Автор: Осипова Э.Ф.  

Теги: литература   литературоведение   художественная литература   роман   романы   американская литература   культура сша  

ISBN: 978-5-4469-0405-1

Год: 2014

Похожие

История литературы США

Джек Лондон - американский бунтарь

История американской литературы. Часть 1. Просвящение.

Детство в англо-американском литературном сознании XVII-XX веков

Текст 
                    Э.Ф. Осипова
1Ш
mm
п
ат-
'sz^L-a, &i? /££?/ч.е>1?'Ъа.
Щ


Э.Ф. Осипова
о
АМЕРИКАНСКИЙ роман
Очерки по истории романа США
XIX века
Нестор-История
Санкт-Петербург
2014


УДК 82
ББК84(7)
0-74
Осипова Э.Ф.
0-74 Американский роман от Купера до Лондона. Очерки по истории рома
США XIX века. - СПб. : Нестор-История, 2014.- 204 с.
ISBN 978-5-4469-0405-1
В монографии прослеживается эволюция романа США в девятнадцатом веке. В н
представлены очерки, посвященные наименее изученным романам Купера, Готорна, Мелвил)
Твена, Джеймса, Адамса, Норриса, Лондона. Анализируются неизвестные у нас произведен
Ореста Браунсона, Лидии Марии Чайлд и Джона Пендлтона Кеннеди. Автор книги обрац
ется не только к романному творчеству писателей, но к их новеллистике, а в ряде случаев -
к публицистике, что помогает понять связь американской литературы и времени. Особ
внимание уделено борьбе философских и эстетических идей в культурной жизни США и
отражению в художественном строе произведений.
Книга адресована тем, кто занимается проблемами американской литературы, фило<
фии и истории, а также читателям, интересующимся литературой США.
УДК
ББК 84(
ISBN 978-5-4469-0405-1
©Э.Ф. Осипова, 2014
© Издательство «Нестор-История», 201


Посвящается памяти моих родителей
Филиппа Семёновича Осипова
и Елены Иосифовны Карповой


ОТ АВТОРА
В монографии прослеживаются пути развития романа в США
на протяжении почти девяти десятилетий. Особое внимание
уделяется борьбе идей — политических, философских, эстетиче-
ских — и их отражению в художественном строе произведений. Цель
монографии — выявить связь американской литературы и времени,
что потребовало обращения не только к романному творчеству пи-
сателей, но и к их новеллистике, а в ряде случаев и к публицистике.
Необходимо было также привлечь исторические материалы, иссле-
довать то, как философские доктрины, возникшие в Европе, повли-
яли на американскую мысль и как они преломились в художествен-
ном творчестве.
В книге представлены — в самом общем виде — основные этапы
сложного пути, который прошел американский роман в XIX веке.
Борьба с просветительской эстетикой в начале 1820-х годов в США
вызвала к жизни романтический роман, в котором поднимались,
в частности, проблемы философии природы и философии исто-
рии (Джеймс Ф. Купер). Политическая сатира романтиков (Ку-
пер, Джон П. Кеннеди) предвосхитила направление социальной
критики 1860-1870-х годов, но уже в рамках реалистической эсте-
тики (Марк Твен, ранний Генри Адаме). Романтический пафос,
свойственный творчеству писателей-трансценденталистов, груп-
пировавшихся вокруг Ральфа Эмерсона, находил отклик у совре-
менников. Реакцией на трансцендентализм можно назвать романы
мало известных в России американских писателей Лидии Марии
Чайлд и Ореста Браунсона. Несовершенные в художественном от-
ношении, они отражают этап идеологической борьбы в Америке
» 1830-1840-е годы — и тем самым представляют определенный
интерес для исследования. В романах и новеллах одного из самых


6
От автора
ярких представителей американского романтизма Натаниэла Го-
торна отразилось его двойственное отношение к идеям конкорд-
ских мудрецов. Гораздо дальше Готорна в отрицании философских
основ романтизма пошел Герман Мелвилл, что очевидно из его
позднего творчества. Запоздалым откликом на идеи, волновавшие
американских философов, современников Готорна, стал роман Ген-
ри Джеймса «Бостонцы» — неудачная в художественном отноше-
нии пародия на моральных реформаторов 1840-х годов, включая
и трансценденталистов.
В годы, когда широкую популярность получили идеи социаль-
ного дарвинизма, наметился поворот к натурализму (Фрэнк Нор-
рис). В этом же направлении развивалось и творчество Джека Лон-
дона. Оно несло на себе отчетливые следы увлечения писателя
идеями Герберта Спенсера. Затронули они и мировоззрение Генри
Адамса, что отразилось в его автобиографической книге «Воспита-
ние Генри Адамса», в которой просматриваются и некоторые черты
прагматизма.
Еще одна цель настоящей книги — предложить новую трактов-
ку уже знакомых отечественному читателю произведений или от-
крыть для него малоизвестные, а то и совсем неизвестные страницы
американской литературы. Многие вопросы, которыми задавались
американские писатели XIX века (о чем идет речь в монографии),
звучат удивительно современно, а ответы, которые они предлагали,
могут помочь и нам, живущим в начале XXI века. Это обстоятель-
ство говорит о неувядающей ценности классики, ее значении для
читателей разных поколений.
Часть представленных в книге материалов публиковалась ра-
нее в сборниках научных статей; в настоящую монографию они во-
шли в дополненном или переработанном виде.
Книга адресована тем, кто занимается проблемами американ-
ской литературы, философии и истории, а также широкому читате-
лю, интересующемуся литературой США.


Глава 1
Борьба идей в интеллектуальной жизни США
в XIX ВЕКЕ
Начало XIX века ознаменовалось проникновением в Америку
новых идей, получивших широкое распространение в Европе,
а именно идей немецких идеалистических философов и их после-
дователей в Англии и Франции. Философия европейского роман-
тизма — с запозданием на три десятилетия — обрела в США благо-
датную почву, особенно в восточных штатах, связанных со Старым
Светом тесными культурными узами.
На протяжении почти всего века одним из ярких явлений в ин-
теллектуальной жизни страны был трансцендентализм. Идеи Коль-
риджа, Карлайла, Шеллинга были известны здесь уже в начале
1830-х; но американскую форму они обрели в конце 1830-х — начале
1840-х — с появлением трактата Ральфа Эмерсона «Природа» и изда-
нием журнала «Дайел». Трансцендентализм вырос из унитарианства,
но отверг сковывающий его рационализм. Эмерсон и его единомыш-
ленники (Джордж Рипли, Бронсон Олкотт, Теодор Паркер, Орест
Браунсон, Фредерик Хедж) организовали Трансцендентальный
клуб, в частности, для того, чтобы дать новое направление религиоз-
ному чувству, соединить его с мистическим переживанием и «новой
моралью». Подняв бунт против унитарианской ортодоксии, тран-
сценденталисты все же оставались в русле национальной религиоз-
ной традиции. Они были духовными наследниками пуритан и, как за-
метил Лоренс Бьюэлл, способствовали «возрождению пуританства»1
на новоанглийской почве. Но в то же время бостонские трансценден-
талисты не могли принять то, что было свойственно пуританизму, —
учение о греховности человека и доктрину предопределения.
1 Buell L. The Transcendentalists / Columbia Literary History of the
United States. New York, 1988. P. 368.


8
Глава 1
Самым ярким выразителем идей трансцендентализма был
Ральф Эмерсон, писатель, поэт, философ и публицист, ставший
одной из самых представительных фигур в американской лите-
ратуре XIX века. Его речи, лекции и эссе во многом определи-
ли развитие американской философской и эстетической мыс-
ли. Они стали — и до сих пор остаются — частью национального
культурного наследия. Идеи Эмерсона не оставляли людей рав-
нодушными: у одних они вызывали восхищение, другие же от-
носились к ним со скептицизмом — из-за недостаточной, как им
казалось, опоры на реальную жизнь. Впервые Эмерсон громко
заявил о себе в 1836 году, когда опубликовал большое эссе под
емким названием «Природа». В нем он размышлял о бытии, при-
роде, нравственном идеале, способах познания, месте челове-
ка во вселенной. Природу он воспринимал как инобытие Бога,
зримое отражение «божественных замыслов». Созерцая неруко-
творную красоту мира, человек, по мысли Эмерсона, испытывает
состояние мистического экстаза, чувство слиянности с раство-
ренным в природе высшим духовным началом. Подобное ми-
роощущение, свойственное всем мистическим учениям, было
источником оптимизма. Философский оптимизм Эмерсона и его
единомышленников был отличительной чертой мировоззрения
трансценденталистов2.
Творчество Эмерсона, охватившее почти пять десятилетий
XIX века, отразило развитие американской мысли — от роман-
тического идеализма к позитивизму. Этапом этой эволюции ста-
ла литературная борьба 1830-1850-х годов. То было время, когда
формировались взгляды, ставшие реакцией на трансцендентализм.
Спор с Эмерсоном вели многие его современники — Натаниэл Го-
торн и Герман Мелвилл, Орест Браунсон и Лидия Мария Чайлд,
а позже — Генри Джеймс и Генри Адаме. Но самым ярким его оп-
понентом был, пожалуй, Эдгар По, расходившийся с трансценден-
талистами практически по всем философским вопросам. О том, что
2 Американским трансценденталистам Эмерсону и Торо посвящена
недавно вышедшая книга немецкого ученого Дитера Шульца: Schulz, Di-
eter. Emerson and Thoreau, or Steps Beyond Ourselves / Studies in Transcen-
dentalism. Heidelberg: Mattes Verlag, 2012. 307 p.


Борьба идей в интеллектуальной жизни США в XIX веке
9
внутри американского романтизма существовал некий идеологиче-
ский раскол, свидетельствует творчество двух его известных пред-
ставителей, По и Мелвилла.
Одним из вопросов, по которому среди американских роман-
тиков шли ожесточенные споры, был взгляд на общественный
прогресс. Разработанная просветителями теория общественного
прогресса проникла в Америку в конце XVIII века и безраздель-
но владела умами вплоть до 1840-х годов, когда она подверглась
сомнению — сначала Эдгаром По, затем Германом Мелвиллом.
Впрочем, сомнения были свойственны и европейским мыслите-
лям XVIII века. Так, Вико и Руссо указывали на противоречивый
характер исторического развития: Руссо не считал цивилизацию
высшим этапом по сравнению с «естественным» состоянием, Вико
говорил о «круговороте» в истории, а Гердер высмеивал теории ли-
нейного прогресса. Немецкие философы считали источником по-
ступательного движения человечества борьбу противоположных
начал, а целью этого движения полагали стремление к свободе.
В Америке идеи философии истории, разработанные Кантом,
Гердером, Шеллингом, попали на подготовленную почву. В их те-
ориях Джеймс Фенимор Купер, Джон Пендлтон Кеннеди, Ральф
Эмерсон увидели подтверждение собственных мыслей о законах
общественного развития. Вслед за Гегелем они считали движу-
щей силой истории Мировой Разум, верили, что именно он (или
Сверхдуша, в формулировке Эмерсона) направляет развитие че-
ловечества и обеспечивает преемственность исторических эпох.
Подобный взгляд на исторический процесс, на роль личности
и народа отразили в своих романах Скотт и Купер. Идеи эти на-
шли отражение в лекциях и эссе Эмерсона. «Существующий по-
рядок вещей, — говорил он в одной из своих лекций, — есть ре-
зультат великой, благотворной и прогрессивной необходимости,
которая пробивает себе дорогу с первого биения жизни на земле
до нынешнего высокого уровня культуры, достигнутого лучшими
нациями»3.
3 Emerson R.W. Complete Works in 12 vols. Boston, 1883-1893. Vol. 1.
P. 295.


10
Глава 1
Подобный взгляд соотносится с теориями, согласно которым
человечество стремится в своем развитии к определенной и непре-
менно благой цели, предустановленной Творцом. Телеологический
взгляд на мир, имеющий долгую историю, будет изжит в конце
XIX века. Но этот поворот в истории американской мысли связан
уже с другими именами.
Определенное влияние идеи трансцендентализма сохранили
и в 1870-е годы, хотя его расцвет приходился на 30-е и 40-е годы
XIX века. Один из основателей Трансцендентального клуба, Фре-
дерик Хедж, в 1869-1870 годах читал в Гарварде курс лекций о те-
изме, пантеизме и атеизме. Продолжал проповедовать с церковной
кафедры один из самых ярких сподвижников Эмерсона унитариан-
ский проповедник Теодор Паркер. В 1870-е еще не сошел со сцены
и глава движения Ральф Эмерсон. После трех десятилетий бойко-
та со стороны консервативных университетских кругов его вновь
пригласили читать лекции в этом центре университетской науки,
что свидетельствовало о жизнестойкости идей, которые в свое вре-
мя пришли на смену материалистической философии. Борьба тра-
диционно сильного в американских университетах влияния Джона
Локка с идеями трансцендентализма длилась довольно долго, одна-
ко новые идеи в конце концов взяли верх.
Бурное развитие естественных наук в первой половине XIX века
дало очередной толчок философской мысли. В 1850-1860-х годах
позитивизм Конта, учение Дарвина об эволюции, труды его после-
дователя Герберта Спенсера поколебали устои идеалистических
представлений о мире. Они вызвали к жизни течение мысли, ко-
торое в последней трети XIX века получило название социального
дарвинизма. Влияние его в Америке в эти годы было поистине ог-
ромным. Чему, кстати сказать, немало способствовали профессора
философии: в Гарварде курс позитивной философии читал после-
дователь Спенсера Джон Фиск, а в Беркли — Джозеф Леконт. То
было время, когда формировались новые взгляды на мир и чело-
века, на историю и прогресс. Оптимизм романтиков остался дале-
ко в прошлом, уступив место «эстетическому пессимизму» Генри
Адамса, детерминизму натуралистов, рационализму позитивистов.
Духовную атмосферу Америки той поры определяли — в сложном
взаимодействии — идеи социального дарвинизма и социализма,


Борьба идей в интеллектуальной жизни США в XIX веке 11
имперское сознание, культ англосаксов и натурализм в литерату-
ре. Стремясь к объективности, писатели-натуралисты опирались
па получившие широкое распространение в Америке концепции
эволюционизма и спенсерианства4.
Социальные дарвинисты — вслед за Спенсером — признавали
эволюционную теорию и распространяли законы природы на об-
щество. Американские последователи Спенсера и Дарвина — Уиль-
ям Самнер, Джон Фиск, Эндрю Карнеги — верили в необходимость
конкуренции, свободного предпринимательства и отрицали необ-
ходимость государственного вмешательства в экономику. С «кон-
серваторами» спорили радикальные социологи — Лестер Уорд,
Генри Джордж, Торстен Веблен. В конкурентной борьбе, утвержда-
ли они, побеждают не самые сильные и лучшие, а самые бесприн-
ципные. Пафос антикапиталистической критики в их произведени-
ях был настолько велик, что их можно даже назвать преемниками
трансценденталистов. Лестер Уорд и Генри Джордж отказались
от спенсеровского детерминизма, который представлялся им апо-
логией социальной несправедливости, и говорили о необходимо-
сти управления общественным развитием. «Космический прогресс
не может продолжаться вечно, — писал Лестер Уорд в книге „Ди-
намическая социология" в 1883 году. — Движущие им силы скоро
иссякнут... и начнется деградация, если только не будет найдено
более надежное и эффективное средство, чем естественный отбор,
средство, которое сможет изменить человеческую психологию»5.
Признавая роль борьбы за существование в прошлом и настоящем
(«общество, как и организм, движет вперед слепая борьба за суще-
ствование»), он предлагал ограничить ее в будущем, используя воз-
можности человеческого интеллекта. Не случайно Лестер Уорд,
4 О влиянии идей Дарвина и Спенсера см.: Hofstadter, Richard. Social
Darwinism in American Thought (1860-1915). Philadelphia: University of
Pennsylvania Press, 1945. 191 p. Об их влиянии на писателей пишет индий-
ский ученый С.Н. Верма (Verma S.N. Frank Norris. A Literary Legend. New
Delhi: Vikas Publishing House, 1986. 232 p.).
5 Ward, Lester. Dynamic Sociology, or Applied Social Science as Based
upon Statistical Sociology and the Less Complex Sciences. New York & London:
D. Appleton and Company, 1920. In 2 vols. Vol. 1. 706 p. P. 16.


12
Глава 1
сторонник коллективизма и широкого научного планирования,
снискал симпатии многих социалистов6.
Попытку примирить консерваторов и радикалов предпринял
английский социолог Бенджамин Кидд, выдвинувший лозунг:
«Конкуренция и протекционизм!» Он предлагал дать беднякам
большие возможности в экономическом соревновании; в этом слу-
чае повысится напряженность конкурентной борьбы, что — через
естественный отбор — приведет к «новой демократии». По мысли
Кидда, конкуренция в какой-то новой форме должна стать основ-
ным законом развития, а если ее устранить, общество неизбежно
придет к вырождению. Идеи Кидда нашли широкий отклик в Аме-
рике, но особенно часто к ним обращался Джек Лондон.
Распространение в США идей Дарвина и Спенсера в 1880-х годах
дало новый толчок расовым теориям, получившим таким образом
«научное обоснование». Социальные дарвинисты понимали исто-
рию как борьбу рас за место под солнцем, войны считали неизбежны-
ми и даже благотворными, поскольку они, по их мнению, способству-
ют выживанию «наиболее приспособленных рас». По свидетельству
американского социолога Ричарда Хофштедтера7, в последние деся-
тилетия XIX века многие американцы верили в превосходство англо-
саксов, что объяснялось отчасти влиянием Дарвина и его последова-
телей, Джона Фиска, Бенджамина Кидда, Лестера Уорда. В школах,
университетах, светских гостиных, редакциях газет — везде говорили
о борьбе за существование, выживании наиболее приспособленных,
естественном отборе и «желтой опасности». Своеобразие духовной
атмосферы той поры американский ученый Алфред Кейзин опреде-
лил как «смесь социального дарвинизма, империализма, социализ-
ма и натурализма». Отпечаток этих идей несло на себе творчество
Фрэнка Норриса, Джека Лондона, Теодора Драйзера, испытавших
сильнейшее воздействие философии социального дарвинизма.
6 Книга Уорда, переведенная на русский язык Петром Николаевым
и отпечатанная в издательстве Солдатёнкова в Санкт-Петербурге в коли-
честве 1200 экземпляров, была сожжена по приказанию Александра III.
Об этом автору писал Джордж Кеннан. Истории этой «опасной книги»
в России Лестер Уорд посвятил обширное предисловие ко второму изда-
нию ее в 1891 году. См.: Ibid. P. V-XXIV.
7 Hofstadter, Richard. Op. cit. P. 148.


Борьба идей в интеллектуальной жизни США в XIX веке 13
Параллельно с распространением социально-дарвинистских
идей в интеллектуальной жизни США шли и другие процессы.
Как известно, американское сознание всегда было тесно связано
с религией, и мало кто из американцев мог позволить себе подвер-
гнуть сомнению существование Бога. Но постепенно идея Божест-
ва (Deity) потеряла былое значение, а некоторые писатели и фило-
софы вообще пришли к мысли о господстве в мире «слепой силы»
(blind force). И это был, наверное, самый значительный момент
в развитии философской мысли Америки в XIX веке. Характерно
в этом отношении творчество известного последователя Спенсера
в Америке Джона Фиска. Он шел от ортодоксального теизма к про-
паганде научного знания — и, наконец, к соединению науки с рели-
гиозным сознанием. Фиск признавал эволюцию, хотя не мог реши-
тельно отказаться от идеи Бога. «В мире нет ничего, в чем не было
бы частички Бога»8, — писал он в фундаментальном труде «Очерк
космической философии». Действие природных законов представ-
лялось ему проявлением Божественной воли. Эта мысль была цен-
тральной в его учении о «космическом теизме»9. Фиск совместил
эволюционный взгляд на мир с идеями Божественной воли и Бес-
смертия. Как и Эмерсон (а Фиск был знаком с идеями трансценден-
тализма10), он не мог отказаться от телеологической точки зрения,
что помогло ему сохранить философский оптимизм. «Сама эволю-
ция, — писал он, — продемонстрировала драматическую тенден-
цию: она доказала, что целью всего процесса является человек»11.
Но все же главным вкладом Фиска в обновление философской
мысли было то, что он распространил дарвиновские законы эволю-
ции на все сферы жизни. «Благодаря открытию закона эволюции
8 "No part of the world is godless" (Fiske, John. Outlines of Cosmic
Philosophy, Based on the Doctrine of Evolution, with Criticisms on the Positive
Philosophy. In 2 vols. Boston & New York: Houghton, Mifflin & Co., 1874. 21st
Impression. Vol. II. 523 p. P. 430).
9 Ibid. P. 411-431.
10 Фиск посвятил свое эссе «Путешествия эволюциониста» ("Excursions
of an Evolutionist") Джону Дадли, который привлек его внимание к иде-
ям трансценденталистов. Berman, Milton. John Fiske. The Evolution of a
Popularizer. Cambridge: Harvard University Press, 1961. 297 p. P. 14-15.
11 Ibid. P. 161.


14
Глава 1
мы смогли объяснить не только развитие жизни, разума, разви-
тие общества, но и происхождение планетных систем и эволюцию
Земли»12. Говорил он и о «законе прогресса» в развитии человече-
ства. По мысли Фиска, прогресс заключается в том, что общество
и среда эволюционируют, переходя от «состояния относительно
неопределенной гомогенности в состояние относительно опреде-
ленной множественности»13. Эту мысль несколько позже развил
Уильям Джеймс, пошедший дальше Фиска в освобождении интел-
лектуального сознания Америки от догматов христианства.
Учение прагматизма, воспринявшее некоторые идеи трансцен-
дентализма, но отразившее новые представления о мире как о бес-
конечно более сложном явлении, было сформулировано Уильямом
Джеймсом и Чарльзом Пирсом, а в начале XX века развито Джо-
ном Дьюи. Уильям Джеймс предложил метод, с помощью которо-
го можно было отказаться от догматов, не доказуемых эмпириче-
ски. Свой метод он назвал «прагматическим». В статье «Что значит
прагматизм» (1907)14 Джеймс обозначил суть нового течения фи-
лософской мысли следующим образом: «Сторонник прагматиз-
ма не приемлет абстракций и недостаточных доказательств, сло-
весных решений и априорных доводов, закостенелых принципов
(fixed principles), закрытых систем и абсолютных истин. Сторонник
прагматизма верит в конкретность, адекватность, в факты и реши-
тельные действия»15.
В 1902 году Джеймс изложил свои взгляды в книге, озаглавлен-
ной «Многообразие религиозного опыта: Исследование человече-
ской природы» ("The Varieties of Religious Experience: A Study in
Human Nature"), где он дает определение основного принципа пра-
гматизма как «плюралистичное™» (plurality). Говоря о «практиче-
ском взгляде на мир» (healthy-mindedness), Уильям Джеймс под-
разумевал отход от традиций монизма и философского идеализма
12 Ibid. Р. 211.
13 Ibid. Р. 224.
14 James W. What Pragmatism Means / American Thought. Civil War
to World War I. Ed. and Intr. by Perry Miller. New York: Holt, Rinehart &
Winston, 1961. P. 165-182.
ir> Ibid. P. 168-169.


Борьба идей в интеллектуальной жизни США в XIX веке 15
предшествующей философии (включая и любимого им Эмерсона).
Мир, по его словам, «существовал с самого своего возникновения
в форме множества» (in pluralistic form)16. Говорил Джеймс и о том,
что «мир нашего нынешнего сознания (consciousness) есть лишь
один из многих существующих миров; и эти другие миры содержат
в себе некий опыт, который имеет значение и для нашей жизни»17.
Поиски нового мышления, созвучного тому, о чем писал Уиль-
ям Джеймс, отразились в литературе. Некоторые писатели конца
века (назову здесь Генри Адамса) нашли в учении Джеймса под-
тверждение своим сомнениям. Оно помогло им выйти за границы
принятого на тот день представления о мире. В автобиографиче-
ской книге «Воспитание Генри Адамса» Адаме описал мучитель-
ный поиск принципиально нового взгляда на мир и вселенную.
Нельзя не заметить близость идей Генри Адамса тем мыслям, кото-
рые формулировал в лекциях по философии Уильям Джеймс при-
мерно в те же годы, когда шла работа над «Воспитанием».
Считается, что XX век в литературе наступил позже, чем век
календарный. Литературные вкусы, выбор тематики, новые сфе-
ры художественного освоения жизни определялись новым опытом,
который человечеству суждено было приобрести на полях сраже-
ний Первой мировой войны. Наступление нового века в истории
литературы совпало с формированием новых философских идей,
которые должны были отразить происходящие перемены. Интел-
лектуальная жизнь США начала 1900-х годов дает нам примеры
сосуществования различных направлений мысли — позитивизма,
прагматизма, социального дарвинизма. Идеи трансцендентализма,
кажется, ушли в прошлое, однако им суждено будет возродиться —
в виде этической утопии, сохранившей некоторые черты утопии
романтической — в творчестве американских писателей уже после
Второй мировой войны.
16 James, William. The Varieties of Religious Experience. New York: First
Vintage Books. The Library of America Edition, 1990. 517 p. P. 125.
17 Ibid. P. 463.


Глава 2
Американская история
в зеркале романтического романа
(Джеймс Фенимор Купер, Герман Мелвилл)
Американские писатели первой половины XIX века, стремясь
осмыслить прошлое своей страны, изображали его в романах,
посвященных, в частности, освоению континента и событиям ан-
гло-французских войн второй половины XVIII века. Но самым
значимым событием в не столь богатой истории молодого амери-
канского государства была Война за независимость. К ней обра-
щались многие: Джеймс Фенимор Купер и Гилмор Симмз («Пар-
тизан», 1835; «Катерина Уортон», 1851), Джон Нил («Семьдесят
седьмой год», 1823) и Джон Пендлтон Кеннеди («Робинзон-Под-
кова», 1835), Кэтрин Седжуик («Линвуды», 1835) и Герман Мел-
вилл («Израиль Поттер», 1854). Но все же первым историче-
ским романом эпохи романтизма стал «Шпион» Купера (1821),
за которым последовал «Лайонел Линкольн, или Осада Бостона»
(1825).
Гордость американцев за свое настоящее, желание узнать прош-
лое вызвали к жизни исторические труды Уильяма Прескотта,
Джона Мотли, Фрэнсиса Паркмена, Джорджа Бэнкрофта. Однако
при всех достоинствах труды их носили в основном описательный
характер: читателя привлекали в них богатый фактический мате-
риал и красочное воспроизведение событий. Следует признать, что
американским историкам не хватало философского осмысления
исторического процесса, и в этом отношении писатели-романтики
намного опередили их.
На национальном материале они стремились вывести законо-
мерности исторического развития и определить его характер, экс-
траполировать обнаруженные ими тенденции на будущее. Они,
естественно, опирались на труды историков — в том, что касалось


Американская история в зеркале романтического романа 17
фактов, но не метода. Определяющим для них был подход, разра-
ботанный европейской философией и воплощенный в творчестве
Вальтера Скотта.
Идеи философии истории, разработанные Гердером, Шеллин-
гом, Гегелем, попали в Америке на подготовленную почву. В наи-
более ясно сформулированном виде они были высказаны Ральфом
Эмерсоном в эссе «История» (1841), «Политика» (1844), в лекции
«Консерватор» (1841). Конкордский философ не писал историче-
ских романов, подобно Куперу, Нилу, Симмзу или Кеннеди. Но он
опирался и на их произведения, когда осмысливал принципы, на ко-
торых должно было строиться историческое повествование. Исто-
рия, по Эмерсону, — это «летопись деяний Мирового Разума»1. Он
словно вторит Гегелю, который писал: «Индивидуумы и народы, ища
и добиваясь своего, в то же время оказываются средствами и оруди-
ями чего-то более высокого и далекого, о чем они ничего не знают
и что они бессознательно исполняют»2. Замечу попутно, что подоб-
ное направление европейской философии истории академик Тарле
назвал «эвдемоническим». Представители его считали силу, руко-
водящую историческим процессом, «намеренно всеблагой». В Евро-
пе телеологическую концепцию истории развивали Гердер и Кант,
а в Америку эти воззрения проникли вместе с унитарианством.
Американские романтики отталкивались от просветительского
восприятия истории, полемизировали с историками, которые раз-
деляли идеи провиденциализма. И это неудивительно: ведь послед-
ние низводили роль личности до пассивного исполнения некоего
высшего предназначения. Идеи провиденциализма, столь харак-
терные для американских историков XVIII века, пришли в проти-
воречие с новым пониманием личности, которое принесло с собой
упитарианство и наследовавший ему трансцендентализм. Огром-
ное значение в процессе такого переосмысления сыграли и револю-
ции — американская и французская. Новый, романтический взгляд
на исторический процесс предполагал и признание в нем определя-
ющей роли народа.
1 Emerson R.W. Complete works in 12 vols. Riverside edition, 1883-1893.
Vol. 2. P. 9.
2 Антология мировой философии в 4 томах. Т. 3. Мп 1971. С. 356.


18
Глава 2
Как и в Европе, писатели-романтики в США пытались уста-
новить связь между прошлым и будущим, понять настоящее, ис-
ходя из уроков прошлого. Перед ними встала дилемма: что важ-
нее — «высшая правда» или «правда документа»? Романтический
метод требовал сделать выбор в пользу первого. Сумма разрознен-
ных фактов, извлеченных из старых хроник, перестала восприни-
маться как история. Метафизический подход уступил место ди-
алектическому. Опираясь на опыт своих современников, Ральф
Эмерсон обосновал важность воображения и интуиции в художе-
ственной реконструкции исторических событий. Только с их по-
мощью, полагал он, можно возвыситься над «правдой документа»
и воплотить в художественные образы «высшую правду истории».
Писатель сможет понять причины войн и революций, упадка и рас-
цвета наций, но для этого он должен не только изучать документы,
но включить такие способы познания, как романтическая интуиция
и воображение.
Создателем американской разновидности исторического ро-
мана стал Джеймс Фенимор Купер, использовавший принципи-
альную схему романов Скотта. По замечанию Ю.В. Ковалева, он
не был простым подражателем. Купер «предложил свою трак-
товку установленного Скоттом принципа соединения истори-
ческого факта и вымысла»3. Различия касаются характеристики
исторических персонажей и использования конкретных истори-
ческих фактов. Скотт шире, чем Купер, смотрел на исторический
процесс: он показывал этот процесс в его общем движении и в его
местных особенностях, а Купера интересовали главным образом
история США, особенности формирования нации, американ-
ский характер, право американцев на самостоятельное и незави-
симое существование. Но, продолжая традицию Скотта, Купер
обращается к важнейшим историческим событиям. Описывая
жизнь Бостона 1770-х годов, он показывает американскую рево-
люцию как справедливую войну колонистов против метрополии,
а действия Британии против американцев — как войну неспра-
ведливую.
* Ковалев Ю.В. От «Шпиона» до «Шарлатана». СПб.: Изд-во С.-Пе-
тербургского университета, 2003. С. 49.


Американская история в зеркале романтического романа 19
Первым произведением Купера в жанре исторического романа
был «Шпион» (1821), вторым — «Лайонел Линкольн, или Осада
Бостона» (1824-1825). В «Шпионе», впрочем, довольно мало кон-
кретного исторического материала. Но дух истории, как верно от-
метил В.Н. Шейнкер, «пропитывает весь роман: он определяет раз-
витие сюжета, дает о себе знать в напряженных спорах персонажей,
и столкновении революционного долга с родственными или любов-
ными чувствами». Если исключить его глубинное историческое на-
чало, роман сведется к «галантно-авантюрному повествованию, на-
подобие тех, которыми зачитывались американские читательницы
к конце XVIII — начале XIX веков»4. Со вторым историческим ро-
маном Купера дело обстоит иначе: «Лайонел Линкольн» насыщен
историческими фактами. Роман свой он назвал «подлинно истори-
ческим романом» (his only historical tale)5 и противопоставил его
в этом отношении и «Шпиону», и «Лоцману».
Купер сокрушался о том, что история США не дает доста-
точно материала для создателя исторического романа, поскольку
«в ее анналах нет темных и неясных страниц, которые могло бы
приукрасить воображение». Это обстоятельство, конечно, затруд-
няло работу писателя. Во время работы над романом Куперу при-
шлось изучить множество исторических документов, мемуаров,
свидетельств современников событий 1775-1783 годов, а также
публицистику. Ни один другой роман, по его словам, не потребо-
вал от него такого досконального знакомства с историческим мате-
риалом. Среди источников, которыми он пользовался, были — что
очень важно — и бостонские газеты того времени6. Для описания
битв при Лексингтоне и на Банкер-Хилле ему пришлось изучить
«все документы, как английские, так и американские»7, чтобы
не погрешить против истины. Писатель побывал на месте событий,
1 Шейнкер В.Н. Джеймс Фенимор Купер / История литературы США.
Т. 2. С. 103.
5 Cooper J.F. Preface to "Lionel Lincoln", London: Bentley, 1832. Цит. по:
Shulenberger, Arvid. Cooper's Theory of Fiction. His Prefaces & their Relations
to his Novels. Lawrence: University of Kansas Press, 1958. P. 25.
6 Cooper J.F. Complete Works in 10 vols. Collier Publishers: New York,
1891. Vol. 10. P. 211.
7 Ibid. P. 27.


20
Глава 2
происходивших в 1775 году, и даже использовал метеорологиче-
ские записи, что должно было придать повествованию большую
правдоподобность. По какой-то причине он счел свой роман неу-
дачным и отказался от продолжения задуманной серии из тринад-
цати романов об истории США (по числу первых американских
штатов), первым из которых и должен был стать «Лайонел Лин-
кольн».
Возможно, под влиянием этого признания Купера, критики
не уделяют роману особого внимания. Иные оценки даже шоки-
руют своей несправедливостью. Так, Стэнли Уильяме назвал ро-
ман «претенциозной мелодрамой из жизни Бостона в канун Рево-
люции», «абсурдной арлекинадой, неудавшейся абсолютно, если
не считать двух-трех батальных сцен»8. Сходным образом оценил
роман и Дональд Риндж9. Однако по прошествии двух веков со вре-
мени описываемых событий становится ясно, что роман представ-
ляет несомненный интерес. Его главная тема — описание пред-
революционной ситуации, отношений власти и народа, причин
и последствий таких событий в жизни страны, которые приводят
к радикальным историческим изменениям.
Подзаголовок романа ("The Leaguer of Boston") точнее было
бы перевести как «Бостон в осаде» или «Бостон в 1775 году»10.
"The Leaguer", понятие, означающее «военный лагерь», отсыла-
ет нас к исторической ситуации, характерной именно для апре-
ля 1775-го — марта 1776 года, закончившейся уходом британских
войск из города.
В романе город представлен как «военный лагерь», в котором
разместился гарнизон британских войск, уже воспринимавшийся
местным населением как оккупационная армия. Бостонцы остро
чувствовали гнет метрополии, которая шаг за шагом отнимала
8 Литературная история США / Под ред. Р. Спиллера и др. Москва:
Прогресс, 1977. Том 1. С. 320. («Мало какой из куперовских романов, — пи-
шет Уильяме, — может сравниться с напыщенной скукой „Лайонела Лин-
кольна"».)
9 Ringe D. James Fenimore Cooper. New Haven, Conn.: College and Uni-
versity Press, 1962. P. 42.
10 По аналогии с фразой "the city of Boston", что переводится как «Бо-
стон».


Американская история в зеркале романтического романа 21
права, дарованные населению колоний английской конституци-
ей, но, главное, свободу. По решению британского парламента
в 1774 году бостонский порт был закрыт; вводились новые нес-
праведливые пошлины, ограничивались торговля и предприни-
мательство. Действия властей встречали все более решительный
отпор со стороны жителей Бостона, которые и стали подлинными
героями романа.
Сюжет разворачивается на фоне исторических событий, состав-
ляющих основной пласт романа. Однако читательское внимание
приковано к хитросплетениям судеб героев, связанных родствен-
ными узами с Лайонелом Линкольном. Молодой офицер британ-
ской армии прибывает в Бостон в апреле 1775 года на корабле «Эй-
вон» одновременно с таинственным незнакомцем, который назвал
себя Ральфом. Купер использует мотив семейной тайны, разгадка
которой дается лишь в конце романа. Мы узнаем, что Ральф — отец
Лайонела; как выяснилось, после смерти своей жены, матери героя,
он впал во временное помешательство, и родственники поместили
его в дом умалишенных в Англии. К этому имели непосредствен-
ное отношение не только его тетка, Присцилла Лечмир, но и быв-
шая возлюбленная Эбигейл Прей, сын которой Джэб11 оказался
сводным братом Лайонела. Джэба считают «дурачком» (half-wit),
но таковым он казался далеко не всем. Как и шекспировский шут,
он, не боясь, говорит правду. Джэб выполняет в романе весьма важ-
ную функцию. Активный участник революционных событий, он
осуществляет связь между различными отрядами сопротивления.
Действующие лица, причастные к семейной тайне Линкольнов,
в конце романа гибнут — миссис Лечмир, Ральф, Эбигейл, Джэб
Прей. Лайонел Линкольн женится на внучке миссис Лечмир, Се-
силии, которая выходила его после тяжелого ранения в битве при
Банкер-Хилле.
Как и в «Шпионе», Купер показывает, что события Войны
за независимость разделили общество, и политический раскол про-
ходит внутри семей. По разные стороны фронта оказываются род-
ственники: старый барон Лайонел Линкольн (Ральф) и его сын,
майор правительственных войск; Сесилия и воспитанница миссис
11 В оригинале —Job (Иов, или Джоб).


22
Глава 2
Лечмир Агнеса Денфорд; Лайонел Линкольн и его сводный брат
Джэб Прей. Ральф активно пытается познакомить сына с настро-
ениями бостонцев, перетянуть его на сторону патриотов, дать ему
понять, что революционный взрыв неизбежен, если политика бри-
танских властей не изменится. Но Лайонел понять этого не мог.
Именно такой герой нужен был автору, чтобы выстроить сюжет:
будучи уроженцем Бостона, связанным узами родства с основными
действующими лицами — и в то же время человеком, вполне лояль-
ным королю, — Лайонел Линкольн имел доступ в оба враждующих
лагеря.
Среди исторических персонажей, которые появляются — или
упоминаются — на страницах романа, мы видим генералов англий-
ской армии Хау, Клинтона, Гастингса, Гейджа, Бергойна; из лагеря
патриотов — Прескотта, Патнэма и Вашингтона. Сами эти имена
придают повествованию достоверность. Но особый интерес вызы-
вает фигура «незнакомца», которого Лайонел увидел на политиче-
ском собрании в Фэнел-холле. Она связывает два пласта повест-
вования — художественный и исторический. Остановимся сначала
на первом. На тайном ночном собрании (выделено мной. — Э.О.),
куда Ральф привел Лайонела, обсуждали ситуацию в Бостоне.
Участники собрания приняли несколько резолюций, в которых
«самый умеренный и сдержанный протест удивительным обра-
зом сочетался с самыми смелыми и решительными требования-
ми соблюдения конституционных принципов»12. Активную роль
в организации и проведении собрания играл человек, чье «откры-
тое, отважное и удивительно привлекательное выражение лица»
(81) произвело на молодого офицера весьма благоприятное впе-
чатление». Лайонелу казалось, что тот играл в происходящем ка-
кую-то «тайную роль» (80). Это подозрение укрепилось, когда
после собрания он стал свидетелем разговора «незнакомца» с Джэ-
бом. Как можно догадаться, именно этот человек посылает Джэба
в Лексингтон — предупредить жителей о готовящемся марше ан-
глийской армии для захвата складов амуниции и продовольствия,
12 Купер Дж.Ф. Избранные сочинения в 6 томах. М: Гос. изд-во дет-
ской литературы, 1963. Том. 4. С. 80. Далее ссылки на это издание даются
в тексте (в скобках — номер страницы).


Американская история в зеркале романтического романа 23
находившихся в Конкорде. Эта сцена — своеобразный аналог исто-
рического эпизода: 18 апреля 1774 года Джозеф Уоррен отправил
в Лексингтон Поля Ревира с донесением о приближении англий-
ских войск к Конкорду.
Какой же исторический персонаж мог быть скрыт под личи-
ной «незнакомца»? Ключом к разгадке, в частности, служат сло-
ва Лайонела: он «подстрекал других к неповиновению» (81). Вы-
скажу предположение о том, что в этом образе мог быть выведен
один из самых ярких деятелей американской революции Сэмьюэл
Адаме. События, активным участником и организатором которых
он действительно был, образуют основной исторический фон ро-
мана.
Сэмьюэл Адаме, троюродный брат Джона Адамса, еще одно-
го деятеля американской революции, пропагандировал идеи сво-
боды и был главным вдохновителем кампании неповиновения
в 1770-е годы. Он первым бросил вызов власти британского пар-
ламента, объявил незаконными его акты, направленные на ограни-
чение свобод американцев. Именно он основал общество «Сынов
Свободы» и корреспондентские комитеты и был активным участ-
ником «Бостонского чаепития». Последовавшая за этим актом не-
повиновения блокада бостонского порта англичанами провалилась
благодаря тому, что по его инициативе в Филадельфии был создан
фонд помощи Бостону. По инициативе Адамса создавались черные
списки, его сторонники выставляли пикеты возле лавок и домов,
принадлежавших торговцам, конфисковывали их товары, а иног-
да применяли сугубо американский способ наказания: обмазывали
нарушителей смолой и вываливали в перьях. Отголоски этих собы-
тий явственно слышны в романе.
Сэмьюэл Адаме участвовал в битве при Лексингтоне и Кон-
корде, был участником Второго Континентального конгресса
1775 года, на котором было подписано соглашение о повсеместном
бойкоте английских товаров (эту кампанию возглавил именно он).
Все эти события знаменовали собой начало Войны за независи-
мость, в подготовке которой этот яркий политик и публицист сыг-
рал значительную роль. Не случайно сторонники короля называ-
ли революцию «заговором Адамса». Трезвый политик, обладавший
прекрасным знанием конституционного права, Адаме возбуждал


24
Глава 2
общественное мнение, используя различные способы: газетные ста-
тьи, циркуляры, которые отправлялись в другие колонии, петиции,
ответы на выступления политических деятелей, наказы, воззвания,
резолюции собраний, тексты которых сочинял сам. Идеи, за кото-
рые он боролся и которые нашли отражение в документах амери-
канской революции, можно свести к двум основным положениям:
1) суверенитет народа является источником всей власти; 2) граж-
данское общество должно сформироваться на основе общественно-
го договора.
Купер, хорошо знакомый с политической историей США, был
прекрасно осведомлен о роли и заслугах Адамса перед страной. По-
чему же он засекретил личность героя революции? Можно предпо-
ложить, что в этом состоял один из приемов его поэтики.
Купер интригует читателя, вкладывая в уста «незнакомца» про-
роческие слова: «Недалек тот день, когда спадут все личины» (99).
Они обращены к Лайонелу, представителю вражеской армии, ко-
торый еще не подозревает, с кем он говорит, однако читатель уже
догадывается о возможном прототипе. Вспомним, что Купер не на-
зывает имени героя «Лоцмана» Джона Поля Джонса, хотя спустя
лет десять подробнейшим образом напишет о нем — и о той самой
экспедиции — в «Истории военно-морского флота США». Не на-
зывает он и подлинного имени героя «Шпиона», Инока Кросби
(1750-1835)13. Подобный прием помогал писателю поддерживать
интерес к повествованию, обострял интригу.
В романе есть, признавался Купер, «один или два анахронизма».
Таким анахронизмом, как представляется, является тот факт, что
в романе действуют «Сыны Свободы». К организации, сыгравшей
большую роль в формировании самосознания американцев, имел
непосредственное отношение Сэмьюэл Адаме. В разговоре с Раль-
фом в начале романа Лайонел Линкольн довольно высокомерно
отзывается о тех, кто «именует себя „Сынами Свободы", — словно
13 См. о нем: Barnum H.L. The Spy Unmasked; or Memoirs of Enoch Cros-
by, alias Harvey Birch, the hero of Mr. Cooper's tale of the neutral ground. New
York: J.&J. Harper, 1828. Интересные детали об этом человеке Купер приво-
дит в предисловии к роману «Шпион». Их повторяет в послесловии к рома-
ну А. Аникст (811-812). Об этом же см.: Ковалев Ю.В. Указ. соч. С. 51.


Американская история в зеркале романтического романа 25
свобода может найти себе где-нибудь более испытанный и над-
ежный приют, чем под крылом священных английских законов!»
(75). Вспомним и сцену допроса Сета Седжа, хозяина дома, в кото-
ром остановился Лайонел. Капитан Макфьюз обращается к нему
со словами: «Скажите, чего, собственно, хотят все эти ваши „Ко-
митеты безопасности" и „Сыны Свободы", как они себя называют,
устраивая парады, запасая провиант, выкрадывая пушки и проде-
лывая прочие не менее жуткие вещи?» (88). Одной из таких «жут-
ких вещей» было наказание лоялистов, когда их обмазывали дег-
тем и вываливали в перьях. Здесь уместна историческая справка.
«Сыны Свободы» — тайная массовая патриотическая организация,
возникшая в ноябре 1765 года в знак протеста против Закона о гер-
бовом сборе. В нее входили в основном ремесленники, наемные ра-
бочие, мелкие собственники. Бостонское отделение «Сынов Свобо-
ды» имело полувоенную структуру; в нем была даже своя служба
разведки. Члены организации устраивали мирные акции протеста,
писали петиции; проводили они и насильственные акции против
британских властей, нападали на чиновников, устраивали казни
и поджоги. После отмены Закона о гербовом сборе, то есть за де-
вять лет до описываемых событий, организация перестала сущест-
вовать.
Купер, весьма вероятно, наделил «неизвестного» патриота в ро-
мане и чертами другого исторического персонажа, Джозефа Уорре-
на. Оратор и публицист, Джозеф Уоррен был весьма колоритной
фигурой в американской политике 1770-х, а судьба его тесно пере-
плетается с судьбой Сэмьюэла Адамса. Вслед за ним Уоррен воз-
главил Комитет безопасности, участвовал в схватке при Лексингто-
не. Именно он отправил своего друга Поля Ревира в Конкорд с тем,
чтобы предупредить жителей о готовящемся марше. В мае 1775-го
Уоррену были даны полномочия на создание армии Массачусетса,
а в июне он был избран генералом милиции; участвовал в битве при
Банкер-Хилле, где был сражен вражеской пулей14. Купер упоминает
его имя в трактате «Понятия американцев», написанном примерно
14 См. о нем: Encyclopedia of the American Revolution. Library of Military
History. Second edition. In 2 vols. Volume 2. New York: Thompson & Gale,
2006. P. 1127.


