был близок к Мильтону и другим
радикальным деятелям английской революции Его «Письмо- Джону Котгону-
млапшему» представляет полемику с одним из ортодоксальных пуритан, утвер-
ждавшим законность преследований за религиозное вольномыслие. Свои в и ляды
Уильямс высказал и памфлете «Кровавый догмат преследования (1644). Коттон
ответил ему памфлетом «Кровавый догмат, омытый и очищенный кровью агнца
(1647). Уильямс возразил ему во втором памфлете: «Кровавый принцип, ставший
еше более кровавым благодаря попытке мистера Коттона отмыть eio добела в
Крови агнца» (1652). За этой религиозной полемикой скрывалась борьба демократа
веских и консервативных кругов пуританских поселений.
ПИСЬМО ДЖОНУ КОТТОНУ МЛАДШЕМУ В ТВОЮ ЗАШИТ'-’ л«71)
Williams R letters. 1632—1682. Ed. by I. R Bartlett Piovidence, 1874. Пись
mo адресовано сыну известного проповедника и оппонента Уильямса—Джона
Коп она

Перевод сделан по изданию: Colonial American W-iting. Fd by R U Pearce
N.Y 1969

К tip. 5 ..вы дивно оы пбошлксв с моей книгой...—имеется в виду
«Кровавый догмат* (1644), написанный в форме диалог а между Миром и Истиной
(The Bloody Tenant of Persecution—for Cause of Consckncet. Эта t intra, как и
Письмо Коттону (1644), была ответом иа обличения Джона Колона (1’84—16’21
Главные расхождения между Уильямсом н Колоном заключались в следующем
во-первых. Уильямс отрицал право юсудмрсгва наказывать человека за его обра<
мыслей, а следовательно, за «ошибки» в размышлении о ре.лшиозпых проблемах,
во-вторых, постаивал и< человеиском (а нс божественном) праве образииынап,
соответствующие формы правления. то есть восставал протия ортодоксальной
пуританской icoKpaiHit, за котирую ратовал Коион и подавляющее болыпннстно
пурнган я ко ионии Массачусетс.

К стр 6 .никаких оснований для полемики с Плимутом —имеется в виду
пуританская колония. возглавлявшаяся в тот период У. Брадфордом.

К стр. 7 ...я был избран проповедником Бостона (ха несколько лет до
прибытия нашего дорогого батюшки)...—неточность, К отгон-старший с семьей
прибыл в Массачусетс и 1633 г. Уильямс был избран в 1634 г. в Сейлеме.

Коттон Мззср (Cotton Mather. 1663—1728)

Писатель, публицист и пуританский религиозный деятель Новой Англии.
Энциклопедически образованный н плодовитый Maicp оставил более 450 сочнне
ннй. исторических и биографических трудов, сборников стихов, басен, upon -шелеп,
теологических, медицинских, философских трактатов. Исходил из теории cot лас
но которой главная ценность литературною сочинения, насыщенною цитатами и
ссылками научного характера, чс в изяществе стиля, а в богатстве содержания и
информации, в нем заключенных, а также в назидательном, высоконравственном
пафосе

ПОЭТИЧЕСКИЙ СЛОГ (1726) из кн. Manuductio ad MiniMeriuni Directions
tor a Candidate of the Ministry (П26). Перевод сделан по имашио: American literary
Survey Ed. by M Stern and S Gross Colonial and Federal to I860 N Y . 1975

К tip 8 грабитель. которого лги прославляем под именем Ахександра
Великого, —в эпоху Александра Македонского (356—323 до и. э.) начинается
изучение творчества Готтера собирание н комментирование записанных текстов
поэм Направление это получила название Александрийского

К стр. 9 ...помимо старого епископа и< Фессалоник ..— очевидно, Иоанн
Фнлипин. епископ из Александрии, известный своими толкованиями Гомера и
Аристотеля (VI в. и. э.).

К стр. 10 ...подобно Григорию Нашинзину ..— I рптирий Ьогослов (ок.
328—ок 389), один из так называемых -отцов церкви-. Сыграл гДляук- роль в
оформлении дот матов христианской церкви- Некто по имени Бедфорд содрал
около 7 тысяч примеров из пьес —Артур Бедфорд (1668—1745), английский
писатель, автор многочисленных памфлетов против театрального искусства,
написанных с пуританских иозицни Ричард Б.гжм\р (ум. 1729). придворный врач
королевы Анны, писавший длинные и многословные стихоиюрення. за что был
нысмеян Драйденом

Джонатан Эдвардс (Jonathan Edwards ПОЗ—1758).

Писатель, мысднтеть, реыгиозный философ, склонный к пуританскому
ригоризму, автор многочисленных трактатов и эссе, среди которых «Свобода
золи», «Рассказ о себе», «Природа истинной добродетели» Оказал влияние на умы
современников, а также на многих писателен ХЕХ столетня—Готорна. Мелвилла.
Уитмена, Эмерсона Его исследователь Т X Джонсон так характеризует манеру
1ж Эдвардса: «Ею литературный слух пыл развит постоянным вниманием к
272
окружающему миру. я он выработал истинное мастерство ^обыденного» стиля,
который в моменты когда, забыв о силлогизмах, он воссоздавал картины,
запомнившиеся ему с детства был согрет теплом его собственного сердца-.

КРАСОТА МИРТ ОТРЫВКИ ИЗ ТРАКТАТА -ОБРАЗЫ ИЛИ ТЕНИ
БОЖЕСТВЕННЫХ ЯВЛЕНИИ. (IM AGES OF SHADOWS OF DIVINE THINGS).
Опубликован отдельным изданием в 1948 г. под редакцией Перри Миллера.
Перевод сделан по изданию Со.игча! Amer..an Writing Ed. by R H Pearce. N.Y.,
1969

Публикуемый отрывок—часть пропивети, «.троипшейся по принципу медита-
ции, то есть размышления в данном случае о категория чувственного восприятия
мира (.Краем*.ы) и доказательства ее божественного происхождения

Филип Френо (Phibp Freneau, 1752—1832)

Первый надмишельиып американский поэт, участник войны за независимость
автор ряда поэм и стихотворений, пронизанных патриотическими чувствами
(«Ра- гущая слава Америки , 1772, •Британская плавучая тюрьма», 1781). В
дальнейшем начал критически оценивать результаты революции Соединял в своем
творчестве черты классицизма и романтизма, явился предтечей БраЙента, Лонг-
фелло. Уитмена, Первый профессиональный поэт в США, Френо в «Совете
сочинителям- обращает Внимание на нелегкую участь художника слова в обще-
стве, где господствуют меркантильные денежные интересы. Тема «та многократно
будет повторена а высказываниях американских писателей XIX и XX ни, О
литературно-эстетических взглядах см в кк Проблемы истории литературы
США М Наука, 1964.

СОВЕ Т СОЧИНИТЕЛЯМ ПОКОЙНОГО МИСТЕРА РОБЕРТА СЛЕНДЕРА
(ADVICE ТО AUTHORS. BY IHF I ATE MR ROBERT SlENDLRi из кн
Freneau Ph The Miscellaneous Work* Philadelphia, 178» Печатается по изданию:
Эстетика -мсриканскою роман!изма М Искусство, 1977

Po6epi Слендер—псевдоним Ф Фрейм. которым подписан ряд ею публики
стических произведений 80—90-х ir XVIII века

К с>р 16 ,.нд нромшца «риФжшыет . «бумагомараки» и еще бо лее обидные
клички . - филадельфийская газета Индепендент юзегир» 10 декабря 1782 Г.
назвали Френо «политческлм фигляром обузой для публики и рифмоплетом»,

А’ью Генри Брженридм (Hugh Нету Brackenridge, 1748—1816)

Один пэ ранних американских по aloe и прозаиков. Ею роман «Современное
рыцарство, или Приключения капитана Джена Фарраю и Гига О'Ршапа, ею
слуги» (1791—1Й15). первое значительное произведение американской прозы,
написанное » духе английского просветитель.кою ромэна XVII века, «эпоса
большой дороги , изображает приключения двух гер-зек, напоминают,ix -epetiHie
Сивских Дон Кихота к Санчо Пансу. В предисловии к нриншсдснию Бракенридж с
напускным простодушием настаивает н« том, что его роман интересен лишь как
образец литературного стиля Некоторые американские литерал уроаеды рассмат-
ривали его как безобидное юмористическое произведение Между тем роман
содержит острые критические выпады в адрес рабовладения. земельных спекуля-
ций, фальсификации выборов п других пороков молодого американскою го-удар
с тип

ПРЕДИСЛОВИЕ К.РОМАНУ -СОВРЕМЕННО! РЫЦАРСТВО. (1792)

Перевод Сделан по изданию Biackenridge Н. Н. Modem Chivalry. Fd. by
L. Leary New Haven, Conn , 196»

К стр. 19 .Свифт, в своих письмах к графу Оксфорду...— имеются в виду
письма с 1723 по 1725 год к графу Оксфорду-младшему. Покровителю писателя.
Свифт разрабатывал проект об образовании упомянутой Академии.

Ройал Тандер (Royall Tyler, 1757 —1826)

Один из первых американских прозаиков романист, эссеист и драматург.
Наиболее известны его книга «Янки в Линдоне» (1ы)9Т сборник инеем американца,
проживающего в Англии, и пикарескный» роман -Алжирский пленник» (1797).
Последний представляет по форме автобиографический рассказ медика, доктора
Андерхилла который, оказавшись в Африке, попадает ь член к алжирцам. Пробыв
в плену семь лет, он обретает свободу, перейдя в мусульманство. В < амернквй
ской» части романа описывается быт медицинского колледжа в Новой Ahi дни, в
котором учатся герой, жизнь секты квакеров, а также рабство на Юге.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ -АЛЖИРСКИЙ ПЛЕННИК. (ГНЕ ALGERI-
NE CAPTIVE NEW Н AMPSHIRE, 1797).

Перевод сделан по изданию The American Literary Revolution, Ed. by
R. E. Spiller. N.Y , 1967. Rept-m 1969.

К стр. 22 ...автор этих строк после семилетнега отсутствия.,/—
предисловие Ьлписано от имени реа.тьно существовавшего лица, дяди Р. Тайлера,
доктора Апдайка Андерхилла. Тай.тер доказывает, таким образом, что и в романе
можно исходить из реальных событий, и ведет повествование от первого лица в
традиции путевых записок

...описание чьего-то Судного Дня../— имеется в виду популярная в то время
позма М. Уиплсворта (1631—1705/ «Судный День, или Поэтическое описание
великого и последнего Судилища* (1662), много раз переиздававшаяся.

...охотился < Ьрюсчч —шотландский исследователь Африки Джеймс Брюс
(17.30—1794). В 1763—1765 гг. был консулом в Алжире.

К стр. 23 . .как сказал один приятеле автора...—под «приятелем* Тайлер
разумеет самою себя. Заключительная часть предисловия—протрамма Тайлера-
критика.

Чарльз Брокдсн Браун (Charles Brockden Brown, 1771—1810).

«Первый литературный голос Америки*, «отец американского романа»,
Ч. Б Браун— крупнейший представитель предромантизма предтеча таких рмман-
гиков, как Купер, Ирвинг, Э. По. Автор романов «Виланд* (1798), «Ормонд* (1799),
•Эдгар Хантли» (1799), «-Артур Мервин» (1800) и др., в которых элементы
просветительской поэтики, сентиментализма, -готики- сочетаются с романтически-
ми элементами Художник переходного времени, во многом ориентированный на
европейские образцы, Ч. Б. Браун обосвовыььет то, что «и называет «тенденциоз-
ным романом* (the novel of purpose) в духе Годвина и Холкрофта. Отстаивая право
художника слов» изображать яркое, исключительнее, увлекательное, прибегать к
сгущению красок, то есть создавать картины, отличные от скучных, монотонных
житейских будней, Браун в то же время предостерегал против неумеренного
исподы -аиния некоторых литературных штампов, ншнетння -ужасов», кровавых
убийств, нарочито сентиментальных любовных цсторнй.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ -ЭДГАР ХАНТЛИ, ИЛИ МЕМУАРЫ ЛУНА-
ТИКА» (EDGAR HU.NTLY, OR, MEMOIRS OE A oLELP-WALKER. PHH ADbL-
PH1A. 1799).