26
Глава 2
через три года после публикации «Лайонела Линкольна». От лица
английского путешественника, хорошо знакомого с Лафайетом, он
дает — в жанре вымышленных писем в Англию — подробное опи-
сание культуры, образа жизни и характера американцев. Ссылаясь
на своего знакомого из штата Нью-Йорк, автор писем рассуждает
о битве при Банкер-Хилле со знанием дела15. У американцев, пи-
шет он, в этом сражении не было лидера, что и сказалось на исходе
сражения. Упоминает Купер и о том, что полковник Континенталь-
ной армии Уильям Прескотт предложил генералу Джозефу Уорре-
ну взять командование на себя, но предложение было отвергнуто.
В описании битвы при Банкер-Хилле в 16-й главе романа упо-
минается Прескотт, командовавший отрядами американцев. При-
мечательно, что Лайонел, наблюдавший за битвой, заметил, как
на бруствере рядом с Прескоттом появился тот самый «благородный
незнакомец, который председательствовал на тайном политическом
собрании» (201). Во время отступления американцев он увидел его,
сраженного наступавшими британцами. Так, в который раз истори-
ческий факт переплетается в романе с художественным вымыслом.
Роман кончается словами о том, что исторические факты по-
вествования с течением времени забылись. Но эти слова нельзя
принимать на веру. Наоборот, судьбы его героев остаются в сфере
фантазии и воображения писателя, а исторические события всего
полувековой давности (роман опубликован в год пятидесятилетия
битвы при Банкер-Хилле) не только не забылись, но жили в исто-
рическом сознании американцев и — более того — запечатлены
в документах американской демократии.
События Войны за независимость нашли отражение и в од-
ном из морских романов Купера, «Лоцмане» (1823). Наиболее
интересным, с точки зрения истории, является в нем образ глав-
ного героя. Это еще один «неизвестный», имя которого нетрудно
установить, достаточно обратиться к «Истории военно-морского
флота США», написанной Купером в 1839 году. Этот подробный
и основанный на архивных документах и воспоминаниях соотече-
ственников труд представляет собой, по признанию специалистов,
15 Cooper J.F. The Notions of the Americans. London: H. Colburn, 1828.
P. 299-323.


Американская история в зеркале романтического романа 27
наиболее основательное исследование этой темы в XIX веке. Эпи-
зод, о котором рассказано в «Лоцмане», занимает несколько стра-
ниц в «Истории военно-морского флота США». В ней Купер — без
художественного преувеличения и свойственных романтизму при-
емов — описывает подвиги Джона Поля Джонса на судне «Ариэль».
Этим материалом позже воспользуется Герман Мелвилл при напи-
сании романа «Израиль Поттер». Но роман Мелвилла — это уже
другая страница истории американской литературы, когда меня-
лось мировоззрение и — соответственно — менялся метод. Свой-
ственная более позднему времени «дегероизация» исторических
личностей, начатая автором «Израиля Поттера», у Купера еще
не просматривается. То, что Мелвилл описывает как серию опас-
ных авантюр Поля Джонса, Купер представляет как его подвиги.
В соответствии с законами жанра Купер создает «романтиче-
ский образ человека с трагической судьбой»16, таинственного ге-
роя, пострадавшего от несправедливости на родине и сражающего-
ся за свободу в рядах ее врагов. Лоцман — типично романтический
герой, отдаленно напоминающий байроновского Корсара. Как точ-
но заметила А. Наркевич, он соединяет в себе «любовь к свободе
и ненависть к деспотизму с разочарованностью в людях, неутолен-
ным честолюбием и тщеславием, стремлением к почестям...» (810).
И все же верность историческим реалиям заставила Купера сде-
лать в самом конце романа важное признание. Преданность героя
Америке, пишет он, «происходила из желания отличиться — его
главной страсти... он был не лишен слабостей, одной из которых
была непомерно высокая оценка собственных подвигов. <...> Бо-
лее сомнительна его любовь к свободе, потому что хотя он и сра-
жался за дело свободы наших Штатов, он кончил службой у деспо-
та!» (794).
Реальный Поль Джонс действительно имел нечто общее с обра-
зом, созданным Купером. Блестящие победы, одержанные Полем
Джонсом под американским флагом, прославили его имя в Евро-
пе. В 1788 году он был приглашен на русскую службу. В звании
контр-адмирала он участвовал в русско-турецкой войне. Через год,
однако, ему пришлось покинуть Россию: благодаря необузданному
6 Шейнкер В.Н. Указ. соч. С. 144.


28
Глава 2
нраву он стал легкой жертвой тех, кто в результате интриг добил-
ся устранения героя морских сражений из российской политики17.
Американский историк Майкл Каммен назвал Купера среди
тех писателей, чье сознание было «глубоко историчным». В са-
мом деле, по-настоящему оценить творчество писателя можно,
лишь «поняв, как именно он представлял себе историю»18 и, добав-
лю я, каких взглядов на исторический процесс он придерживался.
В 1820-х годах Куперу был присущ исторический оптимизм, одна-
ко тенденции американской жизни — как он увидел ее после дли-
тельного пребывания в Европе — внушили ему серьезные опасения.
Об этом свидетельствуют его романы 1830-х годов. И все же Купер
сохранил веру в Провидение, что для американских романтиков
(за исключением, пожалуй, По и Мелвилла) было вполне естест-
венно. В 1849 году, в предисловии к английскому изданию «Шпи-
она», Купер (положительно оценивавший действия американского
правительства в мексиканской войне 1846-1848 годов) замечает:
«Теперь у нас нет врага, за исключением врага внутреннего. Если
признать, что человеческая природа несовершенна, и сдерживать
себя, опираясь на опыт и обретенную нами мудрость, можно над-
еяться, что Провидение, помогавшее нам во времена нашего мла-
денчества, будет благосклонно к нам и в дни нашей зрелости (may
continue to smile on our manhood)»19.
Вера в провиденциальный смысл истории пронизывает и позд-
ний роман Купера «Колония на Кратере» (The Crater, 1848). Рассказ
о строительстве колонии на вулканических островах Океании (сре-
ди них — Риф, Ранкокус, Пик Вулкана, Кратер) представляет собой
аллегорию американской истории. В ней можно различить такие
этапы, как открытие Америки, освоение континента, войны с ин-
дейцами, строительство государства на основе просветительских
17 Об этом эпизоде из жизни Джона Поля Джонса см.: Коршунов Ю.Л.
Когда океан соединяет. Из истории дружественных отношений фло-
тов России и США. СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета. 1996.
С. 15-26.
18 Kämmen, Michael. Selvages & Biases. The Fabric of History in American
Culture. Ithaca & London: Cornell University Press, 1987. P. 56-57.
19 Cooper J.F. Complete Works in 10 vols. New York: Collier Publishers,
1891. Vol. 2. P. 445.


Американская история в зеркале романтического романа 29
идеалов, воплощение в жизнь принципа общественного договора,
отражение врага (в романе это нападение пиратов). Марк Вулстон
и его товарищи-колонисты, приплывшие сюда из Америки, по-
строили рай на земле (весьма подробно описанный в XXII главе).
В предпоследней главе, однако, благостная картина всеобщего сча-
стья резко меняется. Утопия превращается в антиутопию: общест-
во поражают коррупция, стремление к роскоши и чувственным на-
слаждениям, оно погрязло в пороках и «забыло Бога».
Разлад в дотоле гармоничное сообщество колонистов вносят
прибывшие вместе с новыми эмигрантами священники (подчер-
кнуто — разных конфессий), юристы и журналисты. Дьявол —
в виде священника — вновь проник в райский сад: на острове Риф,
где так многое возвышало душу над людскими страстями, стали
рассуждать о «благости», «духовном крещении», «передаче апо-
стольской благодати»20. Справедливый суд уступил место сутяж-
ничеству: с помощью ловких юристов у людей стали отбирать соб-
ственность, «обдирали их как липку». Но самой страшной угрозой
миру в колонии стала пресса. «Труженики печатного станка», «ано-
нимные писаки» из «Кратерской Правды» ("Crater Truth-Teller"),
пользуясь доверчивостью людей, помещали на страницах газеты
клеветнические измышления, мишенью которых стал губернатор
колонии. Марк Вулстон, в ком читатель узнает некоторые черты
самого автора, долго противостоял нападкам. Он настаивал на сво-
ем праве (закрепленном в основном законе колонии) пожизненно-
го губернаторства. Но газеты уже сделали свое дело. «Травля (the
fever of liberty) достигла такой степени, что люди сочли возможным
осуждать образ жизни губернатора и его семьи, называли его гор-
децом на том основании, что он... следил за зубами или пользовал-
ся носовым платком»21. Газетная кампания, естественно, повлияла
па исход выборов, после которых собрание изменило конституцию,
согласно которой избрали нового губернатора.
Купера интересует механизм осуществления того, что он язви-
тельно называет «властью большинства». Он пишет о несправедли-
вой системе партийных собраний, первичных выборов, на которые
Cooper J.F. Complete Works in 10 vols. Vol. 5. P. 230.
Ibid. P. 234.


30
Глава 2
приходят лишь «манипуляторы и их подручные (wire-pullers and
their puppets)». Выборы, осуществляющиеся с помощью обма-
на и подтасовок, скрывают тот факт, что под предлогом «власти
большинства» реальная власть попадает в руки узкой группы лю-
дей. «Так совершилась революция в колонии на Кратере», — резю-
мирует автор. Марк, потерявший в ходе этой революции и власть,
и собственность, понял «великую политическую истину», которую
он формулирует следующим образом: «Чем более народ пытается
распространить свою власть над государством ПРЯМО, тем мень-
ше он контролирует его. Называя законодателей своими предста-
вителями, люди всего лишь передают кучке ловких менеджеров то
влияние, которое (как они без всякого основания полагали) они
себе обеспечили»22. Оскорбленный и потерявший имущество Марк
Вулстон покидает колонию и перебирается с семьей в Америку.
По возвращении обратно он не находит колонии на прежнем ме-
сте; там высился лишь утес, в котором Марк узнал вершину остро-
ва Пик Вулкана (Vulcan's Peak). Случилось так, что в результате
вмешательства стихийных сил (повторного извержения вулкана)
острова, на которых располагалась колония, подобно древней Ат-
лантиде, опустились под воду.
Гибель колонии символична. Ее конец автор сравнивает с по-
следней, четвертой частью из серии картин Томаса Коула «Путь
империи» ("March of the Empire"), что недвусмысленно прида-
ет повествованию историческое измерение. Есть в нем и прямое
указание на весьма важную особенность мировоззрения Купера,
а именно его телеологическую концепцию истории. Приведу цита-
ту из предпоследней главы, в которой звучит голос автора — фило-
софа, размышляющего о судьбах мира и диалектике бытия. «Чело-
вечество несовершенно, и, возможно, лучшим временем в истории
является время перемен, когда новая сила только рождается и еще
не грянула буря. А земля продолжает вращаться вокруг своей оси,
люди появляются на свет, живут и умирают; возникают и распа-
даются людские сообщества, возникают и уходят с исторической
сцены династии; добро борется со злом, но зло все еще сильно.
22 Ibid. Р. 237. Приведенный отрывок набран в оригинале заглавными
буквами, что свидетельствует о его особой важности.


Американская история в зеркале романтического романа 31
Все сущее медленно, но неумолимо движется к той цели, которая
была предустановлена и будет достигнута с той же определенно-
стью, с какой солнце садится вечером и встает утром. Нынче не-
которые воображают, что совершенный порядок может настать ра-
нее определенного срока, но думать так — величайшее заблуждение
(supreme folly)»23.
В эпоху активного реформаторского движения в США
(1830-1850-е годы) слова Купера звучали как полемический вы-
пад против тех, кто требовал скорейших перемен, борясь за отмену
рабства или проводя эксперименты коммунистического строитель-
ства. Но это не значит, что Купер был пассивным наблюдателем
социальной жизни. Его роман был задуман как предостережение.
Изменить ход истории, считал он, возможно, но для этого нужны
осознанные усилия нации — и совершенствование человеческой
природы. Иначе катастрофа неизбежна.
Роман завершается оптимистической по тону концовкой, ко-
торая напоминает светские проповеди Эмерсона. Отрывок из нее,
отражающий философские взгляды писателя, стоит того, чтобы
его процитировать. «Тот, кто кричит о народе, вместо того, чтобы
славить Господа, кто в своем тщеславии думает, что важнее всего
па свете массы, пусть помнит о своей ничтожности — и трепещет.
Люди — всего лишь мошки среди миллионов других мошек, создан-
ных Провидением для каких-то благих целей. И страны, которы-
ми люди так гордятся, с их благословенным климатом и раститель-
ностью, занимают лишь крохотную часть земного шара, да и сам
он — всего лишь точка в космическом пространстве. Он движется
по пути, указанному невидимым перстом, и однажды сойдет с орби-
ты, как некогда появился на ней — поставленный той самой рукой,
которая и создала его. Так не допустим же, чтобы Высшее существо
прибегло к подобному вмешательству в дела человеческие; не допу-
стим, чтобы в своем тщеславии мы забыли, что сама наша числен-
ность, способности, успехи, военная мощь — все это даровано нам
милостью Божьей и существует до тех пор, пока не достигнуты Его
цели»24.
Ibid. Р. 238.
Ibid. Р. 246.


32
Глава 2
В 1854 году появится роман Мелвилла «Израиль Поттер», по-
священный временам Войны за независимость. Тональность его
будет совершенно иной по сравнению с той, в которой написаны
и «Шпион», и «Лоцман». И дело не только в том, что их разделяли
три десятилетия, а для литературы это очень большой срок. Труд-
но себе представить, чтобы автор «Израиля Поттера» мог напи-
сать что-либо, подобное приведенной выше цитате из «Колонии
на Кратере». Мел вилл был лишен оптимизма, свойственного Ку-
перу и другим романтикам. Он не верил в теодицею, сомневался
в нравственной основе мира, что нашло отражение в его романах
1850-х годов. Меняется взгляд на мир, меняется и метод, и, естест-
венно, оптимистические сентенции Купера кажутся абсолютно не-
возможными в устах его младшего современника.


Глава 3
Американский политический роман
1830-1840-х годов
(Джон Пендлтон Кеннеди,
Джеймс Фенимор Купер)
Политическая история США 1830-1840-х годов получила яр-
кое художественное отражение в литературе. Эссе Эмерсона
и Торо, публицистика Гаррисона, Филлипса, стихотворные «Пись-
ма Биглоу» Джеймса Рассела Лоуэлла, некоторые рассказы Эдга-
ра По, роман Купера «Моникины», его дилогия «Домой» и «Дома»
и трактат «Американский демократ» являют нам примеры того,
что политика вторгалась на страницы эссе и рассказов, трактатов
и романов. Их авторы — виги и демократы — отмечали тревожные
тенденции в общественной жизни американского общества, в част-
ности рост коррупции, сопутствовавший многим демократиче-
ским реформам президента Джексона. Бурная политическая жизнь
США в 1830-х годах вызвала к жизни несколько ярких произведе-
ний, сатирически рисующих нравы молодой американской демо-
кратии. Самыми заметными из них были сатирические романы Ку-
пера «Моникины» (1835) и "Quodlibet" Джона Пендлтона Кеннеди
(1840).
В творчестве Кеннеди (1795-1870), по словам М.В. Тлостано-
вой, «слились Просвещение и романтизм»1. Это больше всего за-
метно в его исторических романах «Робинзон-Подкова», «Кале-
ка Роб», где автор стремился запечатлеть романтические черты
эпохи революции. В своем третьем романе, "Quodlibet", писатель
выступает как продолжатель традиций раннего Ирвинга, автора
сатирической «Истории Нью-Йорка». В немногочисленных отече-
ственных исследованиях, посвященных Джону Пендлтону Кеннеди
1 Тлостанова М.В. Литература «Старого Юга». Уильям Гилмор
Симмс. Джон Пендльтон Кеннеди / История литературы США. Т.Н. М.:
Наследие, 1999. С. 339.


34
Глава 3
(A.B. Ващенко, Л.П. Башмаковой, М.В. Тлостановой, Е.В. Лазаре-
вой), этому роману внимание практически не уделяется. Амери-
канские критики расходятся в оценках. Так, Паррингтон считал
"Quodlibet" одним из лучших американских сатирических романов,
содержащих «самую яркую критику эпохи Джексона». С ним не со-
гласен Джон Риджли, назвавший роман «мертвой книгой»2. Подоб-
ный вердикт, однако, явно несправедлив.
Автор романа был глубоко вовлечен в политическую жизнь.
Весьма популярный в Балтиморе юрист, он не раз избирался
в Конгресс США от партии вигов. В отличие от многих на Юге,
он был противником рабства, одобрял действия федерально-
го правительства во время Гражданской войны, что отразилось
в его «Письмах Амброуза»3. В 1830-х годах Кеннеди, несмотря
на свою политическую принадлежность, поддерживал некото-
рые реформы Джексона, иначе говоря, был сторонником свобо-
ды торговли и введения твердой валюты. Советник известных
политиков-вигов Дэниела Уэбстера и Генри Клея, Кеннеди пре-
красно разбирался в хитросплетениях американской политиче-
ской жизни, важную роль в которой играла борьба партий. Пред-
ставляя второе издание романа в 1860 году, Кеннеди писал о том,
что именно побудило его к созданию романа: «Абсурд, который
не свойствен действиям отдельного человека, но свойствен груп-
пам людей, охваченных страстями партийной борьбы, — это соци-
альное явление, заслуживающее того, чтобы стать предметом фи-
лософского осмысления»4.
Научные исследования подобного феномена появятся зна-
чительно позже, но художественный анализ абсурда как модели
социального поведения содержится уже в произведениях писа-
телей-романтиков, среди которых Кеннеди занимал далеко не по-
следнее место. В его романе представлена картина партийной борь-
бы 1830-х годов: он сравнивает ее с накопившейся массой безумия
2 RidgleyJ.V. J.P. Kennedy. New York: Twayne Publishers, 1966. P. 118.
3 О политических воззрениях Кеннеди см.: Gwathmey, Edward. J.P. Ken-
nedy. New York: Thomas Nelson & sons, 1931.
4 Kennedy J.P. Quodlibet. Cambridge: Houghton & Co. 1860. P. VI.
Ссылки на это издание далее в тексте (номер страницы — в скобках).


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 35
и глупости, которая, «подобно волнам прилива, с грохотом обруши-
вается на людей».
Кеннеди написал роман за полгода, изобразив в нем события,
которые хорошо знал. Он иронизировал над политическими ме-
тодами демократов и широко распространившейся в их среде кор-
рупцией. Городок Куодлибет, пишет Кеннеди в предисловии, — это
«американское общество в миниатюре» (IX). Мысль автора разви-
вает критик Эдуард Гуотми. В романе, считает он, «представлена
в весьма карикатурном виде реальная картина политической жиз-
ни небольшого городка, характерная для любой эпохи американ-
ской истории»5. Политические события 1830-х вторгаются в текст,
преломляясь в восприятии вига Кеннеди. Его персонажи обсужда-
ют злободневные вопросы, среди которых «Банковская война»6,
действия президента Джексона по уничтожению монополии Бан-
ка во главе с Николасом Биддлом (1834 год), схватки сторонников
и противников свободы торговли, споры вокруг таможенных тари-
фов, введения твердой валюты и прекращения выпуска бумажных
купюр. Герои рассуждают о проблемах кредитования, крахе банков
после изъятия федеральных средств из основного банка страны, го-
ворят о необходимости создания Резервного банка — в противовес
расплодившимся частным банкам, вроде того, который создали ге-
рои этой хроники.
Рассказчик, Соломон Осторожный (Secondthoughts) — школь-
ный учитель в городке со странным названием Куодлибет7. Явля-
ясь секретарем местного Клуба «Новой демократии» (New Light
Club), он ведет хронику «Нового Движения». Среди членов Клу-
ба — местные предприниматели, мелкие дельцы с говорящими фа-
милиями Барндоллар и Хардботтл, местный судья, конгрессмен
Миддлтон Флэм, торговый агент и организатор лотерей Никодим
Хэнди, человек с весьма сомнительной репутацией. Они основали
5 Ibid. Р. 70.
6 О позиции Кеннеди по вопросу о «банковской войне» пишет Чарльз
Бонер (Bohner, Charles. J.P. Kennedy, Gentleman from Baltimore. Baltimore:
John Hopkins Press, 1961. P. 119).
7 Quodlibet (Quod libet — лат.) в переводе может звучать как «Чего из-
волите» или «Чего желаете».


36
Глава 3
банк, высокопарно названный ими «Патриотическим банком Ку-
одлибета», президентом которого избрали конгрессмена Флэма,
а кассиром — Никодима Хэнди. Деятельность банка оказалась
не чем иным, как финансовой аферой его основателей (не без уча-
стия центрального казначейства), приведшей к разорению вклад-
чиков. По выражению вига Майкла Гранта, банк Куодлибета — это
«сплошное надувательство» (39). В самом деле, в него поступали
деньги от общественных сборов, но направлялись они на покупку
замков и земель в индейских резервациях, строительство особня-
ков в «греческом, романском и тосканском стилях» для руководи-
телей банка и их родственников (43). Они спекулировали акциями,
используя полученные средства исключительно в личных целях.
Кстати сказать, Никодим Хэнди, предвидя неминуемый крах бан-
ка, сбежал, захватив с собой всю наличность, сто шестьдесят тысяч
долларов.
Но главная мишень авторской сатиры — не создание финансо-
вых пирамид, а политические реалии Америки. Хроникер куодли-
бетской жизни подробно описывает подготовку к президентским
выборам и методы предвыборной борьбы, разработанные в штабе
демократов. Рассказчик именует местный партийный штаб «Цен-
тральным Комитетом Несгибаемых Куодлибетских Демократов».
Их задача — поддержать Миддлтона Флэма в борьбе за президент-
ское кресло. Здесь все средства хороши: откровенный подкуп из-
бирателей, организация дешевых развлечений, эксплуатация темы
патриотизма, обработка общественного мнения с помощью про-
дажной прессы.
Политическая демагогия — одна из тем романа. Писатель изде-
вается над лицемерием политиков из лагеря куодлибетских «новых
демократов», похвалявшихся своими твердыми принципами: «Мы
считаем, что отказ от каких-то мер, отказ от мнений, отказ от до-
ктрин, от установленных фактов — все это сущие пустяки. Одна-
ко мы не одобряем... смену людей или отказ от должностей, если
только это не ведет к повышению по службе» (217). Такая гибкость
чужда вигам, которые, по мнению Кеннеди, твердо держатся сво-
их убеждений. Лицемерие как принцип политического поведения
приводит к популизму, подмене понятий, а фактически — к обма-
ну людей. «Слова в нашей демократической системе — это вещи,


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 37
даже лучше, чем вещи» (58-60). (Кстати сказать, эта же мысль при-
сутствует и в романе Купера «Моникины»8.) Принцип «название —
половина дела» воплощает в жизнь судья Флэм. Для того чтобы
получить голоса избирателей и сохранить место в Конгрессе, этот
почтенный демократ изменил название своей усадьбы (The Poplar
Flats) и дома (Quality Hall), которые стали называться The Popular
Flats и Equality Hall. С помощью добавления одной буквы судья
придал им «демократическое» звучание.
Кеннеди обличает цинизм политиков, показывая методы подго-
товки к президентским выборам. В штабе Миддлтона Флэма разра-
батывается тактика, частью которой должна стать компрометация
кандидатов противника. Для этого используются разнообразные
приемы, в частности обработка общественного мнения с помощью
откровенной лжи. Так, кандидатов от вигов, противников демо-
кратов на Юге, следовало представлять как аболиционистов. «Вы
должны вбивать это в голову людям каждый день... и они, в конце
концов, поверят, что даже Клей, Уильям Гаррисон или Уэбстер —
страшные грешники» (226). Еще один прием напоминает шантаж:
предполагалось организовать поток писем в адрес кандидата вигов,
направленных якобы от имени друзей. В случае получения кратко-
го ответа следовало развернуть «кампанию протеста». «Это настоя-
щее оскорбление для всех свободных людей Америки, стремящихся
найти правду. <...> Если кандидат молчит, то тем самым оскорбля-
ет людей. Как он смеет проявлять презрение к основополагающим
принципам государства!» (233).
«Новые демократы» Куодлибета развязали кампанию против
генерала Уильяма Гаррисона, «непростительный грех» которого со-
стоял в том, что виги считали его «достойным встать во главе нашей
огромной республики» (233)9. Газетчикам поступил приказ из ва-
шингтонского штаба Флэма следующего содержания: «Пишите
8 «Названия гораздо полезнее самих вещей: их лучше понимают, реже
отрицают и чаще употребляют; кроме того, они занимают гораздо меньше
места» (Купер Дж.Ф. Моникины. М, 1953. С. 398).
9 Генерал Уильям Гаррисон, ставший национальным героем, был вы-
двинут на этот пост на первом общенациональном конвенте партии вигов
в 1839 году.


38
Глава 3
о том, что Тайлер — рабовладелец. Задайте ему вопрос, сколько ра-
бов у него на плантации. Пишите, что кандидаты вигов продают бе-
лых бедняков в рабство за долги и нанимают преступников. <...>
Но главное, облейте Гаррисона презрением за то, что он беден и не-
отесан». Вскоре в газете появилось сообщение, содержавшее фра-
зу «две тысячи долларов в год, БРЕВЕНЧАТАЯ ХИЖИНА и боч-
ка КРЕПКОГО СИДРА заставят его отказаться от выдвижения»
(228). Совершенно неожиданно для демократов виги использова-
ли их риторику и взяли эти символы фронтира в качестве эмбле-
мы своей партии. (Кстати сказать, генерал Гаррисон провел изби-
рательную кампанию 1840 года, используя именно эти символы.)
После такого поворота событий Флэм изменил тактику на прямо
противоположную: «Обвиняйте Гаррисона в том, что он купает-
ся в роскоши, а их сборища называйте „пьяными оргиями" (Hard
Cider orgies). «Хорошенько запомните эти слова; дайте людям по-
нять: Демократия — это Трезвость» (229).
Провал демократов на выборах (этим событием заканчивается
роман) хроникер «новых демократов» объясняет расколом в пар-
тии на True Grits и The New Lights. Это случилось, когда один
из основателей банка, Теодор Фог, провозгласил себя независи-
мым кандидатом и вступил в схватку со своим недавним соратни-
ком Миддлтоном Флэмом, «кристально честным человеком», или,
как выражается рассказчик, «беспримесным куодом» (150). Второй
раскол партии случился после того, как на собрании клуба демокра-
тов (The New Lights) аптекарь, Томас Винкельман, выключил свет.
В результате партию, вслед за Теодором Фогом, покинули многие
ее члены, перешедшие в лагерь вигов. Эта ситуация — отклик пи-
сателя на современные ему политические события — раскол Демо-
кратической партии, из нью-йоркского отделения которой выде-
лилась радикальная фракция, получившая название «локо-фоко»,
или «Спичечная партия». «Локо-фоко» выступали за отмену бу-
мажных денег и сокращение банковских привилегий. Интересно
происхождение этого прозвища. Оно связано с событиями 29 ок-
тября 1835 года, когда часть собравшихся демократов покинула зал
и погасила свет (выключив газовые горелки). Однако оставшиеся
радикалы продолжили заседание, они зажгли свет с помощью фос-
форных спичек (loco-foco). Позже прозвище стали применять для


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 39
обозначения всей демократической партии. Кеннеди выразил свое
отношение к этой партии посредством характеристики персонажей
романа, наделив их такими чертами, как корыстолюбие, абсолют-
пая беспринципность и лицемерие.
Особо отмечена в романе роль прессы в обработке обществен-
ного мнения. Интересно, что газета демократов называется «Впе-
ред!» ("The Whole Hog")10, а вигов — «Здоровая команда» ("The
Thorough Blue Whole Team"). Язык приводимой Кеннеди газетной
полемики заставляет вспомнить стиль рассказа Эдгара По «Как
была набрана одна газетная заметка». В ответ на неудобный вопрос
вигов газета демократов «Вперед!» разразилась гневной тирадой,
напоминающей пассаж из памфлета Марка Твена «Как меня вы-
бирали в губернаторы»»: «В "Здоровой команде" напечатана от-
кровенная ложь, которую виги состряпали с целью получить поли-
тические дивиденды. Эта продажная газетенка обожает выдумки
и никогда, даже случайно, не печатала правды» (179).
Среди художественных приемов, используемых для характе-
ристики персонажей, — умышленное сходство фамилий, что дол-
женствует подчеркнуть неразличимость героев, принадлежащих
к демократическому лагерю. Среди них политики и юристы (Флэм,
Фог, Флэг), газетчик Фокс. Некоторые из персонажей наделе-
ны громкими именами, причем чем сомнительней биография, тем
громче имя. Автор хроники замечает, что Элифалет Фокс похож
на человека, наблюдающего за приливами и отливами обществен-
ного мнения. Он «готов пустить свою лодку по бурным волнам по-
литики и выплыть за боны (breakers). Однако, поняв, откуда дует
ветер, он готов направить парус по ветру и добираться до спокой-
ной гавани, мудро полагая найти там богатую награду за свои труды
(the richest return on his little stock of ventures)» (153).
Политические пристрастия Кеннеди отражаются не только
в язвительной сатире на методы политической борьбы, применяв-
шиеся демократами. Он недвусмысленно выражает свое неприятие
войн, которые правительства демократов вели против индейцев.
Так, Соломон Осторожный превозносит «достижения» президен-
та Ван Бюрена в войне с семинолами (Second Florida War): «Война
The Whole Hog — до конца, не останавливаясь ни перед чем.


40
Глава 3
во Флориде, которая идет вот уже пять лет, — несомненно, самая
великая из кампаний Ван Бюрена. Ее будут вспоминать потомки
в связи с именем нашего героического президента» (242). Автор
хроники выбирает самые высокопарные выражения для определе-
ния его отношения к истреблению индейцев: война, по его словам,
«была не только неизбежной и праведной в своей основе, но самой
благородной и великодушной (chivalrous) по характеру, самой эко-
номной в организации и, по всей вероятности, будет самой продук-
тивной по результатам» (243). В подобном же тоне высказывает-
ся и сержант Трэп (Trap — еще одно значимое имя!). Он набирает
добровольцев из ветеранов, которых можно было бы направить
во Флориду «на войну с индейцами (to dog the Indians), в компа-
нии с нашими галантными союзниками (blood-hound allies), кото-
рые недавно вернулись с Кубы» (244).
В те же 1830-е годы и о тех же явлениях социальной жизни
писал в своих статьях известный журналист Уильям Леггет, один
из самых активных сторонников президента Джексона. Его пу-
блицистика (публиковавшаяся в газете «Нью-Йорк Ивнинг Пост»
и журнале «Плейндилер») отражала платформу «локо-фоко».
Политические воззрения Леггета представляли собой сочетание
джефферсоновского либерализма и идей laissez-faire. Леггет об-
рушивается на монополию банков и коррупцию. В частности, он
описывает «типичную историю»: группа мошенников с помощью
подкупа и политических интриг создает банк, выделяет небольшие
деньги в уставной капитал, выпускает акции, что приносит банку
прибыль. Поначалу все идет хорошо. С помощью взятых у банка
кредитов строятся дома, каналы, железные дороги. Но, в конце кон-
цов, большое количество ничем не обеспеченных «бумажных де-
нег», плохое управление, финансовые махинации и неизбежная па-
ника приводят к краху банков. Так экономический бум сменяется
экономическим кризисом11. Следствием этих процессов Леггет счи-
тает не только падение нравственных ориентиров, но и возможную
11 Leggett, William. The Collection of Political Writings in 2 vols. Vol. 1.
New York, 1840. P. 99-101. (См.: Meyers, Marvin. The Jacksonian Persua-
sion. Politics and Belief. Stanford, Calif.: Stanford University Press. 1960.
P. 196-197.)


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 41
угрозу демократии в Америке. Ничем не ограниченная свобода бан-
ков, в частности свобода печатать деньги, стала опасной для обще-
ства. Она питает надежды на скорое обогащение, приводит к росту
спекуляций, в результате чего постепенно девальвируются понятия
«честность» и «порядочность».
Статьи Леггета являются документами эпохи, содержащими яз-
вительную критику недостатков джексоновской демократии. При-
мечательно, что представитель другого крыла политического спек-
тра, виг Кеннеди делал то же самое. Его сатирический роман можно
воспринимать как художественную иллюстрацию процессов, кото-
рые обнажал в своих статьях демократ Уильям Леггет.
Практически одновременно с Кеннеди создавал свои сатири-
ческие романы Джеймс Фенимор Купер. Его «Моникины» (1835),
дилогия «Домой» и «Дома», а также трактат «Американский демо-
крат» (все три произведения появились в 1838 году) служат доказа-
тельством того, что писателя тревожили те же тенденции американ-
ской жизни, что и Кеннеди. Роман «Моникины» в отечественной
литературе практически не рассматривался. Единственное исклю-
чение, пожалуй, составляет вступительная статья Ю.В. Ковалева
и А.К. Соболевой (Савуренок), предпосланная изданию «Моники-
нов» на русском языке (1953). Написанная в духе господствовав-
шей в то время идеологии статья не представляет сколько-нибудь
значительного интереса для историков литературы, так что возвра-
щение к практически забытому у нас произведению Купера кажет-
ся вполне оправданным.
Роман интересен с нескольких точек зрения. Он отражает поли-
тическую философию писателя, который остро реагировал на со-
бытия американской жизни. Кроме того, во временной перспективе
его можно рассматривать как художественную иллюстрацию напи-
санного тремя годами позже трактата «Американский демократ».
Этим романом Купер продолжил традицию просветительской
сатиры в американском романтизме. В сатирической форме он вы-
разил свои взгляды на американскую политическую жизнь, с ее кор-
рупцией, демагогией политиков и конформизмом толпы. В отличие
от Кеннеди, не скрывавшего симпатий к вигам (они, с его точки зре-
ния, воплощали более прогрессивные принципы), Купер не жало-
вал ни вигов, ни демократов. Его роман, как и резко критическое


42
Глава 3
«Письмо к соотечественникам» (1834), не прибавил ему славы. На-
против, по словам Уильяма Гилмора Симмза, роман, оказавшийся
«наименее популярным среди его произведений» (сказано это было
в 1842 году), «подорвал его положение как одного из самых значи-
тельных писателей Америки»12. Через полвека после публикации
романа Томас Лаунсбери, написавший первую серьезную биогра-
фию Купера, признавался, что он — единственный из своего поко-
ления, кто дочитал «Моникинов» до конца13. И дело было не только
в художественном несовершенстве книги. Соотечественникам пи-
сателя нарисованная в романе картина вряд ли могла понравиться.
Купер, конечно, был пристрастен, но, как и Чаадаев в России, он
не мог любить родину «с закрытыми глазами».
Весьма критическое отношение к современности писатель вы-
разил, прибегнув к испробованному им жанру морского романа,
который он скрестил с романом семейным, или бытописательным.
Однако обе эти части были лишь прелюдией к основному повество-
ванию, которое и было собственно сатирой. Вкратце сюжет романа
таков: главный герой, Джон Голденкаф, получивший в Англии ти-
тул баронета, намеревался снарядить судно для ловли котиков. Но,
очутившись однажды на Елисейских полях в Париже, он встретил
там странных существ, отдаленно напоминавших людей. Эта встре-
ча резко изменила его планы: вместо северных морей он решил
доставить своих новых знакомцев на родину. Корабль с опытным
капитаном Ноем Поком отправляется в южные моря, где распола-
гались земли моникинов — острова Высокопрыгия и Низкопрыгия.
Здесь писатель вводит подлинно свифтовский прием: герои этой
части романа — моникины, полуобезьяны, полулюди, «яху с моз-
гами гуингнмов», как выразился Роберт Спиллер14. В королевстве
Высокопрыгия, куда путешественники поначалу попали, общество
12 Simms W.G. The Writings of James Fenimore Cooper (1842) / Simms W.G.
Views and Reviews in American Literature, History and Fiction. Cambridge,
Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press, 1962. P. 277.
13 См.: Ringe, Donald. James Fenimore Cooper. New Haven, Conn.: College
and University Press, 1962. P. 69.
14 Spiller R. Fenimore Cooper. Critic of His Times. New York: Russell &
Russell, 1963. P. 239.


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 43
разделено на касты «в интересах гармонии и субординации»15. Для
определения социального положения моникина там использует-
ся цвет, а к этому добавляется еще и «политическая нумерация»,
т.е. клейма с номерами (пурпурный — аристократ-мужчина, фио-
летовый — аристократка-женщина). Сатирические выпады писате-
ля против монархии, однако, менее выразительны, чем его критика
американских порядков, которая представлена в последней части
романа.
В Низкопрыгии (а именно такое название автор дает вообража-
емой стране, в которой мы узнаем некоторые черты американской
действительности) вместилищем разума является хвост. Посколь-
ку люди одарены им в разной степени, правительство осуществляет
социальную справедливость, но делает это радикальным способом:
по достижении совершеннолетия все жители Низкопрыгии подвер-
гаются усекновению хвоста — по определенной мерке. «Без такого
средства у нас могла бы возникнуть аристократия ума, — поясня-
ет Джону Голденкафу сопровождавший его бригадир Прямодуш-
ный, — и тогда нашим свободам пришел бы конец» (224). Голден-
каф узнает, как моникины проводят в жизнь принцип равенства.
Оказывается, что они отсылают отрубленные концы хвостов на фа-
брику интеллекта, где «ум отделяют от материи и продают в пользу
государства редакторам газет» (225). «Мы питаем особое отвраще-
ние к изолированным умственным проявлениям, — сообщил ге-
рою один из ведущих низкопрыгских политиков, — считая их анти-
республиканскими, аристократическими и опасными. <...> Мы
особенно не любим все, напоминающее неравенство. Для моники-
на почти преступление знать больше, чем его соседи, и действовать
по своему почину» (226). Так, Купер нашел удачный художествен-
ный прием, чтобы выразить опасения относительно тревожной тен-
денции к посредственности, которая, как он считал, свойственна де-
мократиям вообще — и американской демократии в частности.
В резко сатирической форме он изображает и методы поли-
тической борьбы: высмеивает демагогию политиков, которые ма-
нипулируют общественным мнением, устанавливают монополию
ь Купер Дж.Ф. Моникины. М.: ГИХЛ, 1953. С. 108. Далее в тексте да-
ются сноски на это издание (номер страницы — в скобках).


44
Глава 3
на патриотизм, используют лозунги «Равенства, Патриотизма, Ин-
тересов народа» исключительно в корыстных целях. Члены двух
основных партий, «горизонталистов» и «вертикалистов», в рав-
ной степени беспринципны: они с легкостью меняют убеждения,
перепрыгивая из «вертикали» в «горизонталь» в точке их пересе-
чения — и наоборот. Иначе говоря, важнейшее условие политиче-
ского успеха в Низкопрыгии — способность делать «нравственные
сальто-мортале» (396). Об абсурдности таких маневров трезво су-
дит капитан Ной Пок. После избрания от партии вертикалистов
в Национальное Собрание Низкопрыгии (читай — Америки) он
получил приказ «произвести циклическое вращение № 3». «Я ни-
чего не имел бы против, — признается он, — но ведь от вас хотят,
чтобы вы стояли плечо к плечу, борт к борту и перевертывались
в воздухе, как старуха перевертывает оладьи на сковородке. Это же
бессмыслица думать, что можно развернуть корабль, не имея сво-
бодного места; но дайте мне простору, и я берусь повернуть на дру-
гой галс и снова подтянуться в строй не хуже любого их крейсе-
ра...» (330).
Купер описывает выборы и методы предвыборной агитации,
сходные с теми, о которых позже напишет Марк Твен в упоми-
навшемся выше памфлете. Против Голденкафа, который изби-
рался от партии горизонталистов, свидетельствовал некий Питер
Правдивый. У Голденкафа на родине, утверждал он, осталось три
жены и семеро незаконнорожденных детей; он оказался банкротом
и «был вынужден эмигрировать из-за покражи овцы» (308). Купер
пишет и о подкупе избирателей, приеме, широко практиковавшем-
ся в современной ему Америке — и не забытом в современном мире.
Сатирическому осмыслению подвергается и стремление полити-
ческих элит обеспечить единомыслие любой ценой. Получив до-
ступ к «внутренним» должностям» (227), влиятельные политики
добиваются этого достаточно просто: «У нас в палате, — объясняет
Джону Голденкафу один из видных представителей партии, — есть
правофланговый. Он совершенно избавляет депутатов от необхо-
димости изучать сложные вопросы и ломать себе над ними голову.
Все, что нужно делать, это следить за его движениями...» (293). Ме-
няются времена и нравы, но и в XXI веке метод «правофланговых»
используется довольно часто.


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 45
Купер высказывался и по вопросам, прямо не связанным с по-
литикой, в частности относительно модной в то время френологии.
Герой романа д-р Резоно, профессор «теории догадок» университе-
та Моникинии (в королевстве Высокопрыгии), сомневался в спо-
собности френологии определить моральные качества человека.
Другое дело, говорил он, наука о хвостах, «каудология, или хвос-
товедение» (135). «Насколько легче, например, взять деревянный
ярд и простым измерением хвоста прийти к точному, очевидному
и неопровержимому заключению о размере интеллекта данной осо-
би, чем применять тот сложный, противоречивый и сомнительный
способ, к которому приходится прибегать вам!» (133). Куперовская
«наука о хвостах» напоминает «нозологию», о которой в таком же
тоне писал Эдгар По, критически относившийся к увлечению сов-
ременников френологией и переносивший свое скептическое к ней
отношение на физиогномику Лафатера16.
Опираясь на знакомый ему материал, Купер создал сатиру, в ко-
торой подверг осмеянию недостатки демократического правления
и предсказал многое из того, что войдет в арсенал политиков и спе-
циалистов по политическим технологиям — и не только в Америке.
Одновременно с романом появился и трактат «Американский
демократ», в котором писатель изложил свою политическую фи-
лософию. В этом смысле книгу можно поставить в один ряд с «Де-
мократией в Америке» Алексиса де Токвиля и эссе Джона Стю-
арта Милля «О свободе», которое будет написано через двадцать
лет после трактата Купера. В «Американском демократе» он дает
определение «политической свободы», пишет об опасности ти-
рании, о системе сдержек и противовесов как важнейшем усло-
вии сохранения свободы. «Ни одна страна не может считать себя
свободной, если ее народ не обладает юридическим правом созда-
вать законы, отвечающие ее нуждам»17. История учит, продолжает
1() Э. По высмеивал абсурдные попытки Лафатера и его последовате-
лей определять характер человека по форме и величине глаз, носа, подбо-
родка, ушей. См. об этом: Осипова Э.Ф. Загадки Эдгара По. Исследования
и комментарии. СПб.: Изд-во Филологического факультета СПбГУ, 2004.
С 27-28.
17 Cooper J.F. The American Democrat. Indianapolis: Liberty Classics,
1981. P. 57.


46
Глава 3
Купер, что когда власть оказывается в руках немногих, они обра-
щают ее исключительно себе на пользу. Чтобы предотвратить опа-
сный поворот в политике демократического государства, всем под-
линным друзьям свободы нужно понимать: «самые яростные атаки
на свободу предпринимают те, кто находится у власти, дабы еще
больше увеличить эту власть»18. Трактат-предупреждение Купера
был написан лет за двадцать до того, как аболиционист Уэнделл
Филлипс произнес знаменитые слова: «Цена свободы — постоян-
ная бдительность»19.
Купер высказал отношение к джексоновской демократии, к де-
ятельности партий, политике вигов с их претензиями на аристокра-
тизм и презрением к простому народу, к роли политических дема-
гогов. В главе «О партиях» он говорил о подмене таких понятий,
как «власть народа»: «Когда правит партия, то правит не народ, а та
небольшая его часть, которая захватывает руководящие посты». Он
обнажал механику власти: «Партия, разжигая страсти и возбуждая
личный интерес, забывает о правде, справедливости, патриотизме...
извращает принципы демократии...»20. Купер анализировал прояв-
ления социального неблагополучия в Америке и высказывал тон-
кие замечания о политике и природе власти. «В стране, где господ-
ствует общественное мнение, овладеть им значит захватить власть.
Поскольку, как правило, люди порядочные и честные сравнительно
пассивны, а нечестные неутомимы в своем стремлении достигнуть
поставленной цели, многократно усиливается опасность того, что
общественное мнение будет ложно направлено, ибо мало кто дума-
ет самостоятельно». Купер выступал тут не только как политиче-
ский аналитик, но как социальный психолог, чьи слова имеют уни-
версальный характер.
Интересно отметить сходство политической философии Купе-
ра и Эмерсона. Оба писателя изучали механизм власти, исследо-
вали отношения личности и государства, достоинства и недостат-
ки американской демократии. В эссе «Политика» (1841) Эмерсон
18 Ibid. Р. 35.
19 "Eternal Vigilance is the Price of Liberty". Эти слова Уэнделла Фил-
липса высечены на здании Американского национального архива.
20 Здесь и выше: Ibid. Р. 229.


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 47
приводит слова Фишера Эймса, известного федералиста и сторон-
ника Александра Гамильтона: «Монархия похожа на торговое суд-
но, которое уверенно плывет по морской глади, но когда-нибудь
пробьет днище о скалу и пойдет ко дну. Республика же подобна
плоту, который не тонет, однако ноги у плывущих на нем всегда
в воде»21. Республиканец Купер подписался бы под таким заявле-
нием. И Эмерсон, и Купер делали вывод о том, что демократия —
пусть и не идеальный, но все же надежный способ перехода к об-
ществу, свободному от принуждения. Подобно Эмерсону, Купер
признавал благородство идей, провозглашенных Джефферсоном,
и верил в народный характер демократической партии. Его пись-
ма, публицистические работы, путевые заметки 1820-1830-х годов
свидетельствуют о подлинном демократизме писателя, его вере
в идеалы, «близкие джефферсоновским»22. «Быть демократом, —
считал Купер, — и принадлежать к демократической партии —
не одно и то же»23. Купер, как и Эмерсон, предпочитал держаться
в стороне от политики, но все же события общественной жизни
заставили его в 1844 году, впервые за четверть века, пойти на ми-
тинг24. Политическая активность Эмерсона относится примерно
к этому же времени.
Купер был, по словам Спиллера, «джентльменом-демократом»
(democratic gentleman). Именно в этой роли он критиковал недо-
статки американской демократии в своих публицистических про-
изведениях и романах 1830-х годов. Но если сатирический роман
«Моникины» остался лишь в истории литературы, то трактат о де-
мократии не потерял актуальности и в XXI веке. Не случайно он
выдержал несколько изданий, о чем свидетельствуют, в частности,
Роберт Спиллер и Дональд Риндж25. Многие положения куперовс-
кого трактата злободневны и поныне.
21 Emerson R.W. Complete Works in 2 vis. London: George Bell & Sons,
1874. Vol. I. P. 242.
22 Шейнкер В.H. Джеймс Фенимор Купер / История литературы
США. Т. II. М.: «Наследие», 1999. С. 105.
23 Cooper J.F. Op. cit. P. 229-230.
24 Об этом пишет Артур Шлезинджер (Schlesinger A., Jr. The Age of
Jackson. New York: Book Find Club, 1946. P. 379).
25 Ringe D. Op. cit. P. 71.


48
Глава 3
О политических взглядах Купера можно судить и по его ев-
ропейской трилогии, в частности по роману «Браво, или В Вене-
ции» (1831). На материале итальянской истории он создал роман-
тический роман (romance), который следует рассматривать как
ранний образец романа-предупреждения, столь распространен-
ного в веке двадцатом. История Венеции дала писателю матери-
ал для размышлений о вопросах остросовременных — как долж-
но быть устроено государство и что собой представляет страна
с деспотическим режимом правления. Став свидетелем револю-
ции 1830 года во Франции, Купер обращался к своим современ-
никам, желая предостеречь их «от пагубных путей исторического
развития»26.
В предисловии к роману (не вошедшему, кстати, в русский
перевод) писатель говорит о том, что не создана еще «история
развития политической свободы, которая должна быть написа-
на исключительно в интересах гуманизма»27. Роман «Браво, или
В Венеции» можно считать одной из глав такой истории. Сюжет
исторического романа, построенного по правилам романтической
эстетики, дал автору возможность вплести в ткань повествования
многочисленные рассуждения о власти и обществе, свободе и раб-
стве, социальной несправедливости и неправедном суде — на ма-
териале государственного устройства Венецианской республики
конца XVI — начала XVII веков28.
Роман построен на контрастах — красоты города и мрачности его
темниц, декларируемых принципов республики и реальной сущно-
сти власти29. «Венеция, несмотря на тщеславное упорство, с каким
она цеплялась за звание республики, в действительности оставалась
26 Шейнкер В.Н. Указ. соч. С. 132.
27 Cooper J.F. Complete Works in 10 vols. New York: Collier Publishers,
1891. Vol. 10. P. 411.
28 В отечественном литературоведении роман стал предметом иссле-
дования в кандидатской диссертации Т.Ю. Введенской «Европейская три-
логия Купера и ее роль в творческой эволюции писателя». Иваново, 1986.
29 Об этом контрасте упоминает американский ученый Джон Мак-
Уильяме (McWilliams J. Political Justice in a Republic. J.F. Cooper's America.
Berkeley: University of California Press, 1972. P. 154).


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 49
замкнутой, грубой и чрезвычайно жестокой олигархией»30. Создан-
ная в ней вертикаль власти — Сенат из трехсот сенаторов, Совет
Десяти, Совет Трех — стала символом бездушной корпорации, для
которой принципы истинной справедливости и права граждан —
не более чем пустые слова. В предисловии к роману Купер выразил
:-)ту мысль следующим образом: «Правительство, которое не осно-
вано на воле народа, представляет собой несомненное зло первой
категории (evil of the first magnitude), так как для сохранения своей
власти ему приходится противостоять большинству с помощью на-
силия и жестоких (onerous) государственных институтов»31.
На принципе контраста строятся и характеры — циничного
п жестокого сенатора Градениго и таинственного браво Якопо
Фронтони, которого считали наемным убийцей на службе Се-
ната. Сенатор Градениго, один из высших властителей Венеции,
член Совета Трех, — являет собой образ деспотической власти.
«Бездушие, расчет и лицемерная политика государства всюду,
где дело касалось морской мощи республики, давно убили в нем
все чувства» (63). Его антипод, Якопо Фронтони, вынужден слу-
жить Сенату в качестве тайного осведомителя, пытаясь таким
образом добиться освобождения отца, узника тюрьмы во Двор-
це Дожей. По мере развития сюжета становится ясно, что Яко-
по не был убийцей. Напротив, он помогал тем, кого преследовала
власть. Так, он помог рыбаку Антонио победить в соревновании
гондольеров: эта победа позволила Антонио обратиться к Дожу
с просьбой — освободить внука от галер. Слова старого рыба-
ка были восприняты как неповиновение, и его казнили, сбросив
с лодки в заливе. Купер вводит мотив народного бунта: после ги-
бели Антонио сотни рыбаков пришли ко Дворцу Дожей, однако
мятеж был быстро подавлен. В городе установилось зыбкое спо-
койствие, которое, как замечает автор, «является неизбежным
порождением системы правления, не основанной на поддержке
и одобрении народа» (318).
ю Купер Дж.Ф. Браво, или В Венеции. М.: Пресса. 1992. С. 138. Перевод
Н.В. Семеновой и H.A. Темчиной. Послесловие А.Н. Темчина. В дальнейшем
ссылки на это издание даются в тексте (номер страницы — в скобках).
31 Cooper J.F. Op. cit. P. 411.


50
Глава 3
Среди тех, кому помог браво, был и неаполитанец дон Камилло
Монфорте, который также бросил вызов венецианским властите-
лям. Дело в том, что дожи хотели сохранить за Венецией огромные
богатства семьи Тьеполо, поэтому они планировали наследницу
этого состояния, донну Виолетту, выдать замуж за одного из «сво-
их». На ее руку претендовал беспутный сын синьора Градениго,
но девушка любила Камилло Монфорте. Ценой собственной жиз-
ни Якопо Фронтони помог влюбленным бежать из-под власти Ве-
неции.
Роман кончается казнью Якопо. Этому эпизоду предшествует
сцена суда, весьма важная для замысла романа. Как точно выра-
зился А.Н. Темчин, автор послесловия к роману, «судьи, которым
надлежало вынести приговор Якопо, заранее получили определен-
ные предписания, и суд этот сделался скорее данью видимости по-
рядка, нежели исполнением законов» (392). Отметим здесь важ-
ную деталь: лица судей были скрыты масками. В данном случае
маска — символ произвола, знак того, что человек в деспотическом
государстве обречен.
Вслед за сценой казни дается описание карнавала на улицах Ве-
неции, причем веселье в этом случае кажется искусственным. Это
еще один из контрастов, на которых построен роман. «Портики
осветились, и вновь беспечный радовался, забавлялся равнодуш-
ный, некто в маске шел к одному лишь ему ведомой цели, а певицы
и шуты выступали в своих обычных ролях; и весь город вновь от-
дался бессмысленному веселью, которое отличает развлечения без-
думных и праздных. Каждый жил лишь для себя, а правительство
Венеции продолжало свое ужасное дело, развращая и властителей
и подданных, попирая священные принципы правды и справедли-
вости» (382)32.
Политическая философия автора, как она сформировалась
к концу 1820-х годов, представлена на страницах романа в виде
отдельных вставок, своего рода авторских комментариев, кото-
*2 Приведу этот отрывок в оригинале: "Each lived for himself while the
state of Venice held its vicious sway, corrupting alike the ruler and the ruled,
by its mockery of those sacred principles which are alone founded in truth and
natural justice".


Американский политический роман 1830- 1840-х годов 51
рые составляют почти половину текста. Это обстоятельство при-
дает роману остропублицистический характер. Купер высказыва-
ется относительно основных принципов демократии: выборности
юсударственных органов, ответственности правительства перед
народом, распространения гласности, которая может «смягчить
действия подобной неконтролируемой власти» (141). И напро-
тив, он говорит об опасности подмены выборных органов никем
не контролируемыми деспотическими правителями, которые ради
сохранения и укрепления власти готовы на любые преступления.
«Что бы ни утверждало государство в своих официальных заявле-
ниях, истинный характер управления страной безошибочно про-
является в том, как эти заявления осуществляются практически.
Правительства, созданные для народного блага, неохотно и осто-
рожно применяют силу, считая своим долгом защищать, а не при-
теснять слабых; но чем эгоистичнее становится правление, тем
строже и безжалостнее методы, к которым прибегают власть иму-
щие» (244).
Среди этих методов, как показано в романе, — использование
тайных агентов, поощрение всеобщего доносительства, похищение
людей, тайные казни, беззаконие явное, в лице неправедного суда,
и беззаконие скрытое, когда тайной окутывается все, как-то связан-
ное с действиями власти. Венецианский Совет Трех, не имевший
постоянного места сбора или постоянного времени проведения,
состав которого не известен никому, кроме нескольких высших
должностных лиц, представлял угрозу самому существованию
государства. Так на примере Венецианской республики начала
XVII века Купер показывает порочность олигархической системы
правления — и неизбежность ее падения. О развращающем влия-
нии подобной системы власти на общественную мораль он пишет
в завершении романа.
Купер рассуждает об отношениях народа и власти как убежден-
ный республиканец и демократ. «Нет более верного признака ли-
цемерия и фальши власти, чем когда она страшится даже дыхания
толпы. Ни одно государство не испытывало такого ужаса перед вся-
кого рода внутренними волнениями, как мнимая республика Вене-
ция. Внутри этой показной и фальшивой системы шел непрекраща-
ющийся естественный процесс разложения, сдерживаемый только


52
Глава 3
бдительностью аристократии и всякого рода политическими улов-
ками, которые она изобретала, чтобы не потерять свою власть»
(270).
В романе, открывающемся и завершающемся картинами Вене-
ции, подчеркивается универсальность описанных в нем проблем.
Темы народовластия, безнравственности государственной тира-
нии, права народа на восстание — основные в романе. Но они раз-
виваются параллельно с темой вечной красоты природы и красоты
города, в котором происходит действие. И это — еще один контраст:
море человеческих страстей противопоставлено возвышенной кра-
соте площади Святого Марка. «Причудливая церковь в восточном
стиле, массивные и богатые строения, головокружительная высота
Кампаниллы, гранитные колоннады... и прочие достопримечатель-
ности — свидетели празднеств, траура и веселья — стояли, словно
не подвластные времени символы: наперекор всем страстям, разыг-
рывающимся ежедневно вокруг них, они выглядели торжественно
и прекрасно» (274).
Описывая Венецию конца XVI — начала XVII веков, Купер
противопоставляет ее политическую жизнь демократическому
устройству Америки, о принципах которой он писал в своем ран-
нем трактате «Понятия американцев». Не случайно главные герои
романа — Якопо и Антонио — напоминают, хотя и очень отдаленно,
куперовских романтических героев Харви Берча и Натти Бампо,
людей героических, отражающих демократические идеалы авто-
ра33. Идеальная республика в глазах Купера — это не искусственная
конструкция, во главе которой стоит Совет Десяти или Совет Трех,
но государство, в котором представители народа образуют ответст-
венное перед ним правительство.
Так, в художественной форме писатель утверждал просвети-
тельскую идею общественного договора, осуществленного на прак-
тике в США. Показывая картины европейского прошлого, Купер
думал о настоящем и — в каком-то смысле — о будущем.
33 Об этом см.: Me Williams, John. Op. cit. P. 152, 159.


Глава 4
Реакция на трансцендентализм
(Лидия Мария Чайлд, Орест Браунсон)
В 1836 году произошло событие, которому суждено было сыграть
важную роль в истории литературы США. Речь идет о возник-
новении философского движения, известного как новоанглийский,
пли американский трансцендентализм. Его значение для духовной
жизни страны было столь велико, что о нем стоит сказать несколь-
ко слов перед тем, как обратиться к вынесенной в заглавие теме.
13 сентября в Бостоне в доме унитарианского священника
Джорджа Рипли состоялось первое заседание кружка, который
пойдет в историю как Трансцендентальный клуб. Душой и вдох-
новителем его был Ральф Эмерсон, чей трактат «Природа» стал
своего рода манифестом нового движения. Члены кружка понача-
лу именовали свое собрание «Симпозиумом» (в знак того, что они
были приверженцами платоновских идей), но в конце концов при-
няли название, данное кем-то из недоброжелателей.
Среди единомышленников Эмерсона были люди самые разные:
поэты, писатели, священники — Джеймс Кларк, Теодор Паркер,
Фредерик Хедж, Конверс Фрэнсис, Орест Браунсон, Бронсон Ол-
котт, помощница Олкотта в бостонской школе Элизабет Пибоди,
Уильям Эллери и Уильям Генри Чаннинги, литературный критик
и первый редактор журнала «Дайел» Маргарет Фуллер. В 1840 году
па одном из заседаний клуба появился Генри Торо, которому су-
ждено было стать самым ревностным последователем Эмерсона —
и самым знаменитым из всех перечисленных участников клуба.
В 1836 году трудно было предположить, что собрания группы
новоанглийских интеллектуалов положат начало движению, ко-
торое оставит глубокий след в истории американской культуры.
Но случилось именно так. Их книги, статьи, речи и проповеди (до-
бавлю здесь, что, кроме Ореста Браунсона, никто из них не писал


54
Глава 4
романов) оказали значительное воздействие на общественное мне-
ние и дали толчок развитию американской философской мысли.
Что же объединяло всех этих людей? Она были романтиками
и идеалистами, верили в безграничные возможности человека и об-
щественный прогресс. Они читали Платона и Плотина и воспри-
нимали их идеи как непосредственно, так и через немецкую клас-
сическую философию. На страницах диалогов Платона «Пир»,
«Федр», «Федон» трансценденталисты находили подтверждение
своим мыслям о единстве мира, двойственности человеческой
природы, путях совершенствования человека и общества. В плато-
новской утопии они искали ответы на волновавшие их вопросы,
в частности о том, как изменить соотношение духовного и чувст-
венного, как пробудить «божеское начало» в человеке. В творчест-
ве Эмерсона, Торо, Олкотта прослеживается влияние философии
Плотина, его учения о единстве Истины, Красоты и Блага. Фило-
софский мистицизм трансценденталистов уходит корнями в уче-
ние Плотина об эманации, иначе говоря, «истечении» Мировой
Души.
Наиболее заметным было влияние немецкой философии. Чле-
ны эмерсоновского кружка ценили этическую теорию Канта, его гу-
манистическую концепцию личности, но в сущности были гораздо
больше обязаны его последователям — Шеллингу, Якоби, Фихте.
Вклад Эмерсона в развитие американской мысли заключает-
ся, в частности, в том, что он подверг сомнению метафизический
взгляд на природу и разработал философию природы, которая
была отмечена чертами пантеизма и мистицизма. Его натурфило-
софия знаменовала собой этап в развитии философской мысли,
эволюционизировавшей от метафизического материализма конца
XVIII века к диалектическому идеализму второй трети XIX века
и далее — к позитивизму. Моральная философия писателя содер-
жала глубокий по тому времени анализ такого явления массово-
го сознания, как конформизм. Важно, что смысл эмерсоновской
проповеди «доверия к себе» воспринимался как призыв к инди-
видуальному сопротивлению злу. Его self-reliance был по сути
зачаточной формой гражданского неповиновения. Кроме «до-
верия к себе», ограничения потребностей (иначе говоря, «добро-
вольной бедности»), сближения с природой, этическая программа


Реакция на трансцендентализм
55
Эмерсона и Торо включала и любовь как способ нравственного со-
вершенствования. Можно сказать, что трансценденталисты соеди-
нили теорию «эротического пути познания» Платона с христиан-
ской нравственной доктриной1.
Как же идеи трансцендентализма отразились в американском
романе 1830-1850-х годов? Об этом речь пойдет ниже, а также
м главах, посвященных Мелвиллу и Готорну. В самом общем пла-
не можно говорить о согласии писателей с их основными идеями
(Л.М. Чайлд, О. Браунсон) и о споре с ними (Готорн, Мелвилл).
Полемика с Эмерсоном или, напротив, следование его традиции
выходят за рамки романа: самый яркий пример этого — спор с ним
Эдгара По. Двойственная реакция на трансцендентализм просле-
живается и в XX веке. Но это уже предмет другого исследования2.
Лидия Мария Чайлд: «Филотея» — философский
роман в трансцендентальном духе
Лидия Мария Чайлд (1802-1880) — писательница, мало из-
вестна отечественному читателю. Ее творчество практически не ис-
следовано в литературоведческой науке. Оно, однако, было частью
культуры Новой Англии. Именно там она сформировалась как ро-
манист, публицист, страстный противник рабовладения.
Автор первого в Новой Англии исторического романа «Хобо-
мок» (1824), действие которого относится ко времени правления
губернатора Массачусетса Эндикотта, она откликнулась на призыв
Джона Палфри искать материал для художественных произведе-
ний в ранней истории Америки. Вторым ее произведением в этом
жанре был роман «Повстанцы, или Бостон накануне Революции»
("The Rebels; or, Boston before the Revolution", 1825). Интересно,
что в этом году появился и роман Купера «Лайонел Линкольн, или
1 Подробнее об этом см.: Осипова Э.Ф. Трансценденталисты / Исто-
рия литературы США. Т. 2. М: Наследие, 1999. С. 182-210.
2 Отчасти я касалась этой проблемы в связи с романами Торнто-
на Уайлдера (Осипова Э.Ф. Ральф Эмерсон и американский романтизм.
СПб.: Издательство С.-Петербургского университета, 2001. С. 175-185).


56
Глава 4
Осада Бостона». Героические события американской революции,
хотя и не были еще овеяны романтической дымкой, стали достой-
ным предметом для писателей-романтиков. И здесь Лидия Мария
Чайлд была одной из первых.
Ранние исторические романы Чайлд на американские темы
не имели, однако, большого успеха, и писательница обратилась
к сюжетам из древней истории. Свой новый роман, «Филотея»
("Philothea", 1836), она посвятила брату, Конверсу Фрэнсису. Из-
вестный трансценденталист и унитарианский проповедник, Фрэн-
сис был профессором немецкой классической философии в Гар-
варде. Лидия Мария Чайлд, хотя и не входила в число участников
кружка трансценденталистов, была тесно с ним связана. Она была
хорошо знакома с Теодором Паркером, дружила с Эмерсоном, Эли-
забет Пибоди, миссис Бронсон Олкотт, слушала лекции Маргарет
Фуллер. На писательницу не могли не оказать влияния идеи, вдох-
новлявшие ее друзей.
Чайлд обращается к истории Древней Греции, причем образ-
цом для ее новой книги послужил роман в письмах Уолтера Лэн-
дора «Перикл и Аспазия» (1836). В характерном для него жан-
ре английский писатель составил книгу из воображаемых писем
Аспазии, Клеона, Перикла, Анаксагора и Алкивиада на темы
искусства, религии, литературы, философии и политики. Дей-
ствие романа Чайлд происходит в Древней Греции, однако,
по словам американской исследовательницы Деборы Клиффорд,
главные персонажи «по своим политическим и философским убе-
ждениям больше напоминают бостонцев XIX века»3. Признания
соотечественников роман не снискал, возможно, потому, что был
слишком пронизан идеями трансцендентализма, а кроме того, Ли-
дия Мария Чайлд в это время уже была известной противницей
рабовладения, что не способствовало популярности ее произведе-
ний среди читателей.
В «Филотее» Чайлд откликнулась на роман знаменитой писа-
тельницы, социального реформатора и друга Лафайета Фрэнсис
Райт «Несколько дней в Афинах» ("A Few Days in Athens", 1822),
3 Clifford, Deborah Pickman. Crusader for Freedom. A Life of Lydia Maria
Child. Boston: Beacon Press, 1992. P. 123.


реакция на трансцендентализм
57
герои которого, Эпикур и его ученики, представлены как крайние
гедонисты, агностики и сторонники свободной любви4. Взяв сход-
ную тему, американская писательница трактует ее в совершен-
но ином ключе. Испробовав себя в жанре исторического романа,
Лидия Мария обратилась к современным ей проблемам, причем
на этот раз она решила облечь их в древнегреческие одежды. Найти
материал было нетрудно. Писательница черпала его не только в со-
чинениях об истории Древней Греции или книгах, вроде «Перикла
и Аспазии» Уолтера Лэндора, но и в интеллектуальной жизни Бо-
стона и Конкорда 1830-х годов. Примечательно, что в ее романе, по-
явившемся одновременно с эмерсоновской «Природой», соедини-
лись платоновский идеализм, мистицизм Сведенборга и идеи еще
только зарождавшегося трансцендентализма5. Не случайно извест-
ный американский исследователь Кеннет Камерон называл «Фи-
лотею» «романом трансценденталистским»6.
Действие романа происходит в V веке до н.э. в Афинах. Среди
его героев — исторические личности (Алкивиад, Платон, Фидий,
Перикл, Аспазия) и вымышленные персонажи (Филотея, Пара-
люс, Филемон). Филотея, внучка философа Анаксагора, представ-
лена как антипод куртизанки Аспазии. Ван Вик Брукс назвал ро-
ман «крайне наивным произведением», в котором роль Аспазии
«разыгрывает самая обычная девица из Новой Англии, выряженная
в пеплум»7. Но все же не случайно «греческий роман»8 понравил-
ся Генри Торо: он даже выписал из него несколько страниц. Удос-
тоился роман положительной, хотя и сдержанной оценки Эдгара
По9, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к философам
1 Osborne, William. Lydia Maria Child. Boston: Twayne Publishers, 1980.
К 71.
5 Clifford D.P. Op. cit. P. 123.
(> Он переиздал роман в 1975 году, причем дал ему новое название —
« Филотея, или Платон против Эпикура. Роман о новоанглийском тран-
сцендентализме».
7 Брукс, Ван Вик. Писатель и американская жизнь. Том 1. М.: Про-
чите, 1967. С. 145.
8 Такой подзаголовок Чайлд дала ему во втором издании 1845 года.
9 В кратком, посвященном Чайлд очерке из серии «Литераторы Нью-
Йорка», По отмечал ее стиль, но не касался идей романа.


58
Глава 4
из Бостона и Конкорда. Тем более важно обратиться к его сюже-
ту—и идеям, которые в нем воплощены.
Конфликт разворачивается вокруг отношений Перикла и Аспа-
зии с их окружением. Против союза правителя Афин Перикла и Аспа-
зии протестует Филемон, за что ему приходится жестоко поплатить-
ся: его лишают наследства и отправляют в ссылку. Коварная Аспазия
мстит обидчику. Она знает, что Филемон влюблен в Эудору, прием-
ную дочь Фидия, строителя Парфенона. Она устраивает так, что Эу-
дора влюбляется в Алкивиада, который похищает ее и держит взапер-
ти. В конце концов Эудоре удается бежать, и добродетельная Филотея
помогает ей (а родиной Эудоры была Персия) найти своего отца, ко-
торый выкупает ее из греческого плена. Свадьба Эудоры и Филемона
происходит во дворце Артаксеркса, где молодая женщина после мно-
гих приключений воссоединяется со своим возлюбленным.
Судьба Филотеи складывается иначе. Ее брак с Паралюсом, сы-
ном Перикла, длится недолго, и вскоре после его смерти она, как
романтическая героиня, «умирает от горя». Но ее смерть обрета-
ет характерный для раннего романтизма смысл: происходит ми-
стическое соединение душ Паралюса и Филотеи — вполне в духе
Новалиса. Романтическое в романе соединяется с платоническим
(учение о душе, идеях, философия любви). «Каждая душа, которая
мыслила искренне и любила красоту, сможет восстановить мощь
своих крыльев и воспарить на прежнюю высоту»10. Такими словами
Платон утешает Филотею, оплакивающую смерть мужа.
Третья линия в романе — судьба Анаксагора. Его привлекают
к суду за еретические проповеди и отправляют в ссылку, где уже на-
ходится Филемон и где их посещает Платон. Анаксагор, Филемон
и Платон ведут интеллектуальные беседы: рассуждают о демокра-
тии и автократии, политике и философии, материальном и идеаль-
ном, Высшем Разуме и Бессмертии (этих кантовских «вещах-в-
себе»). Философские беседы ведутся и во время «симпозиумов»
в Парфеноне, где находятся покои Аспазии. В одной из них Фи-
лотея высказывает Аспазии свое представление о высших ценно-
стях: «То, что Вам кажется пустыми мечтами, мне представляется
10 Child L.M. Philothea. Boston: Т.О.Н.Р. Burnam, 1845. P. 208. Далее
ссылки на это издание будут даваться в тексте, в скобках — номер страницы.


Реакция на трансцендентализм
59
нысшей реальностью. Я с радостью променяю эти мечты на то, что
иы больше всего цените в этой жизни. Вы живете ради бессмертия
и земном мире, я живу ради бессмертия — в мире ином» (32).
Гораздо более возвышенный тон имеют беседы мудрецов, ока-
завшихся в ссылке. Прислушаемся к Анаксагору: «Единый Верхов-
ный Разум, который постоянно проявляет себя, устанавливает по-
рядок в материальном мире» (48). Его слова воспринимаются как
ересь, поскольку время монотеистических религий еще не настало.
Другой участник философских бесед, Платон говорит о возможно-
стях познания следующее: «То, что мы постигаем как истину или
воображаем как отблеск красоты, есть всего лишь воспоминание
0 нашем предшествующем, более счастливом существовании» (50).
Тот, кто мечтал видеть у руля государства философов, в романе
Чайлд говорит о Перикле: «Человек, посвящающий себя политике,
плывет по бурному морю на корабле, за штурвалом которого — без-
умный лоцман (a giddy pilot)» (151). Это ли не признание утопич-
ности платоновской мысли об идеальном государстве!
Платон в романе Чайлд рассуждает о природе человека, о не-
обходимости духовного совершенствования: «Когда мы уничто-
жим дикого зверя в своей душе, нам уже не нужно будет бороться
с его зримыми проявлениями» (156). Проповедь самосовершен-
ствования была частью этической программы трансцендентали-
стов. Об этом писали и говорили многие новоанглийские пропо-
ведники, но громче всех звучал, пожалуй, голос Уильяма Эллери
Чаннинга-старшего. Мысли, занимавшие американских писате-
ли, в частности Джеймса Фенимора Купера, Лидия Мария Чайлд
вкладывает в уста Алкивиада: он говорит о демократии и свобо-
де, тирании и правах народа. «Всегда существует опасность пе-
рерождения демократии в тиранию. Афиняне так же послушны
своим вождям, как персы своим царям11. <...> Есть два типа зла:
деспотизм, облекаемый в форму демократии, и власть тирана, со-
четающаяся с безответственностью толпы» (114-115). Словно за-
1 дядывая в далекое будущее, Лидия Мария Чайлд — устами Фи-
Дсмона — рассуждает о том, что свои поражения государства будут
11 "The Athenians are as servile to their popular idol, as the Persians to
their hereditary one".


60
Глава 4
стараться списывать на недостатки демократии. Реальная же про-
блема — в том, что «власть, надевая на себя маску Демократии, раз-
вращает народ» (112).
В «Филотее» отразились идеи, волновавшие Эмерсона, Хед-
жа, Олкотта, брата Лидии Марии, Конверса, которому Эмерсон
подарил экземпляр своей «Природы». Героиня Чайлд рассуждает
о самых сложных материях — о платоновских идеях, о его фило-
софии любви. Филотея воплощает романтический идеал: это жен-
щина-философ, читавшая Фалеса, Пифагора, Гесиода, Симонида,
Пиндара. Сами эти имена звучали музыкой в ушах новоанглийских
интеллектуалов, знавших древнегреческих философов и поэтов —
и читавших их в оригинале.
Чайлд вращалась в атмосфере идей, которые волновали тран-
сценденталистов, и могла осмыслить их, не входя официально
в их кружок. Позже, в двух сериях «Писем из Нью-Йорка» (1843,
1845), она сформулирует свое отношение к трансцендентализму,
но уже без помощи древнегреческого антуража. Процитирую отры-
вок из письма XIII от 24 апреля 1844 года. «Вы меня спрашиваете,
что такое трансцендентализм и во что верят трансценденталисты.
На этот вопрос трудно, почти невозможно ответить. <...> Это на-
звание применяют ко всему новому, странному и не поддающемуся
объяснению. Если человек не соглашается безоговорочно с устано-
вившимися мнениями и доктринами (is non-conformist) и не совсем
обычным способом выражает свое несогласие (dissent), его называ-
ют трансценденталистом. <...> Трансценденталисты много говорят
о прекрасном (luxuriate in the beautiful), а их теории неопределенны.
Это напоминает мне старую историю, связанную с верой в пересе-
ление души. Когда философа спросили, в какую форму он бы хотел,
чтобы его душа переселилась после смерти, он ответил: „В форму
вообще, никакую в частности"»12.
По свидетельству современников, Лидию Марию Чайлд вдох-
новляли лекции Эмерсона, но его теории казались ей слишком
абстрактными. И в «Письмах из Нью-Йорка» она об этом пишет
без обиняков и в то же время защищает своих друзей от нападок
12 Child, Lydia Maria. Letters from New York. Second Series. New York:
Francis & Co., 1845. P. 125, 127.


Реакция на трансцендентализм
61
тех, кто за сложной формой их эссе, речей и проповедей вообще
не видел смысла. «Их стиль вызывает насмешки, но еще больше
непонимания. То, о чем они говорят, имеет гораздо более глубо-
кое значение, чем доступно умам, не привыкшим к такого рода рас-
суждениям. Их слова имеют пророческий, мистический смысл».
II далее она сравнивает стиль эмерсоновских эссе с чем-то чистым
и таинственным, похожим на море в солнечный день. «Свет — хо-
лодный и не имеющий цвета — пронизывает водную стихию, со-
общает ей прозрачность, которая завораживает взгляд, но вме-
сте с тем говорит о том, что в глубине есть некая неразгаданная
тайна»13. Пожалуй, лучше о стиле трансценденталистов не сказал
никто.
В «Письмах из Нью-Йорка» Лидия Мария Чайлд упрекала бо-
стонских философов за их неготовность к решительным действиям
в вопросе об отмене рабства. Их идеал, как она довольно язвитель-
но замечает, — «лежать, греться в лучах духовного солнца — и ра-
сти» (lie still in the spiritual sunshine, and grow)14. Чайлд здесь почти
цитирует одно из эссе Эмерсона тех лет. Но дело в том, что очень
скоро политические события вынудят его активно поддержать дей-
ствия аболиционистов.
Сама же писательница уже в 1833 году, еще до «Филотеи», опу-
бликовала воззвание «В защиту американцев, коих именуют аф-
риканцами» ("An Appeal in Favor of that Class of Americans Called
Africans"). Этот памфлет и другие ее выступления в защиту рабов
привлекли в ряды аболиционистов Уэнделла Филлипса, Джона
Палфри, Чарльза Самнера, Томаса Хиггинсона15. Большую роль
в формировании общественного мнения играл ее журнал «Нэшнел
аптислейвери стэндард» (1841-1849), который она издавала вме-
сте с мужем. Журнал стал трибуной для многих противников раб-
ства. В нем печатались и повествования бывших рабов. Одно из са-
мых знаменитых — роман Гарриет Джейкобе «Случаи из жизни
девушки-рабыни».
13 Ibid. Р. 128.
14 Ibidem.
15 Karcher С. Introduction / Child L.M. Hobomok, and Other Writings on
Indians. New Brunswick, New Jersey: Ruthgers University Press, 1986.


62
Глава 4
В известной мне критической литературе нет упоминаний
о книге Чайлд «Исаак Т. Хоппер. Подлинная жизнь» (Isaak Т.
Hopper. "A True life", 1853). А между тем книга представляет опре-
деленный интерес для тех, кто исследует историю становления
жанра «невольничьего повествования». Чайлд обращается к жиз-
неописанию Исаака Хоппера, квакера, жившего в Филадель-
фии и помогавшего беглым рабам. Статьи, которые он опублико-
вал в газетах, составили книгу «Рассказы об угнетении» ("Tales of
Oppression"). Чайлд переработала книгу — вернее, ее стиль — при-
дав ему интонации, которые она слышала от самого Хоппера. В по-
вествовании о жизни этого замечательного человека содержатся
рассказы беглых рабов, относящиеся к началу XIX века, а также за-
рисовки нравов, типичных не только для американского Юга, но и
для северных штатов. В предисловии к книге мы слышим голос пу-
блициста и борца с рабством. «Колесница рабовладельческого го-
сударства, — пишет Чайлд, — продолжает свой триумфальный бег,
а священники и политики соревнуются друг с другом, помогая ей
и дальше давить людей и двигаться по телам своих жертв. Но вот
из-под колес поднимается окровавленный призрак дяди Тома,
и весь мир оборачивается и смотрит на него. Да, рабовладельческая
власть сильна, но Бог и истина — все же сильнее»16.
Неутомимый борец против рабства в любых его формах, Чайлд
публикует «Книгу бывшего невольника» ("Freedman's Book",
1865), в которой прославляет Туссена Лувертюра, вождя негритян-
ского восстания в Сан Доминго, а в своем последнем романе подни-
мает злободневный вопрос о взаимодействии рас. Еще в 1835 году
писательница задумала книгу, в которой бы осуждалась идеология,
оправдывающая рабовладение. Практически через три десятилетия
она возвращается к этой теме в романе ("A Romance of the Republic",
1867), в котором рисует приключения черных рабынь Флоры
16 Child L.M. Isaac Т. Hopper. A True Life. London: S. Low, Son & Co.,
1853. P. VII. Замечу попутно, что в этой богатой фактами книге есть и упо-
минание о влиянии идей френологии. Чайлд описывает сеанс френологи-
ческого «исследования», объектом которого стал Исаак Хоппер (дело было
в 1837 году). Причем важно то, что Чайлд оценивает результаты экспери-
мента как исключительно точные и — в отличие от Эдгара По и Ореста
Браунсона — не подвергает сомнению френологию как науку (Р. 335-338).


Реакция на трансцендентализм 63
и Розабеллы, бежавших на Север, и их соперниц-северянок Лили
и Лайлы, одна из которых разделяет прорабовладельческие сим-
патии некоторых представителей бостонской элиты. В этот вполне
романтический сюжет вложено новое содержание — не очень еще
обсуждаемая тема межрасовых браков. Кроме того, как отмечает
Каролин Карчер, Чайлд «проводит параллель между расовым и па-
триархальным видами рабства»17. Продолжая традицию Гарриет
Бичер-Стоу, она пишет о пагубном влиянии расовых предрассуд-
ков на различные классы и этнические группы и — что стало воз-
можным после окончания Гражданской войны — исследует саму
возможность перемен.
И все же главное значение Чайлд для американской культуры
заключается в ее публицистике, в активном участии в аболицио-
нистском движении, а также в понимании и поддержке идей, ко-
торые в 1830-1840-е годы вызывали не только уважение, но и не-
приятие и резкую критику. Тех идей, которые пропагандировал ее
брат, Конверс Фрэнсис, наставники и друзья Лидии Марии Чайлд
в трансценденталистском сообществе — Ральф Эмерсон, Маргарет
Фуллер, Элизабет Пибоди, Теодор Паркер.
Орест Браунсон и его «роман-эксперимент»
Орест Браунсон (1803-1876) играл значительную роль в ду-
ховной жизни Новой Англии в 1830-1860-х годах. Священник,
публицист и издатель, близкий к трансценденталистам в первые
годы существования клуба, социалист и создатель рабочей пар-
тии, он практически неизвестен в России. Небольшой биографиче-
ский очерк о Браунсоне содержится в книге Никиты Покровско-
го «Ральф Уолдо Эмерсон: В поисках своей вселенной»18, а также
в моей статье о возникновении американского трансцендентализ-
ма. А между тем творческое наследие Браунсона довольно обшир-
но. Собрание его сочинений насчитывает двадцать томов, впервые
17 Karcher С. The First Woman in the Republic. A Cultural Biography of
Lydia Maria Child. Durham: Duke University Press, 1994. P. 514-515.
18 Покровский, Никита. Ральф Уолдо Эмерсон: В поисках своей вселен-
ной. Concord: The Center for American Studies at Concord, 1995. C. 176-183.


64
Глава 4
опубликованных в 1882-1887 годах. В основном это статьи, про-
поведи, теологические трактаты, наиболее значительный из ко-
торых — «Новые взгляды на христианство, общество и церковь»
(1836). Особняком стоят два произведения, имеющие некоторые
признаки романа, «Чарльз Элвуд, или Обращенный безбожник»
("Charles Elwood, or The Infidel Converted", 1840) и «Спирит: Ав-
тобиография» ("The Spirit Rapper: An Autobiography", 1854). Обе
книги написаны в форме предсмертной исповеди героя, но содер-
жание их весьма различно. Первая больше напоминает трактат или
философский диалог с незначительными вкраплениями сюжетных
ходов.
Жанр полуромана, полутрактата не был свойствен американ-
ской литературе, хотя философский роман получил блестящее во-
площение в творчестве Германа Мелвилла. Трансценденталисты
же так и не освоили романную форму. Свои взгляды они выража-
ли в эссе, проповедях, письмах и философской поэзии. Тем инте-
реснее посмотреть на опыты единственного трансценденталиста,
который осмелился раздвинуть рамки традиционных для эмерсо-
нианцев литературных жанров за счет введения в текст подобия
сюжета и художественного вымысла. Хотя опыт Браунсона оказал-
ся неудачным, две его книги, которые лишь условно можно назвать
романами, важно учитывать в контексте литературной и интеллек-
туальной жизни США 1830-1850-х годов.
«Чарльз Элвуд, или Обращенный безбожник» появился в тот
же год, что и эссе Браунсона «Трудящиеся классы». В эссе «аме-
риканский предшественник Маркса», как называют его амери-
канские историки19, писал о труде и капитале, о классовой борьбе
и правах рабочих. Роман же посвящен исключительно вопросам ре-
лигии. В нем слышится эхо споров о роли религии в совершенст-
вовании человека и общества, о вреде безбожия, о сравнительных
19 Herreshoff D.S. American Disciples of Marx: From the Age of Jackson
to the Progressive Era. Detroit: Wayne University Press, 1967. Ch. 1. Дру-
гой американский историк, Артур Шлезинджер, выразился так: «Он был
слабее Маркса как мыслитель, но гораздо лучше сто как пропагандист
(pamphleteer)» (Schlesinger, Arthur. Jr. Pilgrim's Progress. Boston: Columbia
University Press, 1966. P. 91).


Реакция на трансцендентализм
65
достоинствах разных течений в христианстве, рационализме унита-
рианства, мистицизме трансценденталистов, об институте церкви
и отношении ее к социальным реформам.
Среди персонажей романа — Чарльз Элвуд, его невеста Элиза-
ост, а также священники Мортон и Смит, придерживавшиеся раз-
ных взглядов на сущность веры. Сюжет романа весьма условен.
Разочаровавшись в существовании всеблагого Бога, Чарльз Элвуд
становится атеистом. Элизабет не удается вернуть жениха на стезю
веры, и она порывает с ним. Тем временем Чарльз пытается изле-
читься от религиозного скептицизма. Он живет в доме некоего Хау-
арда и ведет с ним философско-теологические беседы20. Дискуссии
героев о существовании Бога напоминают скорее монологи, но для
автора важна не столько художественная сторона дела, сколько
идейная аргументация.
Чарльз Элвуд — человек, лишенный каких-либо характерных
черт. Он — лишь функция авторского сознания. Подобно байронов-
скому Каину, Элвуд бросает вызов Богу. Он не может смириться
с тем, что в мире царит социальная несправедливость. «Христиан-
ство, — говорит Чарльз Элвуд, — заставляет людей обращать взор
к небу, с тем, чтобы богатые могли спокойно наслаждаться плодами
земли»21. За свои радикальные взгляды он получает прозвище «яко-
бинца». (Кстати сказать, «якобинцем» и «американским Робеспье-
ром» современники называли самого Браунсона, имея прежде все-
го в виду его политические и социальные взгляды.) Элвуд пытается
разрушить теодицею, в которую верит Хауард. По словам последне-
го, социальное неравенство, — «исключительно воля Бога», умыш-
ленно подвергающего людей испытаниям. Под влиянием проповедей
Мортона, с которым его познакомил Хауард, Чарльз вновь приходит
к вере. Одним из аргументов, убедивших его сделать это, был следу-
ющий: «Бог есть любовь, и всякий, искренне любящий брата своего,
20 Отношения Элвуда и Хауарда напоминают отношения Торо и Бра-
Унеона, в доме которого в городке Кантон, штат Массачусетс, Генри Торо
*"л в 1835 году.
21 Brownson О. Charles Elwood, or the Infidel Converted / The Works of
Orestes Brownson. Vol. IV. New York: AMS Press, 1966. P. 231. Далее сноски
"а этот том даются в тексте (номер страницы — в скобках).


66
Глава 4
не может быть атеистом... Такой человек гораздо больший христиа-
нин, чем те, кто считают себя последователями Христа» (228).
В книге Браунсона нашли отражение многие идеи трансцен-
денталистов. В дискуссии о свойствах времени герой, вполне
в духе Канта и Эмерсона, утверждает, что время не существует
само по себе, а является лишь свойством нашего сознания. Автор
вкладывает в уста Хауарда собственные мысли, неоднократно из-
лагавшиеся им в «Бостон Куортерли Ревью» ("Boston Quarterly
Review"). «Подчиняясь моральным законам своего естества, ты
подчиняешься Слову Божию» — вот главная мысль, которую про-
поведует Хауард (242). Практически в эти же годы — а роман пи-
сался в 1834 году — подобные мысли проповедовал и Ральф Эмер-
сон. Подобно Эмерсону, Торо, Олкотту и Паркеру, Браунсон верил
в то, что он называл «свободной религией» (free religion). Иначе го-
воря, он придерживался принципов «естественной религии», о чем
99
не раз писал в своих трактатах .
В книге слышно эхо полемики между трансценденталистами
и унитарианцем Эндрюсом Нортоном после знаменитой гарвардской
речи Эмерсона 1838 года. Как известно, Эмерсон резко высказался
против консерватизма унитарианцев, говорил о необходимости «до-
верия к себе» в религиозной жизни, что подразумевало неприятие
религиозного догматизма. А именно в этом трансценденталисты
обвиняли господствовавшую в то время религиозную идеологию.
Браунсон, вступивший в полемику на стороне Рипли и Эмерсона,
называл унитарианство «холодной, безжизненной, отрицательной
религией»23. Не случайно, наверное, он наделил чертами религиоз-
ного фанатизма одного из двух священников, преподобного Смита,
который «сеял вокруг себя несчастья и смерть» (207). Браунсон вло-
жил в уста героя уничтожающую характеристику религиозной орто-
доксии: «Из всех тираний религиозная является самой худшей, так
как она отравляет душу, парализует совесть и тело» (250).
22 В частности, в статье «Оуэн о спиритизме», рецензии на книгу Ро-
берта Дейла Оуэна "The Debatable Land between this World and the Next"
(Brownson O. The Works. Vol. IX. P. 364).
2J Цит. no: The American Transcendentalists. Their Prose and Poetry / Ed.
by Perry Miller. Garden City, N.Y.: Doubleday Anchor Books, 1957. P. 41.


Реакция на трансцендентализм
67
Автор анонимной рецензии, написанной, скорее всего, самим
Браунсоном, подчеркивает философское значение романа. В ре-
цензии отмечается, что высказанные Хауардом мысли отражают
убеждения автора: «Мы согласны с трансценденталистами в том,
что можно постичь идеи (в платоновском понимании термина),
но мы расходимся с ними в том, что идеи существуют независи-
мо от души. <...> Человек ведь постигает трансцендентальные
идеи Истины, Красоты и Блага с помощью глубинных сил души»
(336). Здесь уже видна трещина, которая приведет к расколу меж-
ду Браунсоном, принявшим католичество в 1844 году, и его друзья-
ми по Трансцендентальному клубу. Религиозный нонконформизм
Браунсона отразился и в том, что в этой авторецензии он высказал
смелые по тем временам слова: «Нет существенной разницы между
внутренним миром человека честного и интеллигентного, но неве-
рующего, и миром честного и интеллигентного верующего» (323).
Таким образом, Браунсон, который сам был какое-то время атеи-
стом, допускал «безбожие» при условии соблюдения человеком
определенных нравственных принципов.
Интересно, что в журнале «Дайел» была напечатана обширная
рецензия Джорджа Рипли на роман Браунсона «Чарльз Элвуд, или
Обращенный безбожник». Хотя произведение это не отличалось
художественными достоинствами, для редактора журнала Марга-
рет Фуллер важно было содержание, а не форма. Джордж Рипли,
помогавший Фуллер в издании журнала, изложил свои мысли
не только о рецензируемом произведении, появление которого он
приветствовал, но о религии и духовной жизни вообще. Он набро-
сал картину грядущей утопии, частично воплощенной в колонии
Брук Фарм. Ключевым понятием для Рипли было «увеличение ду-
ховности», ибо именно духовность должна «изменить все... общест-
венные институты»24.
Так, в 1840 году голос Браунсона звучит в унисон с голоса-
ми трансценденталистов, а его книга становится аргументом в их
идеологическом споре с оппонентами. Сходство идей Браунсо-
на и трансценденталистов отмечал американский историк Артур
24 The Dial. A Magazine for Literature, Philosophy and Religion. New
York: Russell and Rüssel, 1961. Vol. 1. P. 28.