Перевод сделан по изданию: The American Literary Revelation. Ed. by
R. E. Spiller. N.Y., 1967. Reprint 1969.

К стр. 24 ...прием, оказанный публикой -Артуру Минину*../- -иерьый том
романа Брауна, вышедший в 1799 г. Второй том был опубликован в 1800 г.

О ПРИЧИНЕ ИНТЕРЕСА К РОМАНУ (ON THE CAUSE OF THE
POPULARITY CH NOVELS).

Из жури.. The Literary Magazine and Ameiican Register. 1807. Перевод сделан
tn- нщанию, American Literature. Tradition and Innovation. Ed. by H. T. Meserole,
W. Sutton, B. Weber. Lexington (Mass.), 1969.

К етр. 25 ...роман нраве« к романтический роман...—(по-английски—Nove),
Romance) у Брауна еще не дифференцировались (ср. Предисловие Готорна к «Дому
о семи фронтонах»).

К стр 26 , Ложо/шо—бесчестный соблазнитель из пьесы английскою
драматурга Николаса Р<?у (1674—1718) «Честный раскаявшийся» (1703).

К стр. 27 ...-Кровь лили »—Шекспир Макбет, действие 3, сцена IV.
Перевод Ю. Корнеева.

BuiuinumoH Ирвинг (Washington Irving, 1783—1859).

Один из зачина детей американского романтизмta, заложивший основы жанра
иовсллы и очерка, Ирвинг был первым писателем США, приобретшим междуна-
родную известность и признание, в частности в России. В предисловии к
«Брснсбридж-холлу». бытовым зарисовкам из жизни патриархального английского
поместья, Ирвинг излагает свое эстонческие кредо -Мох единственная цель—
изображение характеров и правой. Я не политик-. Стремясь -взирать на лещи
поэтически скорее, чем политически, описывать их лк, как они есть, а не
стремиться указывать, какими им следует быть». Ирвинг исходил из светлого,
оптимистического взгляд- на чир и человеческую природу. Это определяет
своеобразие сто поэтики, для которой характерно тяготение к нраво- и бытописа-
нию, мягкий юмор, ирония, тонкая стилизация и пародия. Обращаясь как
романтик к старине, к фольклору, он при всей своей -евроиензированиосги»
рпзрабатывх! и национальную тематику (в этом плайе ему наследовал Лонгфелло).
Н то же время осуждением некоторых сторон эмерпьанской дейсгнигелыгисти
(истребление индейцев, религиозное ханжество, извращение демократического
идеала) он предвосхитил критические тенденции ь литературе СШл (у Купера,
Твена).

ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИ1 Е «БРЕЙСКРИДЖ-ХОЛЛ, ИЛИ ЮМОРИСТЫ—
Из перною издания книги living W. Biucehndge Hall, от, Пге Humourist!. N.Y.,
London, 1822. Перевод сделан по изданию: Irving W. The Works, N.Y,, I860, vol. 6.

К стр 31 . Гог и Магог..»— имеются в виду огромные деревянные статуи в
Лондоне, персонифицировавшие два диких народа, которые в соответствии с
биолейской пегендой должны были предать землю опустошению перед днем
Страшного Суда.

Генри Уодсиирт Лонгфелло (Henry Wadsworth Longfellow, 1807—1882).

Критическое наследие Лонгфелло невелико: это приведенная статья, рецен-
зии на «Защиту поэзии. Фзыипа Сиднея, сборник «Дважды рассказанные истории*
Готорна (как и Ирвинг —сге любимый американский писатель), «Cai у и Фритьофе»
шведског по зга романтика Элиаса Тсгпера, им высоко ценимого, очерк об
англосаксонской литературе и некоторые другие. Лощфелто — переводчик и кри-
тик, как и по»т, стремился решать широкие просветительские задачи. Отзываясь
на споры о путях развития американской литературы 1820—1830-х гг., Лонгфелло
исходил из того, что обращение к богатому худ< шественному опыту европейски^
народов позволит американскому писателю преодолеть национальную узость,
«регионалыгость* и возвыситься до универе.» иного. Пг выражению советского
поэта В. Луговского. «Лонгфелло был заботливым садовником на американской
почве того талантливого н цветущею, что было в европейских литературах». В то
же время Америка, к об этом Лонгфелло не уставал Нопимнногь, оставалась
необжитым полем сюжетов, образов, тем. хотя, как свидетельствует его статья
«Наши отечестьевиые писатели»,  американское* ассоциировалось у него преиму-
щественно с Новой Англией, Наиболее «европеизированной» частью страны. Среди
сю европейских кумиров первое место щннм-щ Шекспир, Сервантес, Данте,
Мильтон. Его' поэзия, носившая известный налет «книжности», тяготела к
английскому романтизму Вордсворта и Китса

Литературно-критическая деятельность Лонгфелло, его эстетическая прог-
рамма соответствовали задачам раннего этапа становления американской литерату-
ры. Это верно оценил его художественный антипод Уитмен. В статье-некрологе
«Смерть Лонгфелло» ин солидаризировался с ку Льтурно-просьгтнтельской деятель-
ностью автора « Гайана iu-: -Прежде че»г Новый Свет выявит свою самобытность,
ему следует пропитаться оригинальным художественным опытом других Народов».

НАШИ ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ПИСАТЕЛИ (OUR NATIVE WRITERS).

Речь, произнесенная во время торжественною акта при окончании Боудойн-
ског'о колледжа в 1825 г. Из жури: Every. Other Saturday, 1884, April. Перевод
сделан по изданию: The American Literary Revolution. Ed. by R. E. Spiller. N.Y.,
1967. Rcpirnt 1969.

К стр. 33 ...Жизнь среди «лесов, волнующихся под небим Дельф».. — цитата
из -Паломничества Чанльл Г-рольда Дж. Г. Байрона. Перевод В. Левнка.

К сгр. 35 .„«Both ж«.ияг< нрай, страна родная»...—В. Скоп. Песнь
последнего менестреля. Песнь VI. Пер. Т. Гнедич (.В. Скотт. Собр. соч. М.—Л.,
1965, т 19, с. 461).
Ришр Уллди Эмерсон (Ralph Waldo Emerson. 1803—1882)

В обпгираом наследии Эмерсона его Очерки», и среди них один из самых
знаменитых. «Доверие к себе', занимают главное место. Блестящие по стилю
исполненные огромной си гы убеждения духа • учительства . близкие к пропове-
дям. сын оказали сильнейшее воздействие на умы современников, в том числе и
Писателей. Один из лидеров трансцендевт-атпзми Эмерсон выступал с этической
критикой буржуазной цивилизации. пронизанной духом циничного делячества,
превратившего человека в -машинз добывающую тепы и». Фетишам накопитель
Став, грубого материального успеха, мертвящей бездуховности Эмерсон в Доп»
рии >. себе» противопоставляет идеал нравственною самоусовершенствования
коренной принцип .воего эзтп1ескпго интивт; ализма Однако этическая программа
Эмерсона возвеличивающая отдельную личность—«свящекие лишь одно-
неповторимость твоего духовного мир..  (с. 39).—ноенла противоречивый характер
Здесь Эмерсон выразил свою веру в идеальную демократию, с которой был связан
его аболиционизм, сближавший философа с наиболее радикальными кругами
американскою общества. В то же время эссе, имевшее огромный успех
многократно переиздававшееся, ставшее ггстичнпком расхожих мыслей и афорпз-
мнв, является, но замечанию А И Старцева, «родом евангелия буржуазного
индивидуализма . Этот и другие «пшлы Эмерсона в большой мерс ответственны
за характерный порок американской буржуазной культуры—стремление украшать
непри) лядную практику -словесностью в духе высоких моральных идеалов
(История американской литературы М -Л . Ml СССР 1947 с. 221) Идеи
Эмерсона, я которых «сосуществуют» как критические, так и лпопогетичесиц
тенденции, шпили не только американскую литературу в XIX с голе пш, ни и
окатали воздействие На ее последующее ризвгпие. Переводы юсе Эмерсона см. н
кн Эстетика американского роызнтягм., М., Искусство, 1977

»ДОВГРИЕ К СЕБЕ (SELF-RELIANCE) из первой серии Eways. Boston,
1841 г Перевод сделан по изданию Emerson R W The Complete Works. Boston,
190.1 vol 2.

К erp 41 ..«дурлцкое одобрение на лице» ..— А. Поп. «Послание к доктору
Арбетноту-, строка 212

К стр. 44 Чзпам—граф Уильям Питт (1708—1778), англнйскип гоевдар
ствениый деятель, лидер партии витав, премьер-министр Англии в 1766—17о8 гг.
Прославился своими речами в парламенте

К стр. 45. Кларксон, Томас 11760—18461— английский общее таенный де
ятель иысгупавший за отмену рабства негров автор - Истории отмены работоргоь
ли- (1808).

. ‘вершинок, Рима- .—Дж Мильтон Потерянный рай-, IX, 510

что ни деле-mo об настоящий принц вариант атой истории мы
встречаем в Интродукшт к «Укрощению строптивой У Шекспира

К стр. 53. «Бондука—трагедия uHtлггйского дриматурш Джина Флстчери.
главный герой которой мудрый воин Карзгак. Эмер-.оп цитирует его слова из
первой сцены третьего действия с некоторыми неточностями

К стр. 57 Лас Кеме Э ч.Д М ..х |1?66 — 1842)— французский марки),
служивший Наполеону и сопровождавший ею в изгнание н* ос грив Св Елены
Записи бесед с Наполеоном легли в основу его Дневника на Св Елене- (18’3)
откуда взята цитата

К стр 58. Ал» йен Абу Талик (ок бин—o6tj —арабский хазшф один ИЗ
первых последователей Мухаммед *. ею двоюродный брат и зять. Ему приписыаа
стся соорн.п' пословиц и стихов, переведенный на английский язык в Эдинбурге в
181? ।

Уильям 1 илмор Симмс (William Gilmotc Simms, 1аи0- 187Ц)

Южанин ио происхождению, в творчестве которого, особенно в позднем
ска wain. симпатии к плантаторскому укладу н его идеалам, Симмс остался в
литературе прежде всего как аЬтор написанных до Гражданской войны историче-
ских ри.маноь посвященных американской революции. войнам с индейцами
(• Парлгпш», 183$; «Йемасси», 1835; -Замок уныипя 1814,п др ) В критических
работах э частное nt в предисловия к роману -Йемасси», разрабатывал теорию
iMepioэнского романтического романа (the American Romance), который проти-
нопоставлятся -роман} пьп опт ателье кому (Novel» Поз последним ом разумел
произведения в пуле ант тпйского романа XVIII п Romance концентрирует
внимание на необычном, ярком, пеожндаином. событиях бурных, на страшном,
таинственном. Итвсстная склонность Симмса к мелодраматизму, -готике-, -при-
страстие к отвратительному и оттг.ткивакнцему * вызвали критику Э- По Выступал
<а выражение национального духа в литературе, претць преклонения перед
европейскими образцами (речь Американизм и литературе»), иногда в дуле идеи
американской «исключительности» и пре»товттого демократического прев<кход-
ства

АМЕРИКАНИЗМ В ЛИ I ЕРАТУРЕ (AMERICANISM IN LITERATURE). Из
жури Southern and WeMeiD Magazine 184’ January Перевод сделан no изданию'
Simms W G Views and Review» in American Ijtcraturr History and Fiction Ed by
С H Holman- Cambridge (Mass.) 1962.

Ответ на речь Александра Мики иерея обществами Фи Ьста-Кмав и Демосфена я
университете штата Джорджия в Афинах 8 августа 1844 i

К стр 61 л гвоеж ответе е.Лжгуйберсону ..—пмсется в виду известно»
иысказысаннс 1 Джефферсона Америка—не более 'тем вчерашний ребенок»,
подразумевающее сравни юльную « молодое ть- и блестящие перспективы страны
Английские же обозреватели из -Квотерли ревью . Эдинбург ревью-, «Блаквуде
мэгннн настаивали на культурной hciiohiouchiiuciii Америки, которая по их
мнению, будет характеризовать и дальнейшее ратвитис заокеанской республики

К стр 6о Б-п.яфило был безу.мцг.м. п Солгсроил--»> toxoti понп. .—Роберт
Блумфилд (1767—18231 и Уильям Сомсраил (1675—1742). английские поэты,
авторы поэм н стихотворений на пасторальные темы

К стр. 67. Г-н Ми» — Мик Александр Бофорт (1814—1865)—американский
поэт, политик, историк С ею штмфлном .Американизм в литературе* (1844)
Симмс и полеми>ирует по проблеме насноналыю»о характера литературы н
искусства

К стг 68 . любопышизю книгу Бгивеимно Челлини (1500—157 0...— цмесюя
в виду -Жизнеописание- итальянского скульптора. ювелира, писателя эпохи
Возрождения, претерпевшего много гонений од современников

нем оба они Елизавете. —английская королева Елизавета I слыла покро-
вительницей наук и искусств.