68
Глава 4
Шлезинджер. По его словам, Браунсон «был трансценденталистом
в том смысле, что признавал способность человека познать истину
интуитивно, но не был им, поскольку ставил разум и научное иссле-
дование выше чувства и озарения»25.
Вторая книга Браунсона, «Спирит: Автобиография», написана
в виде предсмертной исповеди человека, осознавшего пагубность
того, чему он посвятил жизнь, а именно возможности влиять на со-
знание людей с помощью гипноза. Книга шире по тематике, чем
первая, и еще более неопределенна по жанру. Это «не роман, не би-
ография реального человека, не эссе и не трактат. В ней сочетаются
черты всех этих жанров»26. От романа здесь — тонкая нить фабулы.
Герой, стремящийся к социальным реформам, ищет пути их пре-
творения в жизнь. Он путешествует по Европе и незримо для окру-
жающих воздействует на их сознание, подготавливая почву для ре-
волюций и переворотов.
Странность сюжета можно объяснить тем, что Браунсон отклик-
нулся на волну реформаторства, которая в 1840-е года охватила Ев-
ропу и Америку, а также на широкое распространение в эти годы
оккультных наук — френологии и месмеризма. В этом «странном
романе», по словам американского ученого Патрика Кэри, нашел
отражение широко известный случай, произошедший в 1848 году
в городке Хайдсвилл, штат Нью-Йорк. В газетах того времени пи-
сали о сестрах Фокс: они якобы общались с духом убитого коро-
бейника, который «производил стуки» в доме их родителей. Позже
сестры Фокс выступали в качестве медиумов в программах извест-
ного импресарио П.Т. Барнума27.
Веру в «животный магнетизм» разделяли в 1840-х годах мно-
гие. Квакеры и сведенборгианцы, атеисты и трансценденталисты,
люди самых разных философских ориентации были уверены в на-
учности теории гипноза. И хотя после многолетних бурных споров
25 Schlesinger, Arthur Jr. Op. cit. P. 49.
2b Brownson O. The Works. Vol. IX. P. 1. Далее ссылки на этот том да-
ются в тексте.
27 Carey, Patrick. Orestes Brownson. American Religious Weather Vane.
Grand Rapids, Michigan: William B. Eerdmans Publishing Company, 2004.
P. 228.


Реакция на трансцендентализм
69
ученые сошлись на том, что животного магнетизма не существу-
ет, тема эта долго продолжала будоражить общественное мнение.
Писатели-романтики использовали ее в качестве сюжета для сво-
их произведений. Одним из них был австрийский поэт, спирит
и врач Юстиниус Андреас Кернер. В 1826-1829 годах он наблюдал
за больной Фредерикой Хауффе, которую лечил с помощью маг-
нетизма. Результаты экспериментов Кернер описал в книге «Ясно-
видящая из Преворста. Открытия в области внутренней жизни че-
ловека и жизни духа» (1829). В 1845 году книга была переведена
па английский язык, а ее американское издание анонсировалось
в августовской книжке «Бродвэй джорнал», редактором которого
в то время был Эдгар По28. В книге Кернера есть описание магнети-
ческих пассов: казалось, они оживляли умирающую женщину, но в
конце концов «ее душа отлетела, оставив полностью неузнаваемую
оболочку, в которой не было и намека на прежний облик». Интере-
сно, что о книге Кернера упоминает и Браунсон.
Сюжетом его романа «Спирит» является анализ героем своих
прошлых заблуждений. Все началось с его увлечения трансценден-
тализмом, от которого он вскоре отошел. Герой иронично замеча-
ет, что в глазах вождей движения он был «недостаточно духовен»:
в нем был «слишком силен рассудок, чтобы подняться в эмпиреи,
где обретшая свободу душа приобщается к бесконечному блажен-
ству непознаваемого» (4). Мы слышим иронию автора, когда он на-
зывает идеи Эмерсона выражением «интеллигибельной неясности»
(intelligible unintelligibility). Герой Браунсона, отвергнув филосо-
фию трансценденталистов, обратился к оккультизму, но в конце
концов разочаровался и в нем. Он критически отзывается об увле-
чении животным магнетизмом, упоминает, кстати, доклад о месме-
ризме, представленный во французской Академии и подписанный
Байи и Франклином. Повествуя о весьма популярных спиритиче-
ских сеансах в Бостоне в 1836-1837 годах, рассказчик высказывает
28 Некоторые эпизоды книги, как указывает американский иссле-
дователь Томас Мэбботт, могли послужить источником для рассказа
Э. По «Правда о том, что случилось с месье Вальдемаром» (Edgar Allan
Рое. Tales and Sketches / Ed. by Thomas Ollive Mabbott. Urbana & Chicago:
University of Illinois Press, 2000. Volume II. P. 1229).


70
Глава 4
сомнение в исключительно добрых намерениях магнетизера: «Раз-
ве он не может использовать свою силу, чтобы, потворствуя сво-
им низменным страстям, удовлетворить чувство мщения? Все это
делается безнаказанно, поскольку жертва спирита не помнит того,
что с ней происходит в гипнотическом сне» (14). В доказательство
высказанных сомнений герой упоминает о случае смерти женщи-
ны во время гипнотического сеанса (25). Кстати, сам он становится
гипнотизером не из любви к улучшению общества, а «из желания
власти над ним» (41).
Отметим здесь некоторое сходство взглядов Эдгара По и Бра-
унсона, в частности их скептическое отношение к эзотерическим
увлечениям современников. Это становится очевидным, если срав-
нить рассказ По «Повесть Скалистых Гор» (или «Правда о том, что
случилось с месье Вальдемаром») и те страницы романа «Спирит»,
где описываются абсурдные ситуации, связанные с методами гип-
29
ноза .
Мишенью авторской иронии в романе становятся реформато-
ры — социалисты, борцы за женские права, аболиционисты и тран-
сценденталисты. При всей разности их подходов к жизни они
сходятся в одном: верят в месмеризм, который, по ироничному за-
мечанию рассказчика, «занял место карт, музицирования и танцев»
(31). Браунсон создает целый ряд портретов, в которых можно уга-
дать друзей и сторонников Эмерсона. Он вводит своего героя в са-
лон его возлюбленной Присциллы и описывает ее гостей. Многие
из них напоминают известных участников Трансцендентального
клуба. Сама хозяйка наделена чертами Маргарет Фуллер. Сторон-
ница женского равноправия, автор книги «Женщина в XIX сто-
летии» (1845), Фуллер придерживалась радикальных взглядов
на роль женщины в общественной жизни. Брак она рассматривала
как интеллектуальное партнерство и способ совершенствования —
вполне в духе эмерсоновской философии любви, которую он из-
ложил в двух эссе: «Любовь» и «Дружба». Она писала о четырех
ступенях совершенствования в браке: от домашнего партнерства
29 Об отношении Эдгара По к эзотеризму см.: Осипова Э.Ф. Загадки
Эдгара По: Исследования и комментарии. СПб.: Изд-во Филологического
факультета СПбГУ, 2004. С. 111-123.


Реакция на трансцендентализм
71
(household partnership) — к интеллектуальному союзу (intellectual
companionship), затем к «браку-дружбе» (a marriage of friendship)
и, наконец, к самой высокой ступени — «религиозному браку»
(religious marriage), который рассматривала как «паломничество
к общему храму»30.
Браунсон, конечно, знал книгу Фуллер и был знаком с ее взгля-
дами, но не разделял их. Об этом свидетельствует ироничная окра-
ска образа. Его Присцилла — сторонница свободной любви; она
рассматривает брак как гражданский союз и строит отношения
с возлюбленным исключительно на духовной основе, дабы любовь
«не мешала их делу». Она высказывает мнения, которые звучат как
ранний вариант американского феминизма. Но у Браунсона подоб-
пые взгляды не вызывают сочувствия. Поэтому столь иронично
;шучат слова его героини: «Нам приходится подавлять наши самые
чистые и благородные инстинкты, сдерживать (crusify) самые свя-
тые чувства. Всюду запреты, гнет, тирания» (52).
В галерее реформаторов, представленных на страницах романа,
много узнаваемых лиц. М-р Уинслоу, бывший унитарианский про-
поведник, который оставил кафедру и разъезжает по стране с лек-
циями, очевидно, должен вызвать в уме читателя фигуру Эмерсона.
Важно отметить, что автор приписывает ему увлечение месмериз-
мом. Чертами Торо наделен Эджертон, новоанглийский трансцен-
деиталист, не одобрявший ассоциаций и социальных реформ. Сло-
ва о «доверии к себе» в его устах звучат как декларация абсолютной
свободы: «Бегите толпы, не составляйте планов, не преследуйте ни-
каких целей, не ищите морали, но вещайте из глубин вашего сердца.
Стройте так, как строит свой улей пчела, пойте, как поют птицы,
кузнечики и сверчки» (56). Несмотря на ощутимую иронию, этот
пассаж все же лирически окрашен.
Удостоился упоминания в романе и Бронсон Олкотт, друг Торо
и Эмерсона. Основоположник американской педагогики, извест-
ный своими экспериментами в области образования и нетрадици-
онными педагогическими методами, был весьма колоритной фигу-
рой. В романе же он представлен в довольно комичных тонах. «Мы
30 Fuller M. Woman in the Nineteenth Century. Oxford: Oxford University
press, 1994. P. 44-51.


72
Глава 4
должны вернуться к простоте детства... — говорит гость Присцил-
лы, — не ищите идей в книгах, книги лгут, не ищите их у людей уче-
ных и убеленных сединами. Будьте как дети, сядьте у колыбели...
и взгляните в глаза младенца» (58).
В книге высмеиваются и реформаторы иного рода — дарвини-
сты, спенсерианцы и анархисты. Они толкуют об искусственном
отборе, вегетарианстве, уничтожении собственности, необходимо-
сти отмены государства. Один из собравшихся, сторонник фило-
софского анархизма со звучным именем Томас Джефферсон Эн-
дрю Джексон Дейвис Гоббс, берет такую высокую ноту, что голос
его срывается: «Мы должны отменить религию и политику, унич-
тожить всех священников и политиканов обоего пола, какую бы
одежду они ни носили — домотканую куртку или платье из тонкого
сукна» (65).
Роль политического демагога автор отдает представителю «Мо-
лодой Италии» синьору Урбини. Бежавший от преследований ав-
стрийцев в Милане, он собирал помощь в Америке для революций
во Франции, Австрии и Германии. Зная о планах реформаторов
влиять на массы в Европе, сеньор Урбини предлагает им следую-
щие правила поведения: «Утверждайте повсеместно идею, которую
можно сформулировать так: народ-царь, народ-суверен, народ-бог.
Поднимите знамя НАРОДА. Идите на войну от имени народа...
и всегда и везде кричите народ, НАРОД! Разорвите связывающие
народ путы, освободите его от ига господ, утвердите его господство
и власть, которая — в конечном счете — будет нашей властью над
ним» (65). Нельзя исключить того, что этой злой карикатурой Бра-
унсон хотел передать свое отношение к лидеру освободительного
движения в Италии Джузеппе Мадзини, с которым, кстати сказать,
была хорошо знакома Маргарет Фуллер.
Другой реформатор из кружка Присциллы, сторонник «икарий-
ского коммунизма», проповедует отмену частной собственности
и предлагает организовать жизнь таким образом, чтобы за общест-
венный счет всех людей «содержать, кормить, одевать, воспитывать
и перевозить» (66). Так Браунсон представляет идеи Этьена Кабэ,
французского социалиста-утописта, автора романа «Путешествие
в Икарию» (1840). Кабэ, основавший в 1849 году в Техасе комму-
ну на принципах равенства, пытался воплотить свои идеи в жизнь.


Реакция на трансцендентализм
73
Однако колония просуществовала недолго, как, впрочем, и не-
сколько ранее колония трансценденталистов Брук Фарм. Абстрак-
тные принципы входили в противоречие не только с человеческой
природой, но и с законами экономической жизни. Подобного рода
социальное прожектерство больше не вызывало у Браунсона сим-
патий.
Среди реформаторов в романе нашелся лишь один человек, ко-
торый возвысил голос против абстрактных реформ. М-р Мертон
высказал известную мысль Карлайла о том, что во всякой реформе,
как и в благотворительности, нужно начинать с себя, а спиритизм
назвал «возрождением культа Сатаны»31. Однако большинство со-
бравшихся в салоне Присциллы с ним не согласилось: скорейшим
путем свержения тирании они считали массовый гипноз.
Первые опыты гипноза заговорщики (эту группу филадель-
фийских реформаторов можно назвать и так) решили провести
над своими соотечественниками. По словам рассказчика, это он
гипнотизировал Эндрю Джексона Дейвиса32, удивлявшего амери-
канцев своими «чудесными откровениями» (83), и именно благо-
даря ему в Америке получили широкое распространение столовер-
чение, черная магия, ворожба. Массовый психоз охватил разные
слои общества и, подобно эпидемии, перекинулся на Европу. Для
распространения революционных идей герой вместе с друзьями
отправляется в Старый Свет. Там он с помощью «месмерических
потоков (mesmeric currents) вдыхал в массы сверхчеловеческую
энергию и решимость» (103). Результаты оказались впечатляю-
щими. «Энергия и решимость» масс приняли форму тотального
разрушения. «Людьми управляла таинственная сила, которой они
не понимали, но, однажды подчинившись ей, не могли более сопро-
тивляться» (97).
Браунсон связывает революционную активность масс с воздей-
ствием на их сознание людей, обладавших сверхъестественными
способностями. «Без Месмера, Сен Мартена и Калиостро нельзя
и Эту мысль Браунсон повторил позже, в 1869 году, в статье «Спири-
тизм и спириты», опубликованной в журнале "The Catholic World" (Works,
Vol. IX, p. 348).
32 О феномене Дейвиса см.: Осипова Э.Ф. Указ. соч. С. 91-93, 112.


74
Глава 4
объяснить революцию 1789 года. А без меня и моих сообщников вы
не объясните революции 1848 года. <...> Франция, да и вся Европа
подверглись внушению» (98). В понимании героя радикальная пе-
ределка мира предполагала «абсолютную свободу действий, свер-
жение правительств и полное уничтожение политического и обще-
ственного строя, уничтожение христианской церкви и искоренение
веры» (101). То, что случилось во Франции в 1848 году, по словам
рассказчика, представляло следующую картину: «Монархия была
разрушена, провозглашена республика, сформировано временное
правительство, всеобщим голосованием избраны делегаты в уч-
редительное собрание, которое должно было определить будущее
политическое устройство страны» (125). Однако «великий план
переустройства Европы» не удался. На смену революции во Фран-
ции пришла абсолютная власть. Герой предсказывает возможность
того, что «парламент будет разогнан... свободная дискуссия по об-
щественным вопросам закрыта, на прессу наденут намордник, и не
будет слышно ни одного голоса против нового императора, а лишь
лесть и восхваление» (128). Браунсон, конечно, не мог знать того,
что нечто подобное произойдет в Европе в XX веке, но он предви-
дел такую возможность.
Одним из аспектов деятельности филадельфийской группы ре-
форматоров в Европе было создание революционной сети в России
и других славянских странах, а также поддержка панславянских на-
строений с целью ослабления Австрии. «Я посвятил в наш план Ко-
шута, — признается герой, — возложил на него руки и вдохновил
его» (ПО). Далее маршрут его путешествий проходил через Прес-
бург (ныне Братислава. — Э.О.), Вену, Краков, Варшаву (где он на-
шел поляков «уже во власти месмеризма»), Берлин и Женеву. Ин-
тересно, что герой побывал и в России, отношение к которой у него
было двояким: «Я люблю Россию, но не прощу ей убийства Польши.
Екатерина, Фридрих и Мария Терезия, совершив раздел, открыли
путь новым революциям». Браунсон разделял мнение многих аме-
риканских интеллектуалов и, в частности, трансценденталистов,
осуждавших российскую политику по отношению к Польше.
Разочаровавшись в возможностях реформы в Европе, герой
возвращается в Америку. Здесь он обнаруживает сильное влия-
ние сведенборгианцев, ясновидящих, мистиков оккультного толка,


Реакция на трансцендентализм
75
ироде Эндрю Джексона Дейвиса. «В одной Филадельфии было бо-
лее трехсот спиритических кружков и клубов, полмиллиона аме-
риканцев находилось под влиянием спиритов» (136). Но герой уже
не верит в возможность реформ с помощью массового внушения.
Более того, он осознает опасность такого пути и решает воплотить
и жизнь другой план — искоренить веру в Евангелие и Христа и до-
биться массового безбожия. Новая доктрина, которую он пропо-
ведует, связана с естественнонаучным взглядом на прогресс и раз-
витие человечества (139-140). Примечательно, что сам Браунсон
резко отрицательно относился к идеям Дарвина, Гексли и Спенсе-
ра, о чем неоднократно писал в статьях 1860-1870-х годов, публико-
вавшихся в «Браунсон Куортерли Ревью»33. В отличие от Эмерсо-
на, на которого эти мыслители оказали определенное воздействие,
он остался тверд в неприятии научных идей, определивших специ-
фику духовной и литературной жизни в Америке последних деся-
тилетий XIX века.
В конце книги, пересматривая свой жизненный путь, герой под-
водит горестный итог. Став спиритом и заключив сделку с Дьяво-
лом, он заключил договор со смертью. Осознав греховность своей
жизни, он отрекается от своих заблуждений и принимает крещение.
А что же Присцилла? Автор сообщает нам, что сообщница героя бу-
дет спасена, поскольку она пыталась вырваться из власти рассказ-
чика. Мы узнаем, что Присцилла жила в Риме, вышла там замуж
и родила ребенка. Это еще один намек на Маргарет Фуллер, актив-
ную участницу революции в Италии в 1848-1849 годах.
Используя традиционные для романтиков темы — колдовст-
ва, магии, одержимости бесами — Браунсон делает в своем рома-
не-памфлете выводы политического характера. Он говорит о вреде
скоропалительных реформ, об опасной роли реформаторов, одер-
жимых безумной идеей. В русской литературе эта тема возникнет
в творчестве Достоевского через два десятилетия после публикации
,и В рецензии на книгу Дарвина «О происхождении человека» Браун-
сои писал: «Теория эволюции, подобная современной теории прогресса,
абсолютно несостоятельна. Она должна быть отвергнута» (Works. Vol. IX,
p. 487). См. также эссе Браунсона «Спиритизм и материализм» (Works.
Vol. IX, p. 379-400).


76
Глава 4
«Спирита» — в романе «Бесы». Можно говорить и о переклич-
ке между Мелвиллом и Браунсоном, чья книга появилась через
три года после публикации «Моби Дика». В ней Мел вилл гово-
рил об опасности, которую представляют для мира лидеры, стра-
дающие «мономанией»; он также резко высказывался против увле-
чения американцев месмеризмом и френологией, которые назвал
«обманом века» (the humbug of the age).
Книги Браунсона, несмотря на странности сюжета и невысо-
кую художественную ценность, являются важным документом эпо-
хи. Они отражают специфику духовной жизни Америки середины
XIX века и, в частности, борьбу религиозных, политических и фи-
лософских идей.


Глава 5
Натаниэл Готорн и трансценденталисты.
Реальность и художественный вымысел
в «Романе о Блайтдейле»
Из всех романов Готорна «Роман о Блайтдейле» (1852) — наи-
более философский и наименее исследованный. О нем мень-
ше всего пишут критики, он меньше известен читающей публике.
Впервые в России роман был переведен в 1912 году, а вторично —
в 1982 году — под названием «Счастливый дол. Романтическая
история»1. Вернее было бы озаглавить его «Романтическая исто-
рия о Блайтдейле», поскольку собственные имена как правило
не транслитерируются. Но в этой работе будет использован приня-
тый в нашей критике вариант перевода. Роман этот действительно
о колонии реформаторов, название которой отражает их оптими-
стический взгляд на жизнь. Ироническое его звучание становится
понятным по мере того, как развивается действие. Роман кончается
трагически — смертью одной из героинь, моральным поражением
героя и душевным опустошением рассказчика.
Традиционно «Роман о Блайтдейле» трактуют как психоло-
гический роман из современной Готорну жизни Новой Англии.
Но это и «роман идей». В нем запечатлено отношение автора к иде-
ям Эмерсона и его единомышленников, Джорджа и Софии Рипли,
Теодора Паркера, Джона Дуайта, Чарльза Даны и других членов
кружка, которые известны в американской литературе под именем
трансценденталистов. Многие из них были друзьями, соседями,
родственниками Готорна, его товарищами по колонии Брук Фарм,
в которой он жил и работал несколько месяцев. Не случайно ро-
ман называют «документом эпохи»2. Однако именно как документ,
1 Готорн Н. Избранное в 2 т. Том 1. Л.: Художественная литература,
1982.
2 Ковалев Ю.В. Творчество Натаниэля Готорна // Указ. соч. С. 32.


78
Глава 5
как свидетельство духовной жизни Америки середины XIX века он
исследован мало. Постараемся заполнить этот пробел.
Но сначала немного истории. Поначалу Брук Фарм именовал-
ся «Коммуной Рипли», а позже, осенью 1841 года, стал называть-
ся «Институтом Сельского Хозяйства и Образования Брук Фарм».
Основные цели ее, как их сформулировал Рипли в письме Эмер-
сону в ноябре 1840 года, состояли в том, чтобы «обеспечить более
естественную связь между трудом интеллектуальным и физиче-
ским; объединить в одном лице работника и мыслителя; обеспечить
наивысшую свободу для умственного труда, так чтобы все могли
выполнять тот труд, который соответствует вкусам и способностям
каждого, но при этом результаты его должны быть доступными для
всех... таким образом, должна быть подготовлена почва для созда-
ния общества либеральных, образованных и культурных людей»3.
В июле того же 1840 года Джордж Рипли, будущий основатель
колонии Брук Фарм, нарисовал картину грядущей американской
утопии в эссе, написанном в виде рецензии на роман Ореста Бра-
унсона «Чарльз Элвуд, или Обращенный безбожник» и опублико-
ванной в первом номере журнала «Дайел». Джордж Рипли полагал,
что только усиление духовной жизни сможет изменить общест-
венные институты: «Человек будет чтить другого человека. Рабст-
во исчезнет. Войны прекратятся. Образование разрушит империю
невежества. Гражданская свобода будет всеобщей...»4. Конструи-
рование утопий вообще было свойственно трансценденталистам.
Ральф Эмерсон облек свою романтическую утопию в философские
одежды, Генри Торо прибегнул для этого к образам и идеям фи-
лософии природы, Браунсон и Рипли воздвигали здание утопий,
основанных на всеобщей любви и братстве, на вере в грядущий рай
на земле5. Но нарисованная Джорджем Рипли картина была слиш-
3 Raymond, Henrietta Dana. Sophia Willard Ripley: Co-Founder of Brook
Farm. Portsmouth, New Hampshire: Peter E. Randall Publisher, 1994. P. 32-33
(Генриэтта Дана Реймонд приходится двоюродной прапраправнучкой Со-
фии Рипли).
4 The Dial. A Magazine for Literature, Philosophy and Religion. New
York: Russell and Rüssel, 1961. Vol. 1. P. 28.
5 Подробно о колонии Брук Фарм см.: Swift, Lindsay. Brook Farm. Its
members, scholars and visitors. New York, 1961 (f.p. 1900); Francis, Richard.


Цатаниэл Готорн и трансценденталисты
79
ком возвышенной — даже для некоторых трансценденталистов.
Маргарет Фуллер, например, в письме Уильяму Генри Чаннингу
высказала убеждение в том, что утопию построить невозможно.
«По крайней мере, мои мечты о возможности [создания утопии]
па этой земле гораздо скромнее, чем у большинства моих друзей.
Я вижу ограниченность человеческой природы и думаю, что при-
знание этого факта было бы разумным; оно стало бы одним из важ-
нейших условий прогресса общества»6. И все же, несмотря на свой
скептицизм, она признавала, что «любой благородный план, любое
проявление поэтического гения благовествуют человеку его буду-
щую судьбу»7.
В высшей степени идеалистический проект реформирования
общества, который изложил в «Дайеле» Джордж Рипли, вполне
мог быть известен Готорну. В том же номере журнала содержалось
описание плана действий по практическому обустройству утопии.
Важно отметить, что автором статьи «План коммуны в Уэст Рокс-
бери» была Элизабет Пибоди, будущая свояченица Готорна.
Идеалы коммуны были высоки и благородны; их проповедова-
ли люди, которых Готорн глубоко уважал, и 12 апреля 1841 года он
поселился в Уэст Роксбери, где и расположилась колония. На его
решение вступить в коммуну, очевидно, повлияло — согласимся
с М.М. Кореневой8 — стремление стать свидетелем строительства
новой утопии. Эту мысль уже высказывал Генри Джеймс в знаме-
нитой книге о Готорне: «Хотя он и не был трансценденталистом,
аболиционистом или фурьеристом, Готорн заинтересовался этой
идеей. Человек щедрый и свободный, он готов был поддержать лю-
бой разумный план, целью которого было помочь людям лучше ор-
ганизовать свою жизнь»9. В течение нескольких месяцев пребыва-
ния в колонии писатель был активным ее участником. Его подпись
Transcendental Utopias: Individual and Community at Brook Farm, Fruit-
lands, and Waiden. Ithaca: Cornell University Press, 1997.
6 The Letters of Margaret Fuller. Ed. by Robert Hudspeth. Vol. II. Ithaca
and London: Cornell University Press: 1983. P. 109.
7 Там же.
8 Коренева М.М. Натаниэль Готорн // История литературы США.
Т. III. М.: Наследие, 2000. С. 35.
9 James, Henry, Jr. Hawthorne. London: MacMillan, 1879. P. 81.


80
Глава 5
стоит под текстом «Конституции Ассоциации Брук Фарм», он был
даже избран членом правления и председателем финансового ко-
митета. Писатель не чуждался никакой работы — ни в поле, ни в ко-
ровнике. Он сажал бобы и картошку, доил коров, разгребал навоз,
ворошил сено, колол дрова10. Но сосредоточиться на творческой ра-
боте он не мог. В ноябре 1841 года Готорн окончательно покинул
Брук Фарм.
Колония в Уэст Роксбери просуществовала без малого семь лет.
Она стала местом, где — воспользуемся словами Ореста Браунсо-
на — философы «могли проводить опыты над человеческой приро-
дой и демонстрировать, на что способен человек, когда он свободен
и может быть самим собой»11. Заметим, что идеолог трансцендента-
лизма Ральф Эмерсон не стал участником коммуны, хотя неодно-
кратно бывал здесь. Он видел в деятельности колонистов воплоще-
ние идеальных человеческих отношений, но в то же время понимал
историческую ограниченность эксперимента. Позже, в книге «Путь
жизни» (1860), Эмерсон назвал попытки соединить интеллекту-
альный труд философа с жесткими законами конкуренции «безум-
ным утопизмом» (Arcadian fanaticism). Принцип уравнительности
(от каждого по труду, каждому по потребностям) в колонии Рипли
в конечном счете не сработал. И ее конец был вызван не столько по-
жаром, уничтожившим здания, сколько принципом, положенным
в ее основу.
В предисловии к «Роману о Блайтдейле» автор признается
в том, что использовал свой опыт жизни в колонии Брук Фарм
для создания фона. Однако он подчеркивал, что задачей его было
не «проиллюстрировать какую-либо теорию или вывести заклю-
чение, благоприятное или нет, относительно идеи социализма»,
и что персонажи не имеют ничего общего с колонистами12. Но нас
10 Подробнее об этом и об истории Брук Фарм см.: Raymond, Henri-
etta Dana. Op. cit. Ch. IV. Brook Farm: Trying to Actualize the Ideal. P. 31-62.
Также о колонии и колонистах см.: Swift, Lindsay. Brook Farm. Its members,
scholars and visitors. New York, 1961 (f.p. 1900).
11 Цит. no: HerreshofT D.S. American Disciples of Marx: From the Age of
Jackson to the Progressive Era. Detroit: Wayne University Press, 1967. P. 36.
12 Hawthorne N. Blithedale Romance. New York: A Signet Classic, 1981.
P. XIX. Ссылки на это издание в моем переводе даются в тексте (номер


Натаниэл Готорн и тпрансцендентпалисты
81
не должны обманывать эти слова. В письме к товарищу по работе
н салемской таможне, Уильяму Пайку, он писал в июле 1851 года:
«Я намерен использовать свои впечатления от жизни в колонии
Брук Фарм и наблюдения тех дней»13. В нем есть и «иллюстрация
теории», и вполне узнаваемые черты известных трансцендента-
I истов. Среди тех, кто откликнулся на роман, был Эмерсон, кото-
рый увидел в нем «уродливый и неверный рассказ о колонии [Брук
Фарм]»14.
Готорн скептически относился к планам столь популярного
в Америке реформаторства. Хотя он и присоединился к проекту,
им владели сомнения относительно успеха эксперимента. Сомне-
ния писателя обрели форму романа, написанного спустя десять лет
после того, как он покинул Брук Фарм, — и через пять лет после за-
крытия самой колонии. В «Романе о Блайтдейле» он поведал исто-
рию надежд и разочарований, высоких чувств и губительных стра-
стей. Он показал, что именно страсти, а не экономические причины
разрушили сообщество молодых людей, вдохновлявшихся утопи-
ческими мечтами.
В романе можно увидеть аргумент философской полемики Го-
горна с современниками — полемики не прямой, а опосредованной
художественным вымыслом. То был спор с бывшими товарищами
по колонии и их единомышленниками из Конкорда и Бостона, а так-
же реформаторами иного толка — фурьеристами и социалистами,
к числу коих принадлежали Альберт Брисбейн и Орест Браунсон.
В этом отношении роман безусловно представляет интерес как ху-
дожественный документ. Его основную мысль можно свести к сле-
дующему: перестроить общество на принципах разума — по сути
дела не что иное, как социальное прожектерство, эксперименты лю-
дей, не знающих глубинных свойств человеческой природы.
страницы — в скобках). По словам Генри Джеймса, участники колонии
не склонны были видеть в романе сколько-нибудь правдивый портрет ком-
муны.
13 Hawthorne N. The Letters (1843-1853). Ed. by Th. Woodsom. Ohio
State University, 1984. P. 465.
14 Цит. по: Miller, Edwin. A Life of N. Hawthrone. Iowa City: University of
Iowa Press: 1991. P. 368.


82
Глава 5
В этом, более чем в каком-либо другом из его романов, персо-
нажи являются фигурами условными, хотя нельзя не увидеть в них
и некоторые черты известных Готорну людей — Уильяма Эллери
Чаннинга-младшего, Ральфа Эмерсона, Маргарет Фуллер, Генри
Торо (последние трое, кстати, участниками самого эксперимента
не были). Даже если Готорн и не создал «убедительных человече-
ских характеров», как пишет Айвор Уинтерс15, роман интересен
своей идейной проблематикой.
Повествование в нем ведется от имени Майлза Кавердейла, от-
правившегося в колонию в ненастный апрельский день и ставшего
свидетелем драматических происшествий. Кавердейл — посредст-
венный поэт, в чем он и признается, ссылаясь на оценку критиков.
Это человек состоятельный, решивший вступить в коммуну из лю-
бопытства, даже, скорее, из прихоти, а не из глубоких моральных
соображений. Герой, который считает себя наблюдателем нравов,
«греческим Хором», не отличается психологической тонкостью.
Американский ученый Джеймс Джастус характеризует Майлза как
самовлюбленного и ограниченного интеллектуального сноба, чело-
века холодного и неспособного любить16. Смысл истории, которую
рассказчик излагает через двенадцать лет после распада коммуны,
не сразу поддается расшифровке. И это понятно: мы узнаем о со-
бытиях из уст весьма пристрастного наблюдателя и участника со-
бытий.
Некоторые критики, например шведский исследователь Магнус
Уллен, пишут о том, что образ Майлза Кавердейла автобиографи-
чен; Хайэтт Уэггонер, например, считает, что Кавердейл — «весьма
ироничный и даже резко критический автопортрет Готорна», во-
площение тех его черт, которые писатель в себе не любил17. Однако
это утверждение не представляется убедительным. В самом деле,
15 Hawthorne. A Collection of Critical Essays // Ed. by A.N. Kaul. Engle-
wood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1966. P. 21.
16 Justus, James. Hawthorne's Coverdale: Character and Art in "The Blithe-
dale Romance" // American Literature. 1975. Vol. 47. № 1. P. 24-25.
17 Ullen, Magnus. The Half-Vanished Structure: Hawthorne's Allegorical
Dialectics. Uppsala Universitet. 2001. P. 170; Waggoner, Hyatt. The Presence
of Hawthorne. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1979. P. 111.


Натаниэл Готорн и трансценденталисты
83
и герое нет ничего общего с автором, кроме факта участия в социа-
листической коммуне.
Правда, Готорн высказывает его устами некоторые собствен-
ные мысли, о чем свидетельствуют записи в дневнике Готорна и его
«Американских записных книжках». Так, словно споря с автором
«Уолдена», Майлз говорит о невозможности сочетать физический
и умственный труд, необходимость чего, как известно, проповедо-
вал Генри Topo, а до него — Эмерсон и Томас Карлайл. Слова рас-
сказчика явно окрашены иронией, когда он говорит о «приятных
мечтах об одухотворенном труде»: «Он должен был стать нашей
молитвой, формой поклонения. Каждый взмах мотыги должен был
обнажить какой-нибудь корень мудрости, до того скрытый от све-
та» (50). Однако, признается он ниже, «комья земли, которые мы
перелопачивали, отказывались превращаться в мысли. Происхо-
дило обратное: ум становился неповоротливым, а мысли — глу-
пыми. Наш труд был бессмысленным, и к вечеру мы чувствовали
отупение» (50). Майлз не раз высказывал сомнения относительно
возможности коммунистического эксперимента: «Внезапно меня
охватило чувство неверия в моральную красоту, героизм, и возни-
кло убеждение в том, что пытаться реформировать мир (benefit the
world) — большая глупость» (80). Та же мысль прозвучала из уст
Зенобии в последнем разговоре с Майлзом: «Мне надоело играть
и филантропию и прогресс. Изо всех разновидностей утопии мы
выбрали самую худшую, пытаясь ввести единственно верную си-
стему» (181 )18.
Готорн воспользовался традиционно романтическим прие-
мом — столкновения двух героинь, блондинки и брюнетки. Обычно
в такой паре первая олицетворяла начало «ангельское», а вторая —
демоническое; блондинка вступала в брак с героем, а брюнетка по-
гибала — или уходила со сцены. Готорн меняет акценты: белоку-
рая и хрупкая Присцилла оказывается, пусть и пассивным, но все
же орудием дьявола19, а яркая и смелая Зенобия — благородной
18 "Of all the varieties of mock-life, we have surely blundered into the very
emptiest mockery, in our effort to establish the one true system".
19 Интересная трактовка этого образа содержится в статье американ-
ской исследовательницы Нины Бейм (Baym, Nina. The Blithedale Romance:


84
Глава 5
личностью, противостоящей дьявольским козням. Нетрадицио-
нен и финал: Зенобия кончает с собой после драматической сце-
ны, в которой Холлингсворт отвергает ее и выбирает ее соперницу
(и, как оказалось, сводную сестру), причем он не любит ни одну,
ни другую. В эпилоге, который отстоит от развязки на двенадцать
лет, мы видим, что Присцилла ухаживает за психически больным
мужем: его мучает призрак Зенобии, и он чувствует вину за то, что
стал причиной ее самоубийства.
Главной героиней романа является, конечно, Зенобия. В ней
большинство критиков усматривают черты Маргарет Фуллер —
и небезосновательно20. Правда, с этим не согласна Нина Бейм: Фул-
лер, резонно замечает она, была лишена сексуальности, а в героине
Готорна эта сторона женской натуры особенно ярко выражена.
В культурной жизни Новой Англии Фуллер была фигурой
яркой. Писательница, автор знаменитой книги «Женщина в де-
вятнадцатом столетии» (1845), редактор журнала трансцен-
денталистов «Дайел», ведущий критик Америки, иностранный
корреспондент «Нью-Йорк Трибьюн» (первая женщина в этом
качестве), лектор, переводчик, одним словом, разносторонне ода-
ренная личность — такой была Маргарет Фуллер, прототип Зе-
нобии. Свой портрет Фуллер нарисовала в трактате «Женщина
в девятнадцатом столетии», где она вывела себя под именем Ми-
ранды: «Она шла своим путем, и ни один мужчина не мог поме-
шать ей. Многие ее действия были необычны, но они не вызыва-
ли шумного протеста. Ей почти никто не помогал, но никто и не
мешал. Мужчины, которые знали ее жизнь и ее дела, относились
к ней как к брату...»21.
В своем романе Готорн наделил ее блестящим интеллектом,
даром красноречия, независимым характером и свободомыслием.
Чтобы избежать прямого отождествления ее с Зенобией, Готорн
A Radical Reading // Journal of English and German Philology. Urbana, 111.
1968. Vol. LXVII, № 4. P. 561-567).
20 См. об этом: Mellow J. Nathaniel Hawthorne in His Times. Boston:
Houghton & Mifflin, 1980. P. 400-401.
21 Fuller M. Woman in the Nineteenth Century and Other Writings. Ox-
ford: Oxford University Press, 1994. P. 22.


Цапганиэл Готорн и трансценденталисты
85
прибег к необычному приему — сокрытия прототипа с помощью
включения его (в данном случае — ее) в число персонажей22. В то
же время в романе есть множество указаний на то, что прототи-
пом была именно Фуллер. Это касается не только черт характе-
ра, убеждений, но и некоторых специфических обстоятельств. Так,
экзотический цветок в волосах Зенобии для посвященных был ха-
рактерным знаком: дело в том, что Фуллер любила украшать во-
лосы цветком камелии23. Трагический конец Маргарет Фуллер
во время кораблекрушения в 1850 году предопределил и судьбу ге-
роини романа24.
Сходство героини с ее возможным прототипом отражает-
ся и в том, что она выражает нетрадиционный для тех лет взгляд
на роль женщины в обществе. Зенобия бунтует против общест-
венных правил и установлений, ставивших женщину в жесткие
рамки условностей. Именно против неравенства женщин в поли-
тической, общественной и личной жизни Фуллер высказывалась
в книге «Женщина в девятнадцатом столетии». «Северная Корин-
па» (как ее часто называли) излагала в книге свои взгляды на лю-
бовь и брак. То был «женский» вариант трансценденталистской
философии любви25. Она писала о четырех типах брака: «партнерст-
ве» (household partnership), «интеллектуальном союзе» (intellectual
companionship), «браке-дружбе» (a marriage of friendship), «религи-
озном браке» (religious marriage). Последний, «высший тип брака»
22 Долинин A.A. Примечания (Готорн Н. Избранное в 2 тт. Л.,
1982. Т. 1. С. 446). Как известно, Присцилла привезла Майлзу письмо
от Фуллер, а он говорил о ее необычайном сходстве с этой известной
женщиной.
23 Об этом и об отношениях Готорна и Фуллер пишет Оскар Каргилл.
Он сообщает множество деталей, связанных с возможными прототипами
других героев романа (Cargill, Oscar. Nemesis and Nathaniel Hawthorne.
PMLA. LH, 1937, № 3, p. 859).
24 Джеймс Меллоу сообщает интересный факт: в списке погибших
»месте с Фуллер и ее семьей был и пассажир по имени Генри Вестервельт.
Это довольно редкое имя, очевидно, не случайно появляется на страницах
романа.
25 Эмерсон изложил ее в двух эссе («Любовь» и «Дружба»), а Торо —
в эссе, вошедшем в его первую книгу «Неделя на Конкорде и Мерримаке».


86
Глава 5
она сравнила с «совместным паломничеством к общему храму»26.
Интересно сравнить эти слова с речами Зенобии в «последнем акте»
блайтдейлской драмы. Героине казалось, что ее несостоявшийся
союз с Холлингсвортом мог бы быть идеальным браком, исполнен-
ным «интеллектуальной симпатии... которая осветила бы ему путь,
вела и вдохновляла» (179). Готорн гораздо традиционнее смотрел
на отношения полов и вовсе не разделял ни трансценденталистской
философии любви, ни изложенных в трактате взглядов Фуллер
о «восхождении» в браке.
Нетрадиционными были и ее религиозные убеждения — сов-
ременникам они могли казаться даже еретическими27. Фуллер,
в частности, интересовалась мистическими учениями и деятель-
ностью христианских сект28. Знала она и о русских религиозных
сектах хлыстов и скопцов, о чем писала в эссе «Великий иск»
("The Great Lawsuit"), опубликованном в «Дайеле», и включен-
ном в книгу «Женщина в девятнадцатом столетии». Заметим, что
Зенобия, как и ее прототип, проявляла интерес к месмеризму29.
В книге «Лето на озерах, 1843» (1844) она упоминает книгу Юс-
тиниуса Кернера «Ясновидящая из Преворста», в связи с чем за-
мечает: «Немцы, норвежцы и шведы принесли мистицизм Старо-
го Света в Новый, что делает веру в него более убедительной»30.
Готорн между тем не разделял увлечения месмеризмом и гипно-
зом. В романе сеансы, проводимые Вестервельтом (главы «Дама
с вуалью» и «В деревенском зале»31), представлены как проделки
дьявола.
26 Fuller, Margaret. Op. cit. P. 51.
27 Chevigny, Bell Gale. The Woman and the Myth. Margaret Fuller's Life
and Writings. Old Westbury, New York: Feminist Press, 1976. P. 146.
28 О ее интересе к взглядам философа-мистика Андрея Товянского
упоминал польский исследователь Леопольд Веллиш (Wellisz, Leopold.
The Friendship of Margaret Fuller Ossoli and Adam Mickiewicz. Union Square,
New York: Polish Books Importing Co., 1947).
29 Об этом пишет, в частности, Нина Бейм (Ваут N. Op. cit. P. 563).
30 Цит. по: Cargill, Oscar. Op. cit. P. 860.
31 Действие происходит в городском клубе (Village Lyceum точнее пе-
ревести именно так). Американское "village" соответствует русскому «го-
родок, поселок».


[{атаниэл Готорн и трансценденталисты
87
Одной из черт мировоззрения Фуллер была ее вера в историче-
ский прогресс, что сближало ее с приверженцами фурьеризма. О не-
отвратимости прогресса она писала в 1846 году в рецензии на роман
Жорж Санд «Консуэло»: «Мы испытываем уверенность в том, что
действительность, кажущаяся нам сейчас столь разорванной и несо-
вершенной, обретет, в конце концов, гармонию. Без устали движет-
ся уток истории, добавляя к ткани все новые нити, которые выявят
рисунок. Тогда станет ясно: то, что сейчас кажется хаосом, на самом
деле является способом достижения порядка и красоты»32. Что каса-
ется Готорна, то ему не была близка оптимистическая вера социали-
стов. И в этом он расходился во взглядах с не любимой им Маргарет
Фуллер.
Критики мало внимания уделяют образу Холлингсворта,
но в нем — основной аргумент автора против тех, кто строит «воз-
душные замки» и обольщается возможностью быстрого реформиро-
вания общества. О важности образа говорит и тот факт, что Готорн
собирался озаглавить роман «Холлингсворт», но позже отказался
от этой мысли33.
Нетерпимость, узость мировоззрения, власть одной идеи, го-
товность пожертвовать жизнью (своей и чужой) ради абстрактной
идеи — все эти черты свойственны герою романа. Холлингсворт —
натура сильная, целеустремленная и этим даже опасная. Из преды-
стории героя мы узнаем, что он был кузнецом — факт, который под-
час вызывает недоумение критиков. Как же так, вопрошают они:
идеолог колонии — и не интеллектуал? Но согласимся: молот Хол-
.пшгсворта — своего рода символ морального насилия. Важно от-
метить и то, что в его мире нет места свободе34.
Однако кто же мог быть прототипом Холлингсворта? По мнению
американского исследователя Джеймса Меллоу35, автор в какой-то
32 Fuller, Margaret. Op. cit. P. 217.
33 Об этом пишет новозеландский ученый Дж. Гаррет (Garrett J.С. Норе
or Disillusion: Three Versions of Utopia: N. Hawthorne, S. Butler, G. Orwell.
Christchurch, New Zealand: University of Canterbury Publications, 1984. P. 8).
34 Нина Бейм видит в нем черты деспотические, враждебные духу сво-
бодомыслия, на котором основывалась колония (Ваут N. Op. cit. Р. 559).
35 Mellow, James. Nathaniel Hawthorne in His Times. Boston: Houghton
& Mifflin, 1980. P. 399-400.


88
Глава 5
степени наделил героя чертами известных реформаторов — Уэнделла
Филлипса, Уильяма Ллойда Гаррисона, Ореста Браунсона, Альбер-
та Брисбейна. Ими владела одна идея, будь то немедленная отмена
рабства в Америке, за что боролись Гаррисон и Филлипс, или переу-
стройства общества на социалистических началах, что проповедовали
Брисбейн и Браунсон. Не исключено также, что одним из прототипов
Холлингсворта мог стать член Брук Фарм Теодор Паркер, которо-
го называли «трансценденталистским Савонаролой» за страстность
проповедей и неортодоксальность религиозных взглядов»36. Кстати,
Паркер, друг Браунсона и Рипли, был выходцем из простой семьи
и поначалу зарабатывал на жизнь плотницким делом.
Герой Готорна не видит в жизни ничего, кроме своей цели, на пер-
вый взгляд благородной. Холлингсворт хочет основать колонию для
бывших преступников, причем цели этой он готов достигнуть любой
ценой. В отношениях с героинями герой руководствовался исклю-
чительно материальными соображениями: ему нужны были день-
ги для осуществления своего проекта. С этой целью, как постепен-
но выясняется, он вступил в сговор с Вестервельтом и со стариком
Мууди, отцом Зенобии и Присциллы. Ухаживания Холлингсворта
за Зенобией в начале романа объясняется исключительно тем, что
она была богатой наследницей, но когда старик Мууди передал уна-
следованное от брата состояние Присцилле, изменилось и поведение
Холлингсворта. Не случайно автор подчеркивает его «холодность»,
«отсутствие сердца», что для Готорна было тяжким грехом. Замечу
попутно, что, по словам Малькольма Каули, Готорну внушала опасе-
ние такая черта реформаторов, как их «глубинное бессердечие и го-
товность пожертвовать жизнью людей ради абстрактного дела»37.
По-видимому, это чувствует рассказчик, когда признается: «Когда
я бывал один, меня часто пробирала дрожь при мысли о моем друге»
(54). Страх Майлза вызывал человек, которого он называл «сталь-
ным мотором, орудием дьявола» в деле «облагодетельствования
36 О нем см.: Покровский, Никита. Ральф Уолдо Эмерсон: В поисках
своей вселенной. Concord: The Center for American Studies at Concord,
1995.C. 146-153.
37 Cowley M. Editor's Note // The Portable Hawthorne. Kingsport, Tenn.:
Penguin, 1976. P. 548.


Натаниэл Готорн и трансценденталистпы
89
человечества». У читателя может возникнуть мысль о сходстве —
пусть очень отдаленном — Холлингсворта и мелвилловского Ахава.
Кстати сказать, они вошли в американскую литературу одновремен-
но. Оба героя одержимы одной идеей и действуют не без помощи дья-
вольской силы. В «Моби Дике» ее символизирует Федалла, в «Рома-
не о Блайтдейле» — зловещая фигура Вестервельта.
Отмечу важность этого последнего для идейной структуры ро-
мана. «Профессор-магнетизер», проводивший сеансы гипноза, дер-
жал в своей власти Присциллу и обладал тайной властью над Зе-
побией. Его фигура придает сюжету драматизм и некий элемент
неопределенности и загадочности. Но это не главное. Занятия Ве-
стервельта оккультизмом представлены автором как дьявольское
искусство. Учтем, что 1840-1850-е годы были временем широко-
го распространения всевозможных практик, связанных с оккуль-
тизмом. Некоторые мистически настроенные трансценденталисты
(включая Маргарет Фуллер) интересовались феноменом гипноза,
известного в то время под названием месмеризма. Готорн же этого
увлечения не разделял, как не разделял его и Орест Браунсон, о чем
свидетельствует его роман «Спирит».
Мы слышим голос самого автора в описании сеанса гипноза
(глава 23). Майлз, возвращаясь к событиям двенадцатилетней дав-
ности, размышляет о значении месмеризма: «Эпоха медиумов и чу-
дес, которые за ней последуют, вроде столоверчения... самопроиз-
вольной игры музыкальных инструментов, — еще в будущем. Увы,
мы живем в плохие времена! Если в основе этих явлений и не лежит
обычное надувательство, тем хуже для нас» (158-159). В письмах
Готорн весьма резко отзывается об «этой странной науке». Он от-
говаривал свою невесту, Софию Пибоди, от участия в подобных эк-
спериментах (magnetic miracles), опасных тем, что «нарушают свя-
тость личности»38. В руках гипнотизера, пишет он в романе, человек
превращается в «мягкий воск» (158), лишается собственной воли,
39
его сознанием манипулируют .
38 Hawthorne N. The Letters (1813-1843). Ed. by Th. Woodsom. Ohio
State University, 1984. P. 588-589.
39 Подробнее о распространении этого феномена в Америке и отноше-
нии к этому Эдгара По см.: Осипова Э.Ф. Загадки Эдгара По. Исследования


90
Глава 5
Важное место в романе занимает тема реформаторства. Рас-
сказчик, выражая мысли писателя, довольно резко высказывает-
ся о сторонниках немедленных реформ: «У них нет сердца, нет ни
симпатий, ни разума, ни совести. Они не могут удержать возле себя
друга, разве что он будет служить их цели. Они могут погубить вас,
уничтожить, растоптать ваш труп — особенно в том случае, если
вы пройдете вместе с ними один шаг, но не сможете сделать вто-
рого и третьего, не последуете за ними по их устрашающе прямому
пути» (terribly straight path) (54). Приговор Холлингсворту, чело-
веку без сердца, «филантропу», как называет его автор, реформато-
ру того типа, который так не любил Готорн, вынесен в финале ро-
мана. Мы видим героя, сломленного сознанием собственного греха,
лишенного воли — и собственной сущности.
«Роман о Блайтдейле» содержит критику теорий и практики
утопического социализма. Это своего рода «антиутопия», предвос-
хитившая образцы данного жанра в литературе XX века. В то же
время в нем есть и утверждающее начало, а именно мысль о том, что
только любовь может преобразовать общество — через совершен-
ствование отдельного человека. Собственно, об этом же говорили
и писали трансценденталисты: они ставили духовное совершенст-
вование личности выше коллективных попыток реформировать об-
щество. Однако роман о блайтдейлской коммуне с его мрачной то-
нальностью и печальным финалом свидетельствует о пессимизме
Готорна. В глазах писателя человеческая природа такова, что зло
в ней всегда перевешивает добро. Об этом и большинство его рас-
сказов.
Об отношении Готорна к трансценденталистам можно судить
не только по роману или его «Записным книжкам». Этой теме
посвящен и сатирический рассказ «Железная дорога на небо»
("Celestial Railroad"), который появился вскоре после публика-
ции первого сборника эссе Эмерсона 1841 года. Готорн обыграл
притчу Джона Баньяна «Путь пилигрима»: он перенес действие
в современную жизнь. Среди мишеней его сатиры — нравы амери-
канцев времен джексоновской демократии, лицемерие церкви и —
и комментарии. СПб.: Изд-во Филологического факультета СПбГУ, 2004.
С. 111-123.


Иатаниэл Готорн и трансценденталисты
91
не в последнюю очередь — «новая религия» Эмерсона. Сюжет рас-
сказа, который не переводился на русский язык, таков. Паломники
едут из Города Разрухи (the City of Destruction) в Небесный Град
(Celestial City) по железной дороге, посмеиваясь над теми, кто от-
правился туда налегке и пешком. Они пересекают Болото Отчая-
ния (The Slough of Despond), мост через которое покоится на томах
немецкой философии, сочинениях Платона и Конфуция. В Долине
Смертной Тени они проезжают мимо пещеры, где раньше обитали
Язычник и Римский Папа, а ныне поселилось гигантское чудови-
ще по имени «Трансценденталист». Оное занимается тем, что за-
манивает путников и «откармливает их для своего стола, потчуя их
огромными порциями дыма, тумана, лунного света, сырого карто-
феля и опилок»40. Любопытно, что в оценке риторики трансценден-
галистов Готорн использует тот же троп, что и Эдгар По: понятие
«лунный свет» (moonshine) в публицистике тех лет означало «нея-
сность выражения» и «прекраснодушные мечтания».
В рассказах «Всесожжение земли» и «Зал фантазии», кото-
рые вошли в сборник «Мхи Старой усадьбы» (1846), звучит та же
тема — невозможности реформирования общества без «изменения
сердца». «Если надеяться только на разум и пытаться — с помо-
щью одного этого слабого инструмента — различить зло и испра-
вить его, то единственное, чего мы достигнем, будет мечта...»41. Так
писал Готорн в рассказе «Всесожжение земли», где повествуется
о том, что в «очистительном огне» сгорает все, кроме Нового За-
вета. «Зал фантазии» писатель населил разного рода людьми, сре-
ди которых — его современники, «реформаторы в науке, политике,
морали и религии». Прием аллегории понадобился Готорну затем,
чтобы сказать: все реформаторы ограниченны, их видение мира
слишком узко для того, чтобы быть верным. «Они завладели хру-
стальным осколком истины, яркость которого так застила им свет,
что они не видят более ничего во всей вселенной»42. Моральный ре-
форматор в его рассказе представлен как человек, «размахивающий
40 Hawthorne N. Works in 24 vols. Boston: Globe edition, 1881. Vol. 23.
P. 228-229.
41 Ibid. Vol. 24. P. 189-190.
42 Ibid. Vol. 23. P. 208.


92
Глава 5
железным цепом». Этот нелестный образ чем-то напоминает «же-
лезного идеолога» блайтдейлской коммуны.
Лет через десять после публикации «Романа о Блайтдейле» Го-
торн поймет ограниченность метода, диктовавшего ему особенности
поэтики. О творческом тупике писателя в начале 1860-х годов гово-
рит тот факт, что он не смог закончить последние четыре романа,
от которых остались лишь наброски. Не случайно еще в 1847 году
один из двух ведущих критиков Америки, Эдгар По (вторым был,
вернее была, Маргарет Фуллер), словно предвидел эту перспекти-
ву. Высоко оценивая талант Готорна как новеллиста, автора «Два-
жды рассказанных историй» и «Мхов Старой усадьбы», он упрекал
его в «мистицизме», усматривая в этом дурное влияние трансцен-
денталистов («в атмосфере фаланстера ему не хватало воздуха»)43.
Э. По даже советовал Готорну преодолеть их влияние и изменить
манеру письма (метод!) — совет, последовать которому писатель,
конечно, не мог.
Водораздел между американскими романтиками шел по линии
«оптимизм — пессимизм», и Готорн тут явно находился в одном ла-
гере с Мелвиллом и Эдгаром По. Именно осознание трагизма чело-
веческого существования отделяло его от трансценденталистов44,
для которых не существовало пропасти между идеальным и реаль-
ным — благодаря их вере в человеческую личность. «Космический
оптимизм» Эмерсона вызывал у Готорна отторжение, равно как
и проповеднический пафос его публицистики. Он признавал дос-
тоинства Эмерсона как поэта, но не видел в нем глубокого филосо-
фа: автор «Природы» и знаменитых эссе, в его представлении, пло-
хо разбирался в человеческом сердце45.
43 «Критик с томагавком», как называли По современники, закончил
свою рецензию, выдержанную в серьезном духе, резким, но характерным
для его журналистской манеры высказыванием: «Ему [Готорну] следует
очинить перо, добыть склянку видимых чернил, покинуть Старую Усадьбу,
зарезать м-ра Олкотта, повесить (если удастся) редактора „Дайела"...» (Рое
Е.А. Essays and Reviews. New York: The Library of America, 1984. P. 587-588).
44 Об этом см.: Matthiessen F.O. American Renaissance. Oxford: Oxford
University Press, 1968. P. 270.
45 Elder, Marjorie. Nathaniel Hawthorne. Transcendental Symbolist. Char-
lotte: Ohio University Press, 1969. P. 175.


Натаниэл Готорн и трансценденталисты
93
Однако при всех мировоззренческих расхождениях Готорна
с Эмерсоном их объединяли общие эстетические принципы46. Об-
щими были и некоторые этические ценности, в частности принцип
self-reliance, воплощением которого многие критики считают образ
Эстер Принн из романа «Алая буква». Свое положение в литера-
турном цехе сам Готорн определил в предисловии к рассказу «Дочь
Раппачини». Он считал, что занимает «весьма неудобное положе-
ние между трансценденталистами, которые — под тем или иным на-
званием — вносят свою лепту в мировую литературу, и прочей пи-
сательской братией»47. И это весьма точное определение.
46 Не случайно Марджори Элдер, подробно исследовавшая эстетиче-
ские взгляды Эмерсона и Готорна, назвала последнего «трансценденталь-
ным символистом» (Elder, Marjorie. Ibid. P. 4).
47 Hawthorne N. Op. cit. Vol. 23. P. 106.


Глава 6
Философские романы Мелвилла
Мелвилл проявил себя как мыслитель, которого занимали ос-
новные вопросы философии — проблемы онтологии, гно-
сеологии, этики. Однако решал он их во многом иначе, чем его
современники — Готорн, Эмерсон, Торо. Поиски писателем фило-
софских истин отразились в его основных романах — «Моби Дик»,
«Пьер», «Шарлатан».
К 1849 году, времени публикации романа-аллегории «Марди»,
мировоззрение писателя приобретает оттенок трагизма, а в романе
«Моби Дик» (1851) трагическое мировидение получает закончен-
ное художественное воплощение. Роман содержит мысли смелые,
поистине крамольные, ставшие вызовом традиционным пред-
ставлениям американцев о мире и Боге. Писатель высказал в нем
и скептицизм во взглядах на природу человека, весьма далекий
от представлений просветителей и романтиков. Он облекает миро-
воззренческие идеи в художественные образы, адекватная интер-
претация которых представляет немалые трудности1.
Писатель обнажает перед читателем скрытую в человеческой
природе опасную и разрушительную силу, способную привести
к гибели весь мир. «Пекод» с его многонациональным экипажем
символизирует в романе мир в миниатюре, «метафору человече-
ства». Не случайно матросы, за исключением двух-трех, не имеют
имен и отличаются лишь по названию страны или города, откуда
они родом. Опасность, как показывает Мелвилл, не во внешнем зле,
символом которого для капитана стал Белый Кит. Она внутри. Зло
1 Подробнее об этом см.: Осипова Э.Ф. Образы и идеи книги Мелвил-
ла «Моби Дик» // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 2.
Вып. 1.1995. С. 85-94.


философские романы Мелвилла
95
кроется в фанатизме, слепой вере в безумную идею. Руководившая
Ахавом идея — иррациональная ненависть к неподвластной ему
силе, которая, как ему казалось, воплощена в Белом Ките. В мы-
слях Ахава нет места понятию свободы. Он борется не за свободу,
а за власть — над душами людей, которых он заразил своим безуми-
ем, за абсолютную власть («Выше меня никого нет!»).
Мелвилл подчеркивает деспотизм Ахава и рабскую покор-
ность команды, ее страх перед «железным капитаном». Метафи-
зическое зло персонифицировано в Федалле, одном из воплоще-
ний Дьявола, причем Ахав становился его орудием. Между тем
многие исследователи даже не замечают ни его присутствия в ро-
мане, ни отведенной ему роли «лоцмана» и «кормчего» Ахава. Во-
левая личность, одержимая безумной идеей, может превратиться
в страшное орудие зла. Не случайно такое важное место в рома-
не занимает сцена коллективного «обращения» команды, которая
описана как пример манипулирования людьми. Так в роман вво-
дится тема «бесов», тема разрушения человеческой души, одержи-
мой злой силой.
Отмечу, что традиция героизации центрального образа в оте-
чественной науке довольно сильна. Его уподобляют мильтонов-
скому Сатане и байроновскому Манфреду, словно не замечая аб-
солютно нового звучания образа, героя, наделенного автором
параноидальным сознанием. Даже, называя Ахава «безумствую-
щим тираном»2, критики не готовы поставить под сомнение «вы-
сокое благородство»3 его цели. В отечественной критической лите-
ратуре мы найдем оценки, свидетельствующие об интерпретации
Ахава как «романтического индивидуалиста», который стремит-
ся к «непреходящим, высшим ценностям» и ведет «непримиримое
сражение со злом»4. Однако переходящие из статьи в статью фор-
мулировки о «великой идее», «тираноборце Ахаве», а также о Бе-
лом Ките как символе «мирового зла» не помогают приблизиться
2 Ковалев Ю.В. Герман Мелвилл и американский романтизм. Л.: Ху-
дожественная литература, 1972. С. 203.
3 Там же. С. 204.
4 Зверев A.M. Герман Мелвилл // История литературы США. Т. III.
М.: Наследие, 2000. С 149,150,151,153.


96
Глава 6
к глубинной философской проблематике романа, увидеть многие
важные детали.
Моби Дик выступает символом «мирового зла» лишь в боль-
ном воображении капитана. Американский ученый Джон Уиль-
яме высказывает мнение о том, что Белый Кит может быть воспри-
нят как символ возмездия за зло, творимое человеком5. В самом
деле, матросы с корабля «Таун Хо» восприняли смерть помощ-
ника капитана Рэдни в поединке с Моби Диком как «божествен-
ное возмездие» за его жестокость. Не такова ли роль Белого Кита
и в страшной судьбе Ахава, погубившего и себя, и всю команду?
Можно сказать, что Моби Дик символизирует космические силы
природы: «Когда он, наконец, появляется и проявляет свою волю,
сначала уплывая прочь от атакующих его, но затем, приняв вызов,
повернувшись и уничтожив их, он выполняет функцию мстителя
(nemesis)»6.
Феномен безумия Ахава, его маниакальной одержимости, или
«мономании», исследуется в романе настолько подробно, что не-
возможно видеть в нем «романтический индивидуализм», пусть
даже и очень странный. Его «мономания» — это болезнь, симптомы
которой выражаются в мании величия, неоправданной агрессив-
ности, патологической ненависти и раздвоении личности. В совре-
менной науке все эти черты входят в понятие «паранойи». На эту
особенность героя обратила внимание H.A. Шогенцукова. «Фана-
тику и маньяку»7 Ахаву она справедливо противопоставляет этиче-
ский идеал — отца Мэппла с его кодексом служения людям.
Критики нередко пишут о том, что Ахав является олицетворе-
нием эмерсоновского «доверия к себе». Однако так ли это? Он ведь
следует не голосу Бога в себе, но голосу Дьявола (вспомним роль
Федаллы в романе). Это обстоятельство отметил Джон Уильяме,
исследовавший в фундаментальном труде «Белый огонь» влияние
Эмерсона на творчество Мел вилл а. «Эгоцентризм Ахава, — пишет
5 Williams, John. White Fire. The Influence of Emerson on Melville. Long
Beach: California State University, 1991. P. 156.
6 Ibid. P. 155.
7 Шогенцукова H.A. Опыт онтологической поэтики. M.: Наследие,
1995. С. 109.


философские романы Мелвилла
97
он, — не похож на эмерсоновское „доверие к себе", которое, по сути,
есть „доверие к Богу"». С этими словами нельзя не согласиться8.
Мелвилл подверг сомнению божественную сущность мира,
с у шествование некоей нравственной основы. Не случайно он на-
жал свою книгу «вредной», или «крамольной» (a wicked book)9.
()6 этом автор — устами Ахава — рассуждает в главах «О белиз-
не кита», «Моби Дик», «На шканцах». Он делает ряд предположе-
ний, смысл которых сводится к следующему: Вселенная представ-
ляет собой «бездушную пустоту» (voids). Мир без Бога — «мысль,
от которой мы хотим отшатнуться». Из отечественных ученых
об этом онтологическом постулате Мелвилла писали, пожалуй,
лишь два исследователя. По словам Ю.В. Ковалева, Вселенная
для Мелвилла «безразлична к человеку», в ней «нет никакой раз-
умной или нравственной силы»10. Практически одновременно эту
мысль сформулировал H.H. Трубников в философском эссе «При-
тча о Белом Ките»: «Не потому ли Ахав и Измаил получают в ответ
лишь многократно усиленное эхо своего вопроса, что этот мир, эта
жизнь и эта смерть, сама эта вселенная ни существуют, ни не суще-
ствуют сами по себе, ни имеют смысл, ни не имеют его, помимо того
смысла, какой сообщаем им мы?»11
В ходе творческой эволюции Мелвилл отказался от веры
в нравственную основу мира, свойственной приверженцам неопла-
тоновской философии, среди которых были и эмерсонианцы. Этот
идейный поворот наметился уже в «Моби Дике».
Позднее творчество Мелвилла не принесло ему прижизнен-
ной славы. Наименее всего повезло в этом отношении последне-
му его роману, «Шарлатан и его превращения» ("The Confidence-
Man: his Masquerade", 1857). В этом отчасти повинен сам автор,
задумавший роман как философский комментарий к современной
8 Williams john. Op. cit. P. 147-148.
9 В переводе Ю.В. Ковалева мелвилловское определение звучит как
«крамольная книга» (см.: Ковалев Ю.В. От «Шпиона» до «Шарлатана».
СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета, 2003. С. 203).
10 Ковалев Ю.В. Указ. соч. С. 227.
11 Трубников H.H. Притча о Белом Ките // Вопросы философии.
1989. № 1.С. 80.


98
Глава 6
ему американской действительности12. При чтении «Шарлатана»
возникают параллели со знаменитой сатирой Себастиана Бранта
«Корабль дураков». Мелвилл не случайно избирает первое апреля,
отправив «Фидель» в плавание вниз по Миссисипи. Но здесь ко-
рабль, в отличие от «Пекода» в «Моби Дике», — вместилище чело-
веческих пороков.
Пассажиры на борту парохода представляют, по мысли автора,
общество в миниатюре, причем общество не только американское.
Здесь собрались деловые люди и бездельники, завсегдатаи гости-
ных и пионеры, охотники за славой и охотники за золотом и про-
чими земными благами, торговцы из Санта Фе и нью-йоркские
щеголи, белые дамы и индейские скво, спекулянты с Севера и фи-
лософы с Востока, лодочники из Кентукки и плантаторы из штата
Миссисипи... квакеры и методисты, солдаты и священники, рефор-
маторы и маклеры, коробейники и миссионеры, индейские вожди
и негры, англичане и ирландцы, немцы, датчане и шотландцы, ве-
сельчаки и печальники, трезвенники и друзья бутылки. Одним сло-
вом, перед читателем — «пестрое собрание самых разных предста-
вителей рода человеческого» (a piebald parliament, an Anacharsis
Cloots congress of all kinds of that multiform pilgrim species, man)13.
Все они стали участниками интеллектуальной комедии, которую
разыгрывает с ними автор с помощью своего героя.
Таинственный незнакомец, появившийся на борту «Фиде-
ли» перед отплытием из Сент-Луиса, принимает разные обличья.
Сначала это человек в светлом костюме и меховой шапке, пропо-
ведовавший милосердие в духе апостола Павла, за что получил
пинки и побои от окружающих; калека-негр, просящий милосты-
ню; джентльмен в трауре, ведущий со студентом беседу о гибель-
ности сомнения; знахарь, сбывающий доверчивым пассажирам
12 Подробный анализ романа как сатиры на американскую действи-
тельность можно найти в книге Джонатана Кука «Сатирический апока-
липсис: Анатомия мелвилловского «Шарлатана» (Cook, Jonathan. Satirical
Apocalypse: An Anatomy of Melville's "Confidence Man". Westport, Conn.:
Greenwood Press, 1996).
13 Melville, Herman. The Confidence-Man: His Masquerade. N.Y.: Signet
Classic, 1964. P. 15. Далее ссылки на это издание даются в моем переводе
(номер страницы — в скобках).


философские романы Мелвилла
99
«целебный бальзам»; человек в сером, собирающий пожертвования
для вдов и сирот племени семинолов; президент и агент угольной
компании «Блэк Рэпидз», поймавший на удочку несколько люби-
телей рискованных финансовых операций; представитель агентст-
ва но найму рабочей силы (человек с медной бляшкой на груди);
философ, называющий себя гражданином мира, послом человече-
ства и филантропом.
Перед читателем, конечно, не мошенник и не шарлатан, как
можно перевести название романа14. Таинственный незнакомец —
Искуситель, ловец человеческих душ. Подобно Сатане из книги
Иова, он подвергает испытанию на прочность моральные убежде-
ния людей, в результате обнажает их фанатизм, скупость, ограни-
ченность, бессердечие, легковерие.
Герой Мелвилла является стержневой фигурой романа, по фор-
ме напоминающего философский диалог. В нем практически нет
действия, а источник движения заключен в развитии авторской
мысли. В каждом из превращений Сатана ставит перед своей жер-
твой одни и те же вопросы, изменяя их в зависимости от характера
и интеллектуального уровня собеседника. Добр ли человек по сво-
ей природе или думать так — самообман? Помогает ли оптимисти-
ческий взгляд на мир постигать Истину или затемняет ее? Сущест-
вуют ли Вера, Любовь, Милосердие, как утверждал апостол Павел
и первом послании коринфянам, или прав Екклезиаст, говоривший
о неизбывной горечи человеческого существования?
Цель Мелвилла в романе заключалась, как представляется, ско-
рее в постановке общефилософских вопросов, чем в социальной
критике американского общества, хотя такая критика в нем при-
сутствует. Немногие российские исследователи, обращавшиеся
к роману, отмечали именно эту сторону произведения. A.M. Зверев
определил авторскую позицию как выражение «глубокого скепсиса
относительно духовного состояния американского общества и его
возможных перспектив»15. О социальном аспекте книги писала
14 A.M. Зверев предлагает другой (и, наверное, более удачный) перевод
заглавия — «Искуситель: его маскарад» (Зверев A.M. Герман Мелвилл //
История литературы США Т. III. М.: Наследие, 2000. С. 149,150).
15 Там же. С. 165-166.


100
Глава б
Джойс Адлер. По ее мнению, поэтика романа отражала «отврати-
тельную (grotesque) реальность, которая скрывалась за различны-
ми масками». Пассажиры «Фидели», хищники и их жертвы, «пред-'
ставляют психологически, интеллектуально и морально больное
общество, склонное к разрушению и саморазрушению»16.
Роман можно воспринимать как сатирический комментарий
к философии трансценденталистов. Идеологический спор с ними
вплетается тонкой нитью в пестрый ковер, изображающий картину
американской жизни середины XIX века. Различные аспекты фи-
лософских взглядов, с которыми не был согласен автор, становятся
темой интеллектуального розыгрыша, предпринимаемого главным
героем романа. Мелвилл продолжил спор с трансценденталистами
и с философией оптимизма вообще. Замечу попутно, что с книгами
Шопенгауэра он познакомился значительно позже17. Веру Эмерсо-
на и его единомышленников в нравственную основу мира, благость
Творца и бесконечную способность человека к совершенствованию
он считал вредным заблуждением людей, лишенных чувства реаль-
ности. Человек иррационален и вовсе не стремится к исправлению
своей натуры. Этот печальный вывод писателя отразился, в част-
ности, в двух эпизодах романа — в истории Гонерильи (глава 12)
и Оркиса (глава 40). Эти персонажи являют собой образцы извра-
щенного садизма в семейной жизни и в отношениях между друзья-
ми. Патологическую ненависть к индейцам испытывает полковник
Мордок, всю жизнь посвятивший их истреблению.
На страницах романа перед читателем проходит целая гале-
рея образов, словно доказывающих необоснованность оптимизма.
Один из них — безногий калека Томас Фрай, долгие годы отсидев-
ший в нью-йоркской тюрьме за преступление, которого он не со-
вершал. Сатана (в этом эпизоде он выступает под личиной знахаря,
the herb-doctor) внушает ему, что необходимо верить в конечную
16 Adler, Joyce. War in Melville's Imagination. New York: New York Uni-
versity Press, 1981. P. 112-113.
17 Неожиданную трактовку романа как политического памфлета дает
Элен Тримпи. См.: Trimpi H. Melville's Confidence Men and American Poli-
tics in the 1850s. Hamden, Conn. // Transactions of the Connecticut Academy
of Arts and Sciences. Vol. 49. June 1987.


философские романы Мелвилла
101
справедливость законов божеских и человеческих, причем слова
его исполнены иронии: «Не отчаивайтесь. <...> Пусть вы бедны
и одиноки, да и не так ловки, как в юности, вы все же можете целы-
ми днями бродить по чудесным рощам, собирая яркие мхи и цветы,
можете гулять до тех пор, пока несчастье не превратится в радость,
и вы не запляшете от избытка чувств!» (106). За этим следует об-
мен репликами, не оставляющими сомнения в том, что оптимисты
не видят реальности.
«— На этих деревяшках, пожалуй, запляшешь, ха-ха!
— Пардон, я, кажется, забыл про ваши костыли. Я решил, что
»ы хотите воспользоваться моим целебным средством, но не обра-
тил внимания на то, как вы выглядите (overlooked you as you stand
before me)» (106).
«Знахарь» поселяет в душе калеки надежду на возможность ис-
целения, что в данном случае было откровенным обманом. Кста-
ти, в этой фигуре некоторые критики усматривают выпад против
Эмерсона.
Мелвилл блестяще пародирует стиль и смысл моральных про-
поведей Эмерсона. Нет сомнения в том, что «мистик» Марк Уин-
сом18 и его ученик Эгберт задуманы как карикатуры на Эмерсона
и Торо19. В глазах Мелвилла идеолог трансценденталистов — это
витающий в облаках философ, который «хорошо знал, что такое до-
бро, но гораздо хуже — что собой представляют реальные люди»20.
В романе он изображен как хитрый, практичный янки и — одно-
временно — как философ-мистик21. «Обходительный» Марк Уин-
сом, по словам автора, чем-то напоминал «замороженную призму»
(a frozen prizm). Он красиво рассуждает о вещах метафизических,
о духовном богатстве в нищете, но отказывает несчастному бедняку
в подаянии под предлогом того, что бедность помогает выработать
характер. Сцена эта написана с откровенной издевкой.
18 Говорящее имя: Winsome — приятный, обаятельный, располагаю-
щий к себе.
19 Об этом см.: Oliver Е. Melville's Picture of Emerson and Thoreau in
The Confidence-Man" // College English, VIII. 1946. P. 61-72.
20 Lewis R.W.B. Afterword // Melville H. The Confidence-Man. P. 276.
21 Оценка Мелвилла сходна с той, что дал Эмерсону Джеймс Рассел
Лоуэлл в «Басне для критиков».


102
Глава в
Как показал Эгберт Оливер, при создании сатиры на трансцен-
дентал истов Мел вилл использовал текст эмерсоновской «Приро-
ды». Одним из пародируемых мест был отрывок из главы «Дисци-
плина»: «Долг, перемалывающий нас долг, чьего железного лика
страшатся и бегут вдовы и сироты, и сыновья гения... долг явля-
ется наставником, чьи уроки не позабудутся, и он всего более не-
обходим тем, кто более от него страдает»22. Слова Марка Уинсома
действительно, звучат, как отрывок из «Природы», автор которой
излагал «доктрину компенсации». Мелвилл, напротив, отказывает-
ся видеть благо в несчастьях и нищете. Он представил по-своему
понятые принципы Эмерсона как ханжество, оправдание равноду-
шия к реальным людям и «недостаток сердца». Об этом его рассказ
«Ку-ка-ре-ку!»23.
Мишенью мелвилловской критики становится и доктрина со-
ответствия, вызвавшая в свое время резкие нападки Эдгара По. Пи-
сатель не склонен был верить, подобно Эмерсону, в то, что все вещи
«наделены моралью, и в своих нескончаемых изменениях все более
сближаются с явлениями духовного порядка»24.
Мысль об аналогии между миром физическим и духовным
в романе снижена с помощью иронии. Блестящим примером этого
является сцена, в которой Сатана принимает облик человека с мед-
ной бляшкой на груди. Сей джентльмен, представляющий агент-
ство по найму рабочей силы под глубокомысленным названием
"Philosophical Intelligence Office", предлагает услуги своей «фило-
софской» конторы миссурийцу по имени Питч. Возникает диалог
о свойствах человеческой натуры. Представитель агентства гово-
рит о бесконечной способности человека к совершенствованию,
при этом оперирует доводами, опирающимися на эмерсоновскую
доктрину соответствия. Текст здесь напоминает по стилю пароди-
рование романтических клише Эдгаром По. «Я намекнул на ана-
логию, — обращается представитель „конторы" к Питчу. — Теперь
22 Эмерсон Р.У. Природа // Эстетика американского романтизма. М.:
Искусство. 1977. С. 198.
23 См.: Осипова Э.Ф. Ральф Эмерсон и американский романтизм.
С. 144-147.
24 Эмерсон Р.У. Указ. соч. С. 200.


философские романы Мелвилла
103
настало время применить ее. Предположим, взятый на работу юно-
ша не проявляет хороших качеств. Но нужно верить, что они в нем
раскроются. А разве не так? Вот мы говорим клиентам, когда они
возвращают нам юношу, будучи недовольны его работой: „Мадам
(или сэр!) Разве у этого парнишки растет борода? — Нет. — И он
не проявил хороших наклонностей? — Никаких. — Тогда покорней-
ше просим забрать его назад. Держите его, пока не проявится благо-
родство его натуры. Поверьте, оно, как и борода, заключается вну-
три"» (129). На это трезво мыслящий Питч возражает: «Вы играете
идеями, как другие — словами». Однако он вынужден признать, что
«сила аналогии» достаточно убедительна.
Продолжая атаку на собеседника, Сатана предлагает целую се-
рию подобных аналогий. «Разве вы, сэр (или мадам), выльете бочку
хорошего вина только потому, что в процессе брожения оно мутне-
ет? Так не увольняйте своего молодого слугу. Доброе бродит в нем»
(132). Он сравнивает человеческие пороки с молочными зубами
и утверждает, что по мере роста организма они непременно сменят-
ся добродетелями. Свой «оптимизм» человек с бляшкой объясняет
следующим обстоятельством. Будучи главой агентства в Цинцин-
нати в течение десяти лет, он имел возможность хорошо изучить
человеческую натуру, в результате чего пришел к выводу: «в целом
человечество, за некоторыми редкими исключениями, являет со-
бой такое исключительно нравственное зрелище, какое может себе
вообразить лишь чистейший из ангелов» (126). Абсурдность по-
добного утверждения очевидна. Так, с помощью иронии, пародии,
даже гротеска Мелвилл высмеивает иллюзии, связанные с идеали-
зацией человека.
Писатель подверг уничтожающей, но несправедливой критике
взгляды Торо и Эмерсона на дружбу как одну из основ нравствен-
ной утопии (глава 39). Известно, что Мелвилл читал книгу Торо
«Неделя на Конкорде и Мерримаке», одна из глав которой пред-
ставляет собой развернутое эссе о дружбе. Знал он и эссе Эмерсона
с тем же названием, которое, кстати, упоминается в романе. С по-
мощью главного героя писатель заставляет Эгберта, проповедую-
щего теорию Торо, применить ее в жизни. Сатана и Эгберт разыг-
рывают роли двух друзей, один из которых, Фрэнк Гудмен, попал
в нужду и просит другого, Чарли Ноубла (его роль играет Эгберт),


104
Глава 6
одолжить ему сто долларов. В соответствии со своей теорией Чарли
отказывает другу в помощи, обосновывая отказ следующим обра-
зом: «Тот, кто называется моим другом, не должен просить мило-
стыню. Он выше этого. Я ценю дружбу слишком высоко, чтобы
опускаться до уровня денежных отношений» (208).
Изложенное подобным образом учение Торо о дружбе действи-
тельно кажется бесчеловечным. Но признаем: Мелвилл окарикату-
рил мысли уолденского мудреца. Представление Торо о дружбе как
способе самосовершенствования было весьма возвышенным. При
этом он исключал из дружеских отношений такие черты, как пре-
данность и сочувствие. «Дружба не так добра, как ее представляют.
<...> Она не руководствуется соображениями гуманности и хри-
стианского долга. <...> Труднее всего помочь Другу, когда требует-
ся не Дружба, а мелкая услуга»25. Возможно, именно такой макси-
мализм и вызвал неприятие Мелвилла.
Автор романа вложил в уста «космополита» Фрэнка Гудмена
собственные мысли о теории «великого учителя» (как он ирониче-
ски именует Эмерсона), теории, которая «не находит отклика среди
людей не столько потому, что по природе своей они не поддаются
обучению, сколько потому, что теория эта, к несчастью, не учиты-
вает их природу» (213). В этой фразе — ощутимый водораздел меж-
ду мировоззрениями Эмерсона и Мелвилла. Философский спор
Фрэнка и Чарли кончается победой последнего: он отказывает
Фрэнку в помощи на том основании, что человек, просящий о по-
мощи, не может быть другом.
Пародируя экзальтированное представление Торо о друж-
бе, Мелвилл вводит (с помощью Эгберта) еще один сюжет на ту
же тему — вставную новеллу о печальной судьбе Чайны Астера
(глава 40). Она подтверждает правоту «бездушного» Эгберта: от-
ношения, основанные на материальных расчетах, губительны для
дружбы.
25 "Friendship is not so kind as is imagined; it has not much human blood in
it, but consists with a certain disregard for men and their erections, the Christian
duties and humanities, while it purifies the air like electricity" (Thoreau H.D. A
Week on the Concord and Merrimack Rivers. New York: Signet Classics, 1961.
P. 238, 242).


Философские романы Мелвилла
105
В стремлении постичь истину мысль Мелвилла бьется между
верой и неверием, между «трезвой философией» Соломона, видев-
шего, что «сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие
в сердцах их, в жизни их» (Еккл., IX, 3), и оптимистической мора-
лью Нового Завета. Сомнения подобного рода были свойственны
и Готорну. Кстати, критики отмечают возможное влияние «Романа
о Блайтдейле» на проблематику и даже на композицию «Шарла-
тана». (Известно, что Мел вилл читал этот роман летом 1852 года.)
По справедливому замечанию Джонатана Кука, обе книги «иро-
нически трактуют американское утопическое сознание»26. Однако
пессимизм Мелвилла, как представляется, глубже, а его мирови-
дение мрачнее именно из-за сомнений писателя в существовании
нравственной основы мира.
Подобно Готорну, Мелвилл сознавал невозможность слияния
реальности и утопии. Мудрость для него заключалась в том, чтобы
сочетать веру, заповеди любви и милосердия с признанием трагич-
ности человеческого существования. Оптимизм же, не основанный
на глубоком знании жизни, равно как и пессимизм, видящий в мире
лишь господство слепых сил, одинаково вредны. Истина находит-
ся между этими крайностями — к такому выводу Мелвилл прихо-
дит в последнем романе, финал которого символичен. Дьявол гасит
лампу и уводит прочь своего последнего собеседника, почтенного
старца в белых одеждах с нимбом над головой. Все окружающее по-
гружается во тьму.
Тьма здесь — зримый образ, который свидетельствует не о тор-
жестве зла, но о его онтологическом бытии как самостоятельной
сущности. По словам американского исследователя Ричарда Лью-
иса, «Шарлатан не приносит тьму в мир: он лишь обнажает ее в на-
ших душах»27. Согласимся со второй частью этого утверждения.
Относительно первой можно сказать: Сатана представляет собой
в романе воплощение метафизического Зла, одновременно яв-
ляясь инструментом Добра. В последних исследованиях ученых
образ героя получает и более широкую трактовку. Так, Шира Во-
лоски отмечает, что благодаря сложной системе намеков и образов,
Cook, Jonathan. Op. cit. P. 151.
Lewis R.W.B. Afterword // Melville H. The Confidence-Man. P. 276.


106
Глава в
героя можно воспринимать и как Христа, и как Сатану28. Христос
и Антихрист в одном лице — возможность такой трактовки под-
тверждается и рассуждениями Мелвилла о характере своего героя
(глава 44). Говоря о его оригинальности, он ставит его в один ряд
с Дон-Кихотом, Гамлетом и мильтоновским Сатаной. Воздействие
такого образа на окружающих подобно свету, тому божественному
свету, который сопровождал процесс сотворения мира29. Прибли-
зительно так можно понять загадочные слова автора в предпослед-
ней главе.
Роман о превращениях Сатаны свидетельствует о борьбе, про-
исходившей в душе писателя, о его мучительных поисках веры —
и невозможности обрести ее. В наиболее абстрактном виде она от-
разилась в романе «Пьер, или Двусмысленности» (1852), который
можно рассматривать как прелюдию к его последнему роману. На-
ибольший интерес в нем представляет глава, в которой содержит-
ся отступление автобиографического характера и памфлет Плоти-
на Плинлиммона. Он-то и дает ключ к пониманию мировоззрения
автора, проясняет его философские убеждения. В основе мира, по
Мелвиллу, лежит не божественная сущность, а Безмолвие, «единст-
венный голос нашего Бога»30. «Безмолвие принизывает все сущее»
{Pierre 237). Как очевидно, подобные онтологические воззрения
противоположны мировидению неоплатоников, с их концепцией
сверхдуши, и эмерсонианцев, с их верой в божественную сущность
мира.
Мелвилл не приходит еще к признанию абсурда как онтоло-
гического принципа, но он описывает ситуации абсурда в жизни
героев — Пьера, его невесты Люси, сводной сестры (а в конце ро-
мана — жены) Изабель. Сюжет абсолютно неправдоподобен даже
для романтического романа. Мелвилл, очевидно, пародировал
28 Woloski, Shira. Melville's Unreading of the Bible: "Redburn" and "The
Confidence Man" // Letterature d'America. Bulzone Editore: Roma, № 88-89,
2001. P. 31-52.
29 "An effect, in its way, akin to that which in Genesis attends upon the be-
ginning of things" (246).
30 Melville H. Pierre, or The Ambiguities. New York: A Signet Classic,
1964. P. 237. Далее ссылки на это издание даются в моем переводе в тексте
(в скобках — Pierre и номер страницы).


Философские романы Мелвилла
107
романтические клише, в частности байронические мотивы и поэти-
ку роковых страстей.
В романе есть все: и кровосмесительная связь, закончившаяся
фиктивным браком, и любовь втроем, и лишение наследства, что
вынуждает героя покинуть отчий дом и бежать в Нью-Йорк. Мы
читаем об угрозах родственников (брата Люси и кузена Пьера)
расправиться с ним и об убийстве героем своего обидчика (кузе-
на) в порыве страсти, что привело его в тюрьму, где погибают все
трое — Пьер и проникшие к нему в камеру женщины31. Финал ро-
мана нарочито мелодраматичен. Об этом говорят не только описы-
ваемые события, но и стиль: герои изъясняются архаичным, возвы-
шенным языком, контрастирующим с повествовательной манерой
автора. В тюрьме, куда заключен Пьер, происходит финальная сце-
на: бывшая невеста падает мертвой (умирает от горя), Пьер прини-
мает яд из сосуда, висевшего на шее Изабель, и умирает на руках
друга, также проникшего в тюрьму. Изабель пьет остаток яда и па-
дает на тело мужа.
Очевидно, что сюжет для автора — лишь фон для философских
рассуждений (главы XIV, XXII) и литературной полемики. Оба
плана соединены слабо, и художественная условность не убеждает
читателя.
Еще один важный аспект мелвилловской философии, как она
представлена в трактате Плотина Плинлиммона, определяет иерар-
хию моральных ценностей. Ее образуют парные категории: боже-
ственного и земного, вечного и временного, «хронометрического»
и «горологического» (Chronometricalsand Horologicals). Категории
первого ряда символизируют «высшую, абстрактную, божествен-
ную добродетель» (Pierre 247), под которой подразумевается сле-
дование предписаниям Нагорной проповеди. Второй ряд включа-
ет в себя такие качества, как терпимость, честность, неделание зла,
сочетание альтруизма и индивидуализма (self-conscious generosity),
любовь к ближнему. Все они объединены в понятии «добродетель-
ной целесообразности». Следование первым для большинства
31 По мнению американского ученого Саквана Берковича, роман был
в каком-то смысле «пародией на популярную литературу» (Bercovitch, Sac-
van. How to Read Melville's Pierre // American Studies. 1986, № 1. P. 31-50.


108
Глава 6
людей «неуместно и даже вредно — в мире, подобном нашему»
(Pierre 248), ибо «неразбавленная хронометрическая доктрина»
внушает людям отчаяние от сознания невозможности воплотить ее
в жизнь. Согласимся с Сакваном Берковичем: он полагает, что ав-
тор сделал Пьера носителем «хронометрического» принципа, кото-
рый он доводит до абсурда32. Ценности же второго ряда — высшее,
достижение чего может надеяться большинство людей. «Доброде-
тельная целесообразность» спасает людей от отчаяния, предохра-
няет от эгоизма и бесовщины (human demonism)» (Pierre 248).
Заповеди Христа для Мелвилла, как, впрочем, для Эмерсо-
на и для Готорна, — «величайшее чудо всех религий» (Pierre 240),
абсолютная точка отсчета. Но если в представлении Эмерсона по-
лярные категории находятся в диалектическом единстве, то для
Мелвилла они трагически разъединены. «Идеализм» Пьера, пытав-
шегося следовать предписаниям «хронометрической» мудрости,
по словам американского ученого Флойда Уоткинса, «оборачива-
ется жестокостью по отношению к матери и невесте». Объясняя
«главную двусмысленность»33 романа, ученый продолжает: «Эмо-
циональный и скептический Мелвилл принимает сторону бунту-
ющего Пьера, а Мелвилл-философ... похоже, примиряется с миром
и „горологическим человечеством"»34.
Еще одним аспектом философских размышлений автора был
вопрос о теодицее. Сюжет романа свидетельствует о том, что Мел-
вилл отрицал теодицею, ибо существование в мире зла невозможно
примирить с верой во всеблагого Бога. Здесь уместно напомнить,
что его идеологический противник, Эмерсон, умел примирять эти
противоположности. Теодицея автора «Природы» укладывается
в понятие «Благой необходимости». В представлении Мелвилла
Зло объективно существует. Но можно ли примириться с ним —
и как? Ответить на этот вопрос — значит, открыть «Заветную
32 Ibid. Р. 35.
33 Напомню, что заглавие романа — «Пьер, или Двусмысленности».
34 Watkins, Floyd. Melville's Plotinus Plinlimmon and Pierre // Reality
and Myth. Essays in American Literature in Memory of Richmond Beatty /
Ed. by William Walker and Robert Welker. Nashville: Vanderbildt University
Press, 1964. P. 45, 51.