К стр. 70 Додона— шаменнтый тревнстречссю1Й оракул. /иммет—гора
вблизи Афин.

Эдгар Лллаи По (Edgar Allan Рос. I8U9—1849)

Один из создателей американской литературной критики, и работах которого
эстетическая теория приобрела завсршеннос!Ь целостной концепции Чуждый
умозрительному философствованию, он уделял первостепенное внимание вопросам
.художественно! о мастерегв,.. композиции к стиля, тем специфическим приемам, с
помощью которых писатель способен наиболее эффективно воздействовать на
читателя Так, в статье о сборнике Готорна -Дважды рассказанные истории» он не
ограничивается тонким анализом рассказа, но обосновывает эстетические требова-
ния к новелле как жанру Он видн1 их в краткости. лаконпзме и целеустремленно-
сти в раскрытии замысла, что он определят как -единство тффекта- В лекции
«Поэтический принцип , опубликованной посмертно в 1850 г., утверждает припци
пы романтической поэтики. Поэзия, ио мысли Пм, нс терпит дндыиики, она
устремлена к Прекрасному, к Фанта гни и Воображению Если проза имеет дело с
-правдой- и интеллектом, осуществляющим аналитическую работу познания
окружающего мира, то поэзия живет в сфе«е возвышенных, отвлеченных от
повседневности эмоции. Вопросы ингоиации рефрена, звукописи, метра обсужда-
ются в статье -Философия творчества» на примере его стихотворения -Ворон». В
поэзии, по убеждению По, господствуют высокие страсти к чувства, ее основой
являются -ритм и красота». В то же время, будучи романтиком в творчестве и
литературном теории. По оригинально соединяет богатство своей фантазии с
удивительной точностью и конкретностью деталей. Это тонко подметил Ф М. До-
стоевский В Поэ если и еегь фантастичность, то какая-то материальная, если б
только можно было так выразиться. Видно, чти ов вполне американец, даже в
самых фантастических своих произведениях* (XIX, 89;.

«ДВАЖДЫ РаГСК АЗАННЫЪ ИСТОРИИ» НЛТАНИЕЛА ГОТОРНА.
(HAWTHORNE'S TWICE-TOLD TALES). Из журя.: Graham’s Magazine, 1842,
Мау. Опубликовано в связи с выходом в спет в зом же году второй серии -Дважды
рассказанных историй. Н. Готорна. Перевод слезай по изданию. Рое Е. A. The
Complete Works, Ed. by J. A. Harrison, N.Y., 1902, vol. XI

К стр. 71 ...В прошлом номере-..—в журнале «Грэмс мэгэзин», 1842, апрель.

•Зритель» (1711—1712, 1714)—журнал, издававшийся создателями англий-
ских сазнрико-вражюписэтельных очерков Джозефом Аддисоном я Ричардом
Стилем.

К стр. 75 ...плагиат,..—современная американская критика отмечает, что о
плагиате речь идти не может, так как «Маскарад у генерала Хоу» напечатан в
журнале -Демократия ревью* в мае 1838 г., а рассказ По «Вильям Вильсон*
впервые появился в новогоднем сборнике «Подарок» к 1840 году», изданном в
Филадельфии в сентябре 1839 г.

ФИЛОСОФИЯ ТВОРЧЕСТВА (THE PHILOSOPHY OF COMPOSITION). Из
Жури.: Giabam’s Macazine 1846, Арп!. Печатается по изданию: Эстетика американ-
ского романтизма, М., Искусство, 1977.

К стр. 77 ...В письме, которое сейчас лежит передо мной, Чарльз Диккенс
... говоря о некогда произведенном мною исследопании механизма -Бирнсы.
Раджа»...—имеется в виду письмо Диккенса к Э. По от 6 марта 1842 г., в котором
английский писателе касается композиции романа «Вещи кю. они есть, или
Приключения Калеба Вильямса» (1794) Уильяма Годвин». Э. По не цитирует
Диккенса, а пересказывает одно из его замечаний. Диккенс имел в виду
предисловие Годвина 1832 г. к «Калебу Вятьямсу», >де говорится об истории
создания романа, написанного в образном порядке; третий том, второй и только
после этого первый.

Что касается романа Диккенса, то. прочитав первые одиннадцать глав
«Барнсби Раджа», напечатанные весной 1841 г., Э. По опубликовал в «Граме
мэгэзин» 1 мая 1841 г. статью, в которой пре тс калы вал, хотя и не во всех деталях
верно, дальнейшее развитие сюжета. В статье о «Бзрнеби Радже», напечатанной п
феврале 1842 г. «Грэмс мэгэзин», Э. По ссылается на это свое предсказание.

Джеймс Рассе 1 Лоуэлл (James Russel Lowell, 1819—1892).

Поэт, публицист, оратор, литературный критик, страстный аболиционист. С
1848 по 1852 г. был ре запором журнала «Национальное антирабовладельческое
Знамя». В сатирической поэме «Записки Биглоу» (1846), создавая искусную
стилизацию писем про»in.noдина, исполненных народного юмора, высмеивает
алчность плантаторов. Вторая часть «Записок Биглоу» посвящена событиям
Гражданской войны. Сатира «Притча для критиков» (1846), выдержанная и
париднйно-ироиическом ключе, вяодиг читателя в литературную атмосферу сере-
дины IЬ40-х гг., дает не лишенные юмора портреты современников Эмерсона,
Брайеггг.1, По, Купера, Лонгфетло и самого Ло: шла В последние годы жи зни
отошел >г худ.-жесгвснв.мо творчества, отд.изья много сил прелоi ьанию и
Гарварде, литературной критике, работе в редакциях ведущих журналов «Атлантиь
Мдиспи» и «Норт амсрикэн ревью», активно воздействуя на формирование
художественных вкусов своих современников. Статьи и эссе Лоуэлла собраны н
сборниках «Из моих книг» (в двух сериях. 18Г0. 1876), «Оки . кабинета» (1871),
«Поздние литературные эссе в пас аняя (1891), .Старые английские драматурги
(1892), посвященных в основном английским писателям.

ПРИТЧА ДЛЯ КРИТИКОВ (A FABLE. FwR CRITICS), (отрывки!
опубликована ан.-нв мно и 1848 г, огдетьвыч изданием. Перевод сделан по изданию:
Lowell J. R. The Complete Poetical Works. Boston and N.Y. 1897.

К стр. 88 ...Айсоляцзгя...—продолжая сравнение поэта с айсбергом, автор
обыгрывает слово «изоляция».

К стр. 90 ...Вот вам По...—автор намекает на то, что Эдгар Ло, автор поэмы
«Ворон», подобно слабоумному Барнеби Раджу из одноименного романа Ч. Дик-
кенса, не расстается «со своим» черным вороном.
Теодор Паркер Gbeodore Parker. 1*40—1860).

Публицист и философ, одни и? членов «Траисцеидеятальпого клуба» (1836),
соратник Эмерсона, У. Э. Чаннинга, У. Филлипса. Как проповедник использовал
церковную кафедру для обсуждения таких актуальных проблем, как рабство,
права женщин. Выступал против невольничества, оказывал помощь беглым рабам,
высказывал кригическне взгляды по адрес; американской демократии. Был одним
из основателей утопической колонии «Брук Фарм. (1841- 1847). Вместе с
Эмерсоном издавал журнал «Массачусетс квотерлн ревью» (1847—1850).

ПОЛИТИЧЕСКОЕ НАЗНАЧЕНИЕ АМЕРИКИ ("POLITICAL DESTINATION
OF AMERICA), Из жури: Massachusetts Quarterly Review, 1848, vol. П. Перевод
сделан по изданию: American Literature. Fd. by C. Bode and olhs. N.Y., 1955, vol. 2.

К стр. 92 ..‘.злобны до неприличия...—Очевидно, Т. Паркер вольно цитирует
соответствующее место из «Американских заметок- Ч. Диккенса (1842).

К стр. 93 ...про Лексингтон и Банкер Хилл...—Здесь произошли первые
битвы п войне за независимость (битва при Лексингтоне—19/1V, 1775 г.; у Банкер
Хилла — 17/VI, 1775). Далее Т. Паркер перечисляет названия американских рек,

Джеймс Фенимор Купер (James Fenimorc Cooper, 1789—1851),

Включаясь в те споры, которые начались в 1820-х гг. о путях развития
молодой американской литературы, Купер ратовал за обращение к специфически
Национальному материалу н какой-то мере поддерживал идеи Джеймса Керка
Полдинга, который ь статье «Национальная знтература- 11820) исходил из тою,
что американская история определяется -особенностями характера поселенцев- и
что писателям нужно -'трешиться от некоторых романтиче-ких штампов, пристра-
стия к чудесному и фантастическому и обратить взор к окружающей их жизни.
В одной из ранних рецензий Купер говорил о том, что следует описывать
американским писателям: «Уже нс раз обсуждались и были предметом изображе-
ния iiTuui по ’итиче,ьие учреждения, ур-"еиь ->бгазоваш1пс1и, ашяиие ретигои на
нацпонольный характер, но до сих пор редко удавалось показать в пашей
литературе отечественные нравы и ИХ сопнальпые И нравственные проявления в
отдельных случаях и в повседневной жизни, а также массу местных особенностей,
которые я составляют наши отличите тыпде свойства среди других народив».
Получивший в 20—30-е п. в США развитие жанр описательного очерка (у
Полдинга, Ирвинга), по мысли Купера, ие дает возможности запечатлеть широкие
картины национальной жигаи в ее движении.. Эта задача под силу только
романисту. Купер решил ее в серии романов о Кожаном Чулке, в предисловии к
лиц автор высказал справедливою мысль,.что именно ити романы «удержатся
дольше других его сочинений-. Уже при жизни. Купера они вызывали восхищение
Бальзака, Белинского, Лермонтова. Позднее Горький я предисловий к романам •>
Кожаном Чулке назвал их «хорошим воспитателем чувства чести, мужества,
стремления к деянию*.

ПРЕДИСЛОВИЕ К «ПОВЕСТЯМ О КОЖАНОМ ЧУЛКЕ* (THE LEATHER-
STOCKING TALES 1850)

Написано тля издания ленталщии Купера о Кожаном Чулке, предпринятого
издательством Патнем не в том порядке, как дервоначально писал эти романы
авюр, а г последовательности изображаемых в них событий. Первый юм—
«Зверобой», где помешено это предягловие, вышел в свет в 1850 г Перевод сделан
по изданию: Cooper J. F. Repiesenutive Selections. Ed. by R. E. SpiUer. N.Y.,
1936.

К стр. 95 ...«Пионеры* блш выпущены в 1822 году...—на самом деле в 1823
году.

Натиниел Готорн (Nathaniel Hawthorne, 1804—1864).

В своих литературно-критических статьях, а также предисловиях к собствен-
ным irpon (ведениям Готорн оставался в основном в русле поэтики романтизма.
Следуя его принципу —в обыденном заключается смерть искусства,—Готорн
обосновывая необходимость переключения творца из мира реальности в сферу
романтической условности, вымысла, фантазии. Тяготение к прошлому, к леген-
дам и преданиям колониальных времен, а также символика, склонность к
аллегории, гротеску, иронии—Характерные элементы стилистики Готорна. В
предисловии к роману «Дом о семи фронтонах  Готорн развивает важное
положение о двух типах голей» бы юном и романтическом Обсуждением эгоп
проблемы американская критика была «забочена еще со времен Ьрокдена Брауна
е(см. публикуемую в этом томе его ьзатыл «О причине интереса к роману») Вместе
с тем писателю не были чужды «-образы реального мирт 0 письме к Лонгфелло
Голорн признается: -Иногда сквозь замочную скважину мне удается подсм°1реть
мельком реальный мир, и два-три рассказа в которых я дал его картины
у лоялетворяют меня больше, чем все <хлальн«>с>

ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ ДОМ О СЕМИ ФРОНТОНАХ» < I HF HOUSE
OF THE SEVEN GABIESt

К первому изданию романа I спорна <1051 г. Печатается по изданию
Эстетика американского романтизма М., Искусство. 19тт.