Философские романы Мелвилла
109
Тайну» (Talismanic Secret), которая вряд ли когда-либо будет от-
крыта. Время от времени появляются философы, пишет Мелвилл,
«которые уверяют нас в том, что постигли ее. Но, в конце концов,
либо они убеждаются в своем заблуждении, либо их ошибки заме-
чают другие» {Pierre 241).
Кого имел в виду автор, говоря о «самонадеянных философах»,
догадаться нетрудно. Это английские и американские трансценден-
талисты, последователя Платона и неоплатоников. Они «принад-
лежат к тому разряду людей, которые себя обманывают». К ним он
относил и «нелепый сброд, верящий в откровение — все эти шот-
ландцы и янки, чей отвратительный акцент еще сильнее подчерки-
вает пестроту их взглядов, заимствованных у греческих и немецких
неоплатоников» {Pierre 241-242). Оптимистические рецепты спа-
сения человечества кажутся Мелвиллу негодными. По его мнению,
существуют два способа покончить с трагизмом жизни: прими-
риться со злом или покинуть этот мир. Пытаясь жить в соответст-
вии с высшими нравственными принципами, гибнет герой романа
Пьер, а среди персонажей «Шарлатана» нет никого, кто задумывал-
ся бы над этим, кроме главного героя.
Мелвилл признается, что не нашел ответа на загадку бытия,
не раскрыл «Заветную Тайну»: «Я не могу прийти к определенному
выводу, который удовлетворил бы запросы души. <...> Эта лекция
[памфлет Плотина Плинлиммона] — всего лишь очередное изло-
жение знакомой темы. В нем нет решения. А, может быть, это и есть
единственно возможное для человека решение...» (Pierre 243).
Так, кризис веры в мировоззрении Мелвилла отразил кризис
философских основ романтизма в США. Писатель пришел к иному
представлению о мире, нежели трансценденталисты, с их привер-
женностью неоплатоновской традиции. Он видел в нем господство
слепых сил, «безмолвие», «бездушную пустоту». Понятие это, как
очевидно, предвосхитило экзистенциалистское «Ничто».


Глава 7
«Бостонцы» Генри Джеймса
Через три десятилетия после того, как Готорн описал в «Романе
о Блайтдейле» колонию моральных реформаторов, в которых
можно узнать некоторые черты колонистов Брук Фарм, Джеймс
опубликовал свое знаменитое эссе1. Книга о Готорне (Hawthorne,
1879) — это признание благожелательного критика и тонкого цени-
теля стиля, дань уважения писателю, чьим талантом Джеймс вос-
хищался. Он многому научился у автора «Алой буквы», в частно-
сти психологизму и обрисовке характеров. Не случайно известный
американский критик Фрэнсис Маттиссен считал Генри Джеймса
продолжателем готорновской традиции в американской литерату-
ре. Однако уже в 1870-е годы писатель хотел самым решительным
образом устранить в своем творчестве «все черты романтизма и пе-
рейти к реализму»2.
И все же связь Джеймса с романтизмом долгое время со-
хранялась, о чем свидетельствует его эссе 1879 года. Несмотря
на благожелательный тон, в нем сквозит нотка снисходитель-
ности3. Генри Джеймс причислял Готорна к писателям «про-
винциальным»: он говорил о тематической ограниченности его
творчества и «невосприимчивости» к европейским ценностям.
Еще через семь лет из-под пера Джеймса появился роман, герои
1 James, Henry. Hawthorne. London: MacMillan, 1879. 183 p.
2 Matthiessen F.O. American Renaissance. Art and Expression in the Age of
Emerson and Whitman. New York: Oxford University Press, 1968 (f.p. 1941).
P. 293.
3 Это обстоятельство справедливо отметила О.Ю. Анцыферова (Ан-
цыферова О.Ю. Повести и рассказы Генри Джеймса: От истоков к сверше-
ниям. Иваново: Ивановский гос. университет, 1998. 211 с. С. 39).


Бостонцы» Генри Джеймса
111
которого — трансценденталисты, реформаторы, современники Го-
торна — были представлены в весьма карикатурном свете.
Роман «Бостонцы» (1886) был написан в Англии, но столь зна-
комая Джеймсу жизнь Новой Англии продолжала питать его твор-
чество, влиять на литературные пристрастия и предубеждения.
Автор сделал ее фоном романа, герои которого — «фанатики рели-
гиозного идеализма» (the cranks who now represented New England's
religious idealism»)4.
В записных книжках он признавался, что роман сразу не зала-
дился ([was] born under the evil star). Сначала Джеймс хотел назвать
его по имени героини — «Верена». Перебирал он и другие вариан-
ты: «Новизна», «Реформаторы», «Предшественники», но отверг их,
отметив: «Все очень плохи»5. Наконец, он остановился на «Бостон-
цах», хотя понимал, что такой заголовок многим не понравится. Так
и случилось. Читатели книгу не приняли, и это повергло писателя
в уныние. В письме к Хауэллсу от 2 января 1888 года он признавал-
ся, что возлагал большие надежды на «Бостонцев» и «Принцессу
Казамассиму», однако его ожидания не оправдались: «После их пу-
бликации спрос на мои книги упал до нуля»6. Тому были серьезные
причины, главным образом эстетического характера, но не только.
Роман держится на любовном сюжете, а также на соперничестве
между благородным, но потерявшим состояние после Гражданской
войны южанином Бэзилом Рэнсомом и его двоюродной сестрой
Олив Чэнселлор, известной в Бостоне радикалкой, участницей дви-
жения за равноправие женщин. Предметом соперничества являет-
ся Верена, подруга Олив, молодая женщина, практически лишен-
ная каких-либо ярких черт и талантов, но, в отличие от нее, очень
женственная. Энергичная и чем-то напоминающая «синий чулок»
Олив вовлекла Верену в свой кружок, описанный автором с боль-
шой долей сарказма. Олив — член двадцати комитетов и обществ,
4 Kazin, Alfred. An American Procession. Major American Writers,
1830-1930. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996. P. 222.
5 James H. The Notebooks / Ed. by F.O. Mattheissen & K.B. Murdock. New
York: Oxford University Press, 1961. P. 67.
6 The Letters of Henry James. Vol. III. Cambridge, Mass.: Harvard Univer-
sity Press, 1980. P. 209.


112
Глава 7
но ее борьба за равноправие женщин — лишь причуда, каприз, про-
явление комплекса душевной неполноценности. В Верене, девушке,
обладавшей способностями медиума, она видит прекрасное средст-
во пропаганды своего «дела». В разных городах США и даже в Ев-
ропе, куда Олив отправляется вместе со своей новой подругой, Ве-
рена выступает перед публикой с речами о необходимости женской
эмансипации. Она заставила Верену поселиться у нее и практиче-
ски выкупила ее у родителей, вручив им чек на крупную сумму.
Она добилась от девушки клятвы не выходить замуж и сохранять
ей верность. «Тонкая паутина власти, зависимости, которой опута-
ла ее эта неутомимая женщина, превратилась в золотую кольчугу»7.
Союз наивной, не от мира сего молодой женщины и расчетливой,
эгоистичной и жестокой представительницы бостонской элиты по-
казан автором как нечто противоестественное. Кстати сказать, не-
которые критики пишут даже о лесбийских наклонностях героини8.
Ирвинг Хау полагает, что «идейный фанатизм Олив — результат
ее деформированной психики»; в поведении героини он видит
симптомы душевной болезни, выражающиеся в ненависти к муж-
чинам и стремлении властвовать над женщинами. Олив «не спо-
собна к подлинному общению — ни в частной, ни в общественной
жизни»9. Искусственность союза двух женщин отражается и в язы-
ке, нарочито неблагозвучных оборотах речи. Обращаясь к Олив,
Верена признается: «Ты моя совесть», на что последняя отвечает:
«Хочется сказать, что ты — моя форма, моя оболочка, но для этого
ты слишком хороша» (946).
В конце романа очередное выступление Верены с лекцией
о равноправии женщин в бостонском Мюзик-холле закончилось
7 James, Henry. The Bostonians / Henry James. Novels 1881-1886. New
York: The Library of America. 1985. P. 956. (В дальнейшем ссылки на это
издание даются в моем переводе — в тексте номер страницы приводится
в скобках.)
8 Howe, Irving. Introduction / Henry James. The Bostonians. New York:
Modern Library, 1956. P. XXIII; Poirier, Richard. The Comic Sense of Henry
James. A Study of the Early Novels of Henry James. London: Chatto & Windus,
1960. P. 8. Упоминает об этом и Роберт Гэйл: Gale, Robert. A Henry James
Encyclopedia. New York: Greenwoood Press, 1989. P. 83.
9 Howe, Irving. Op. cit.


Бостонцы» Генри Джеймса
ИЗ
конфузом: она так и не вышла к публике, избрав роль возлюблен-
ной, а не борца. Верена достается Бэзилу, который ждал ее в со-
седнем помещении и просто-напросто не выпустил на сцену. Олив
проиграла схватку, победителем в которой оказался джентльмен-
южанин, с презрением относившийся к идеям женского равно-
правия и общественной активности. Подчеркнем, что автор никак
не выражает своего осуждения подобных взглядов.
Джеймс строит характеры-схемы, и не случайно слова и дей-
ствия героев (за исключением, пожалуй, Бэзила) звучат фальши-
во. Олив — эгоистка, стремившаяся подчинять себе людей (подоб-
но тому, как это делали герои Готорна — Холлингсворт в «Романе
о Блайтдейле» или Мириам в «Мраморном фавне»). Автор наделяет
героиню высокомерием и властолюбием, не случайно ее увлечение
социальными вопросами кажется психологически неубедительным.
Если в романтической литературе такой характер мог казаться есте-
ственным, то для реалистического романа он психологически плохо
обоснован. Между тем американский критик Ричард Пуарье высо-
ко оценивает роман, в котором Джеймс, по его словам, достиг «наи-
большего раскрытия своих способностей»10. Он обнаруживает в «Бо-
стонцах» «глубочайшую психологическую глубину (extraordinary
psychological penetration), социальную сатиру — и даже комедию
в стиле Диккенса11. Скорее, согласимся с автором, который понимал,
что его роман «слишком длинен, слишком затянут».
В письме к Хауэллсу Джеймс признавался, что мало знает о бо-
стонской жизни, которую пытался обрисовать, и боится упреков
в поверхностности и недостоверности. А в письме брату писатель
говорил о «недостатке фактов» (paucity of data)12 для описания жиз-
ни Бостона 1870-х годов. Их там практически и нет. Персонажи по-
ражают своей искусственностью, социальная проблематика отсут-
ствует; нет там и примет самого города, за исключением названия
трех улиц, библиотеки и концертного зала, где выступала Верена.
И все же некоторые признаки знакомства писателя с современной
жизнью прежде близкого ему города в романе просматриваются.
10 Poirier R. Op. cit. P. 8.
11 Ibid. P. 162.
12 James H. Letters, V. III. P. 69.


114
Глава 7
Среди собравшихся в бостонской гостиной мы видим докто-
ра Мэри Прэнс13, женщину, добившуюся редких для того време-
ни успехов на профессиональном поприще. Кстати сказать, Роберт
Лонг отмечает, что в ней можно увидеть черты одной из первых
в Америке женщин-врачей, доктора Мэри Уокер14. Она до поздней
ночи проводит эксперименты в лаборатории, обустроенной в од-
ной из комнат бостонской квартиры. "The little medical lady", как
с некоторой долей высокомерия думал о ней Рэнсом, была для него
совершенным образцом «янки женского пола» (Yankee female),
«продуктом новоанглийского воспитания, пуританской морали, не-
благоприятного климата» (838). Правда, у нее умные глаза, но она
абсолютно лишена женского шарма. В устах писателя, воспевавше-
го женскую красоту, это был приговор. Единственное, что смягчало
жесткость оценки, заключалось в том, что доктор Прэнс, кажется,
не была слишком увлечена делом, которым занимались участницы
кружка.
Интересно сравнить отношение Джеймса к проблеме эмансипа-
ции со взглядами Марка Твена и Чарльза Уорнера, которые высоко
оценивали достижения женщин, стремившихся получить профес-
сиональное образование. Соавторы романа «Позолоченный век»
(1873) с большой симпатией описывают Руфь Боултон и ее заня-
тия в медицинском колледже15. Джеймс же помещает Мэри Прэнс
в паноптикум чудаков, смешных, нелепых, заслуживающих разве
что сожаления. Столь разный взгляд объясним: Джеймс и Твен
были прямой противоположностью друг другу. У них были разный
жизненный опыт и знание жизни. Джеймс бунтовал против само-
довольных новоанглийских буржуа, обитателей Стейт-стрит и Би-
кон-стрит, которые, заметим, никогда не были реформаторами, так
что его критика бьет мимо цели. Сатира Твена, напротив, точна
и целенаправленна. Различными были и их темпераменты. Публи-
цистический дух, отличавший позднего Твена, абсолютно не был
13 То prance — ходить с важным видом; prance — надменная манера
держаться, напыщенность в обращении.
14 Long, Robert Emmet. The Great Succession. Henry James and the Lega-
cy of Hawthorne. Pittsburg: University of Pittsburg Press, 1979. P. 119.
15 Об этом см. следующую главу.


«Бостонцы» Генри Джеймса
115
свойствен Джеймсу. Не случайно они не могли читать произведе-
ния друг друга. Твен признавался, что «скорее отправится в чертов
рай Джона Баньяна, чем будет читать «Бостонцев»16.
Одной из самых ощутимых неудач в романе стал образ мисс
Бердзай17. Писатель намеревался сделать ее носителем «гумани-
стических и трансцендентальных тенденций», которые ей над-
лежало воплощать «возвышенно, ярко, и в то же время гротеск-
но». Получилось, вопреки его намерениям, гротескно, но совсем
не возвышенно и не ярко. Мисс Бердзай (Birdseye) — весьма из-
вестная в прошлом общественная деятельница. Создав этот образ,
Генри Джеймс продолжил линию Эдгара По — с его нелюбовью
к трансценденталистам и, в частности, к «синим чулкам». Мож-
но сказать, что Джеймс унаследовал сдержанно-скептическое от-
ношение к ним Готорна, а также позднего Браунсона (о чем он
не мог, конечно, знать)18. Вспоминая впечатления далекой юно-
сти, Джеймс набросал карикатурный образ одной из ярких пред-
ставительниц бостонской культурной элиты. Причем, заметим,
мисс Бердзай — далеко не самая одиозная фигура в картине бо-
стонской жизни, нарисованной Джеймсом с такой откровенной
иронией.
Созданный Джеймсом портрет вызвал критику и даже воз-
мущение многих его друзей и знакомых (и в том числе Джеймса
Рассела Лоуэлла), которые узнали в нем Элизабет Пибоди. Писа-
телю пришлось оправдываться, отвечая на упрек брата в том, что
он создал пасквиль на уважаемого в Америке человека. Учтя кри-
тику, он смягчил краски, и по мере появления следующих глав
в журнале «Сенчури» интонация его изменилась. Джеймс понял,
что совершил непростительную ошибку, и постарался хотя бы ча-
стично ее исправить. В 20-й главе Олив Чэнселлор размышля-
ет о мисс Бердзай, этой бескорыстной и чудаковатой женщине,
16 Kazin, Alfred. An American Procession. Major American Writers,
1830-1930. Cambridge, Mass.: Harvard University Press 1996. P. 185, 222.
17 Bird's eye — порок древесины, «птичий глаз». В этой фамилии Леон
Эдел видит скрытый намек на Элизабет Пибоди: "A 'bird's eye' is indeed a
pea-body" (Edel, Leon. Henry James. A Life. New York: Harper & Row, 1985.
740 p. P. 313).
18 См. анализ его романа «Спирит: Автобиография» в гл. 4.


116
Глава 7
которая является последним связующим звеном между совре-
менной Новой Англией и ее героическим прошлым. То было вре-
мя «простой жизни и возвышенных мыслей (plain living and high
thinking), чистых идеалов и упорного труда, искренних поры-
вов, энтузиазма (moral passion) и благородных экспериментов»
(Уоо). Ь этих словах (в них мы слышим голос самого автора) со-
держится прозрачная аллюзия на тех, кто входил в кружок тран-
сценденталистов из Бостона и Конкорда (Торо, Эмерсон, Рипли,
Олкотт, Фуллер, Элизабет Пибоди), а также участников знаме-
нитой Брук Фарм. Но Джеймс снижает пафос в следующих же
строках. Он пишет о «неугасимом пламени трансцендентализма»
мисс Бердзай и простоте ее взглядов. Несмотря на все ошибки,
заблуждения, непоследовательность реформаторов, из-за чего ее
рецепты спасения казались новому поколению «столь же нелепы-
ми, как и ее шляпки, — она считала единственно важным для со-
вершенствования людей чтение Эмерсона и посещение Тремонт-
Темпла»19(968).
Реакция бостонских интеллектуалов на созданный Джеймсом
образ понятна. Элизабет Пибоди была яркой фигурой в культурной
и общественной жизни Новой Англии. По словам Ван Вик Брукса,
у нее было редкое чутье на яркие дарования: она оценила талант Го-
торна, когда тот еще не удостоился литературной славы20. Свояче-
ница Готорна и Хорэса Манна, она близко к сердцу принимала все,
связанное с просвещением и школьной реформой. Семья Пибоди
жила в Бостоне на Вест-стрит, 19, где находилась и книжная лавка,
в которой распоряжалась Элизабет. То был своеобразный клуб, за-
всегдатаи которого обсуждали новейшие европейские идеи. Среди
посетителей лавки были Ральф Эмерсон и Джеймс Кларк, Джонс
Вери и Бронсон Олкотт, Фредерик Хедж и Джон Дуайт, Джордж
Рипли и Маргарет Фуллер (проводившая здесь в 1839-1844 годах
19 Бостонский Тремонт-Темпл (Tremont Temple) - здание баптист-
ской церкви, которая с 1843 года не только служила местом религиозных
собраний, но и использовалась для проведения лекций и концертов. Вы-
ступали там с речами и аболиционисты.
Брукс, Ван Вик. Писатель и американская жизнь. Том 1. М.: Про-
гресс, 1967. С. 174. Элизабет Пибоди, считает американский критик, «суме-
ла отличить рассказы Готорна в массе журнальной словесности» (там же).


«Бостонцы» Генри Джеймса
117
свои знаменитые беседы). Этот приют интеллектуалов был «самым
живым уголком Бостона»21 — во многом благодаря своей основа-
тельнице. Она издавала книги для юношества, стремясь воспиты-
вать в детях художественное начало, помогала Бронсону Олкотту
в его педагогических экспериментах в одной из бостонских школ.
Позже Элизабет приняла деятельное участие в разработке доку-
ментов Брук Фарм22 и была активной участницей проекта. Ей были
присущи разнообразие интересов, преданность идее образования,
вера в возможность совершенствования. Ее энтузиазм не угас с го-
дами, хотя лет через сорок воспринимался как чудачество, стран-
ность, впрочем, вполне простительная для человека, сыгравше-
го столь значительную роль в жизни Бостона 1840-х годов. О ней
с мягким юмором напишет Ван Вик Брукс в своей знаменитой
книге «Расцвет Новой Англии» (1936)23. Естественно, люди, знав-
шие и помнившие эту удивительную женщину, не могли простить
Джеймсу его ядовитый шарж.
Кто же еще, кроме странноватой мисс Бердзай и д-ра Прэнс,
представляет общество моральных реформаторов и сторонников
женского равноправия, собравшихся в гостиной на Бикон-стрит
послушать знаменитую деятельницу женского движения? Все они
казались южанину Бэзилу типичными «фанатиками из северных
штатов»» (a roomful of Northern fanatics, 846). Важную роль в этом
собрании играет отец Верены, Сила (Selah) Таррант, целитель
и медиум, человек из низов, пробивший себе дорогу тем, что тор-
говал грифельными карандашами и прочим мелким товаром (воз-
можно, здесь содержится намек на Торо и Олкотта: Торо одно вре-
мя занимался изготовлением грифельных карандашей, а Олкотт
был разносчиком). Таррант — бывший участник коммуны, в ко-
торой не признавали узы брака (кстати, Олкотт был организато-
ром известной, но просуществовавшей весьма недолго коммуны
Фрутлэндс). Джеймс снижает образ, подчеркивая отталкивающую
черточку в его облике — гнилые зубы (carnivorous teeth). Жена
21 Там же. С. 176.
22 См.: Plan of the West Roxbury Community/The Dial, II, no. 3 (January,
1843), pp. 361-372.
2A Брукс, Ван Вик. Указ. соч. С 177.


118
Глава 7
Тарранта, дочь известного аболициониста Абрахама Гринстрита,
напротив, абсолютно незаметна, она тень своего малосимпатично-
го мужа. Миссис Таррант нарисована с еще меньшей симпатией,
чем ее муж. Эта весьма недалекая, пошловатая женщина одержи-
ма стремлением хоть как-то приблизиться к «высшему общест-
ву». Когда Верена была младенцем, она посещала разные собрания
и лекции и брала ребенка с собой. Рассказчик с неодобрением по-
вествует о том, что среди участников собраний были «лунатики»
(somnambulists), медиумы, женщины-редакторы и пропагандисты
новых религий» (877). Автор дает понять читателю, что сама атмос-
фера подобных сборищ негативно отразилась на неокрепшей пси-
хике Верены.
Среди героев романа можно различить черты тех, кто опреде-
лял моральную атмосферу в стране в годы так называемого Аме-
риканского ренессанса, энтузиастов и подвижников, философов
и социальных активистов. Однако представлены они в довольно
шаржированном виде. Один из кумиров бостонских реформаторов
в романе, пламенная феминистка миссис Фарриндер, изображена
автором с изрядной долей иронии. Известная в Новой Англии сво-
ими лекциями просветительского характера, эта женщина в гла-
зах Олив имела репутацию «великого оратора» (the great oratress)
(841). Находясь во главе «женской революции», «Сивилла из Рок-
сбери» (952) ревниво относилась к тому, что кто-то может поку-
ситься на роль лидера «движения».
Нельзя исключить того, что в образе Аделины Фарриндер
Джеймс создал шарж на Маргарет Фуллер. Эта выдающаяся жен-
щина, друг Торо и Эмерсона, регулярно выступала с лекциями
(«беседами») в доме Пибоди на Вест-стрит в Бостоне. По мате-
риалам бесед позже она составила книгу «Женщина в девятнад-
цатом столетии» (1845), в которой рассуждала о роли женщины
в разных сферах жизни — культурной, экономической, полити-
ческой; касалась она и все еще запретной темы сексуальных от-
ношений. То было первое сочинение подобного рода в США,
и Джеймс не мог о нем не знать. Кроме того, Фуллер была из-
вестным критиком и редактором, и упоминания Джеймса о «жен-
щинах-редакторах» имеют в устах рассказчика явно негативную
окраску.


«Бостонцы» Генри Джеймса
119
Ограниченность ведущих представителей «движения», а мис-
сис Фарриндер, несомненно, была таковой, в романе подчеркивает-
ся стилистически. Писатель вкладывает в ее уста слова, манерность
и искусственность которых очевидна: «Мы так мало знаем о жен-
щинах Юга, — говорит она. — Их совсем не слышно (they are very
voiceless). Насколько мы можем рассчитывать на них? И многие ли
из них встанут под наши знамена?» (846). Странны не только ее
речь, но и манеры. Явно не желая начинать лекцию, миссис Фар-
риндер словно чего-то ожидает и в конце концов находит себе за-
мену: перед собравшимися совершенно неожиданно выступает Ве-
рена Таррант.
Верена — одна из двух главных героинь романа. Она — медиум,
говорит «с чужого голоса». Чьего? Этот вопрос остается без ответа,
если не считать того, что гипнотические сеансы устраивает именно
ее отец. Входя в состояние транса, Верена может говорить о «по-
ложении женщин в прошлом, настоящем и будущем», хотя у нее
нет жизненного опыта, а ее наивность постоянно подчеркивается.
Так вводится мотив мошенничества, обмана, который якобы прак-
тиковали бостонские реформаторы для обращения людей в свою
веру. Подробное описание спиритического сеанса дано в главе VIII
романа. Здесь заметна связь с «Романом о Блайтдейле»: готорнов-
ский Вестервельт и Сила Таррант из «Бостонцев» описаны прак-
тически одинаково, сходна и их функция в романах. И тот и дру-
гой — мошенники (shams), а медиумы, которых они использовали
в месмерических сеансах, — их жертвы, вызволить которых из спе-
цифического рабства предоставлено Холлингсворту и — соответст-
венно — Бэзилу Рэнсому24.
Наблюдателем, не подверженным действию чар медиума, ока-
зался именно Бэзил, и, пожалуй, миссис Фарриндер. У последней
даже возникло опасение того, что эта «дерзкая девчонка» (forward
minx) может затмить ее в качестве оратора (846). Манипулятором
выступает отец Верены, известный спирит, наделенный автором
отвратительной внешностью. Но Бэзил словно не замечает, что пе-
ред ним медиум, полый внутри25: он очарован красотой девушки.
21 Об этом см.: Long, Robert Emmet. Op. cit.P. 121.
25 Автор использует выражение "a single hollowness of character" (857).


120
Глава 7
И все же речь Верены показалась Бэзилу «странной, бессмыслен-
ной, сбивчивой, но завораживающей». Она изрекала банальности
(inanities, 856), что еще больше, по его мнению, выставляло в смеш-
ном виде движение за равноправие женщин, дело которых он счи-
тал «нелепым» (ridiculous cause). Но, в самом деле, разве не нелепо,
с точки зрения южанина, требование избирать «женщин-матерей»
в американский сенат?
Отмечу здесь, что в 1840-е годы в бостонском обществе было
распространено увлечение месмеризмом и гипнозом. Кстати ска-
зать, отец писателя, Генри Джеймс-старший, тоже увлекался уче-
нием Сведенборга и интересовался ясновидением, а в 1869 году
опубликовал книгу о Сведенборге. Роман, в котором его сын бес-
пощадно критикует подобные увлечения, будет опубликован все-
го через четыре года после смерти Джеймса-старшего. Писатель,
очевидно, не мог примириться с «заблуждениями» своего отца, что
и отразилось в его романе. Позже он напишет об этом в воспомина-
ниях («Заметки об отце и брате», "Notes of a Son and Brother", 1914).
В 1863 году в Нью-Йорке Генри Джеймс побывал на спиритиче-
ском сеансе, где выступала некая миссис Кора Хэтч. Позже он от-
мечал, что не услышал там ничего, кроме «пошлых банальностей».
В книге его впечатления от посещения сеанса отразились, много-
кратно усиленные, в многословии и бесконечных разговорах геро-
инь, изобилующих «пошлыми банальностями».
Похоже, что в критике эзотерических явлений, глубоко интере-
совавших многих романтиков (в частности, трансценденталистов),
были не только идеологические, но и субъективные моменты. Эд-
гар По, побывавший на одном из сеансов известного медиума Эн-
дрю Джексона Дейвиса, воспринял его откровения как проявление
шарлатанства. Он вступил в спор с «ясновидящим из Поукипси»
в своей «Эврике»26. Как акт шарлатанства изобразил сцену гип-
ноза и Готорн в «Романе о Блайтдейле». После увлечения идеями
трансценденталистов на почву научных взглядов перешел Орест
Браунсон (о чем свидетельствуют его публикации по вопросам
26 См. главу, посвященную «Эврике», в моей книге «Загадки Эдгара
По: Исследования и комментарии». СПб.: Изд-во Филологического фа-
культета СПбГУ, 2004. С. 80-93.


«Бостонцы» Генри Джеймса
121
социального дарвинизма); он вынес недвусмысленный приговор
спиритам в своем романе "The Spirit-Rapper".
В «Бостонцах» Джеймс использовал приемы, свойствен-
ные позднеромантической поэтике. В реалистическом романе
1886 года создание шаржированных персонажей, наподобие тех,
что описаны Браунсоном в упомянутом выше романе, оказалось
малоубедительным. Но сама тема спиритизма в «Бостонцах» от-
ражает некое социальное явление, ставшее фактом американ-
ской жизни уже в 1840-е годы и просуществовавшее по крайней
мере еще четыре десятилетия. К этой теме — в весьма критиче-
ском ключе — обращался в 1880-е и Хауэллс в книгах «Неизвест-
ная страна» ("The Undiscovered Country", 1880) и «Практика д-ра
Брин» ("Dr. Breen's Practice", 1881). Шарлатаны, медиумы, спи-
риты, объявлявшие себя искусными целителями (magic healers),
были необычайно популярны; их выступления и публикации вы-
зывали доверие у американской публики27. Разоблачения, свя-
занные со скандалом в деле Коры Хэтч, нашли отражение в ро-
мане Байярда Тейлора «Признания медиума» ("Confessions of а
Medium", 1860) и в конце концов спровоцировали некоторый спад
популярности подобных целителей. Позже, в 1870-е годы, взош-
ла звезда другой яркой представительницы спиритизма, Викто-
рии Вудхалл, которая, кстати, проповедовала свободную любовь
и была сторонницей эмансипации женщин. О ее похождениях
знала не только Америка, но и Англия. Некоторые особенности
скандальной биографии Вудхалл отразились, по мнению крити-
ков, в образе Силы Тарранта28.
Как к шарлатанству относится к откровениям Верены и глав-
ный герой романа Бэзил Рэнсом. Он прямо говорит об этом сво-
ей кузине, которая была в восторге от услышанного и увиденного
во время сеанса в гостиной мисс Бердзай. Серьезно воспринимать
:>ти бессвязные, абстрактные декларации о «страданиях женщин»,
произносимые медиумом в состоянии транса, говорит он, могут
только люди, лишенные здравого смысла. Но именно такими изо-
бражает своих главных персонажей автор романа. Он не скупится
Long, Robert Emmet. Op. cit. Chapters 8, 9.
Ibid. P. 187.


122
Глава 7
на негативные эпитеты и дерогативную лексику, вкладывая их
не только в уста Бэзила, но и рассказчика, который обращается
к читателю от первого лица.
Среди реформаторов, упоминаемых в романе в ощутимо иро-
ническом контексте, есть и загадочная Элиза П. Мосли (Eliza
P. Moseley), писательница, кумир джеймсовских героинь. О ней
говорит Олив после кончины странной и трогательной мисс
Бердзай. Это женщина, «из-за которой началась Гражданская вой-
на». Но в Америке была только одна женщина, к которой прило-
жимы эти слова, — Гарриет Бичер-Стоу. Очевидно, Джеймс видел
корни бостонского феминизма, к которому относился неодобри-
тельно, в движении аболиционистов, что безусловно свидетельст-
вует об узости его социального видения.
Отстранение от живой жизни, уход в «башню из слоновой ко-
сти», художественное оформление своих предубеждений, а воз-
можно, и комплексов — все это отразилось на качестве его прозы,
которая лишена убедительности, необходимой в реалистическом
художественном произведении. Кстати, во время действия ро-
мана автор «Хижины Дяди Тома» была еще жива (умерла она
в 1896 году). В 1870-х Бичер-Стоу активно выступала за право жен-
щин на профессиональную карьеру29.
Имя Элизы П. Мосли созвучно имени другой поборницы рав-
ноправия женщин, о которой речь уже шла, — Элизабет Пибоди
(отметим совпадение имени и одного из инициалов «кумира» ге-
роинь Джеймса с именем и фамилией известной трансцендента-
листки). Во время публикации романа «Бостонцы» она также еще
здравствовала (умерла Элизабет Пибоди в 1894 году). Так что
не зря ее портрет кисти Генри Джеймса вызвал такую бурю негодо-
вания у благодарных соотечественников.
Возникает вопрос: почему писатель сделал предметом иронии
реформаторов — социалистов, борцов за женские права, аболи-
ционистов и трансценденталистов? В 1883 году Джеймс отмечал
в «Записных книжках», что хотел бы написать «очень американ-
скую вещь, в которой отразились бы наиболее характерные черты
29 Она поднимала эту тему в трактатах "Pink and White Tyranny" (1871)
и "We and Our Neighbors" (1875).


«Бостонцы» Генри Джеймса
123
нашей общественной жизни»30. Но удалась ли ему это, учитывая,
что — согласимся с Т.Л. Морозовой — он никогда не проявлял
«по-настоящему глубокого внутреннего интереса к общественной
жизни»31? «Бостонцы» — безусловно далеко не лучшее произведе-
ние Джеймса: ни его сюжет, ни социальный пафос, ни обрисовка
характеров не затрагивают чувств читателя. Не приходится гово-
рить и о правдивости изображенной в романе картины бостонского
общества.
Причин художественной неудачи книги — назовем это так —
может быть несколько. Об одной из них мы узнаем из эссе Джеймса
о Готорне. В нем писатель с симпатией отзывался об участни-
ках трансценденталистской колонии Брук Фарм, однако считал
деятельность социальных реформаторов утопической, а их по-
строения — ложными. Иначе говоря, сыграла роль разница ми-
ровоззрений. Реалист Джеймс иначе относился к миру, чем ро-
мантики-идеалисты. Он принадлежал к поколению, для которого
вера в безграничную способность человека к совершенствованию
и представление о моральной основе мира были чем-то устарев-
шим, не отвечавшим современным научным концепциям. Стран-
ным кажется и отношение писателя к вопросам женской эманси-
пации. Свои мысли он, похоже, вложил в уста Бэзила Рэнсома,
который считал, что место женщины — у домашнего очага, а не
на трибуне и не в бурном мире политики. И разве самим сюжетом
автор не подписывается под этими словами Бэзила? Не случайно
критикам приходится оправдывать автора, который не осуждал
своего героя за столь, мягко говоря, консервативные взгляды.
Второй причиной неудачи мог быть чисто субъективный мо-
мент: его новая самоидентификация как европейца заставляла
писателя отделить себя от новоанглийского прошлого, символа-
ми которого были его отец, Генри Джеймс-старший, брат Уильям,
знаменитый гарвардский профессор и известный философ, а так-
же многие представители новоанглийской культурной элиты, сто-
ронники социальных реформ — Ральф Эмерсон, Бронсон Олкотт,
ю James, Henry. The Notebooks. P. 47.
11 Морозова Т.Л. Генри Джеймс / История литературы США. Том V.
М.: ИМЛИ РАН, 2009. С. 71.


124
Глава 7
Маргарет Фуллер, Генри Торо, Элизабет Пибоди, назову лишь
немногих. О разрыве Джеймса с традицией пишет и американский
исследователь Квентин Андерсон32.
Была и еще одна причина творческой неудачи, которая лежала
исключительно в сфере психологической. Роман «Бостонцы», по за-
мечанию Леона Эдела, «отразил боль писателя из-за разрыва старых
связей, нечто вроде обиды за то, что Бостон проявил равнодушие, по-
зволив ему уехать»33. В другом месте биограф Джеймса выразился
резче — и гораздо пристрастнее. Джеймс, по его словам, «разошел-
ся со своей страной: он был художником, а у практичной Америки
не имелось времени для искусства»34. И все же художественная не-
удача писателя была очевидна и ему. Джеймс, писал он, «настоль-
ко глубоко погружается в материал, что ему изменяет мастерство»35.
Вместо «великого американского романа», по словам Леона Эдела,
Джеймс создал «собрание виньеток» (a series of vignettes). Неуспех
«Бостонцев», как точно заметил П.В. Балдицын, привел «к еще
большему сужению кругозора писателя, целиком сосредоточенного
на утонченных переживаниях не знающих нужды людей, но вместе
с тем и к углублению и усложнению психологического анализа»36.
В 1904-1905 годах Джеймс предпринял поездку по Америке.
Побывал он и в Бостоне, «городе Эмерсона, Торо, Готорна, Лонгфел-
ло, Холмса, Тикнора, Мотли, Прескотта, Паркмана и остальных»37.
Так Джеймс отдал долг кумирам своей юности. Но это случилось
через два десятилетия после того, как социальное реформаторство
получило в его романе «Бостонцы» весьма негативную оценку.
32 Anderson, Quentin. The American Henry James. New Brunswick, N.J.:
Rutgers University Press, 1957. 369 p. P. 48.
33 "James wrote out the immediate anguish of the collapse of the old Ameri-
can ties, and coupled with this a kind of vibrating anger that Boston should be
so unfriendly as to let him go" (Edel, Leon. Op. cit. P. 314).
34 Edel, Leon. Introduction / Henry James. The American Scene. Bloom-
ington & London: Indiana University Press, 1969. P. X-XI.
35 Edel, Leon. Henry James. A Life. New York: Harper & Row, 1985. 740 p.
P. 312.
36 Балдицын П.В. Пути развития реализма в США / История литера-
туры США. Том IV. М: ИМЛИ РАН, 2003. С. 66.
37 James, Henry. The American Scene, 1907. P. 245.


Глава 8
Реализм в споре с романтизмом
(Марк Твен, Чарльз Уорнер. «Позолоченный век»)
В 1873 году, через полтора десятилетия после мелвилловско-
го «Шарлатана», появился роман «Позолоченный век» ("The
Gilded Age: A Tale of Today"), написанный Марком Твеном в со-
трудничестве с Джеймсом Уорнером. Авторы, возможно, не созна-
вая этого, продолжили некоторые темы, поднятые Мелвиллом в его
последнем романе, а еще раньше — Джоном Пендлтоном Кеннеди
и Джеймсом Фенимором Купером. Конечно, историческая ситу-
ация в 1870-х значительно отличалась от той, которая сложилась
в 1830-1840-х годах, но сохранились определенные тенденции
в политической и социальной жизни, которые требовали художест-
венного отражения в литературе.
Публицистическая резкость романа «Позолоченный век» была
вызвана не только развитием негативных тенденций в эпоху Рекон-
струкции, но и хорошим знакомством авторов с механизмом полити-
ческой борьбы, с особенностями политической жизни США в эпоху,
последовавшую за окончанием Гражданской войны. Сказалось так-
же и влияние журналистики: опыт работы в этой области Твен при-
обрел во время жизни на Западе, где выступал с разоблачительными
статьями в газетах Невады и Калифорнии. Появлению романа пред-
шествовала и публикация язвительного памфлета о политических
правах Америки «Как меня выбирали в губернаторы» (1870).
Традиционно считается, что уже раннее творчество Твена «от-
кровенно пародирует и отвергает романтическую традицию»1. В са-
мом деле, романтические сюжеты пародируются в его книгах пу-
тешествий 1880 и 1897 годов, однако говорить о полном разрыве
1 Балдицын П.В. Марк Твен / История литературы США. Том IV. М.:
ИМЛИРАН,2003.С209.


126
Глава 8
Твена с романтической традицией неверно. Это обстоятельство
признает и A.C. Ромм. «В произведениях Твена, — пишет она, —
осуществился естественный синтез романтизма и реализма, со-
ставляющий одно из условий возникновения большого реалисти-
ческого искусства»2. Однако трудно согласиться с A.C. Ромм в том,
что романтизм был «органическим качеством его мировосприя-
тия, определившим весь внутренний строй его произведений»3.
От философского идеализма, явившегося основной чертой миро-
воззрения писателей-романтиков, у Твена не осталось и следа. Его
жизненный опыт, антирелигиозная направленность творчества,
стремление избегать того, что напоминает метафизические рассу-
ждения, — все это говорит о переходе Твена к другому художест-
венному методу, неразрывно связанному с иным мироощущением,
нежели у романтиков. Слова A.C. Ромм о том, что «его романти-
ка реалистична»4, можно трактовать как признание того факта, что
Твен верил в идеалы, закрепленные в документах американской ре-
волюции. Но не стоит смешивать понятия и именовать «романтиз-
мом» приверженность идеалам.
Событие, ставшее переломным в отношении Твена к романтиз-
му, произошло в декабре 1877 года в Бостоне. На обеде, устроенном
издателями журнала «Атлантик мансли» в честь семидесятиле-
тия Джона Уитьера, присутствовали, кроме юбиляра, Лонгфелло,
Эмерсон, Оливер Уэнделл Холмс. Марк Твен выступил с речью,
и хотя его заранее просили не шокировать почтенных особ, гор-
дость американской литературы, он все же сделал это — в характер-
ной для него бурлескной манере5. Аудитория восприняла речь Тве-
на как оскорбление известных поэтов. В зале воцарилось гробовое
молчание; засмеялся лишь один человек. Катастрофический эф-
фект выступления можно сравнить лишь с знаменитым появлени-
ем Эдгара По перед бостонской публикой с чтением своих стихов
2 Ромм A.C. Марк Твен. М.: Наука, 1977. 190 с. С. 26.
3 Там же.
4 Там же. С. 28.
5 Smith, Henry Nash. Mark Twain. The Development of a Writer. Cam-
bridge, Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press, 1962. 212 p.
P. 95-112.


Реализм в споре с романтизмом
127
в 1845 году. Хауэллс, пригласивший Твена, позже назвал его речь
«жестоким и полным провалом» (cruel catastrophe). Генри Нэш
Смит объясняет случившееся тем, что Твен испытывал скрытую
неприязнь к присутствовавшим на обеде представителям новоан-
глийской литературной традиции6. Возможно, это был как раз тот
случай, когда человеком овладевает «бес противоречия» (восполь-
зуемся термином Эдгара По), и именно так определил состояние
писателя Уильям Хауэллс7.
За несколько лет до этого Твен, известный уже в то время пи-
сатель-юморист, задумал серьезный роман о современной жизни.
В результате его сотрудничества с Чарльзом Уорнером (авторы
практически пополам разделили труд) появился «Позолоченный
век», роман скорее политический и социальный, чем любовный или
семейный.
О повороте в творчестве Твена от развлекательности и юмо-
ра первых двух книг к сатире «Позолоченного века» пишет Вер-
ной Льюис Паррингтон8. Критик отмечает, что Твен и Уорнер
выводят на сцену реальных персонажей американской истории —
Бена Батлера, Оукса Эймса, президента Улисса Гранта, мини-
стров его правительства — и не только их9. Годы президентства
Гранта (1868-1876) были временем, когда процветали коррупция
и некомпетентность администрации. Замечу попутно, что позже,
в 1881-1885 годах именно Марк Твен помогал Гранту в работе над
мемуарами.
Твен, конечно, был знаком и с явной, и с закулисной сторонами
политической жизни. Кстати, сам он в 1868 году короткое время ра-
ботал помощником сенатора от Невады Уильяма Стюарта, который
известен тем, что был автором 15-й поправки к Конституции США.
В 1864-м, будучи корреспондентом сан-францисской газеты "Daily
Morning Call", Твен высмеивал политический сленг того времени,
(i Ibid. P. 98.
7 "It was like an effect of demoniacal possession" (Ibid. P. 99).
8 Parrington V.L. The Beginnings of Critical Realism in America:
1860-1920. A Harbinger Book. New York: Harcourt, Brace & World, 1958.
P. 93.
9 Ibid. P. 169.


128
Глава 8
писал, среди прочего, и о предвыборных схватках сторонников
Линкольна с «медянками» (copperheads), иначе говоря, северяна-
ми, сторонниками рабовладения. О его работе в невадской газете
"The Enterprise" Эдгар Бранч пишет, что она помогла Твену позна-
комиться с тем, как функционирует партийная машина. Это знание
«не улучшило его представление о людях, занимавшихся полити-
кой; не случайно в начале 1860-х его скептицизм усилился»10. По-
зже, в письме Уильяму Хауэллсу в сентябре 1876 года Твен призна-
вался, что испытывает к политике отвращение.
«Позолоченный век» отразил конфликт между верой в возмож-
ности демократии и ее ограниченностью, между идеалом и человече-
ской природой. Горечь, которой проникнут роман (как и роман Ген-
ри Адамса «Демократия»), американский историк Кушинг Страут
объясняет тем, что писатель испытывал разочарование от осознания
того, что страна предала свои идеалы11. Время, когда Твен будет рас-
сматривать «жизнь как хаос»12, было еще далеко, но первые трещи-
ны в его оптимистическом мировидении стали уже очевидны.
Твен и Уорнер намеревались создать «великий американский
роман», действие которого должно было охватить полстраны:
от Нью-Йорка до Сент-Луиса, от Вашингтона до Филадельфии,
не говоря уже о городках и поселках штатов Новой Англии и Тен-
несси.
По словам Стюарта Шермана, роман должен был «противо-
поставить представителей Востока и Запада и показать сложное
переплетение финансовых и политических интересов»13. Хотя
10 Clemens of "The Call": Mark Twain in San Francisco / Ed. by Edgar M.
Branch. Berkeley & Los Angeles: University of California Press, 1969. 335 p.
P. 318.
11 Strout, Cushing. Politics in the American Literary Imagination / Cush-
ing Strout. The Veracious Imagination. Essays on American History, Literature,
and Biography. Middleton, Conn.: Wesleyan University Press, 1981. P. 301, 96.
12 Tanner, Tony. The Lost America — The Despair of Adams and Twain //
Mark Twain. A Collection of Critical Essays / Ed. by Henry Nash Smith. Engle-
wood Cliffs, New Jersey: Prentice Hall, 1963. 177 p. P. 170.
13 Sherman, Stuart. Mark Twain / The Cambridge History of American Lit-
erature /Ed. by John Erskin, Stuart Sherman, Carl Van Doren. New York: The
Macmillan Company, 1967 (f.p. 1917). Book III. Ch. VIII. P. 14.