Герман Мелвилл (Herman Melville, 1*19—1«9I).

В своих астатических взглядах Мелвилл был близок к концепциям группы
Молодая Америка», публиковал на елранииах ее журнал--в Литерэри уорлц- и
Янки Дудль» литературно-критические статьи и репензиг- В глазах младоамери
каииев, иоллер живавших Мелвилля. являл собой пример «природного гения
•Гомера масс-, поэта «из народа и для народа». В своих статьях Мелвилл
у i веря, дал идею демократизации литеразуры стремился сделать поашю достояно
см широкой читающей аудитории В августе l*'O i вступил в острую полемику с
О. У Холмсом, который иронизировал над нашюнапизмим» младоамериканцсв и
доказывал прсвосхозстао литературы английской нал американской кулыурон и
словесностью Мелвилл высказал убеждение в грядущем расцвете национальной
литературы

Средн его лктературно-крнпсческих работ одной нз наиболее важных
является статья о расскамх Готорна (русский перевоз в кд Эстетика американ
ского романтизма М , 197?), ь которой он не только дал тонкий анализ его
творчества, ио и развернул хтстическую программу «Молодой Америки» I ладная
идея заключалась в утверждении ценности национальной самобытное!и «Лучше
потерпев неудачу в оригинальном замысле, чем добиться успеха в подражании"

«Письм«- к Готорну» (1851) интересно не только тем. что вводит читателя в
нелегкие обстоятельства жизни и творчества Мелвилла - он «проклят долларами»,—
в нем выражено кредо пнеате зя, который стремит- я жить не рассудком, а -сердцем*,
быть верным своему высокому предназначению

ПИСЬМО К НАГАНИЕЛУ ГОТОРНУ К’) ИЮНЯ 1851 г. из кн Hawthorne
J Nathaniel Hawtone «nJ Hi» Wite Boston. 18м, vol 1 Перевод сделан по
изданию' Melville Н The Letters. EJ by M R Davis and Wh. Gilman. New Haven,
i960-

К стр. 100 .Кажется, Шиллер поступал именно шок., —очевидно Мелвилл
в своем суждении об идеальных характерах у Шиллера опирается на критические
соображения В Меицеля, нрошггироввмньи в кише Г У Лонгфелло «Поэты и
поэзия Европы* (1845) По мнению Меицеля. в отличие от Шекспиров*,ких они
слишком однотонны

. любого из ингшйек1<х Говорова .—одна из старейших аристократических
фамилий. Мелвилл мог иметь в виду любого члена семьи, восходящей к Чарльзу,
одному из флотоводцев победивших -Непобедимую Армаду*.

К стр 101 ...переворачиваю критерии милорда Шефтсбери .—речь идст о
1 oHueiiiuiH Истинного, изложенной Шефтсбери в -Эссе о свободе Остроумия и
Юмора-. По мнению Шефтсбери, истина тогда истина, кшда может противостоять
насмешке П* Мелвиллу. как ры наоборот- если высмеивают, значит, явление
ИСТ инно

К стр. 102 ...кстати, в последнем номере ^Доллар мэгззин»...—ихгеется в
виду майский номер журнала, ь котором был напечатан рассказ Готорнi
«Непростительный грех. Эта строчка из письма является косвенным доказатель-
ством того, что письмо относится к началу июня

...Я видел еще объявление...—анояс, по*влщенныи новому сборнику расска-
зов Гозоряв. Мелвилл мог ‘видеть не ранее 10 мая 1851 г в Литерэри уорлд»

К стр. 103 .Читая Гёте...— Источник цшагы зочно не установлен
Биографы полагают, чю Мельилл .мог взять ее из статьи Г Карлейля которого в
ту пору мною читал Название статьи—Смерть Гете».
Генри Торо (Henry Daud Tboreau 1817— 1862)

Горо была близка эстетика роман 1нзма—культ прироты. представление о
самоценности человеческой личности. ярко выраженный индивидуализм. В отли-
чие от романтиков противопоставлявших «-слово» и -вещь», он призывал к
конкретному точному изображению явления действительности. Его-Уолден» был
ярчайшей художественной реализацией той концепции ‘простого И обыденного»,
которую провозгласил Эмерсон Творческая писательская практика для него
вырастала из трудовой, производительной деятельности человека в специфически
американских условиям С этим быт связана критика Торо писателей, слепо
подражающих европейским образцам Литература легковесная и развлекательная
находила у него резкое осуждение Торо сравни»ал труд .литератора с трудом
землепашца: он дает человеку духовный хлеб. Чем глубже «пашет» писатель,
подымая пласты жизни, тем успешнее выращивает «хлеб жизни*. Близость
писателя к судьбе тру женихов избавит его стиль от ложных украшений. придаст
ему простоту, энергию н искренность

Статья «Жизнь без принципа , демонстрирующая своеобразие яркого, афори-
стического языка Торо, форму пирующая основы ег- жизненной философии п
этаки, определяет и главную особенность его позиции как писателя: Сыть
независимым и емс 1ым критиком члстнособсГвенничсскоги общества, делающего
своих сограждан рабами предрассудков, ложных фегишей и господствующих
условностей.

ЖИЗНЬ БЕЗ ПРИНЦИПА (LIEE WITHOUT PRINCIPLE). Прочитано в
качестве лекции не ранее 185-4 г под шгтлвисм 'Gelling a Living, or, Wh»t Shall It
Profit, a Man if He Gain the Whole World and Lo»e Нь Олп Soul" Опубликовано
посмертно в Atlantic Monthly, осенью 186* г Перевод сделан по изданию
ThorctiuH D The Writings Boston 1906, vol 4.

К стр 106 а мерьк лискою лорЛг Тимоти Декгмерл...—американский
богач, -лорд Тимоти Декстер украшал свой особняк в Ньюпорте статуями
мифологически- и исторических персонажей в полный рост.

К стр. 112 Вея эта шумиха вокруг Котута...—В 1851—1852 гг. оорец за
независимость Ьснгрни Лапош Кошут (1802—1*94) в качестве почетного гостя
посетил США. где ею восторженно принимали. Одна к < с ним иступили в конфликт
вен1срскнс революционеры-змшранты. ыявившяе протест против известных попы
Лок Кошу та представить себя единственным героем Венгерский революции 1848 г

К стр. 114 „вместе с духом Лодини.имеется в виду персонаж кельтского
фо тьютора

Уолш Уитмен (Walt Whitman, 1819—I892j

Литературно-критические Статьи л рецензии составляю! значикльную часть
прозаического наследия Уитмен.,. Еще работая в журнале «Бруклин игл* в 1840-е
гг., Уилмен отрецензировал более сотни книг, в дальнейшем продолжал живо
с гзываться на текущие литературные события. Среди классиков особенно любил
Шекспира, высоко ценил Сервантеса, Гете и особенно Бернса, которому посвятил
статью «Роберт Бернс—поэт п человек- (1888).  Неоценимая заслуга» Бернса, по
мысля Уитмена, заключалась в том, 'по он «доказал высокие возможности,
заложенные в простом народе, особенно крестьянстве» В современных авторах
Диккенсе, Жорж Санд Гюго — Уитмена привлекал гуманистический и демократа-
чеекий жвфос Он хорош. > зчал и лк*>и.1 английских романтиков, прежде всего
Байрона и Шелли, и также- Теиносоиа Однако, воздавая должное прекрасным
созданиям великих умов Европы-, Уш мен был постоянно озабочен развитием
национальной американской литературы ее еамобыигостью и демократическим
духом. Среди соогечест вен ников он выделял Купера, как романиста, отмеченного
вниманием к простым людям и живостью, свежестью мироощущения В Эд юре
По его восхищало - виртуозное мастерство-, с симпатией относится к Лонгфелло,
своему художественному антиподу, поэшя которого ‘будет любезна людям, будет
отвечать их вкусам цо все времена Эмерсон привлекал его -живой музыкой
стих*» и философской глубиной мысли», Утьер—«целеустремленностью и
духовной силой -. Особенно близок был ему Ьрзйент и как горячий протвник
рабства негров, и как поэт, в строках i второго бился поэтический пульс огромной
страны -. За долгую жизнь воззрения Уитмена ги положение дел в змерикаиской
литературе претерпели существенную эволюцию. В программном предисловии к
первому изданию -Листьев трапы» (1855; русский перевод в книге: Писатели США
о литературе. М., 1974) ин высказал оптимистическое убеждение в том, что
грядущий расцвет демократии в Америке вызовет к жизни небывалый подъем
литературы и искусства. Надеждам этим не суждено было сбыться. В книге
«Демократические дали» (1871) Уитмен подчеркивает резкий контраст между
достижениями страны в ма1ерндлыю-технвческой сфере и отставанием в области
культуры. Остро пщугив кризис- «американской мечты», Уитмен приходит к
уоежцению. «чтобы, вдохнуть в этот плачевный поряд-ж вещей здоровую
и героическую жизнь, нужна новая литература». В статье «Американская
национальная литература» Уитмен развивает основные положения книги «Демокра-
тические дали-. Будучи убежден в высокой общественной миссии поэтов и поэзии,
он в «Письме о Рбссии» не только делает проницательные замечания о сходспк
характеров русских и американцев, ио н мечтает'о том, чтобы «поэмы и поль-
стили интернационализм и обьединяли все страны, какие только есть на земле,
теснее и крепче, чем любые договоры и дипломатия...».

ПИСЬМО О РОССИИ (То—----------, 20/ХП 1 «81)—Бостонская газета Herald,

1882, October. 15. Под заглавием «Письмо к (омору Джону Фицджеральду Ли»
напечатано в Complete Writing» Уитмена в 1902 г. (т. 5) Печатается по изданию;
Уитмен У. Избранные произведения. М., Художественная литсршура, 1970

Адресовано переводчику «Листьев травы- Дж. Фицджеральду Ли в сяяззз с
подготовкой последним русского издания кшгги Уитмен*. Идея перевода принздле
жиг Томасу Ролстону, переводчику «Листьев травы* на немецкий язык. П1зсьмо
Уитмена должно было стать предисловием к русскому переводу, но издание нс
было Осуществлен*'.

АМЕРИКАНСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА (AMFRICAN NATI-
ONAL I.ITEk \TCRE). Из журя.: North Amer к ап Review. 1891, March. Печатается
ли изданию..У итмсн У. Избранные произведения. М., Художественная литераiy-
ра, 1970.

К стр. 121 ...сложнейшая и пугающая тезы ..— статья быта написана для
«Норг ЬмсрПКЭН ревью» H опубликована в марте 1891 Г. Уитмен упорно утвсржд.1;*,
что национальной американской литературы нее еще не существует. Именно
поэтому, (см. стр 125) он сочувственно дн.ируег слова известной публицистки и
общественной деятельницы М-Фуллер (1810—18ЗД) из сборника ее статей «О
литера «у ре и искусстве» (1846), весьма сурою охарактеризовавшей современную
американскую поэзию и прозу.

Генри Джгймс (Henry James, 1»43—1916).

Оставил обширное и ценное литературно-крзпцческое наследие. Сочетал
художественное гворчестао с георетическим осмыслением и собственного писа-
тельского груда, и современного литературного процесса. Особо значительный
вклад внес в разработку Теории психолоз ическо! о романа, Ею статьи, рецензии,
эссе, очерки составили книги Французские поэты и романисты» (1878), «Готорн»
(1879), «Портреты любимых писателей» (1888), «Кармзна и текст* 11893), «Лондон-
ские очерки- (1893), -Заметки о романистах- (1914). Был сторонником реализма,
большое внимание уделял Вопросом стшш, писательского мастерства, разработке
Психологического анализа и характеристики. В прозраммной статье «Искусство
прозы» подчеркнул особое значение этого жанра позволяющего запечатлеть
широкую картину жизни. Одним из' первых в Америке обосновал ценность
наследия автора -Человеческой комедии- (лекция -Урик Бальзака», 1905). Мною
сделал для изучения- и пропаюнды современных; ему французских писателей-
реалистов: Мопассана, Золя, Флобера, с которыми быт лично знаком. Особенно
важен был для него опыт Флобера, тонкого психолога, стилиста и мастера
объективного повествования. -Первым романистом современное н» Джеймс считал
Тургенева. Широкие хождение по тучи та остроумная реплика английского писателя
Джорджа Мура: -Джеймс поехал ь Европу и стал читать Тургенева, а Хоуэлле
остался дома и стал читать Генри Джеймса-. По мысли Джеймса, каждый роман
Тургенева воирает в себя огромный запас наблюдении над человеческой прир »дой
и психологией. Долго живя ине Америки, Джеймс особенно остро ощущал величие
Тургенева, кровно связанного сс своим народом:’«Его гений был для нас голосом
Тех неведомых нам масс,, о которых теперс приходится говорил, все чаше».

Джеймс отстаивал престиж Литературной критики в Америке, выступая
против вульгарности, грубости и ПОШЛОСТИ, считая, что крнгик яыястся «подлип
ным помощником художника, факелоносцем, идущим впереди, истолкователем,
братом». «Литературный критик,—утверждал Джеймс,—связан с жизнью, так
сказать, дважды шиерпре г пру я творчество шсигетя, он должен знать жизнь из
первых рук. ч7*Я1ы оценить. насколько верно писатель се отразил». Сам Джеймс
явил пример высокопрофессвоиальнои критика п анализе художественного мастер-
ства писателя. Бледнее прслстаплеиа у нею интерпретация социальных аспектов
литературы, что во многом объясняется особенностями гворчества самого
Джеймса.

ИСКУССТВО ПРОЗЫ <ТНЕ АВТ ОГ FICTION». И» жури.; Longman’s
Magazin 1К84. Srplcnibri- Опубликовано к ж ответ па памфлет аш л ямского критика
У. Безант.1 (183Ь—1901) «Искусство прогы», изданный в- 1584 г. Печатается по
изданию: Писатели США о литературе. М,, Прогресс, 1974.

К стр. 134 .одна английская романистка..»— Возможно, Энн Теккерей, леди
Ритчи, дочь Теккерея, содержание первого романа которой «История Элизабет
соответствует описанию Джеймса.

К стр. 139 ...составление букета бдя г-лси Гранди...—персонаж пьесы
английскою драматурга Т Мортона |17Ы’—1838), ставший нарицательным обоз-
качением мещанской благопристойности. В пьесе о ней все говорят, гго сама она нк
разу на сцене не лиявзгяегся

. рассказ, о котором идет р»чь...—-Международное событие» (1879); автор
этов> произведения сам Г. Джеймс. Русский перевод под заглавием «Американки»
печатался в журнале «Еженедельное новое время» (1880, февраль—март).

К стр. 140

...Почему из приключений'.а не из зелены* очков...-—очевидно, аллюзия на
филистерскую ограниченность оппонента, который, как я гейневский путешеству-
ющий буржуа, все красоты природы желает видеть лишь в зеленом цвете, ибо
«зеленое полезно дтя глаз*.

ИЗ ПРЕДИСЛОВИЙ К СОБРАНИЮ СОЧИНЕНИЙ (19и7—1ч11) Переводы
сделаны по изданию: James Н. The .Future of the Novel. Ed. by L. Edel. N.Y.,
1950.

К РОМАНУ «РОДРИК ЛАДСОН» (RODERICK HUDSON,!. Опубликовано в 1
томе собрания сочинений в 1907 г.

К РОМАНУ «АМЕРИКАНЕЦ» (THE AMERICAN). Опубликовано во II томе
в 1908 г.

К РОМАНУ «ЖЕНСКИЙ ПОРТРЕТ» (THE PORTRAIT OF A LADY).
Опубликовано в III томе в 1908 г.

К РОМАНУ «КНЯ1ИНЯ КАЗАМАСсИМА» (THE PRINCESS CASAMASSI-
МА). Опубликовано в V гоме и 1908 г. ...К стр. J53 еСтраждущий молодой
герой»...—рабочий-переплетчик Гиацинт Робинсон.

К ПОВЕСТИ «ПЕРЕХОДНЫЙ ВОЗРАСТ» (THE AWKWARD AGE).
Опубликовано в IX томе в 1908 г.

К РОМАНУ «ПОЙНТОНСКаЯ ДОБЫЧА. (THE SPOILS OF POINTON).
Опубликовано в X томе в 1908 г.

К ПОВЕСТИ - АЛТАРЬ МЕРТВЫХ» (THE SACRLD FOUNT). Опубликовано
в XVII томе ь 1909 г.

К РОМАНУ «ПОСЛЫ, гГНЕ AMBASSADORSi. Опубликовано в XXI томе в
1909 г.

К РОМАНУ «ЗОЛОТАЯ ЧАША. (THE GOLDEN BOWL). Опубликовано в
ХХП томе в 1909 г.

Уильям Дин Хоузллс (William Dean Howells, 1837—1920).

Один из виднейших американских критиков и теоретиков искусства. Хоуэлле
оставил обширное наследие Его статьи, обзоры, рецензии собраны в сборниках
«Критика и проза» (1891), «Литература и жизнь» 11902). Постепенно отходил от
идейно-эстетических принципов «традиции утонченности», выступал против ложно-
романтических штампов в защиту реализма, под которым понимал «правдивое
воспроизведегш- ь искусстве жизненного материал» При этим акцент им делался
на изображении повседневного, обыденного, что объясняе г его вькокие оценки
творчества английских реалистов Джейн Остин, Энтони Троллопа. Хоуэлле быт
активным пропагандистом русской литературы — произведений Тургенева, Толсто-
го. ставшего одним из его кумиров: он посвятил ему около трек десятков статей,
рецензии, заметок Толстой «вился для него примерим реалиста, правдоискателя,
который помог понять, что настоящее искусство сегодня то. которое служи,
человечеству*. Хоуэлле активно пропагандировал современных ему тацддноспро
пейскпх писателей—Золя Ибсена, Вергу

В своих литературно-критических работах Хоуэлле в известной мерс «опере
дил- собственную художественную пряктиэу, залечат гев >пределешгый историче-
ский этап развития реализма Его романы характеризовала некоторая «уьлончи
пость»: социальный крнтпцизм выражался в них путем введения в текст луб лиц и
стнческиго элемента— дискуссий споров, столкновения точек зрения. Как литера
турный критик, он не уставал олнвко, поддерживать тех, кто обладал способно
стькт «воспламенять».— Крейна. Норриса, I Фултсра, Драйзера, которые в суро
вых, порой исполненных мрачных красок сцепах рисовали то общественное зло, о
котором по большей части спорим герои Хоузллса

ИЗ КИШИ «КРИТИКА И ПРОЗА» (CRITICISM XNT) FICTION). Эссе,
объединенные в книге, первоначально печатались в журнале Harper’s Magazine в
рубрике под иаэваишм ГЬе Editor's Study, которую в 1886—1892 гт. вел Хоуэллс.
В 1891 г они были собраны и переработаны, дабы представить целостную
концепцию литературы в отдельной ьнгие. вышедшей в том же году Печатается
по изданию. Писатели США о тигерэтурс М, Прогресс, 1974.

Стр. 167 ашркизо де Моириво или •тринадцати проклятых аристокра-
тов»...—герои романа Бальзаха «История тринадцати*.

К стр- И>8 но с/шачм ьеньо/чг Вальдеса .— имеется в виду испанский
писатель и критик лрмавди Паласио Ва.гъдее (1853—1938). Хоуэллсу принадлежит
статья о его критических взглядах

К стр. 172 ..злалоиамя Готорн. ..— имеется и виду авторское предисловие к
роману «Мраморный фавн» (I860), где Готорн сожалеет, что а Америке нет
«древностей.', «теней» и гглрггт банальное пргкперитн»

. .наших романистов влекут более радостные стироны жизни. для Америки
куда более характерные...— это печилык известное высказывание Хоузллса (см
также с 173) я духе теории американской гюключгпельностп» было сделано в его
рецензии на роман Достоевского -Прсстугыенггс п наказание» ь 1886 году, т. с. до
знаменитого Хеймаркетского дела, которое потрясло писателя и определило
перелом ь его творчестве. В ноябре 188** год.т после казни ложно обвиненных и
терроризме рабочих лидеров Хоуэлле направил протестующее письмо в газету
«Нью-Йорк грибьюн • Оно по праву ассоциируется со знаменитым Я обвиняю
Золя. События в Хеймаркете способствовали развитию критических воззрений
писателя на Америку ею отходу от «бостонских* канонов утонченностгг.оИсторн
Ясская действительность такова,— гаявлял он —что свободная республика убила
пять человек за их убеждения». Первый американский писатель, открыто
называвший себя после Хеймаркета социалистом, все с ботгьшей тревогой
задумывался о том. что демократия в США неумолимо перерождается в
плутократию

Дт .пт—город в г.ША, цпат Миннесота, славящийся холодным климатом
который Хоуэлле вспоминает по ассоциации с Сибирью, куда был сослан автор
«Преступления и наказания

К стр. 174 Я вполне допускаю, что в искусстве новеллы...—столь высокая
оценка объясняется всемирным авторитетом новеллы, созданной америкаткими
романтиками, гг прежде всего Э. а. По, который в современной Европе считался
непревзойденным мастером остросюже1Тгого рассказа.

Стивен Крейн rSrepncn Crane, 1871—1900».

Художник слова который не только завершил развитие реализма в XIX веке
в США. но дал плодотворный творческий импульс литературному процессу в
Нашем столетии. Некоторые повествовательные приемы Крейна (тонкий психоло-
гизм, внутренний монолог, объективированная манера рассказа и др.) были
подхвачены и yr-гублены Ш. Андерсоном Хемингуэем. Фо гкнером Начав как
писатель, близкий к эстетке натурализма («Мэгги—дев’шка с улицы >1. Крейн н
дальнейшем переходит на реалистические позншш (-Алый знак доблести») В
предисловии к роману Крейн выступает против пеоромвитических штампов,
фальши, с ыщавсчти Исполненный желания писать правду вопреки нападкам
враждебной критики, Крейгг подчеркивал. «Большинугво моих прозаических
произведений было направлено к пели характеризующейся словом, которое часто
неверно понимают и бранят, а именно реализму-, как и другие писатели сю
поколения (Хосэллс. Гарленд. Норрис, Драйзер' Крейг/ почитал 1олсгого.
влияние которого сказалось в дегероизации воины («Алый знак доблести-).

ПОСВЯЩЕНИ1- ХЕМЛИНУ ГАРЛЕНДУ НА КНИ) Е -МЭГГИ» (1893).

Надпись на экземпляре «Мэпп —девушка с улицы- принадлежавшем Хемлн
ну Гарленду и хранящемся ньпк в библиотеке Лилли Индианского университета
Из кг* Wintrrich J T 23 Books. The Stories Behind Then1 Berkeley. 1938

В этом сборнике статей,посвященном творческой истории знаменитых кггнг.
воспроизведено не посвящение X Гарленду, а точно такое же посвящение
доктору Люциусу Л Баттону г Dr Lucius t Button,. Эк гемпляр с пим поевященн
ем был отослан Бат гону Гарлендом в марте 1893 г (роман Крейна вышел
анонимно). Первое гыданнс романа с перечнем всех имеющихся Посвящений
впервые воспроизведено в книге Stephen Crane's Мцщ  Text and Context Id by
Maurice Rassun. NY., 1966

Перевод сделан по изданию Crane Si An Omnibus Ed- by R. W Stallman
N V 1952

Хс.члин Гарленд (Hamlin Garland. I860—1940)

В огне и в американскую литературу как пнеагеш виерпые показавший жизнь
фермеров, исполненную трута, чищений и борьбы (сборники новелл -Главные
проезжие дороги*. 18ч| Народ прерий . 189.3 романы «Сын С реднего Запада».
1917; «Дочь Среднею Запада», 1921, В пору творческою растнети (1890-е гг.)
активно работает как литературный критик, обосновывав) Iсорию реализма,
который называет верититмом В программном трактате -Литературная эманси-
пация Запада» (1893) противопоставляет Запал гак воплощение жнпых природных
сил Востоку, олицетворяющему по ею мнению, анемичность и подражательность
в искусстве: «Самобытная американская литера!ура создается нс а Бостоне пги
Нью-Норке, а на Западе- В главном теоретическом эссе «Крушение кумиров-
11894) выступает против слепого копирования английских образцов, а таг же
книжной -бостонской школы» и -традниин благопристойности-, paiyer за развитие
«истинно американского духа» в литературе, -местного колорита», «областных».
«Почвенных» элементов. Вслед за Уитменом предрекает грядущий расцвет амерн
канской литературы, однако его положительная программа -гедостпточни ясно
(формулирована Горячий поклонник русской литературы, Гарленд по совету
Хоуэллса начал читать Толстого который стал для нею примером художника —
-выразителя народной жизни». Написал предисловие к лондонскому изданию
Толстого (в 21 тт.), в котором подчеркиват, что его проповедь реформы
общественных отношении, социальной справедливости находи! отклик у прогрес-
сивно настроенной американской общественности

ИЗ КНИГИ -КРУШЕНИЕ КУМИРОВ». CRUMBLING IDOLS Twelve essays
on ait Chicago, 1894 Отдельные части публикуемых глав печатались, в жури Arena
в 1892— 1893 годах. Печатается по изданию Писатели США о литературе М .
Прогресс, 197я

К стр 176 Эв<руэс—,ерой -Эвфуэса, или Анатомии остроумия» (1578) н
-Эвфуэса и ею Англии» 11'80) Джона Тили (1554'’—1606).