Реализм в споре с романтизмом
129
«великого романа» у авторов не получилось, но появилась книга
об американской жизни, значение которой все же не стоит недо-
оценивать.
Роман восторженно встретили читатели: за каких-нибудь два
месяца было распродано около 40 000 экземпляров. Интерес пу-
блики понятен: в романе мы встречаем целый ряд весьма колорит-
ных персонажей, и многие его страницы написаны острым сати-
рическим пером. Кроме того, авторы затрагивали темы «низкие»,
что представители так называемой genteel tradition считали вещью
неприемлемой. Так, новаторства писателя не оценил тонкий сти-
лист Генри Джеймс: известна его фраза о том, что Марк Твен мо-
жет нравиться только примитивным людям. В таком же духе, кста-
ти сказать, Генри Джеймс отзывался об Эдгаре По. Читателя же
привлекали новизна материала и грубоватый юмор, известный уже
по второй книге Твена «Налегке», а также весьма критическое от-
ношение к тем, кто любой ценой стремился сколотить состояние.
Среди героев книги — политики (конгрессмены и сенаторы), лоб-
бисты в Конгрессе и околополитическая публика, в числе которой
оказалась и главная героиня романа Лора.
Сюжет романа строится на историях двух семей, Хокинсов
и Боултонов, однако его основной пафос заключается в сатири-
ческом изображении американских политических нравов. Твен
и Уорнер описывают самые разнообразные типы современных им
американцев: это и мечтающие о быстром обогащении молодые
люди, недавние выпускники Йеля, и восторженные мечтатели и не-
исправимые оптимисты, вроде полковника Селлерса, политики, со-
четающие строительный бизнес с работой в Конгрессе, что позво-
ляло им «выколачивать из конгресса примерно столько же золота,
сколько весил камень, поставляемый им на строительство»14. Это
и зажиточные обитатели Чеснат-стрит в Филадельфии, и бедняки
из провинции (в качестве таковой представлена глубинка в штате
Теннесси), мошенники, занимавшиеся спекуляцией земельными
14 Твен, Марк и Уорнер, Чарльз. Позолоченный век (Повесть наших
дней) / Твен М. Собрание сочинений в 12 тт. Т. 3. Москва: ГИХЛ, 1959.
583 с. С. 111,112. Далее ссылки на это издание даются в тексте (в скобках —
номер страницы).


130
Глава 8
участками, финансовые аферисты, дельцы с Уолл-стрит, бесприн-
ципные газетчики и продажные законодатели. Вот железнодорож-
ный подрядчик мистер Биглер сетует на то, что «цены на сенаторов
поднялись в Соединенных Штатах так высоко, что это отражается
на состоянии всего рынка» (133). Он же обосновывает схему, весь-
ма похожую на печально известную финансовую пирамиду МММ.
«Мы скупаем землю... затем закладываем земли и получаем доста-
точно денег, чтобы построить большую часть дороги. Потом доби-
ваемся, чтобы в городах, оказавшихся на новой железнодорожной
линии, выпустили акции на сумму, необходимую для завершения
работ; акции мы продаем и достраиваем дорогу. Под достроенную
линию частично выпускаем новые акции, что будет нетрудно, если
по мере завершения работ на каждом новом участке мы будем за-
кладывать его» (131-132).
Авторы пишут и о махинациях Уида и О'Райли, которые, по-
добно действительным персонажам американской истории, ору-
довали в Нью-Йорке в 1860-х годах. Твен и Уорнер имели в виду
так называемую банду Туида, биография которого весьма приме-
чательна. Босс Туид, бригадир добровольной пожарной команды,
начал заниматься политикой в 1850-х, добывал для себя и сво-
их друзей все новые посты в администрации Нью-Йорка и посте-
пенно захватил власть в Таммани-холле (штабе демократической
партии). В 1861-м он уже полностью контролировал органы влас-
ти в Нью-Йорке, а в 1868-м, став сенатором, сделал губернатором
штата своего ставленника Джона Хоффмана. Неудивительно, что
Туид сосредоточил в своих руках большие деньги. Однако его влас-
ти пришел конец, когда комиссия граждан занялась исследованием
источников его огромного богатства, а разоблачения комиссии при-
вели его на скамью подсудимых.
Особый интерес представляет XXVIII глава 1-й книги рома-
на с характерным названием «Как утверждаются ассигнования».
Из разговора Генри Брайерли с президентом Компании по раз-
витию судоходства на реке Колумба мы узнаем, что тот потратил
200 тысяч долларов на подкуп политиков и чиновников. Перечи-
сление способов «нецелевого использования денег» занимает в ро-
мане три страницы. Документальное описание финансовых афер —
признак реалистического письма. Романтики прибегали к более


Реализм в споре с романтизмом
131
условным и тем самым более художественно обобщенным формам
передачи сходных по характеру, но значительно меньших по раз-
маху явлений. О качественном изменении времени говорит Чарльз
Уорнер, определяя исторический контекст разворачивающихся
в романе событий: «Восемь лет в истории Америки, а именно годы
с 1860-го по 1868-й, пошатнули вековые устои, дали новое направ-
ление политической жизни всего народа, изменили общественные
порядки в одной половине страны и оказали... глубокое влияние
на национальный характер» (157).
Историческая реальность вторгается на страницы романа
и в облике сенатора Эбнера Дилуорти, прототипом которого счи-
тают сенатора от Канзаса Помроя. Этот политик был тесно связан
с компанией «Кредит Мобильер», занимавшейся строительством
железных дорог. О финансовых аферах компании много писала
американская пресса в 1872-1873 годах. Связь большого бизнеса
и влиятельных политических фигур — характерная черта той эпо-
хи. Интересно, что Марк Твен в предисловии к английскому из-
данию романа отмечал, что дух финансовых спекуляций способ-
ствует прогрессу и, таким образом, играет как отрицательную, так
и положительную роль. Об отрицательной роли подобной активно-
сти написан роман. Остановимся на другой ее стороне, поскольку
речь идет о философском осмыслении таких категорий, как богат-
ство, капитал, конкуренция.
В 1860 году Ральф Эмерсон написал удивительные для роман-
тика слова. В его мало цитируемом эссе "Wealth", вошедшем в кни-
гу «Путь жизни» ("The Conduct of Life"), мы находим мысли, весьма
сходные с теми, которые высказывал, в частности, Герберт Спен-
сер15. Эмерсон полемизировал со своими друзьями-романтиками,
пренебрежительно относившимися к накопительству и стрем-
лению к материальным благам. Он сформулировал положения,
близкие тем, что проповедовали социальные дарвинисты позже,
и 1870-1880-х годах. Богатство — морально, говорил он, а конку-
ренция — вещь полезная, ибо способствует процветанию нации.
15 О влиянии на Эмерсона идей социального дарвинизма см.: Осипо-
ва Э.Ф. Ральф Уолдо Эмерсон. Писатель и время. Л.: Изд-во ЛГУ, 1991.
С. 106-118.


132
Глава 8
Писатель выступил в непривычной для него роли, рассуждая о на-
значении капитала, свободной конкуренции, об опасности «закре-
пощения» экономики. «Введя законы против роскоши, вы порвете
жилы экономике, — писал он, обращаясь к законодателям. — Со-
здавайте справедливые законы, защищайте жизнь и собственность,
и тогда не понадобится подавать милостыню»16. Естественно, Эмер-
сон, как и Твен, не одобрял финансовые спекуляции, коррупцию
или земельные аферы. Но он рассуждал как философ, слова ко-
торого отдались эхом через три десятилетия в эссе Эндрю Карне-
ги «Богатство» (оно было напечатано в «Норт Америкэн Ревью»
в 1889 году). Известный капиталист, автор многих книг и статей,
посвященных вопросам социального развития, утверждал: «Не зло,
но благо принесло нашему народу накопление богатств теми, кто
обладал способностью и энергией добиться этого»17.
Вскоре после появления романа «Позолоченный век» в амери-
канской публицистике развернулись споры о положительной и от-
рицательной роли крупного капитала. Выразители идей социаль-
ного дарвинизма Уильям Самнер, Джон Фиск и Лестер Уорд будут
владеть умами американцев в течение трех десятилетий. Не остал-
ся равнодушен к ним и Марк Твен. Можно сказать, что эволюция
идей от позднего романтизма (Эмерсон 1860-х годов) к натурализ-
му 1880-х затронула мировоззрение Твена, но не отразилась на его
художественном творчестве.
Настроения времени ощущаются в романе и в том, что он ста-
вит вопрос о женской эмансипации. Борьба за права женщин в Аме-
рике началась в 1820-х годах. В первую очередь она ассоциируется
с именами Фрэнсис Райт, социального реформатора и основате-
ля женского журнала «Фри Енкуайерер» ("Free Enquirer"), Мар-
гарет Фуллер, Элизабет Пибоди, Лидии Марии Чайлд, которые
в 1830-1840-х годах продолжали борьбу за эмансипацию. Поддер-
жал женское движение — наряду со многими другими писателями
16 Emerson R.W. Complete works in 12 vols. Boston, 1883-1893. Vol. 6.
P. 104.
17 Carnegie, Andrew. Wealth. Цит. no: A Nineteenth-century American
Reader/ Ed. by M. Thomas Inge. Washington, D.C.: United States Information
Agency, 1989. P. 489.


Реализм в споре с романтизмом
133
и публицистами — и Ральф Эмерсон. Появления в романе Твена
и Уорнера эмансипированной женщины, прокладывающей себе
путь в медицине, было вполне в духе времени. Сюжетную линию,
связанную с образом Руфи Боултон, предложил Чарльз Уорнер,
но в ее развитие внес свой вклад и Марк Твен.
Руфь наделена авторами независимым умом и сильным харак-
тером. В разговоре с отцом она восклицает: «Как бы я хотела уе-
хать на Запад или на Юг — куда угодно, лишь бы уехать! Женщин
все время стараются уложить в футляр: смолоду подгоняют под
мерку и укладывают. Если нас и везут куда-нибудь, то опять же
в футляре, под вуалью, а наше бесправие связывает нас по рукам
и ногам» (126-127). Описывая ее учебу в медицинском колледже,
Чарльз Уорнер в авторском отступлении отмечает роль женщин
во время Гражданской войны: они «так привыкали к кровавым сце-
нам, что расхаживали по госпиталям и по полю боя, среди жалких,
искалеченных существ, с таким самообладанием, будто разгулива-
ли по цветущему саду» (136). Не исключено, что автор этих слов
мог читать, среди прочего, и опубликованную к тому времени книгу
Луизы Мэй Олкотт «Госпитальные заметки» ("Hospital Sketches",
1863). Дочь знаменитого трансценденталиста Бронсона Олкотта
была активным борцом за женские права, а в начале Гражданской
войны пошла работать сестрой милосердия в военный госпиталь
в Нью-Йорке. Ее письма оттуда, собранные в книгу, свидетельст-
вуют о новом качестве американской прозы. Так, романтические
корни дали реалистические всходы. Меняется время — меняется
и стиль повествования.
В книге переплетены две любовные линии — Руфи Боултон
и Филиппа Стерлинга, чьи судьбы соединяются счастливым бра-
ком, и друга Филиппа Генри Брайерли, безнадежно влюбленного
в Лору Хокинс. Приемная дочь сквайра Хокинса выступает в каче-
стве femme fatale. Лора пользуется своей необыкновенной привле-
кательностью не просто для того, чтобы соблазнять мужчин. Она
цинически использует их в своих целях. А цели ее самым непосред-
ственным образом совпадают с целями сенатора Дилуорти, в доме
которого она живет на правах «племянницы». Лора мстит муж-
чинам за то, что некогда стала жертвой полковника Селби из ар-
мии южан, который соблазнил и бросил ее. Обманутая девушка


134
Глава 8
разрабатывает план мести — даже не ему конкретно, а обществу.
Она становится инструментом своего благодетеля сенатора Дил-
уорти и лоббирует его интересы в Конгрессе, довольно умело ис-
пользуя свои чары. В конце романа Лора убивает полковника, ко-
торый собрался уехать с семьей в Европу.
С помощью Лоры и сенатора Дилуорти авторы вводят нас в ат-
мосферу вашингтонской жизни — и эта часть книги представляется
наиболее интересной. Трудно согласиться с тем, что роман «лежит
у истоков» такой важной темы для литературы США, как разобла-
чение политических нравов и коррупции в верхах18. Тема эта для
американской литературы XIX века сквозная, и истоки ее можно
найти уже в ранних сочинениях Вашингтона Ирвинга, а сатириче-
ские картины политических нравов развернуты в романах Кенне-
ди и Купера, о чем речь шла в предшествующих главах. О разных
видах мошенничества писали Мел вилл в «Шарлатане» и Эдгар По
в рассказе «Надувательство как точная наука». Тематическая пре-
емственность тем более примечательна, что Твен склонен был воз-
двигать непроницаемую стену между своим творчеством и литера-
турой романтизма.
Отдельные мотивы, темы, даже образы в произведениях Твена на-
поминают нам о том, что резкого разрыва в литературе одного перио-
да не бывает. В книге слышна перекличка не только с предшественни-
ками Твена, романтиками, но и с классиками английской литературы.
Приходит на ум «Ярмарка тщеславия» Теккерея, который, описывая
продажность современного ему светского общества, взял в качестве
названия романа строку из «Пути пилигрима» Джона Баньяна.
Твен и его соавтор также прибегают к цитированию Банья-
на, но весьма своеобразно. В эпиграфах к XXIV главе 1-й книги
и II главе 2-й книги Твен цитирует разговор Кристиана с неким By-
ends19, который сказал, что идет из города Fair-speech20. Поскольку
18 Прозоров В.Г. Мечта и трагедия. По страницам американской клас-
сики XIX-XX веков. Петрозаводск: КГПИ, 1993. С. 92.
19 By-end — «тайная цель».
20 Игра слов: fair — честный, порядочный, справедливый, незапятнан-
ный; a fair — ярмарка. Название города в переводе Л. Хвостенко — «Слад-
коречье», в переводе Норы Галь — «Красноречие».


Реализм в споре с романтизмом
135
глава называется «Город Вашингтон», ирония авторов становится
понятной. Одной из глав, в которой описывается вашингтонская
«Ярмарка тщеславия», Твен предпосылает эпиграф, представля-
ющий собой продолжение цитаты из Баньяна. Кто же родствен-
ники (kindred) странного попутчика Кристиана из города Fair-
Speech? Приведу цитату в оригинале: "Almost the whole Town; and
in particular, my Lord Turn-about, my Lord Time-server, my Lord Fair-
speech, (from whose ancestors that Town first took its name) also Mr
Smooth-man, Mr Facing-both-ways, Mr Anything..."12*. Это люди двули-
кие, приспособленцы, льстецы, готовые поменять свое мнение в за-
висимости от спроса.
Эпиграфы, предпосланные каждой из глав книги, взяты из ред-
ких или экзотических источников, как, например, из перевода упо-
минавшегося выше «Пути паломника» на язык индейцев сиу (дако-
та). В чем смысл столь необычных эпиграфов, которые, по просьбе
авторов, подобрал Джеймс Трамбулл? В первом издании романа, как
отмечает А. Старцев, эпиграфы, напечатанные на самых разных язы-
ках мира (к примеру, на тамильском или древнеегипетском), не были
снабжены переводом. Очевидно, то была игра с читателем, а отчасти
и пародирование романтиков, например, Купера, который предпосы-
лал каждой главе цитату из классики, чаще всего из Шекспира.
Тема «Ярмарки тщеславия» прослеживается и в заголовках
глав. Так, заголовок главы XX 1-й книги, «Государственный дея-
тель — Дилуорти-Златоуст», перекликается с тем самым баньянов-
ским "my Lord Fair-speech", который в эпиграфах, напомню, переве-
ден по-разному (как «Сладкоречье» и «Красноречие»). Заголовок
указывает на ярко выраженный иронический смысл.
Сатирически изображая политические нравы американской де-
мократии, Марк Твен продолжил публицистическую линию аме-
риканского романтизма. Его расхождения с романтиками касались,
среди прочего, и фундаментального представления о заложенной
в человеке способности к совершенствованию. После событий Гра-
жданской войны трудно было, подобно Эмерсону или Чаннингу, ве-
рить в возможность безграничного морального прогресса в обществе.
21 Bunyan, John. The Pilgrim's Progress. The Harvard Classics / Ed. by
Charles W. Eliot. New York: Collier & Son Corporation, 1937. P. 102.


136
Глава 8
В 1870-х годах духовная атмосфера в стране резко изменилась.
Писатель чувствовал, что «традиционная культура находится в со-
стоянии упадка» (was decadent), так как она была уже неспособ-
на «соотнести свои ценности с реальной жизнью» (relate its values
to actual experience)»22. Как определяет это время Тони Тэннер,
прежние философские системы стремились «зажать в тиски мир,
который стремительно расширялся (was breaking its boundaries in
all directions)»23. На смену трансцендентализму шел прагматизм,
предполагавший множественность истин. Эта новая философия
была созвучна времени, как созвучно ему было и творчество Мар-
ка Твена.
22 Smith, Henry Nash. Mark Twain. The Development of a Writer. Cam-
bridge, Mass.: The Belknap Press of Harvard University Press, 1962. 212 p.
P.20.
23 Tanner, Tony. Op. cit. P. 172.


Глава 9
«Американский роман» Генри Адамса
и его «американская книга»
Тема демократических преобразований в США и путей истори-
ческого развития страны нашла отражение в творчестве писате-
ля, журналиста и историка Генри Адамса. В романе «Демократия»
(1880) он продолжает традицию американского политического ро-
мана, заложенную еще Джеймсом Фенимором Купером и Джоном
Пендлтоном Кеннеди.
Адаме исследует особенности политической жизни США,
ее пружины и механизмы, создает портреты конгрессменов и се-
наторов, наделяя их чертами известных общественных деятелей
своего времени. Он хорошо знал историю своей страны. Правнук
второго президента США Джона Адамса и внук шестого, Джона
Куинси Адамса, он продолжил семейную традицию участия в по-
литике, хотя и в ином качестве — исследователя, наблюдателя, пи-
сателя. Созданию романа «Демократия» предшествовала работа
(в 1870-е — начале 1880-х годов) над объемной «Историей Соеди-
ненных Штатов Америки во времена президентства Томаса Джеф-
ферсона и Джеймса Мэдисона», составившей девять томов и опу-
бликованной в 1889-1891 годах.
Книгу Адамса можно считать продолжением остросатирическо-
го романа Марка Твена и Чарльза Уорнера «Позолоченный век»,
хотя она и уступает ему в художественном отношении. Не случайно
американский исследователь Алфред Кейзин назвал «Демократию»
«псевдороманом»1. И это понятно. Главное в нем — сатирическое
описание нравов, царивших в Вашингтоне во времена президентст-
ва Улисса Гранта. Сюжет романа весьма условен: молодая и богатая
1 Kazin, Alfred. An American Procession. Major American Writers,
1830-1930. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996. 408 p. P. 5.


138
Глава 9
вдова, оставив благотворительную деятельность в Нью-Йорке, от-
правляется в Вашингтон, центр американской политической жиз-
ни, с вполне определенной целью. Она намерена изучить механизм
политической власти, познакомиться с главными актерами, высту-
павшими на вашингтонской сцене и, по возможности, оказывать
влияние на принятие решений. В конце романа Мэдлин разочарова-
лась в демократии, иначе говоря, в том, как работает правительство,
и приняла решение покинуть Вашингтон: она поняла, что «глубоко
завязла в трясине политики и могла воочию удостовериться, с ка-
ким скрипом крутится политическая машина, обдавая грязью все
вокруг себя, даже ее собственные чистые одежды»2.
Признав условность сюжета, отметим и то обстоятельство, что
действие практически не выходит за рамки великосветских салонов
или салона самой Мэдлин Ли, где она принимает сенаторов и кон-
грессменов, зарубежных посланников и людей, обладавших влия-
нием и политическим весом. Вскоре Мэдлин становится игрушкой
могущественного сенатора Сайласа Рэтклифа, который стремит-
ся укрепить свое финансовое положение и подготовить почву для
борьбы за президентское кресло в будущем. Но ему необходимо за-
ручиться дополнительным влиянием в лице этой красивой, неза-
висимой и уважаемой женщины. Он делает ей предложение, но его
циничный расчет становится очевиден для Мэдлин лишь в самом
конце романа. Младшая сестра героини Сибилла с помощью юриста
Джона Каррингтона, которому были известны многие тайны партий-
ных боссов, разоблачает Рэтклифа. Свадьба не состоялась, план Рэт-
клифа сорван. Мэдлин, столкнувшаяся с порочностью мира полити-
ки, решает вернуться в Нью-Йорк и возобновить благотворительную
деятельность. Линия Каррингтона — Сибиллы — Мэдлин обретает
под пером Адамса черты любовного романа и даже своеобразной раз-
новидности романа салонного. Но основной его пафос — сатириче-
ское изображение нравов вашингтонской «Ярмарки тщеславия».
2 Адаме, Генри. Демократия / Г. Адаме, Г. Видал, Дж. Дидион. Демо-
кратия. Романы. М.: Прогресс, 1989. 720 с. С. 103-104. Перевод романа —
М.А. Шерешевской. Цитаты из указанного издания даются в тексте (номер
страницы — в скобках). В отдельных случаях цитаты будут даваться в моем
переводе (со сноской на оригинал).


«Американский роман» Генри Лдамса и его «американская книга» 139
Автор романа — человек, хорошо знавший политическую жизнь.
И это весьма важно для интерпретации произведения Адамса. Он
не оставил политику после возвращения из Англии, где был помощ-
ником отца в бытность того послом США. Из Бостона он переехал
в Вашингтон примерно с той же целью, что и его героиня, — оказы-
вать влияние на политику. В отличие от Мэдлин Ли, ему это уда-
лось. Хотя писатель и не занимал никакой официальной должно-
сти, он находился в самом центре политической жизни — в прямом
и переносном смысле (его дом на Лафайет сквер располагался как
раз напротив Белого дома). Адаме поддерживал известного полити-
ческого деятеля Карла Шурца и его реформаторскую деятельность3.
Через друзей и знакомых он узнавал о важных политических собы-
тиях и не случайно заслужил прозвище «самого информированно-
го политического переносчика новостей» (the most informed political
gossip)4.
Адаме придал своим героям черты известных людей, описав
их с симпатией или иронией. Кстати, роман был опубликован ано-
нимно, что позволило автору свободнее использовать знание света.
Так, в Сайласе Рэтклифе современники узнавали черты сенатора
Джеймса Блэйна, а посол США в Великобритании Джон Лотроп
Мотли послужил Адамсу моделью для Натана Гора. В образе Пре-
зидента (Old Granite) изображен 19-й президент США Резерфорд
Хэйс. Под пером Адамса, однако, он обретает черты человека нере-
шительного и необразованного. Можно сказать, что это образ со-
бирательный, поскольку президент Хэйс немало сделал на своем
посту как раз в то время (1877-1881), когда создавался роман. Он
завершил период Реконструкции, назначил на ключевые посты ряд
бывших конфедератов и начал реформу гражданской службы. Ско-
рее, автор соединил в его образе некоторые негативные черты трех
последних президентов — Линкольна, Гранта и Хэйса5. У менее
3 Strout, Cushing. The Veratious Imagination. Essays on American History,
Literature, and Biography. Middleton, Conn.: Wesleyan University Press, 1981.
301 p. P. 98.
4 Kazin A. Op. cit. P. 6.
5 О прототипах героев см.: Samuels, Ernest. Henry Adams. The Middle
Years. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1959. P. 87-93; Samuels,


140
Глава 9
значительных — с политической точки зрения — персонажей тоже
были свои прототипы. Портрет главной героини Мэдлин Ли Адаме
рисовал со своих соседок по загородному дому — миссис Биглоу
Лоренс, ее сестры Фэнни Чэпман, а также своей жены Мэриан.
И, наконец, важный в художественном отношении образ Джона
Каррингтона, этого американского Доббина, наделен чертами дру-
га Адамса сенатора Люция Ламара.
Книга Адамса была действительно злободневна. Когда
в 1876 году сенатора Блейна обвинили в получении крупной взят-
ки от правления железной дороги «Юнион Пасифик», он публич-
но разорвал отношения с Кларенсом Кингом, посчитав его автором
«Демократии»6. Известный геолог и путешественник, Кинг не был,
конечно, автором романа, но его связывали с Адамсом дружеские
узы. Отмечу также, что другом Адамса был и Джон Хэй, известный
политик, журналист и писатель, самый осведомленный в политике
человек. Будучи государственным секретарем в кабинете президен-
та Хэйса (а позже и в кабинетах МакКинли и Теодора Рузвельта),
Джон Хэй наверняка посвящал Адамса во многие хитросплетения
американской политики тех лет.
Главной темой книги является идея демократии, о чем автор
недвусмысленно сообщает нам в заглавии. О демократии спо-
рят дипломат Натан Гор и сенатор-демократ Рэтклиф, южанин
Каррингтон и Мэдлин Ли. Скептически отзывается о демокра-
тии Каррингтон, что и понятно: его взгляды окрашены горечью
недавнего поражения в Гражданской войне. Рэтклиф говорит
правильные слова, но мы понимаем, что перед нами опытный
и циничный делец от политики, ловкий манипулятор и дема-
гог — из той породы, о которой писал еще Джеймс Фенимор Ку-
пер в «Американском демократе». Что касается Мэдлин, то она
слишком мало знает — и мало понимает из того, что происходит
вокруг. Эту светскую даму интересуют скорее практическая по-
литика, власть, влияние, нежели демократия вообще. О целях ее
появления в Вашингтоне рассказчик пишет с ощутимой иронией:
Ernest & Samuels jane. Notes / Henry Adams. Novels, Mont Saint Michel, The
Education. New York: The Library of America, 1983. 1246 p. P. 1229.
6 Ibid. R 1231.


«Американский роман» Генри Лдамса и его «американская книга» 141
«Разве она приехала в Вашингтон не затем, чтобы увидеть людей
сильных, обладающих властью7, и разве Рэтклиф не был таким че-
ловеком? Разве она не проникла в самые дальние закоулки поли-
тики и не поняла, что какой-нибудь фермер из глубинки, полити-
ческое влияние которого ничтожно, может легко обратить свою
власть, величина которой не больше тени от детской лошадки,
во зло, в чудовищный кошмар, лишающий покоя целые народы?»8.
Мэдлин, эта весьма ограниченная и неискушенная в политике
женщина, называет действия сенаторов и президентов «глупостя-
ми» (antics), которые казались ей «забавными» (словечко, также
проясняющее характер героини). И не удивительно, что она разоча-
ровалась в самом принципе демократии. Вывод, который Мэдлин
вынесла из знакомства с политической жизнью Вашингтона, зву-
чит весьма иронично: она «смогла добраться до самой сути [выде-
лено мной. — Э. О.] так называемого демократического правления
и поня[ть], что оно не лучше любого другого»9.
8 начале 5-й главы автор описывает интеллектуальный мир ге-
роини таким образом, что становится ясно: «[з]а душой у миссис
Ли было... не слишком много» (11). Что же именно было «за ду-
шой» обворожительной Мэдлин Лайтфут Ли? До приезда в Ва-
шингтон она немного интересовалась философией, что следует
из следующего пассажа: привлечь к себе «видного государственно-
го деятеля» казалось ей не менее важным опытом, чем тот, кото-
рый она получила от чтения немецкой философии «вместе в пол-
ным изданием (?!) трудов Герберта Спенсера в придачу» (47-48).
(Невольно вспоминается весьма ироническое описание «учености»
Лигейи из одноименной новеллы Эдгара По.) Здесь можно гово-
рить об умышленном снижении образа героини. Упоминание того,
что Мэдлин знакомилась с жизнеописаниями американских прези-
дентов и их жен, «тех, следы существования которых ей удавалось
7 Автор использует образ тени, отбрасываемой человеком, для пере-
дачи идеи «власти», «влияния». Так, влияние Рэтклифа в ее глазах было
чрезвычайно большим: "[W]as not RatclifFs shadow strong enough to satisfy
her?"
H Henry Adams. Novels, Mont Saint Michel, The Education. New York: The
Library of America, 1983. P. 168.
9 Ibidem.


142
Глава 9
обнаружить» (48), также содержит иронию. В нем — скрытый вы-
пад против Абигейл Адаме, прабабки Адамса, которая отстаивала
права женщин в области образования и просвещения, так что отно-
шение автора к сказанному никак не могло быть положительным.
Не менее ироничен и пассаж, свидетельствующий о легкове-
сности суждений героини. Генри Клея, Джона Калхуна, Дэниела
Уэбстера она причислила к деятелям сугубо практическим: «Им
не приходилось решать великих философских проблем или даже
вопросов, выходивших за рамки норм повседневной морали и те-
кущих обязанностей» (48). Это сказано безапелляционно, притом
что названные политики занимались действительно важными го-
сударственными делами, и в частности решением проблем рабства,
хотя их взгляды на эту проблему различались. Кстати, через 20 лет,
в 1900 году двое из них были избраны в национальную Галерею
славы. В случае с Уэбстером речь идет о человеке, который был из-
вестен как «защитник Конституции» и крупнейший оратор в исто-
рии США. Мэдлин отзывается об этих «знаменитых лидерах» (она
не случайно употребляет словечко «chieftains», имеющее здесь не-
сколько ироничный оттенок) свысока и — пусть косвенно — обви-
няет их в том, что страна находится по их вине «на краю бездны».
О несерьезности ее попыток понять политическую исто-
рию бурных предвоенных лет Америки свидетельствует и то, что,
по словам рассказчика, чтение биографий этих деятелей «утомило
ее своим однообразием» ([Her] mind wearied with the monotony of
the story)10. По словам А. П. У раковой, автор хотел сделать свою ге-
роиню «абстрактно-идеальной»11. Однако с такой характеристикой
трудно согласиться. Не случайно в конце романа автор прибегает
к редкой в повествовании прямой речи, описывая настроение Мэд-
лин после разрыва с Рэтклифом: «Демократия совсем испортила
мне нервы. Ах, как хорошо было бы пожить в пирамиде Хеопса (in
[?!] the Great Pyramid) и смотреть только на Полярную звезду!»12.
10 Adams, Henry. Democracy / Henry Adams. Novels, Mont Saint Michel,
The Education. New York: The Library of America, 1983. P. 43.
11 Уракова А.П. Генри Адаме / История литературы США. Том V. М.:
ИМЛИ РАН, 2009. С. 168.
12 Henry Adams. Op. cit. P. 182.


«Американский роман» Генри Лдамса и его «американская книга» 143
И лишь Натан Гор, дипломат, которого новый президент от-
правляет послом в Лондон, убирая таким образом с политической
арены, серьезно размышляет о том, что такое демократия и в ка-
ком направлении должно развиваться общество. «Похожий на мо-
лодого Джорджа Вашингтона», он изображен в романе с несомнен-
ной симпатией. Политическое кредо Гора — это его тайное знание,
даже вера, и звучит оно как изложение философии самого автора.
С точки зрения Гора, демократия — естественное следствие всего
предшествующего развития общества; она «подтверждает тот факт,
что общество сейчас достигло гораздо более высокого интеллекту-
ального уровня, чем прежде. <...> Это единственный путь, которым
стоит идти. <...> Любой другой путь вернет нас в прошлое, а я этого
не хочу»13. Так Гор отвечает на вопрос Мэдлин: является ли демо-
кратия лучшей формой правления, при которой люди, обладающие
всеобщим избирательным правом, могут влиять на политику благо-
даря институту выборов?
Приведенный отрывок, важный для понимания взглядов ав-
тора, содержит еще две существенные детали. Гор говорит о вере
в человеческую природу, в науку, в «выживание наиболее приспо-
собленных» (45). Упоминание о науке особенно важно, посколь-
ку соответствует склонностям самого автора. В загадочных словах
Гора — в конце беседы с Мэдлин о демократии — можно угадать
один из мотивов будущей книги Адамса, где он изложит свои взгля-
ды на мир и вселенную: «Вы когда-нибудь наблюдали неподвиж-
ную звезду? Астрономы, кажется, насчитывают до двадцати мил-
лионов видимых глазом звезд и бесконечное множество миллионов
невидимых. И каждая звезда — это солнце, подобное нашему, с пла-
нетами, подобными нашей Земле...» (45). Вспышки на звездах,
продолжает он, говорят о столкновении с ними и о гибели планет.
Но конец одной планеты не имеет большого значения: «Все равно
как если бы на вашей свече сейчас сгорел мотылек» (45).
Космический мотив введен в роман не случайно. Адамсу еще
предстояло разработать свою космологию, что он сделал в эссе
«Закон фазы в применении к истории» (при его жизни эссе опу-
бликовано не было). Ему было свойственно желание ученого
13 Ibid. Р. 40.


144
Глава 9
подвергать сомнению установившиеся истины, доказывать их от-
носительность, раздвигать рамки человеческого познания. Адаме
внимательно наблюдал за событиями настоящего, дабы исследо-
вать «тенденции исторического развития» (именно так называлась
речь 1894 года, написанная им по случаю избрания его председа-
телем Американского исторического общества). Общественная
жизнь в США 1860-1870-х годов, которую писатель мог наблюдать
вблизи, «из-за кулис», давала ему богатую пищу для размышления
и анализа, что, естественно, отразилось и в романе.
Одну из язв политической жизни США Адаме видел в корруп-
ции. Явление это не было чем-то новым: коррупция расцвела пыш-
ным цветом еще при президенте Эндрю Джексоне (1839-1847). То
был феномен, который американские историки называют "the spoils
system", иначе говоря, политикой раздачи государственных должно-
стей сторонникам победившей партии — в качестве награды за за-
слуги в обеспечении ее победы. При президенте Гранте повторилось
нечто подобное, хотя размер мздоимства приобрел чудовищные раз-
меры: в это время возникали крупные монополии, создавались ком-
пании, развивавшие экономику страны после Гражданской войны.
Они нуждались в государственных субсидиях, заказах, получение
которых зависело от чиновников. Герои романа обсуждают возмож-
ности борьбы с этим социальным злом, а также перспективы ре-
формирования государственного аппарата. (Напомню, этот вопрос
беспокоил самого Адамса и его друга, государственного секретаря
Джона Хэя, а также Карла Шурца, занимавшегося реформирова-
нием государственной службы на посту министра внутренних дел
в 1877-1881 годах и пользовавшегося советами Адамса.)
Символом коррупции в романе является Рэтклиф. Он и его
люди боятся потерять при новом президенте «все честно зарабо-
танные ими блага — должности в иностранных миссиях и консуль-
ствах, в департаментах и на таможне, в налоговом и почтовом ве-
домствах, в индейских агентствах, все разнообразные контракты
на поставки для армии и флота» (81).
В разговоре с ним Мэдлин задает риторический вопрос: «Не-
ужели мы обречены всегда быть во власти воров и хапуг?14 Неу-
14 Автор употребляет более сильное слово — ruffians (бандитов).


«Американский роман» Генри Лдамса и его «американская книга» 145
жели порядочное правительство несовместимо с демократией?»
(942). Искусный демагог, сенатор Рэтклиф на это замечает: «Ни
одно представительное правительство не может быть ни намного
лучше, ни намного хуже того общества, которое представляет» (42).
Он предлагает начать с улучшения общества, тогда и правительст-
во будет лучше. Но обратный процесс, предупреждает он, приведет
к неминуемому краху. Замечу попутно, что эти знакомые нам сло-
ва политики нередко произносят именно тогда, когда гражданский
контроль за правительством отсутствует или попросту невозможен.
Рэтклиф, наиболее рельефный персонаж романа, являет собой
прямую противоположность Каррингтону — и по характеру, и по
убеждениям. Маститый сенатор в своей политической деятельно-
сти руководствуется простым правилом: «[д]ело сейчас не в соблю-
дении принципов, а в обладании властью». Иначе говоря, принци-
пом Рэтклифа и его однопартийцев было «отсутствие принципов»
(87). Американский историк Ричард Хофштедтер дал прототипу
героя, Джеймсу Блейну, следующую уничтожающую характери-
стику: «[Г]лавное, что он сделал для американской политики, так
это то, что он понизил ее уровень»15.
Основным достоинством романа является его публицистиче-
ский характер. Несмотря на определенную дидактичность повест-
вования и схематичность образов, он все же не лишен и некоторых
художественных достоинств. Адаме использует немногочисленные
метафоры, которые передают его негативное отношение к миру по-
литики, антигуманному характеру отношений внутри того клана,
который находился в центре американской политической жизни.
Писатель прибегает к образам машины, рычагов, шестеренок, ко-
лес — иначе говоря, движущихся частей механизмов, которые не-
чувствительны к живой жизни и воспринимаются как символ без-
душной и опасной силы — Власти. Второй уровень образности для
передачи тех же идей связан с образами маскарада и танца как че-
го-то искусственного («Танец демократии» — так автор определяет
сцену приема в Белом доме).
15 Hofstadter, Richard. The American Political Tradition and the Men
Who Made It. New York: Vintage Books. A Division of Random House, 1948.
381 p. P. 176.


146
Глава 9
Роман «Демократия», как отметила А.П. Уракова, во многом
предвосхищает позднюю работу писателя — «Воспитание Ген-
ри Адамса»16. Отмечу сразу, что "Education" в заглавии книги
("The Education of Henry Adams") соответствует русскому поня-
тию «обучение», тем более что в оригинальном тексте это слово
встречается постоянно — и именно в значении «учение», «позна-
ние» — по контрасту с «незнанием», «невежеством» (ignorance).
Представляется, что заглавие книги точнее было бы перевести как
«Годы учения Генри Адамса». И все же «Воспитание» (в переводе
заглавия) настолько прочно вошло в обиход отечественной крити-
ки, что придется придерживаться именно этого варианта.
Если «Демократию» Адаме назвал «американским романом»
(а именно так звучит его подзаголовок), то «Воспитание Генри
Адамса» можно с полным правом назвать «американской книгой»
(напечатана автором в количестве ста экземпляров в 1907 году).
Она представляет собой автобиографию-жизнеописание, охваты-
вающее годы его становления как писателя, мыслителя, наблюда-
теля и критика жизни и нравов современного ему общества. Это
и философский трактат, и собрание эссе, и описание путешествий,
и заметки на самые разные темы. Книга Адамса — свидетельство
поисков им жизненной философии, того, что Эмерсон называл "the
conduct of life". Как можно понять из этой своеобразной автобиог-
рафии, написанной в третьем лице, вся сознательная жизнь Адамса
представляла собой «годы учения», которые в конце концов приве-
ли его к философскому выводу об относительности — или множе-
ственности — истины, а в области истории — к формулировке тео-
рии «динамической энтропии».
Уже в 1870-е годы Адаме вырабатывал научный взгляд на жизнь,
на развитие цивилизации. Он интересовался не только историей,
которой занимался профессионально, но и естественными наука-
ми, читал труды Лайеля и Дарвина, социологов и философов Огюс-
та Конта, Герберта Спенсера, Стюарта Милля, Уильяма Джеймса17.
16 Уракова А.П. Указ. соч. С. 153.
17 В 1860-е годы ему довелось беседовать с Чарльзом Лайелем, он ре-
цензировал его «Принципы геологии» в журнале «Норт Америкэн Ревью».
К чтению Уильяма Джеймса Адамса подтолкнул его друг Кларенс Кинг.


«Американский роман» Генри Лдамса и его «американская книга» 147
Он размышлял о возможности существования "Pluralistic Universe",
или "Pluriverse", о чем напишет Уильям Джеймс в одноименной
работе — и сам Адаме в конце своей книги. Трудно судить о том,
сколь обширны были познания писателя в точных и естественных
науках, но на страницах книги встречаются имена Ньютона и Кеп-
лера, астронома Тихо Браге, физика и астронома Сэмюэла Лэнгли
и многих других ученых. Адаме пытался приложить достижения
естественных наук к истории, понять ее направленность и законы,
создать, так сказать, «историческую физику». Роберт Спиллер пред-
положил, что если бы писатель жил в наши дни, он мог бы принять
за основу теорию относительности и тогда «развивал бы историче-
скую науку в совершенно иных категориях»18.
Адамсу казалась чрезвычайно важной идея «энергии», которая
главенствовала в физике XIX века, и в этом можно найти сходство
между ним и еще одним писателем и ученым, размышлявшим над
проблемами физики и мироздания в 1840-е годы, а именно Эдгаром
По. Адаме говорил об энтропии в обществе, о тревожной тенденции
человечества к самоуничтожению, о возможном неконтролируемом
взрыве энергии (очевидно, предчувствуя открытие термоядерной
энергии в XX веке). Он говорил о возможности тотального уничто-
жения человечества19, причем уничтожения не только физическо-
го, но и морального. Понятия «энергия» и «власть» были для
него синонимичными. Адаме сознавал опасность большой концен-
трации власти, поскольку сомневался в возможности общества ее
контролировать: результат, считал он, может оказаться для челове-
чества самоубийственным20. Столь пессимистический взгляд был
свойствен Адамсу в начале XX века. Именно поэтому его называют
«еще одним модернистом, которого публика открыла лишь после
того, как Первая мировая война подтвердила его давнее убеждение:
современный мир бессмыслен, безумен и не поддается контролю»21.
18 Спиллер, Роберт. Генри Адаме / Литературная история Соединен-
ных Штатов Америки в 3 тт. / Под ред. Р. Спиллера и др. Т. III. М.: Про-
гресс, 1979. 645 с. С. 194.
19 Kazin, Alfred. Op. cit. P. 11.
20 Ibidem.
21 Ibid. P. 10.


148
Глава 9
В своих политических инвективах, которыми так богата книга,
Адаме всегда оставался художником. Если в «Демократии» глав-
ной чертой его поэтики была публицистичность, то в «Воспита-
нии» он предстает перед нами как писатель, стилю которого при-
сущи легкость, изысканность, богатая образность. Так, о влиянии
власти на человека он рассуждает со знанием дела, используя тро-
пы, заимствованные из медицины. «У всех людей, — пишет он, —
власть и известность неизбежно приводят к гипертрофии собст-
венного „я", своего рода злокачественной опухоли, которая в итоге
убивает в своей жертве чувства к другим людям...»22. Стремление
к власти, которая лишает людей способности сочувствовать окру-
жающим, писатель сравнивает с нездоровым аппетитом (diseased
appetite), страстью к алкоголю или склонностью к извращениям»23.
Для его времени это было довольно смелым высказыванием.
Принято считать, что Адаме разделял представление о детер-
минированности событий и человеческих поступков: он изобра-
жал человека как песчинку в водовороте непознаваемой вселенной.
Однако, по словам Джона Карлоса Роу, такой взгляд «не следует
смешивать с философским натурализмом конца века»24. А.Н. Ни-
колюкин, напротив, видит в Адамсе представителя литературы
американского натурализма — на том основании, что он «придавал
понятиям, заимствованным из естественных наук, свой историко-
социологический смысл»25. Совершенно очевидно, что следов на-
турализма в романе «Демократия» нет, однако через четверть века
в мировоззрении писателя наступил перелом. Как очевидно из кни-
ги «Воспитание Генри Адамса», в конце XIX века писатель уже раз-
делял некоторые положения социального дарвинизма, которые
22 Адаме, Генри. Воспитание Генри Адамса. М.: Прогресс, 1988. 751 с.
С. 177. Перевод М.А. Шерешевской.
23 Adams, Henry. The Education of Henry Adams / Henry Adams. Novels,
Mont Saint Michel, The Education. New York: The Library of America, 1983.
1246 p. P. 854.
24 Rowe, John Carlos. Henry Adams and Henry James. The Emergence of
a Modern Consciousness. Ithaca & London: Cornell University Press, 1976.
254 p. P. 63.
25 Николюкин А.Н. Живой свидетель истории США. Послесловие /
Адаме, Генри. Воспитание Генри Адамса. М.: Прогресс, 1988. С. 624.


«Американский роман» Генри Лдамса и его «американская книга» 149
легли в основу натурализма в литературе. В «Воспитании» Адаме
словно предвосхитил некоторые мотивы драйзеровского «Фи-
нансиста», когда писал в последней главе о деятельности трестов
и корпораций как о силе, способной породить «нового человека».
По его образному выражению, корпорации «круто ломали прежнее,
круша все вековые устои и ценности, как винты океанского парохо-
да — сельдяной косяк»26. Адаме недвусмысленно оценивает их роль
в борьбе нового и старого как положительную. По его мнению, ру-
ководители трестов и корпораций, несмотря на беззастенчивость
и абсолютно аморальные методы, обладали «энергией», которая
может радикально обновить общество.
Автор «Воспитания» придавал большое значение понятиям
«власть», «могущество», «сила», «энергия», даже «инерция» (как
определенный вид силы). В своем первом романе Адаме изобразил
механизм функционирования политической власти: в первой же
главе он говорит о том, что его героиню «притягивала ВЛАСТЬ»27.
Именно так, прописными буквами, и написано это слово. В «Вос-
питании» публицистический пафос практически отсутствует, за не-
большими исключениями. Приведу лишь одну выдержку из главы
«На вершине познания», в которой автор дает яркое определение
власти, сравнивая ее с ядом, отравой. «Ее воздействие на любого
президента всегда было пагубно, главным образом потому, что сна-
чала сказывалось в почти болезненном возбуждении, а затем при-
водило к реакциям и похуже, но также и потому, что ни один чело-
веческий разум не является столь гармоничным, чтобы выдержать
напряжение, которое создает обладание неограниченной властью,
когда нет ни привычки к ней, ни знания, что это такое, да еще об-
наруживается, что на нее посягают своры голодных волков и со-
бак, чья жизни целиком зависят от того, урвут ли они себе кусок»28.
В «Воспитании» Адаме избегает прямых инвектив, что было ха-
рактерно для его романа. Прежние мишени, немилосердно высме-
янные в повествовании о судьбе Мэдлин Ли, упоминаются здесь
в нейтральном контексте (например, президент Грант).
2(5 Адаме, Генри. Воспитание Генри Адамса. С. 595-596.
27 Adams, Henry. Democracy. Op. cit. P. 8.
28 Адаме, Генри. Указ. соч. С. 499.