К стр. 177 ..век золотой сменил век мрака и patpvxu .. или что мир снова
стрит на пороге гибели. .— Гарленд очевидно. iiMeei в виду противостоявшие
философе, не теории Шсфгсберн н Мондевнллл

К стр 182. Мельнин к Монах—персонажи -Кентерберийских рассказов
Дж. Чосера (1340"—1400г

К стр. 189 .Houiux.. Хилтонов ь Хгьыхоузов..—Джордж Г. Хилтон
(1818—1847)—американский поэт и издатель Джейме А Хитлхауз (17к9—1841)—
американский поэ) и драматург
Марк Твен (Mark Twain, 1835—1910).

В своих эстетических воззрениях, сформировавшихся к 1Я9о г., Твен
выступал как последовательный поборник реализма в литературе. Его главное
требование—«оставаться верным действительным фактам, характеру явления и
подавать его в деталях». Он стремился запечатлеть «правду жизни», проникнуть н
самую ее «толщу», раскрыть «душу народа» и помочь ему «стать на одну ступень
выше» (статья «Что Поль Бурже думает о нас?»). Своеобразие его эстетической
по тицим заключалось и в том, что, сочетая реализм с элементами романтики, Твен,
представитель нового литературного этапа, с полемической >апапьчивостью спорил
со своими предшещпешгигэчи, нередко заостряя те черты романтической стили-
стики и пл л ики, которые были ему неприемлемы. Г «братец такой критики—его
статьи «Литературные трехи Фетшмора Купера» и «Еще о литературных грехах
Фенимора Купера», Анализируя сюжет я стиль автора серин «Кожаный Чулок»,
Твен под ходил те романтической . им» лике, к приему сгущения красок с меркой
жизненного правдоподобия,«достоверности, точности слова и ясности изложения».
Ло словам американского исследователя С. Краузе, автора книги «Марк Твен—
критик- (1967). Твен отчасти -придумал» своего Куттера и воевал с этим
Произведением своей фантазия. Те же «грехи» находит ои к у других романти-
ков—С. Кольриджа, Г. Лонгфелло и особенно Вальтера Скотта, распространите-
ля «романтической заразы», породившею «вальтерскоттовскую болезнь- в литера-
туре Критиковал ои и «сентиментальность  манеры Брет Гарта и  жантильноегь»,
свойственную «бостонцам». В то же время он поддерживал художников, привер-
женных суровой, порой жестокой правде жизни, как это покатала его рецензия ни
роман Э. Золя «Земля», к нападал на американских противников золаизма,
например поэта Т. В. Олдрича.

ЕЩЕ О ЛИТЕРАТУРНЫХ 1ТЕХАХ ФЕНИМОРА КУПЕРА (FENIMORE
COOPER'S I UTH1 R LITERARY OFT! NCES, 1895). Из журн.: The New England
Quarterly, 1946, September, но тексту которого и сделав перевод-

К стр. 191 ...молодые люди...—отрывок этот должен был предположительно
входить к серию лекций «профессора изящной сл--весностн Аризонского ветери-
нарного училища, магистра искусств Марка Твена».

К стр. 195 ...нарушение правила ]4 —В очерке «Литературные грехи
Купера» Твен отмечал, что Kvnep нарушает 19 правят из 24, которым подчиняется
художесгвет1ая Литература.. Правило 14 гласит. «Избегать Излишеств*.

К стр. 196.Правило 12: «Автор должен говорить то, что намерен сказать, а не
Ходить вокруг да около».

Правило 13: «Употреблять нужное слово, а нс его троюродного брага».

Правило 15: «Не опускать необходимых подробностей».

Правило 16. «Избегать неряшливости формы-.

Правили 17: «Не отступать от требований грамматики».

Правило 18; «Пользоваться простым стилем без украшений».

Френсис.Брет Гарт (Francis. Bret Harte, 1836—1902).

Как литературный критик содействовал утверждению самобытности амери-
канской литературы. R ранней серии литературных пародии «Романы в гамом
сжатом изложении. (1866; Брет Гарт пародирует наричнтую героизацию, сенти-
ментальность, мелодраматические эффекты в романах Купера, Диккенса. Бронте,
Дюма. По его словам, он не приемлет лига гелей, предлагающих читателям
«неудобоваримый нравоучительный пирог, сенсационный горячий кофе и чувства
тельную содовую воду». В статье «Возникновение короткого рассказа» (1899),
исходя из почти тридцатилетнего опыта работы в иовслэпгетике, Брез Гарт
энергично предостере! против механической имитации английских образцов, равно
Как ориентации на художественные вкусы Старого Света, а также одним из
первых указал на роль юмора, имеющего фольклорные истоки, как фактора,
способствующего развитию национальных элементов американской литературы.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ «КОРОТКОГО РАССКАЗА» (THE RISE OF SHORT
STORY). Из журн.: ComhiU Magazine 1899 July. Печатается по изданию: Писатели
США о литературе. М., Прогресс, 1974.

К стр. 199. ъРозмонд Грей.* (1798)—повесть английского писателя Ч. Лэма
(1775- -1834).
К стр. 2<*> ...мисс Офгшч и Топси.,.—персонажи романа Г. Бичер-Стоу
«Хижина дяди Тома*-. Эовард Э«еретт Хейл (1Я22—1909)—американский писа-
тель и публицист.

К стр. 201 ..Иммиграция 1849 и /850 годов.*— открытие золота в Калифор-
нии (1848» привлекает в Америку множество искателей счастья из Европы.

К стр. 202. «Роланы в самом сжатом изложении» (1866)- - пародии Ф, Брет
Гарта па произведения знаменитые писателей (Гюго, Диккенса, Ш. Ьронте и др.).

К стр. 203 ...о портрете Шекспира из собрания Чандоса...—имеется в виду
любительский портрет кисти Ричарда Бербеджа (1567—1619), исполнителя главных
ролей и первых постановках шекспировских пьес; портрет По наследству перешел К
английскому герцогокому роду Чанд ос.

•Пайоныэр»—литературный журн а, издававшийся американскими писателя-
ми Д. Р. Лоуэллом и Р. Каргером в 1843 г.

«ОверденЭ мансли»—калифорнийский журнал, основанный в С-ш-Франциско
в 1868 году и в течение двух с половиной лег редактировавшийся Брет Гартом,
который опубликовал там свои ранние произведения, в частности первый рассказ
«Счастье Ревущего стана» (1868).

К стр. 204. «Пророк яезиких, ок^танкмх аымом гор* (1885)—роман Мэри
Мерфри (1850 -1922), писавшей под псевдонимом Чарльз Крзддок.

...мисс Уилкинс...—Уилкинс, Мэри (1862—1930)—американская писательни-
ца, мастер «короткого рассказа», запечатлела сельскую жизнь Новой Англин.

Джек Лондон (Jack London, 1876 —1916).

Как литературный критик, Джек Лондон ри шивал реалнетическне принципы
Марка Твена. У. Д. Хоуэллса, Гарпепди, Норрис». Отражение жизненной правды,
как бы она ни была горька и, сурова, неприязнь ко всякого рода украшательству—
такова непременная задача честного художника, не уставал напоминать Джек
Лондон едва ли не во всех своих критических статьях. Знание жизни для писателя
не просто умение наблюдать, но и активное вторжение в самую ее (ущу.

Художник, связанный с социалистическим движением, он пришел к понима-
нию классового характера искусства, писал о враждебности собственников
честному реалистическому искусству. Мысль эта художественно воплотилась л
романе -Мартин Идеи» Писатель, по словам Лондона, .отнюдь не должен
заниматься -фотографированием» жизни. но дать ее «сгусток». Киши Лондона
пронизаны подлинной «любовью к человеку», верой в него. Проблема художе-
ственной индивидуальности, оршинальности постоянно волновала писателя: с
достаточной четкостью она выражена в статье «О писательской философии
жизни-.

Приветствовал появление в начале вена книг, Несущих суровую правду
жизни, являющих собой новое слово ь титерагуре. Высоко зцениьая роман
Норриса «Спрут», отмечал, что его автор «глубоко проник в сердца людей,
простых и естественных, обреченных на тяжечую жн>нь, с горьким гневом
сетующих на жестокую несправедлив.xib*. В письме к Э. Синклеру по поводу
«Джунглей», «глубоко современного произведения», Лондон писал: «Наконец-то
появилась книга, которую ждшш долгие годы. Это «Хижина дяди Тима» наемных
рабов капитала... И то, что «Хижина дяди Тома* сделала для черных рабов,
«Джунгли» в значительной мерс могут сдешть для белых невольников». Позднее
Лондон написал предисловие к составленной Э. Синклером антологии произведе-
ний социального протеста «Вопль о справедливости» (1915).

На рубеже веков произведения Горького начинают активно издаваться в
США, что вызывает резкие нападки на вег,- со стороны консервативной кршики.
Пронина! с зьная и глубокая рецензия Лондона на повесть Горького .Фома
Гордеев —свидетельство интереса писателя к русской литературе, и в особенно-
сти к книгам «буревестника революции», чье творчество «насыщено горячим
страстным протестом».

О ШЮАТЕЛЬСКОЙ ФИЛОСОФИИ ЖИЗНИ (ON THE WRITER'S PHILO-
SOPHY OP' LIFE). Из журн.: The Editor. 1899, October. Печатается по изданию:
Писатели США о литературе. М., Прогресс, 1974.
ФОМл ГОРДЕЕВ. <FOMA GORDYtEFF) И1 жч-рп Impressions (San-
franciscoy. 1901, November На русском языке впервые налечатмц в переводе
П. Охрименко и сборнике Дж. Лондона Как я стал социалистом» (М — Пг , 1923).
Печатается по издвнню 1 >ндои Д> Собр соч в 1а тт М . Правда, 1961, т 6

Фрэнк Норрис (Frank Num*. 18’0— 1902)

Литературно критическая деятельность занимает шзжное место в творчестве
Норриса В |Я9о-е п выступает против ложноромантичсских штампов, развлеки
тельной литературы разделяет эстетические взгляды Золя В художественной
программе Норриса, реалистической в своей основе, имелись натуралистические
тенденции био югизм и трактовке характеров, несколько прямолинейный детерми
ннзм, Статьи Норриса написанные на рубеже веков, составили его посмертно
изданный сборннз Ответственность романиста i|903). важный памятник истории
литературно-критический мысли США Здесь Норрис выступает как поборник
социальни-актинного искусств», содействующего прогрессивному общественном,,
развитию, чем во многом предваряет те критические дискуссии и споры, которые
не раз велись позднее, в частности в 10-е гг. Особую роль Отводит Норрис
прозаику-романисту ибо соиременная итожа для него— время романа-, самой
емкой и важной формы словесного искусств!». позволяющей создавать богатые
полнокровные картины национальной жизни Одним из первых выдвигает идею
Великого Американского Романа, к которой позднее не раз обращались другие
писатели, в частности Драйзер В статье «Великий американский роман» (193.1)
Драйзер называет «Мастит»» Норриса «лучшим образцом того, каким должен бьпь
американский ре.тл1ктпческий роман Важным для Норриса, так же как для
Хоузллса. Крейна, Драйзера, был опыт и пример Толстого. Великий художник
слова, по Норрису, должен стать «достоянием всего мира, как, например,
Толстой . И lenno в таком мастере слова, способном «глубоко проникнуть в жизнь
народа», стать вторым Толстым». нуждается Америка. Касается Нтррис и
нравственного <н‘>ли1 i писателя: «Чем выше ею личные качества, тем благоприят-
нее это сказывается на ею творчестве», что подчеркивается примером автора
-Войны и мира Русский гении мог укрепить Норри-.» в убеждении, чю Народ «в
конечном итоге выносит окончательный приговор»

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ РОМАНИСТА (THE RESPONSIBILITIES OF (III
NOVF.ITST). И> жури Critic, 1U2, December. Вошло в книгу •Ответственность
романиста- (1903). Печатается по пзденню Писатели США о литературе М.,
Прогресс, 197а

ВЕЛИКИЙ АМЕРИКАНСКИЙ РОМАНИСТ (TRE GREAl AMERICAN
NOVELIST).Из кн Norris F The Responsibilities of Ihe Novelist and Other Literal>
Essays. Ы.У., 1903. Печатается по изданию Писатели США о литер., гуре М .,
Прогресс, 19/4.

К ыр 215 Мэ.'гн Тиллииер— (сроиня известного романа английской
писательницы Дж Элиот (1819—I88UI «Мельница па Флоссе. (I860).

Элтон Синклер (L'pton Sinclair. 1878—1968).

Вопросам литературы и Искусства посвяп(с1к4 mhoiсчисленные сгатьи. эссе.
намфле1ы и книги 9. Гннклера Своеобразие его эстетической позиции но многом
опрете in их»- особенностями с-ю творчества, которое точно характеризовал Бер
нард Шоу: 9. Синклер-«писатель-борец с социальным подходом». В оценках
литературных прои пилений Э. Синклер на первый план выдвигал идейную.
»пропа1..ндиС1Скгю» функцию социально-критический пафос недооценивая порой
их эстет ичес сне качества. Он горячо привете топал появление написанных в
лучших традициях люератсры протест» книг своих современников Норриса.
Джека Лондона. Синклера Льюиса. Джона Стайпбека В 1915 i. выпустил
обширную хрестоматию. снабженную предисловием Дж. Лондона, -Вопль о
справедливое гм Амт оживи социального протест- в которую вонью несколько
десяткой поэтических, прозаических, публицистических произведений Среди
авторов, представленных в антолшии оказались Маркс и Энгельс, I ейне и
Байрон. Джек Лондон и Шелли Бернс и Уэллс Э. Синклер постоянно размышлял
о связи литературы с <ющес1венпон жизнью и показывал коррупцию мнимо
• свободной прессы) Медная марка- 1920). деградацию писателей, развращенных
долларом («Искусство Маммоны», 1922), опошление искусства и превращение его в
коммерческую псевдокультуру («Деньги пишут», 1927). Однако «социалист чув-
ства, оез теоретическою образования как ет характеризовал В И Ленин,
Этой Синклер отразил и некоторые слабости социалистической критики на
раннем этапе, прежде исето прямолинейный социологизм и детерминизм Была ему
свойственна и известная недооценка художественного наследия Эти недостатки,
исторически объяснимые, заметны и в статье Наша буржуазная литература».
Вместе с тем Э. Синклер одним из первых п ПИА вметнет с идеей искусства
социалистической направленна ти

НАША БУРЖУАЗНАЯ ЛИТЕРАТУРА,ПРИЧИНЫ ЗАБОЛЕВАНИЯ И ЕГО
ЛЕЧЕНИЕ (OUR BOURGEOIS LITERATUR1 THF RI ASON ANDTHEREMEDY)
Из жури.: Colliers Weekly, 1904. October 8

Перевод сделан по изданию Sinclair U Anthology Uulvet Chy, 1947

К ctp. 222 ..мисс Этертон усматривает » америкаш кос литературе
 боязлив,чта-. —имеется ь виду американская пислитьннца н исюрик Гертруда
Эгерюн (1857— 1948, В 19Q2 выпу»гнл  био, рафию америгамскою пом гнчес кого
деятеля времен буржуазной революции Александра Гаммлыоми (-Завоеватель ). С
1888 юда причислялась американскими критиками к так называемой эротической
школе» подюгояношен ic'khuc - искусства иля нскуссию* ни .мгрныпк кой почве
после первой мировой войны

К стр. 223 Джои Лоуренс Самшпен (18’8—1918)— известный боксер-
тяжсломес.

• Ибсн Yo torn» (19001 —роман Ирвинга Пачслерв (1859—1950), полк девавшийся
большой популярностью в начале XX в.

*Дншд Харум История американской жижи» (1899) — роман Эдварда
В Уасткогта (1846—1898), пользовавшийся )спехом у широкой публики.

К стр. 228 ...даже Кропоткин ..— Э Синк тер имеет в виду то внимание,
которое > конце жизни стал уделять идеям еоциолнзма нжеетиын русский
реоолю1Ц1оцер, тяготевший к анархизму. П А. Кропоткин (1842—1921)

Уильям Эдвард Буркхардт Дюбуа (William Е В. Du Bois I8o8—19вЗ).

Определяя роль Дюбуа и его трудов в историк негритянскою народа, Лорейн
Хзнсбсрри писала «В сознание многих негров сю имя вошло так же органично,
как спиричуэле, кик блюзы Он сделался фактором нашей культуры». «Черный
тиган», проживший долгую «промо еевскую- жизнь, Дюбуа оыл человеком
универсальных интересов и талантов, историк социолог, педагог, журналист,
культуролог, романист, поэт, литературный критик Он сыграл пионерскую роль в
изучении прошлого негритянского народа, ею <нтературы и искусства которые
долгое время предавались забвению буржуа той белой Америкой.

В своей лнтературно-крнтическои деятельнос>и. особенно на посту главного
редактора радикальною журнала -Крайене (1910—19341, Дюбуа nponatлидировал
богатство и красоту духовного вклада негров США и народов Африки в
сокровищницу общемировой культуры Он нервы») сформулировал тезис «чер-
ное— ло прекрасно», который -)ал одним из лозунюв Негритянского Ренессанса
1920-х гг. С еще большей силой зазвучал его голос в 60-е гг., в пору широкою
движения негров за гражданские нрава. Общественно-политическая, научная
деятельность Дюбуа определила его роль как одного из идеологов «лвпературы
протеста», в которой он видел средство воспитания зтиического самосознания
черных американцев Отзываясь на те споры, которые вот уже многие годы идут в
нс, ритяпской критике с роли писатсля-иегрэ. соотношении в ею творчестве
«искусства* и «пропаз чнды». этнического и -универсального», Дюбуа напоминал,
что не)рнтянские литераторы, создающие нарочито идеализированные фигуры
темнокожих американцев оказывают и.м дурную уедуiу Неотъемлемым элемен
том его кредо было требование самокритичного подхода художника к своему
произведению

ВКЛАД НЕГРА В ЛИТЕРАТУРУ И ИСКУССТВО (THE NEGRO IN
LITERATURE AND ART). Из журя.: Annah of American Academy of Political
and Social Science», 1913. September Перевод сделан по изданию* Du Bois
Reader Ed by A G. Paschal- N Y-, 1971.
К стр. 228 ...во всех слоях египетского общества...—У. Э. Дюбуа разделял
концепцию преобладавшего з енстичсского, «негроцдного», влияния на возникнове-
ние древних ближневосточных культур.

К стр. 230. Уитиен, Элбери Оллсоп (1851—1901)—американский поэт,
священник африканской методистской церкви, бывший в рабстве до 20 лет.

Синклер Льюис (Sinclair T.cwis, 1885—1951).

В 1911 г. С. Льюис вступил в соцна.шс1И'1сскую партию, членом которой
состоял около года Полученная в молодости социалистическая «закалка» дала
себя знать н характеристике романов Э. Синклера, Драйзера, Уэллса В этих
произведениях Льюис прозорливо усмотрел изображение Народа с большой
буквы, вступившего в столкновение с буржуазным правопорядком Позднее, в 20-е
it., в пору зрелости,Синь тер Льюис выступил ь своих критических статьях каз
убежденный реалист, несколько традиционный в своих вкусах и художественной
манере, декадетский зауми, нарочито «1емному стилю» он противопоставлял
предельную простоту и прозрачность художественного выражения. Его речь в
Стокгольме, полемически озаглавленная -Сзрэх американцев перед литературой»,
явилась своеобразным манифестом социально-реалистического искусства, испол-
ненного лишбуржуазного и критического пафоса. В ней Льюис отождествил себя
с плеядой реалистов, содействовавших освобождению американской литературы от
«викторианской робости».

Русские классики для Льюиса неизменно оставались -гигантами ли гературы».
«Войну и мир» он называл «величайшим из романов», в предисловии К американ-
скому изданию -Отцов и детей* (1943) отнес Базарова к чипу «вечных»
образов мировой литературы.

Как художник слом, Льюис продолжат традиции Уитмена. Генри Торо
(которому посвятил статью Одиноким революционер») и Марка Твена Крупней
ший после Твена сатирик, ок hiioi да прибегал к зиперболе, карикатуре, чаще—к
яронпн. Из европейских писателей ему всего ближе были Диккенс и Уэллс.

В 1944 I. Льюис произнес по радио принизанную ан1ифашпстскнм пафосом
речь -Художник, ученый и мир-. которая прозвучала как декларация прогрессив
ной общественности перед лицом нацистского зшрвэрства. В ней Льюис призвал
«мастеров культуры* не стоять в стороне от смертельной схватки, «сделать все,
что в их силах, для создания более справедливого мира».

ОТНОШЕНИЕ РОМАНА К СОЦИАЛЬНЫМ ПРОТИВОРЕЧИЯМ НАШИХ
ДНЕЙ ЗАКАТ КАПИТАЛИЗМА -RF1 АПОЧ OF IHF NOVE) ГО ГНЕ
PRESENT SOCIAL INTEREST 1НЕ PASSING OF CAPITAL1SM). Из жури.. The
Bookman. 1914, November Печатается no 6 тому собр соч. Синклера Льюиса (М.,
1965).

К стр. 233 ...Кука в «Бездне»..;— имеется и внд> американский драматург и
романист Джордж Крэм Кук (1873— 1924). Роман «Бездна» написан в 1911 г.

К стр. 238 ...в год триумфа Тагора..в 1913 г. великому индийскому
писателю присуждена Нобелевская премия по литературе

К сзр. 239 и год мсж<1унаро<'нлг.1 шпора человечества...— гак
С. Льюис называет 1914 год—год начала первой мировой ьойны.

СТРАХ АМЕРИКАНЦЕВ ПЕРЕД ЛИТЕРАТУРОЙ (THE AMERICAN FFAR
OF I Г1 ERATURFi

Речь, произнесенная Льюисом 12 декабря 1930 г. на заседании Шведской
академии в Стокгольме в связи с присуждением ему Нобелевской премии по
литературе. Была опубликована отдельной брошюрой в Стокгольме в 1431 г,и под
названием ‘Address before the Swedish Academy” ь том же году—в Нью-Йорке.
Печатается по изданию- Писатели США о литературе. М., Прогресс, 1974.

К стр 246 ...освободив .. от  икториат кои и хоузллсианской робости...—
Под викторианством (от имени английской королевы Виктории) подразумевается
дух буржуазных лицемерных условностей. Говоря о «хоуэллсианской робости»,
Льюис выразил одностороннее представление о писателе как костеле духа
буржуазной респектабельности чурающемся суровой правды жизни.

К стр. 250. Миллскси, Роберт (1868—1953)—американский физик, лауреат
Нобелевской премии На ке.г-сон, Альберт Авраам (1852—1931)—американский
физик-экспериментатор, вычисливший скорость света, лауреат Нобелевской пре-
мии Бантинг. Фредерик (1891 —1941)—канадский бактериолог, создатель иксу ли
на, лауреат Нобелевской премии. Смит, Теобальд (1859—1934) — американский
бактериолог, открыл переносчика техасской лихорадки.

Шервуд Андерсон (.Sherwood Anderson, 1876—1941).

Свои воззрения на литературу Ш- Андерсон изложил в ряде писем, статей, а
также мсмуарноавтобнографической книге «История рассказчика» (19241, которую
снабдил подзаголовком: -Повесть американскою писателя о сто странствиях п
мире его собственной фантазии и в мире фактов, иллюстрированная многочислен-
ными эпизодами н замечаниями о других писателях». В ней. обратясь к истории
США XIX — начала XX в . Андерсон показал глубокую враждебность -долларово-
го» общества литературно-художественному зьорчсстау. что были также созвучно
выступлениям Э. Синклера. Драйзера, Лондона, осудил сентиментально-
развлекательное, стандартизированное чтиво, фальсифицирующее действитель-
ность п духе буржуазно-аполо|етическо10 «оптимизма». В «.татьях «О реализме»
(19241 к -Мое понимание реализма» (1939) выступил против бескрылого искусства,
рабски фотографирующего действительность. Истинный художник, по Андерсону,
вдохновляющийся реальными образами жизни, преображает ее с помощью
интуиции, воображения и фантазии. О приверженности его к искусству суровой
правды свидетельствует короткая заметка о Драйзере, написанная в ту пору, когда
автор «Гения» подвергался яростному поношению со стороны консервазявной
KphiiiKH. Ш. Андерсон первым указал па «пионерскую- роль Драйзера в литературе
США. позднее с згой оценкой соли," рн)ироп.>лнсь С. Льюис (в своей Нобелевской
речи 19J0 г.), а также Э. Хемингуэи, У. Фолкнер. Р. II, Уоррен

Андерсон внес существенный вклад в развитие жанра бессюжетной, Психоло-
гической новеллы «чеховского» тип*. Обратившись к реальной жизни, опираисьна
опыт Марка Твена, он насытил ее живым народным просторечием. Важное
значение для Андерсона имел и опыт русской классической литературы-
Толстого, Достоевского. Тургенева, Чехова. Глава литературной школы, впервые
художественно освоивший столь важную для американской прозы XX века тему
одиночества н некоммуникабельности лю(ей в «индустриальном» обществе, Андер-
сон оказал влияние на Хемингу>я, Фолкнера, Карсон Маккалерс, Ф. О' Коннор.

Теодор Драйзер (Theodore Dreiser 1871—1945).

Из жури.: Little Review, 1916, April. На русском языке опубликовано п
качестве предисловия к книге Драйзер Т. Сестра Керри. Л., Мысль, 1927.
Печатается по изданию: Писатели США о литературе М., Прогресс, 1974

К стр 254 ..был еще издателем •ДилаЬнетор»... С 1907 по 1910 г.
Т. Драйзер был главным редактором журнала.

О РЕАЛИЗМЕ (A NOTE ON REAT ISM) Из журя The Literary Review,1924,
October. Перевод сделан по изданию. Sherwood Anderson's, Notebook. N.Y,, 1926.

К стр. 256 .когда Джон Мартин рисует Бруклинские мост...— имеется в
виду английский пейзажист и автор исторических полотен Джон Мартин (1789—
1857). Значительное количество работ сделано нм в США.

Тзндп лф Борн (Randolph Bourne, 1886—1918).

-В 19В или 1914 году появился критик, чрезвычайно меня заинтересовавший.
В его Пронина тельных статьях был слышен живои ,олос. Он широко смотрел на
вещи, его способность проникать в сущность явлении, казалось, была обострена и
прояснена жизненным опытом Это была яркая, оптимистическая. чуткая к
прекрасному критика, местами даже поэтическая по своему стилю». Так писал
Драйзер о Рэндолфе Борне.

Демократические, социалистические убеждения Борна во многом определяли
и его эстетические позиции. В автобиографической заметке «История литературно-
го радикала» он утверждал, 'по «литературная пропаганда- может и должна быть
поставлена «па службу радикальным идеям» Борн был чужд прямолинейному
детерминизму некоторых радикальных критиков, но им отчетливо осознавалась
зависимость литературы от социально-экономической структуры общества. За два
десятилетня до Драйзера и Синклера Льюиса начал полемику с консервативной
эстетической группой -Неогуманнзм», возглавленной Ирвингом Бэббитом (статья
«Самоубийство критики-, 19'11). Исполненньгй патриотической заботы о развитии
национал)'рой, демократической культуры, Борн энергично выступал против
механичесюю копирования художественною опыта С тарого Света (статья - Куль-
тура н яаш провинциализм»). Солидаризируясь с Ван Вик Бруксом, утверждал
Необходимость всемерною освоения полезйою прошлого , то есть национальной
гуманистической традиции Как и многие деятели американской культуры,
например Хоуэллс и Гсяри Джеймс, обращался к опыту русской классической
.литературы b статье Достоевский, сопричастность худ--кинка- чутко уловил
динамику художественного разьнлтя в США, эволюцию читательских вкусов своих
соотечественников. Вслед за Джеком Лондоном и американскими критиками
социалистами начала века высоко оценид творчество Горького как художника
новатора в реалиста (статья »В мире Максима Горькою*).

Боря нривс1с(ьивал новые соцнально-ьриючсские (енденцшг, которые нара-
стали ь миров-<й литератур* в 1910-е гг.: его оценки романов М. А. Нексе
(аПслле-Завоевэтсль ), 1'. Трессела ( Филантропы в рваных штанах») предвосхи-
щали те критические споры которые рэзюре пись в США в nopv «краейых
тридцатых»

КУЛЫУРА И НАШ ПРОВИНЦИАЛИЗМ (OUR CULTURAL HUMILITY)
Из жури, Atlantic Monthly, 19|4, October Перевод сделан по изданию Вот по
R. History of a Literary Radical and Othci Essays Ld by Van Wyck Brooks NY., 1920.

ДОСТОЕВС КИИ. СОПРИЧАСТНОСТЬ ХУДОЖНИКА (THE IMMANENCE
OF DOSTOYEVSKY) Из жури.. Diol I9I“* June. 2к Перевил 'сделан по тому же
изданию 1920 г

В МИРЕ МАК( НМЛ 1 ОРЬКОГО (IN THE WORLD OF MAXIM GORKYi. Из
журн.: New Republic, 1917, November, 1 (пол п .званием Gorky's Youth). Перевод
сделан по изданию. Bourne R. Hi-toiy of a Litcrurv Radu al and other Essays Ed. by
Van Wyck Brooks- N.Y., 1965

Все цитаты из Горького приведены п<> Потному собранию сочинений
Художественные произведении и 25-ти томах. М . 1971, т 15
СОДЕРЖАНИЕ

Американские писате ля и литературе А Никол юс ин	Л1 коммент

пересуда с острова Не шкобритиння н Новую Англию в
Сеьерчой Америке(1630) Перевод В. Олейника.	3	271

РОДЖЕР УИЛЬЯМС Письмо Джону Коттину-млидшему в свою
Эащпту (167 D Перевод В Пленники	4	271

КОТТОН МЭЗЕР По«тнчаский слог (1726). Пвревод В. Олейника	8	272

ДЖОНАТАН ЭДВАРДС Красота мири (ок 1730).
Перевод В Олейника	13	272

ФИЛИП ФРЕНО Сове) сочшин» чям <1788*
Перевод А Мулярчика	15	273

ХЬЮ ГЕНРИ БРЭК! НРИДИ Предисловие к роману «Современное
рыцарство-11792) Перевод Д. Прияткина	....	19	273

РОЙАЛ ТАЙЛЕР. Предисловие к роману «Алжирский пленник
(1797). Перевод А. Шемякина	....... .. . ...	22	273

ЧАРЛЬЗ БРОКДЕН БРАУН Предисловие к роману Эдгир Хантли,
или Мемуары Лунатика (1799) Перевод Д Лрияткини .............	24	274

О причине интереса к роману (.1807) Перевод А. Шемякина ...	25	274

ВАШИНГТОН ИРВИН! Предисловие » книге -Брсйсбрндж-холл,
или Юмористы-(1822). Перевод Д Прияткина ....	2ч	271

ГЕНРИ УОДСВОРТ ЛОНГФЕЛЛО. Наши отечественные писатели
(1825). ПереводИ Лё мной	........... ........	33	275

РАЛФ УОЛДО ЭМЕРСОН Доверие к себе (1841).
Перевод А. Зверело ............................................     36	27о

УИЛЬЯМ ГИЛМОР СИММС лмериканитм » литературе (1844)
Перевод Е. Марочкиной .............. .................................	60	276

ЭДГАР АЛЛАН ПО. «Дважды рассказанные истории* Натаннела
Готорна (1842). Перевод 3. Александровой.......................... 71

Фижыофия творчества (1846) Перевод	В „Рогова........... ....	77	278

ДЖЕЙМС РАССЕЛ ЛОУЭЛЛ. Прнтча для критиков (Отрывки)
(1848). Перевод С. Таска	......... 87	279

ТЕОДОР ПАРКЕР Политическое нашачепне Америки (Отрывки)
(1848). Перевод С Таска	 ........ 92	279

ДЖЕЙМС ФЕНИМОР КУПЕР Предисловие к -.Повестям о Кожа-
ном Чулке* (1850). Перевод В Харитонова..............	——	9?	-79

НлТАНИЕЛ ГОТОРН. Предисловие к роману -Дом о семи фронте-
иах* (1851). Перевод 21, Александровой ...........................  98	279

ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ. Письмо к Натаннелу Готорну (1851) Перевод
Ю Ковалева. ...................................... ............ КЮ	28и
ГЕНРИ ДЭВИД ТОРО. Жизнь без принципа (1854).
Перевод Э Осипоиой  .............................................................. 104	281

УОЛТ УИТМЕН. Письмо о Россия (1881). Перевод К, Чуковского.................... 120	281

Американская национальная литература. Существует ля она и
может ли вообще существовать? (1891).

ПереводР, Облонской.,.............................. ..............  121	282

ГЕНРИ ДЖЕЙМС. Искусство прозы (1884).
Перевод Н. Анистасьсва  ......................................................     127	285

Из предисловий к Собранию сочинений (1907—1909). Перевод

Т. Мироновой...................................................'... 145	283

УИЛЬЯМ ДИН ХОУЭЛЛС. Из книга «Критика я проза* (1886—1891).

Перевод А. 'Зверева ................................................... 165	2в4

СТИВЕН КРЕЙН. Псчвящение Хемлину I арлецду на книге -Мэгги*
(1893). Перевод Т. Тихмгневоа.................................................. 175	284

ХЕМЛИН ГАРЛЕНД. Из книга «Крушение кумиров* (1894). Перевод
Л. Беспаловой.........................................'.......................... 176	285

МАРК ТВЕН, Еще о литературных грехах Феннмора Купера (1895).
Перевод И. Туровой............................................................     191	2»6

ФРЕНСИС БРЕТ ГАРТ. Возникновение «короткого рассказа» (1899).
Перевод А. Мартыновой.........................................:.................... 198	286

ДЖЕК ЛОНДОН, О гшеательсхо! фи.юсофнь, жизни (1899). Перевод
В. Быкова................................................    ...................   205	287

«Фома Гордеев» (1ЭД1).1Перевод АГ. Урнова..........................., 209	288

ФРЭНК НОРРИС. Ответственность романиста (1902). Перевод
А. Зверева...................................................................      213	288

Великий американский романист (1902).
Перевод Л. Беспаловой.................л................................	218	288

ЭПТОН СИНКЛЕР. Наша буржуазная литература. Причины заболе-
вания и его лечение (1*Ж Перевод Б. Гиленсона...................... 220	288

УИЛЬЯМ ДЮБУА Вклад негра в лнтера!уру н искусство (1913).
Перевод Г. Шейнмана...........5............     ............................... 22»	28ч

СИНКЛЕР ЛЬЮИС. Отношение романа к социальным противоречи-
ям наших дней закат капитализма \1914).
Перевод Р. Бобровой.............................—................................. 233	290

Страх омерцьаицев Перед Литературой (Речь при получений

Нобелевской премии) (1930). Перевод	Н. Высоцкой .......... 243	290

ШЕРВУД АНДЕРСОН. Драйзер (1916). Перевод Л.	Беспаловой....... 254	291

О реализме (1924). Перевод _М. ЗилJe................................... 256	291

РЭНДОЛФ БОРН. Ку ль гура и наш провинциализм (1914). Перевод
В Олейника ....................................................................... 259	291

Достоевский: сопричастность художника (1917). Перевод

В. Олейника......................................................   265	292

0 мире Максима Горького (1917). Перевод В. Олейника.......... 268	292

КОММЕНТАРИЙ...................................................................... 271