150
Глава 9
В книге писатель ведет речь о власти (power), но рассматри-
вает ее не только как власть политическую, но как «энергию», не-
кую физическую — или космическую — силу. Причем понятие это
приобретает в его философии онтологическое значение. Упомянем
здесь и его поиск символа «жизненной силы» в эссе «Закон фазы
в применении к истории». («Жизненная сила», как известно, — по-
нятие из лексикона социальных дарвинистов.)
Адаме противопоставляет два ряда понятий: с одной стороны —
Множественность, Многообразие, Сложность, Анархия, Хаос,
с другой — Единство, Целостность (Continuity), Цель, Порядок,
Закон, Истина, Вселенная (Universe), Бог. В философии Адамса
понятия второго ряда, долгое время не подвергавшиеся сомнению,
теряют былую аксиоматичность. Писатель называет себя исследо-
вателем множественности (a student of multiplicity) и противопо-
ставляет мир, или Универсум (Universe), как нечто единое — миру
как множеству (Multiverse, или Pluriverse).
Следует отметить близость идей Генри Адамса тем мыслям,
которые формулировал в лекциях по философии Уильям Джеймс
примерно в те же годы, когда шла работа над «Воспитанием».
В 1902 году Джеймс опубликовал книгу «Многообразие религиоз-
ного опыта: Исследование человеческой природы» ("The Varieties
of Religious Experience: A Study in Human Nature"), где он дает опре-
деление основного принципа прагматизма как «плюралистично-
сти» (plurality). Говоря о «практическом взгляде на мир» (healthy-
mindedness), Уильям Джеймс подразумевал отход от традиции
философского идеализма и монизма предшествующей философии
(включая и любимого им Эмерсона) и признание того, что «мир
существовал с самого своего возникновения в форме множества»
(in pluralistic form)29. Говорил Джеймс и о том, что «мир нашего ны-
нешнего сознания есть лишь один из многих существующих ми-
ров; и эти другие миры содержат в себе некий опыт, который имеет
значение и для нашей жизни»30. Созвучие идей Уильяма Джеймса
и Генри Адамса кажется очевидным.
29 James, William. The Varieties of Religious Experience. New York: First
Vintage Books. The Library of America Edition, 1990. 517 p. P. 125.
30 Ibid. P. 463.


«Американский роман» Генри Лдамса и его «американская книга» 151
Эксперименты писателя с художественной формой в поздних
его произведениях, как отметила А.П. Уракова, делают Генри Адам-
са «в чем-то одним из зачинателей литературы модернизма»31. Это
очень верное замечание. Важно еще отметить, что создание новой фор-
мы и новых художественных приемов шло параллельно с эволюцией
его мировоззрения. Создание книги, которой автор придал фор-
му «романа воспитания», и его первого романа «Демократия» разде-
ляло почти четверть века, для литературы срок немалый. То было вре-
мя, когда формировалась философия писателя, близкая прагматизму
в его джеймсовском понимании. В ходе долгих лет учения Адаме при-
шел к выводу о том, что мир — это хаос, в котором господствуют сле-
пые силы, порядок же — лишь конструкция нашего воображения32.
Процитирую здесь слова немецкого исследователя Олафа Хансена,
занимавшегося проблемой прагматизма в творчестве Адамса: «Если
хаос, как отметил Адаме, — закон природы, а порядок — лишь мечта
человеческая, если история невнятна (incoherent) и аморальна и пред-
ставляет собой лишь каталог забытых имен и событий, то паломни-
чество из Монт-Сен-Мишель в Шартр является подтверждением
иллюзии — и в то же время утверждением реальности иллюзии, вы-
раженной в искусстве». Самой подходящей жизненной философией
в таком мире является стоицизм, или «эстетический пессимизм»33.
О пессимизме Адамса пишет и американский историк Кушинг
Страут, увидевший в попытках применить к истории физические
законы (в частности, второй закон термодинамики) стремление
«оправдать собственный пессимизм»34.
Можно утверждать, что исторический пессимизм Адамса
во многом был вызван не только его философскими воззрения-
ми, претерпевшими значительную эволюцию за четверть века, но и
трезвым взглядом на политику — как на воплощение, или, лучше
сказать, материализацию — бездушной и неумолимой СИЛЫ.
31 Уракова А.П. Указ. соч. С. 205.
32 Adams, Henry. The Education of Henry Adams. P. 1132.
33 Hansen, Olaf. Aesthetic Individualism and Practical Intellect. American
Allegory in Emerson, Thoreau, Adams, and James. Princeton, New Jersey:
Princeton University Press, 1990. 249 p. P. 155, 171-172.
34 Strout, Cushing. Op. cit. P. 30, 46.


Глава 10
Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис
В последние десятилетия XIX века позитивная философия Гер-
берта Спенсера приобрела в Америке огромную популярность.
Социальные дарвинисты — Джон Фиск, Уильям Самнер, Лестер
Уорд, Джозеф Леконт — признавали эволюционную теорию Дар-
вина и много сделали для пропаганды его идей. Более того, они
вслед за Спенсером распространили законы природы на общест-
во, что повлекло за собой серьезный пересмотр мировоззренческих
взглядов и установок.
Изменившиеся представления о мире, связанные с развитием
науки, нашли отражение и в литературе. Натурализм стал веяни-
ем времени. Как и научное знание, он способствовал осмыслению
природы человека, отношений человека и природы, открыл новые
возможности художественного освоения действительности. В ли-
тературе он обеспечил прорыв в технике письма. По словам амери-
канского литературоведа В.Л. Паррингтона, натурализм стал «ре-
акцией на благодушный оптимизм романтиков, на слишком долгое
игнорирование трущоб, грязи и сточных канав»1.
Действительно, писатели-натуралисты «сняли табу со мно-
гих тем, которые не рассматривались в американской литературе
предшествующих периодов»2. Писатели-реалисты, современни-
ки Норриса (назову здесь Уильяма Хауэллса и Генри Джеймса),
не могли позволить себе показывать грубую правду жизни, даже
если они ее и видели. Получилось так, что обновлению американ-
1 Паррингтон В.Л. Основные течения американской мысли. М: Про-
гресс, 1963.603 с. С. 398.
2 Засурский Я.Н. Натурализм в литературе Соединенных Штатов
Америки / История литературы США. Т. IV. М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 600.


Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис
153
ской литературы в преддверии XX века во многом способствовал
именно натурализм: он стремился к максимальной объективности
и декларировал отход от морализаторства, свойственного пуритан-
ской традиции, которая господствовала в американской литературе
практически на протяжении всего XIX века.
Новаторство писателей-натуралистов — Стивена Крейна, Хэм-
лина Гарленда, Фрэнка Норриса — заключалось в том, что они
опирались на выводы науки, изучали особенности биологической
природы человека, его инстинкты, влияние на его поведение таких
факторов, как среда и наследственность. На страницах их произ-
ведений человек предстает как часть природы, а вовсе не продукт
божественного творения; он подчиняется законам природы и вы-
живает — или не выживает — в борьбе за существование. Такой
подход, естественно, не давал почвы для оптимизма. Не случайно
Паррингтон назвал натурализм «пессимистическим реализмом»3.
Грубоватый реализм Марка Твена, «благопристойность» Уи-
льяма Хауэллса, изысканность художественной манеры Генри
Джеймса, смотревшего на реальную жизнь с большого расстояния,
резко контрастировали с новым типом повествования, построенно-
го на научной основе. Неудивительно, что произведения натурали-
стов стали восприниматься как явление новаторское, непривычное,
даже шокирующее. Таким было и отношение американцев к Золя
в 1880-е годы. Причины этого понятны: авторы натуралистических
романов не льстили читателю, не возвышали его, как было принято
у романтиков. Напротив, они лишали его сентиментального фле-
ра, а природу изображали — если вообще к ней обращались — как
равнодушную к человеку среду, но отнюдь не воплощение божества
или сверхдуши.
Натуралисты стремились к правде жизни, которую понимали
как показ действительности без прикрас, и сосредоточивали вни-
мание на ее темных сторонах. Опирались они — в разной степени —
на художественный опыт европейских натуралистов, прежде всего
Золя4.
3 Паррингтон В.Л. Указ. соч. С. 397.
4 О влиянии Золя на американских натуралистов см. подробнее: Ver-
ma S.N. Frank Norris. A Literary Legend. New Delhi: Vikas Publishing House,


154
Глава 10
Самым крупным из американских писателей-натуралистов
был Фрэнк Норрис. Он познакомился с современными научны-
ми теориями в университете Беркли, где слушал лекции Джозефа
Леконта, известного пропагандиста эволюционной теории и идей
социального дарвинизма. Кстати сказать, в это время Леконт был
президентом Американской ассоциации содействия науке. Норрис
был одним из первых в США, кто продолжил традиции француз-
ского натурализма, используя при этом американский материал.
Большое влияние на него оказал Золя, романы которого, в частно-
сти «Тереза Ракен» и «Западня», послужили ему образцами при об-
рисовке образов и построении сюжета романов «Вандовер и зверь»
и «Мактиг». Влияние другого романа Золя, «Жерминаль», чувству-
ется в «Спруте» — в сходстве отдельных деталей, поворотов сюже-
та, описаниях среды.
Важно отметить еще и то обстоятельство, что Норрис опирал-
ся на достижения «психологического метода» Золя, развивавшего
метод экспериментальной психологии Ипполита Тэна. По словам
Б.Г. Реизова, «художественная психология Золя... была естествен-
ным и закономерным результатом почти векового развития науки
о человеке»5. Кроме Золя, Норрис читал и перечитывал «Мадам
Бовари» Флобера, «Жермини Ласерте» братьев Гонкур. Его «Мак-
тиг», по словам американского критика Малькольма Каули, был
первым в США романом, «где уроки Золя — его эпическая широ-
та, объективность изложения, пристрастие к необычным, гротеск-
ным персонажам и ситуациям — использовались применительно
к обстановке, а в „американизме" которой не оставалось никаких
сомнений»6.
Фрэнк Норрис не только использовал художественные дости-
жения французских натуралистов, но формулировал собственные
1986. 232 p.; Âhnebrink, Lars. The Beginnings of Naturalism in American Fic-
tion/ A Study of the Works of Hamlin Garlend, Stephen Crane, and Frank Nor-
ris with Special Reference to Some European Influence (1891-1903). Uppsala
& Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1950.
5 Реизов Б.Г. Французский роман XIX века. M.: Высшая школа, 1977.
304 с. С. 262-263.
6 Каули, Малькольм. Естественная история американского натура-
лизма / Каули М. Дом со многими окнами. М.: Прогресс, 1973. С. 71.


Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис
155
положения в посвященных им статьях. Так, размышляя над нату-
рализмом Золя в эссе «Золя как романтический писатель» (1896),
он довольно неожиданно сближает метод французского писателя
с романтизмом и выделяет основные признаки его художественной
манеры, главный из которых — необычность героя и обстоятельств.
«Ужасные вещи должны происходить с героями натуралистиче-
ского романа, — пишет Норрис. — Их нужно вырвать из обыденно-
сти и поместить в обстоятельства мучительно разворачивающейся
драмы, которая разрешится взрывом страстей, кровью и внезап-
ной смертью»7. Именно это и происходит с героями романа «Мак-
тиг». Норрис убежден: изображать нужно не «салонные трагедии»
(teacup tragedies), а мир, где происходит «нечто чрезвычайное,
устрашающее, ужасное» (1107), как это делал Золя.
Объясняя свои литературные пристрастия, Норрис определял
метод, наиболее адекватный для выражения правды жизни. Стрем-
ление к этой правде, какой бы мрачной — даже отталкивающей —
она ни была, очевидно, возникло у писателя не только в резуль-
тате чтения Золя и Флобера, но как протест против «реализма»
в его хауэллсовском варианте и как реакция на литературу, кото-
рую принято называть «массовой». Писатель чувствовал фальшь
«традиции благопристойности» (genteel tradition) и полемически
резко выступил против нее в статье «Ответственность романиста»
( 1902). Именно чувство ответственности заставило его высказаться
в защиту правды в искусстве, правды, которую он ставил чрезвы-
чайно высоко — в один ряд с основными ценностями, провозгла-
шенными Конституцией США, — свободой, жизнью и стремлением
к счастью.
В чем же именно, по мнению Норриса, заключалась фальшь,
к которой прибегали писатели, руководствовавшиеся самыми раз-
ными мотивами — будь то консервативные эстетические взгляды
или откровенная погоня за гонорарами? Ответ он дал в упомянутой
7 Norris, Frank. Novels and Essays. New York: The Library of America.
1986. P. 1107. Далее ссылки на это издание даются в тексте (в скобках —
номер страницы). Перевод отрывков из произведений Норриса и цитат
из критических работ — за исключением особо оговоренных случаев — вы-
полнен мной.


156
Глава 10
статье, написанной в год его смерти. Норрис осуждал коллег по пи-
сательскому цеху, которые, как он считал, формировали у читате-
ля ложный взгляд на мир, создавали далекие от жизни персонажи,
изображали выдуманные чувства, пропагандировали тенденциоз-
ные представления об истории, долге, необходимости самопожер-
твования, житейской морали. В этих словах слышится нечто зна-
комое. Критики не случайно говорят о влиянии Ницше, что вполне
вписывается в мировоззрение писателя-натуралиста.
Первый роман Норриса, «Вандовер и зверь», был опубликован
лишь после смерти писателя, в 1914 году. Нарисованная в нем кар-
тина казалась издателям настолько мрачной, даже шокирующей,
что все издательства отказались его печатать. Они не готовы были
вкладывать деньги в проект, успех которого казался весьма сомни-
тельным. Роман был для того времени произведением подлинно но-
ваторским. Норрис работал над ним, еще будучи студентом Кали-
форнийского университета, а закончил уже в Гарварде в 1894 году,
где в течение двух семестров обучался писательскому мастерству
под руководством профессора Льюиса Гейтса. Кстати, именно ему
посвящен второй роман Норриса, «Мактиг».
«Вандовер и зверь» повествует о превращении художника, че-
ловека духовного склада, в существо чисто физиологическое. Писа-
тель рисует картину медленного распада личности Вандовера. Ба-
ловень судьбы, сын состоятельных родителей, он имел возможность
заниматься живописью, путешествовать по миру и жить в свое удо-
вольствие, окружив себя произведениями искусства в унаследо-
ванном от отца роскошном особняке в Сан-Франциско. Однако под
воздействием среды и особенностей характера герой теряет все —
невесту, дом, состояние, положение в обществе — и постепенно опу-
скается на социальное дно.
В романе детально описан процесс физического и нравственного
вырождения Вандовера, одним из симптомов которого была доволь-
но редкая болезнь — ликантропия. Бывали моменты, когда он полно-
стью терял человеческий облик: чувствовал себя волком, становил-
ся на четвереньки и выл по-волчьи. Его странное поведение описано
в жестких натуралистических тонах. Кстати, эту тему Норрис подни-
мал и в рассказе «Лаут» ("Lauth"), в герое которого при виде собст-
венной крови просыпалось, как и в Вандовере, звериное начало.


Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис
157
В романе пересекаются две сюжетные линии: Вандовера и его
университетского товарища Гиэри. Первый — теряет жизненную
силу и опускается, как драйзеровский Герствуд. Карьера второго,
подобно судьбе Керри Мибер, поднимает его наверх. Гиэри, обла-
давший сильной хваткой и абсолютно лишенный моральных прин-
ципов, убеждает Вандовера продать ему земельный участок, кото-
рый тут же перепродает по гораздо более высокой цене. Выручив
солидную сумму, он приобретает земельные участки рядом с обув-
ной фабрикой, строит на них дома и сдает их в наем рабочим фаб-
рики. Находясь на низшей ступени падения, Вандовер приходит
к бывшему товарищу и просит у него милостыню, получая в ка-
честве подачки место уборщика в тех самых домах, которые были
построены на украденные у него деньги. Мрачный финал романа
закономерен: его герой представлен как жертва среды и наследст-
венности — заложенной в нем страсти к алкоголю.
Роман, который до сих пор не переведен на русский язык, заслу-
жил весьма сдержанные оценки в отечественной критике. Н.И. Са-
мохвалов видит в нем «убедительное свидетельство духовной немо-
щи буржуазии, ее враждебности искусству»8; К.А. Белов, отдавая дань
таланту автора и признавая познавательную и эстетическую цен-
ность книги, называет «Вандовера» произведением в известной мере
«ущербным»9. Норрис, поясняет он свою точку зрения, находился
«в шорах объективизма (нарочитой бесстрастности) и социально-
биологического детерминизма»10. Что ж, порицание писателей-нату-
ралистов за пессимистическую тональность произведений, за «объек-
тивизм», который сами они считали следствием «научного подхода»,
было характерно не только для современников Золя в Европе и Аме-
рике, но и для отечественных критиков советского периода.
Сюжет другого романа Норриса, «Мактиг» (1899), в самых об-
щих чертах повторяет канву его первого, «сан-францисского» ро-
мана. Это скрупулезное исследование морального падения героев,
8 История американской литературы. Под ред. Н.И. Самохвалова.
Ч. 1. М.: Просвещение, 1971. 343 с. С. 336.
9 Белов К.А. Фрэнк Норрис / История литературы США. Том IV. М:
ИМЛИ РАН, 2003. С. 676.
10 Там же.


158
Глава 10
на этот раз взятых автором из среднего класса. Заглавный герой,
Мактиг — практикующий дантист; он выбился из низов (прежде он
работал на шахте), обучившись ремеслу зубного врача. Он имеет
неплохую практику в одном из районов Сан-Франциско, однако ра-
ботает без лицензии — обстоятельство, важное для развития сюже-
та. Это добродушный, но весьма недалекий человек, не способный
противостоять неблагоприятным обстоятельствам. Постепенно,
но неуклонно он теряет жизненную силу и опускается на самое дно
жизни. Этому во многом способствовала его жена, Трина Сьепп. Их
тихое семейное счастье рушится после того, как она выиграла в ло-
терее пять тысяч долларов. Чрезвычайная скупость Трины стала
одной из причин трагического финала. В конце романа ее страсть
к деньгам, золоту обретает гипертрофированную форму. Высыпав
в кровать все свое богатство, все пять тысяч долларов в двадцати-
долларовых золотых монетах, и раздевшись донага, она зарывается
в золотые слитки, спит на них, испытывая при этом чувство сладо-
страстного наслаждения. Так, главная причина ее пути вниз — па-
тологическая страсть к деньгам.
После этого своеобразного апофеоза наступает кульминация
романа: несчастный муж, бежавший из семейного ада и дошед-
ший до крайней степени нищеты, возвращается домой — и убивает
Трину, когда она в очередной раз отказывает ему в помощи. Важ-
но отметить, что в сцене убийства Трины писатель избегает нату-
ралистических подробностей, однако дает нам понять, что именно
случилось, описывая реакцию кошки на происходящее за дверью
кладовой.
На этом, однако, роман не кончается. Когда рукопись уже была
закончена, Норрис добавил эпилог. Убив Трину, Мактиг бежит,
захватив с собой и все ее богатство. Какое-то время он работает
на шахте, но неясный страх заставляет его бросить все и двинуть-
ся на Юг, в надежде добраться до Мексики. В предпоследней главе
автор описывает чувство надвигающейся опасности, которое испы-
тывал герой. «С этого момента страх не покидал его. <...> Изну-
ренный жарой, мучимый жаждой, он двигался все вперед и вперед,
стремясь догнать уходящий горизонт» (562).
Подобно Золя, Норрис писал о том, что хорошо знал: досто-
верность деталей была одним из его правил. Чтобы собрать ма-


Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис
159
териал для одного из последних эпизодов романа, он отправился
в 1897 году в горы Сьерра-Невады на шахту Большой Медведицы
(Big Dipper Mine), где добывали золото. Вот, например, что он пи-
шет о камнедробильной машине: «[Н]енасытное чудовище, пере-
малывающее руду в пыль своими длинными железными зубьями,
изрыгало ее струйкой серой влажной массы. В его огромную пасть
рабочие днем и ночью забрасывали породу; оно пожирало камни
и выплевывало золото, перерабатывало породу мощными челю-
стями, словно наслаждаясь содержимым земных недр; в процессе
этой бесконечной трапезы машина издавала рычание, подобно ди-
кому зверю, дракону или сказочному чудищу, символу неумерен-
ного чревоугодия»11 (529). Это описание, безусловно, достойно ки-
сти Золя.
Последняя глава воспринимается критиками как слишком «ме-
лодраматическая» для добротно сделанного натуралистического
романа12. Возможно, это и так, однако в заключительных главах
есть некий «саспенс», ожидание надвигающейся развязки, дра-
матизм, который портит разве что самая последняя сцена. Быв-
ший друг Мактига Скулер, уступивший ему в свое время Трину,
но потом пожалевший об этом (главным образом из-за ее денег),
донес на дантиста властям. Он догнал бывшего соперника в пу-
стыне и вступил с ним в схватку, в ходе которой Мактиг нанес ему
смертельный удар. Умирая, тот успел защелкнуть наручник на руке
противника и, таким образом, обрек его на медленную смерть. Этот
эпизод напоминает схватку двух героев-соперников в «Жермина-
ле». Знойная пустыня — столь же подходящая декорация для такой
сцены, как и полузатопленная шахта в романе Золя.
Интересно, что эпилог романа не понравился столь разным
писателям, как Хауэллс и Драйзер, видимо, из-за его откровен-
ной «моралистичности». Настоящий натуралист, заметил Уоррен
11 "Its enormous maw, fed night and day with the car-boys' loads, gorged
itself with gravel, and spat out the gold, grinding the rocks between its jaws,
glutted, as it were, with the very entrails of the earth, and growling over its end-
less meal, like some savage animal, some legendary dragon, some fabulous beast,
symbol of inordinate and monstrous gluttony".
12 Спиллер P. К вопросу о натурализме в прозе / Литературная исто-
рия США. М.: Прогресс, 1979. Том III. С. 116.


160
Глава 10
Френч, «ограничился бы сценой бегства Мактига после убийства
жены»13. В самом деле, эпизод со Скулером психологически слабо
мотивирован. Он добавлен, очевидно, для усиления драматическо-
го эффекта и являет собой некий "final twist" в духе О. Генри.
Отметим еще один момент, характерный для натуралисти-
ческой поэтики, — описание природы как безжизненной, равно-
душной к человеку стихии. Убегавший от судьбы Мактиг в конце
концов оказался в Долине Смерти (Death Valley). "[Т]ишина, ог-
ромная и безграничная, охватила его (enfolded) как мощный при-
лив. Во всем бескрайнем пейзаже, в этом безбрежном море горя-
чего песка не слышно было ни звука. Не треснул ни один сучок,
ни одно насекомое, ни одна птица, ни один зверь не нарушил эту
огромную (huge) тишину. Насколько видел глаз — на север, на юг,
на восток, на запад — под безжалостными лучами полуденного сол-
нца простирались недвижная, абсолютно безжизненная земля»
(556). Пустыню в Калифорнии, где происходит сцена, автор срав-
нивает с «огромным зверем эпохи плиоцена, страшным и абсолют-
но равнодушным к человеку» (528). Подобный взгляд на природу
был близок и Джеку Лондону, чье творчество несет в себе черты
натурализма. Суровая природа в его северных рассказах была пре-
красной, но враждебной человеку стихией.
Художественная практика вполне согласуется с писательски-
ми установками Норриса, выраженными в статьях и эссе. В одном
из них ("The Novel with a Purpose") он высказал важную мысль,
связанную с особенностями натуралистического метода. Роман
должен учить, но не прямо, а косвенно, через обстоятельства и ха-
рактеры; в него не следует допускать вторжения публицистики,
иначе говоря, прямого высказывания автора. Писатель должен
«оперировать не цифрами, а картинами из жизни, которые отража-
ют то, как он эту жизнь видит» (1197). В натуралистических рома-
нах Норриса детали повседневной жизни, обстоятельства, повлек-
шие за собой распад личности героев, их «путь вниз» — к бедности,
нищете, убогому существованию на дне жизни и, в конце концов,
к смерти — описаны с предельной точностью, художественно убе-
дительно.
13 French W. Frank Norris. New York: Twayne Publishers, 1962. P. 68.


Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис
161
Роман Норриса «Мактиг» — согласимся с Робертом Спил-
лером — действительно «шедевр натурализма»14. Современни-
ки, однако, приняли его холодно; по-видимому, потому, что в нем
жизнь представлена в слишком мрачном свете. Но критики и сей-
час упрекают писателя за «идейную слабость» романа, за то, что он
не сделал «нужный» вывод о необходимости «построить общест-
во, основанное на человеческих ценностях», и, наконец, за то, что
из-за беспросветной мрачности он создал «неправдивую картину
мира»15.
Нужно сказать, что никто после Джорджа Липпарда не изобра-
жал жизнь большого города (Нью-Йорка, Филадельфии) в столь
мрачных тонах. Однако у романтика Липпарда эта мрачность была
отчасти данью готической традиции в литературе; Норрис же стре-
мился к изображению правды жизни. Созданные им картины со-
циального дна и темных сторон человеческой натуры находились
вполне в рамках натуралистической эстетики. Это не значит, од-
нако, что в романах Норриса отсутствует нравственный смысл
(а именно это вменяют ему в вину те, кто говорят о «неправдивой»
картине мира). Эмиль Золя, отвечая на критику, писал, что нравст-
венность «заключается не в лирических декламациях, но в точном
познании действительности. А это и есть натурализм, который так
осмеивают и так глупо забрасывают грязью»16.
Важно отметить и роль романа в литературной борьбе конца
века. Создавая образы Мактига и Трины, Норрис полемизировал
с представителями "genteel tradition", в частности с Генри Джейм-
сом, автором романа «Бостонцы»17. Американский критик Уоррен
Френч справедливо заметил, что достоинства художественной ма-
неры писателя-натуралиста особенно очевидны при сравнении его
романа с уныло-однообразным изложением искусственных об-
стоятельств и неправдоподобных характеров в «Бостонцах». Хотя
14 Спиллер Р. Указ. соч. С. 116.
1л Белов К.А. Указ. соч. С. 680. Практически то же самое повторяется
в книге: Белов К.А. Художественный мир Фрэнка Норриса. Дубна: Фени-
кс, 2006. 328 с.
16 Цит. по: Реизов Б.Г. Указ. соч. С. 249.
17 French W. Op. cit. P. 64.


162
Глава 10
«Мактига» нельзя отнести к «великим произведениям литерату-
ры», он является отражением определенного периода американ-
ской жизни. Это «роман своего времени (a period piece), в котором
талантливый наблюдатель... разделявший с современниками их
страхи и предрассудки, живо описывает скрытые и явные тенден-
ции века...»18.
Влияние Ницше, о котором говорят исследователи творчества
Норриса, сказалось, в частности, и в том, что писатель обращается
к теме, весьма популярной в литературе конца века, а именно к теме
«зверя из бездны» (abysmal brute). Особенно ярко это проявилось
в его первом романе «Вандовер и зверь». Звучит она и в «Макти-
ге» — в сцене убийства, в финальной сцене, а также в описании
схватки героя с Маркусом Скулером во время пикника. Поначалу
носившая шутливый характер, она переросла в настоящее избиение
сильным соперником гораздо более слабого. В результате Мактиг
постепенно потерял контроль над собой и в припадке бешенства
нанес Маркусу тяжелое увечье. «Его охватил бешеный гнев, нечто
вроде одержимости, маниакальной злобы, опьянения слепой стра-
стью, свирепой ярости древнего воина»19 (428). Этот эпизод симво-
личен: он предвосхищает трагический финал книги.
Тема «зверя из бездны» возникает и в другом романе Норри-
са, «Сильная духом»20 ("A Man's Woman", 1900), где крайняя же-
стокость представлена как характерная черта сверхчеловека. Ро-
ман, которым сам Норрис был, однако, недоволен, не представляет
особого художественного интереса, за исключением двух момен-
тов — места действия и характера главных героев. В первых гла-
вах действие разворачивается на бескрайних просторах Севера.
И здесь описание напоминает по стилю рассказы Лондона о «бе-
лом безмолвии», абсолютно безразличной, даже враждебной чело-
веку природе.
18 Ibid. Р. 75.
19 "His rage was a kind of obsession, an evil mania, the drunkenness of
passion, the exalted and perverted fury of the Berserker, blind and deaf, a thing
insensate".
20 Другой перевод, «Женщина, созданная для мужчины», представля-
ется менее удачным.


Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис 163
Вкратце сюжет романа таков: полярная экспедиция под руко-
водством Уорда Беннета пробивается через льды Северного Ледо-
витого океана к острову Врангеля и далее — к Колюченской губе
и к материку — после того, как их судно «Фрэя» было затерто льда-
ми и пошло ко дну. Хотя — в отличие от Лондона — Норрис не обла-
дал знанием того, как человек чувствует себя в ситуации Крайнего
Севера, он использовал рассказы о драматических приключени-
ях американских полярников, выживших после крушения судна
«Жаннет» (Jeannette) в Северном Ледовитом океане в 1884 году.
Страницы, описывающие «унылую, страшную, дикую местность,
пустыню, ужас наводящее поле битвы хаотических сил, дикое уны-
ние доисторических миров»21, читаются с неослабевающим инте-
ресом. Норрис показывает, что выжить в суровых условиях Севе-
ра могут лишь самые сильные, физически и морально выносливые
люди. Именно такой личностью был Уорд Беннет.
Второй представляющий интерес мотив — изображение муже-
ственной, «сильной духом» женщины. Здесь мы видим вновь про-
тест против «традиции благопристойности», которая не допускала
подобного новаторства в трактовке роли женщины. Героиня рома-
на, Ллойд Сибрайт, наделенная автором мужским именем, органи-
зует больницу и выполняет там обязанности медицинской сестры.
Она обладает сильной волей и мужским характером, но в конце
концов уступает в схватке с Уордом Беннетом. «Ее красивая строй-
ность, которая была ей так дорога и которую она так в себе цени-
ла, та сила, которой она так гордилась, ее независимость, ее... уве-
ренность в себе, ее сознательное умение настоять на своем — вдруг
как-то сдали, ослабли перед этой железной решимостью, ко всему
слепой и глухой, перед этой колоссальной, ничем не укротимой,
необузданной, как у дикаря, волей»22. В любовном треугольнике
(Ллойд — Беннет — его друг инженер Дик Феррис) побеждает силь-
нейший. Беннет, применив грубую силу против соперника, не по-
зволил Ллойд пройти в палату к умирающему Феррису и убрал его
таким образом со своего пути. Некоторые критики называют роман
21 Норрис, Франк. Сильная духом. Л.: Мысль, 1928. С. 41. Перевод Е. Фор-
тунато.
22 Там же. С. 126.


164
Глава 10
«неоромантической повестью», хотя черты натурализма в нем до-
статочно очевидны.
В следующем, лучшем своем романе «Спрут» Норрис обраща-
ется к вопросам социальным. В качестве сюжета он использовал
реальный случай — борьбу калифорнийских фермеров против же-
лезнодорожной компании. В романе отчетливо просматриваются
два плана — социальный и философский. О первом написано много
и в зарубежной, и в отечественной критике23. Второй план требу-
ет дальнейшего осмысления. Именно в нем отражено мировоззре-
ние писателя, тот самый «более широкий взгляд», о котором в кон-
це книги упоминают поэт Пресли и его друг пастух и отшельник
Ванами.
Устами этих героев автор рассуждает о жизни и смерти, жиз-
ни человека и жизни человеческого рода, законах природы и дви-
жущих силах истории. Лирические и философские вставки несут
особую смысловую нагрузку, делают понятным мировоззренче-
ские идеи Норриса. Один из самых значительных эпизодов — раз-
говор Пресли с директором и владельцем Тихоокеанской и Юго-
Западной железной дороги Шелгримом вскоре после подавления
вооруженного бунта фермеров-арендаторов. Директор компании
(в котором угадываются черты будущего героя Драйзера, Фрэн-
ка Каупервуда) рассуждает о законе «спроса и предложения» как
об одном из универсальных законов социальной жизни, говорит
о незначительности отдельной личности в битве космических сил.
Важно отметить, что разговор с Шелгримом произвел на Пре-
сли неизгладимое впечатление. Под влиянием его личности он про-
должает размышлять о силах, определяющих движение социальной
жизни, в частности о двух, которые упоминал Шелгрим, — Пшенице
и Железной дороге. И то и другое — символы не подвластной чело-
веку силы. С житейской точки зрения, эта мысль может показаться
23 Савуренок А.К. Эпос пшеницы / Ученые записки ЛГУ. № 212, серия
филологических наук, 1956, вып. 28. С. 166-187; Бабушкина И.Е. Роман
Л.Н. Толстого «Анна Каренина» и роман Фрэнка Норриса «Спрут» / Рус-
ская литература. 1982. № 1. С. 197-203; Белов К.А. Фрэнк Норрис / Исто-
рия литературы США. С. 670-707; его же: Художественный мир Фрэнка
Норриса. Дубна: Феникс, 2006, 328 с.


Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис
165
странной, но автор предлагает нам взглянуть на события с более вы-
сокой, философской точки зрения. Его герой размышляет о желез-
ной дороге и ее символе, локомотиве, который безжалостно давит
попавших под колеса животных. Но видит ли он в ней воплощение
Зла? Есть ли зло в законе «спроса и предложения», который выз-
вал к жизни строительство и широкое распространение железных
дорог? Кто виноват в том, что случилось с фермерами долины Сан-
Хоакино? Автор вкладывает в уста Пресли слова, в которых заклю-
чен философский смысл, — мысль об относительности добра и зла.
«В Природе не было зла, — размышляет Пресли, вспоминая недав-
ние события. — Лишь абсолютное безразличие, стремление к ко-
нечным целям (appointed goals). Тогда, значит, Природа была лишь
гигантской машиной, циклопической силой, огромной и страшной,
левиафаном со стальным сердцем, не знающим ни сожаления, ни
пощады, ни раскаяния...» (1037). Как понимать эти слова? Индий-
ский ученый С.Н. Верма видит в них отражение взглядов Джозефа
Леконта. Природа, как и машина, может уничтожить человека или,
наоборот, помочь ему, «но она всегда способствует выживанию че-
ловечества, поскольку является воплощением Бога»24.
Можно согласиться с В.Л. Паррингтоном — Норрис прямо
не осуждает компанию, он «распространяет на нее свои детерми-
нистские взгляды»25. Оставаясь в рамках позитивистского миро-
воззрения, писатель как бы стоит над схваткой (в данном случае
над противостоянием железнодорожной компании и фермеров
из долины Сан-Хоакино). И все же возмездие — по воле автора —
осуществляет не подвластная человеку Сила, которая в романе вы-
ступает как категория онтологическая, первооснова всего сущего.
Потоки пшеницы засыпают упавшего в трюм Бермана, представи-
теля компании. Именно он является символом зла в романе. Этот
эпизод служит подтверждением слов Ванами: если посмотреть
на жизнь широко, то можно увидеть, что «не зло, а добро побеждает
в конце концов».
Да, Норрис не приходит к мысли о необходимости револю-
ционного изменения действительности, за что его порицают
24 Verma S.N. Op. cit. P. 66.
25 Паррингтон В.Л. Указ. соч. С. 406-407.


166
Глава 10
отечественные критики26. Не случайно перевод романа, который
довольно часто издавали в России после 1917 года как художест-
венную иллюстрацию классовой борьбы, несет на себе черты со-
ветской эпохи. Пассажи, содержащие философские рассуждения
автора, искажались по идеологическим соображениям. Они либо
подвергались сокращению, либо вообще опускались (как, на-
пример, важный эпизод встречи Пресли и Шелгрима)27. Выводы,
сформулированные в философских отступлениях, определялись
как «ошибочные, узкие и ограниченные»28. Более того, Норрису
приписывали веру «в необходимость революционного действия
и в возможность общественного переустройства»29. И эта традиция
в ослабленном виде заметна даже сейчас. Она связана с укоренив-
шейся тенденцией недооценивать натурализм и считать его мето-
дом «ущербным».
В фундаментальном исследовании натурализма Ларе Оне-
бринк называет Норриса «эволюционным оптимистом»30. Основы-
ваясь на последних романах писателя, «Спруте» и «Омуте» ("The
Pit", 1903), представляющих две части из задуманной им трило-
гии о пшенице, критик отмечает веру писателя в бесконечную
эволюцию мира как некоей целостности, где погибают отдельные
26 «Заманчивым бальзамом умиротворяющей проповеди» назвал вы-
воды Норриса в заключении романа Михаил Нольман (Нольман Мих. Со-
циальная эпопея Фрэнка Норриса / Норрис Ф. Спрут. Калифорнийская
повесть. М: ГИХЛ, 1958. С. 427-437,434).
27 Норрис, Франк. Спрут. Л., 1925. Перевод А.Г. / Под редакцией
A.M. Карнауховой; Спрут. М.-Л.: Гос. изд-во «Печатный Двор в Ленинг-
раде», 1926 (под рубрикой «Книги для комсомола»). Сокращенный пере-
вод Э.К. Пименовой; Спрут. М.: Гослитиздат, 1950. Перевод П. Охримен-
ко. Именно в этом издании опущен упомянутый эпизод встречи Пресли
с Шелгримом.
28 Богословский В.Н. Послесловие / Норрис Ф. Спрут. М.: Гослит-
издат, 1950. С. 452.
29 Бабушкина И.Е. Роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина» и роман
Фрэнка Норриса «Спрут» / Русская литература. 1982. № 1. С. 197-203,200.
30 Âhnebrink, Lars. The Beginnings of Naturalism in American Fiction /
A Study of the Works of Hamlin Garlend, Stephen Crane, and Frank Norris
with Special Reference to Some European Influence (1891-1903). Uppsala &
Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1950. P. 230.


Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис
167
индивиды, но род человеческий приспосабливается к меняющим-
ся обстоятельствам и выживает. «Если он и был пессимистом, то
только на первый взгляд, в глубине же души он был настоящим
оптимистом»31.
Подтверждение этих слов мы найдем в заключительной части
романа, произведения поистине эпического размаха. «Все нена-
стоящее умирает. Несправедливость и угнетение в конце концов
теряют силу и исчезают. Век алчности, жестокости, эгоизма, бес-
человечности недолог. Да, отдельный человек страдает, но род про-
должается. <...> Если взглянуть с более высокой точки зрения, то
всегда, несмотря на все обманы, все преступления мы узрим Исти-
ну, которая рано или поздно восторжествует...» (1098)32.
Такой патетический конец — вполне в духе Эмерсона, однако
он согласуется и со взглядами Спенсера, с его понятием «динамиче-
ского равновесия» и концепцией «Силы» (Force) как первоосновы
сущего. В конце своей короткой жизни Фрэнк Норрис словно объе-
динил две эпохи американской мысли, одна из которых ассоцииру-
ется с именем лидера трансценденталистов, другую же не случайно
назвали «веком Дарвина и Спенсера».
31 Ibidem.
Л2 "The larger view always and through all shams, all wickednesses, discovers
the Truth that will, in the end, prevail, and all things, surely, inevitably,
resistlessly work together for good".


Глава 11
За гранью века. Джек Лондон:
от «Дочери снегов» к «Бюро убийств»
Мировоззрение Лондона складывалось под влиянием марксиз-
ма, эволюционной теории Дарвина и спенсеровского матери-
алистического детерминизма. В отечественном литературоведении
довольно тщательно исследованы первые два фактора, но увлече-
ние писателя идеями Спенсера считается незначительным и прехо-
дящим, что, строго говоря, не соответствует исторической правде.
Замечу, что «спенсерианство» Лондона не сводится лишь к вли-
янию английского философа. На него воздействовал целый ком-
плекс идей, которые разрабатывали Уильям Самнер, Джон Фиск,
Лестер Уорд, Торстен Веблен, Бенджамин Кидд.
Своими учителями Лондон считал Дарвина, Гексли, Спенсера
и «всю школу эволюционных мыслителей», а себя называл «эво-
люционистом, верящим в естественный отбор и наполовину веря-
щим в мальтусовский „закон народонаселения"».1 Трудно назвать
какое-либо произведение, вышедшее из-под пера Лондона, где бы
не говорилось об эволюции, биологической природе человека, о со-
вершенствовании человеческого рода в результате естественного
отбора. Вокруг этих тем строятся все сюжеты, они определяют по-
ведение, судьбы и образ мыслей героев. Лондон создал исполнен-
ные драматизма картины борьбы за существование в животном
мире (повести «Зов предков» и «Белый клык»). Многие из его се-
верных рассказов иллюстрируют положения о выживании наибо-
лее приспособленных: «Закон жизни», «Костер», «Конец рассказа»,
«Северная Одиссея», «Любовь к жизни». Биологическая концеп-
1 Letters from Jack London, containing an unpublished correspondence
between London and Sinclair Lewis. New York: Odyssey Press, 1965. 502 p.
P. 27.


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 169
ция общества нашла отражение в его романах 1900-х годов («Дочь
снегов», «Морской Волк», «Железная пята») и практически во всех
эссе. Публицистика Лондона — документальное свидетельство его
увлечения идеями социального дарвинизма. Так, в статьях «Скэб»
(1904) и «Лунатики» (1906) он говорит жизни как о борьбе за су-
ществование. Если раньше, пишет он, в ход пускались клыки и ког-
ти, то теперь — армии, флоты, машины, экономические преимуще-
ства. Век «клыка и дубины» не миновал, и в жестокой жизненной
битве нет места высоким чувствам. Человек же — животное, подоб-
ное любому другому, а его природа, увы, практически не измени-
лась с доисторических времен.
Почти теми же словами о сущности жизни говорит герой рома-
на «Морской волк» (1904). Волк Ларсен представляет «философию
факта», иначе говоря, вульгарно материалистическую точку зре-
ния. Он продолжает линию Герберта Уэйса из романа Джека Лон-
дона и Анны Струнской «Письма Кемптона-Уэйса» (The Kempton-
Wace Letters, 1903)2. Этот эпистолярный роман интересен и своей
формой, и идеями. Он представляет собой философский диалог
о любви. Анна Струнская выступает в нем как сторонница роман-
тического представления о любви как средстве нравственного со-
вершенствования (она продолжает традицию, которой придержи-
вались в середине XIX века американские трансценденталисты).
Джек Лондон возражает ей вполне в духе Шопенгауэра: он рас-
сматривает любовь как проявление «воли к жизни», страсть к про-
должению рода. В «Морском Волке» полемику продолжили Волк
Ларсен и Мод Брюстер, причем симпатии автора в романе — явно
на стороне капитана «Призрака».
«Морской Волк», как известно, не был воспринят современни-
ками Лондона как развенчание ницшеанства, о чем писатель сожа-
лел в конце жизни. Причина заключалась, по-видимому, не только
в том, что «творчески он еще не был готов вывести на сцену героя-
социалиста», как справедливо отметил A.M. Зверев3. Дело обстояло
2 В русском переводе — «Письма о любви» (Лондон Дж. Письма
о любви. Л.: Мысль, 1924).
* Зверев A.M. Джек Лондон (к 100-летию со дня рождения). М.: Зна-
ние, 1975. 64 с. С. 39.


170
Глава 11
гораздо сложнее: Лондон не готов был к этому «идейно». Пораже-
ние Ларсена в конце романа не выглядит убедительным именно по-
тому, что в споре побеждает именно он, а не Хамфри Ван Вейден.
Читателя не покидает убеждение в том, что Ван Вейден — против-
ник, не достойный Ларсена. Он слаб, непоследователен, идет на по-
стыдные компромиссы, отказывается от своих убеждений, уступая
грубой силе. Но в то же время он — проповедник христианской мо-
рали, носитель идеалистического взгляда на жизнь, подобно Дэну
Кемптону из «Писем о любви». Волк Ларсен, Герберт Уэйс, как и их
создатель, — сторонники биологической концепции жизни. И все
же во второй части романа Лондон спасает своего героя. Появля-
ется deus ex machina в виде смертельной болезни, которая внезапно
поражает Ларсена, позволяя «идеальному» Ван Вейдену одержать
победу над соперником. Искусственность концовки очевидна.
Отношение Лондона к Волку Ларсену двойственно. Он дела-
ет его выразителем собственной жизненной философии, бунтарем,
наделяет его незаурядным умом и огромной физической силой.
Но в то же время он осуждает его крайний эгоизм. Лондон как бы
подтверждает тезис Спенсера о том, что эгоизм должен сочетать-
ся с альтруизмом, иначе он приведет к гибели расу. «Крайний эго-
изм, — писал Спенсер, — поражает сам себя, принося неспособность
к счастью»4. Художественная неудача «Морского Волка» говорит
о кризисе в мировоззрении писателя.
Лондон изобразил борьбу за существование в различных ее
проявлениях. В наиболее чистом и абстрагированном от реальных
условий виде она представлена на борту «Призрака», где дейст-
вие является иллюстрацией философских положений. В написан-
ной до «Морского Волка» книге очерков «Люди бездны» (1903) он
рассмотрел реальный мир. Лондонский Ист-Энд в описании авто-
ра — это гетто, бойня, куда безжалостно вытесняются и где гибнут
«самые непригодные», где идет процесс физического вырождения.
Книга написана не без сочувствия к обездоленным, но автор не от-
казывается от своего убеждения: борьба за существование — это
естественный закон развития человечества.
4 Спенсер Г. Научные основания нравственности. СПб.: И. Перевоз-
ников и И. Иванов, 1896. 560 с. С. 237.


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 171
Борьба за существование предстает в произведениях Лондона
и в виде классовой борьбы и экономической конкуренции. «Систе-
ма свободного предпринимательства, — писал он в эссе "The War of
Classes" в 1905 году, — это борьба за существование, которая сильного
делает еще сильнее, а слабого уничтожает, в результате чего получа-
ется более выносливая и приспособленная порода людей»5. Это за-
явление — вполне в духе Самнера и Кидда. Носителями подобных
идей в романах Лондона выступают Фрона и Джекоб Уэллс («Дочь
снегов»), Элам Харниш («День пламенеет»), Билл и Саксон Роберте
(«Лунная Долина»). В статье «Нужен новый закон развития» (1902)
Лондон писал о том, что естественный отбор, в результате которого
слабые обречены на вымирание, неизбежен, ибо «улучшает расу».
При социализме он будет отменен, но если не вступит в силу какой-то
новый закон развития, то прогресс человечества прекратится. Кстати
сказать, через шесть лет Лондон вложит эти слова — почти букваль-
но—в уста Мартина Идена. Иначе говоря, писатель сделал своего ге-
роя последователем Спенсера — и противником социализма. Статьей
«Нужен новый закон развития» Лондон возражал Лестеру У орду, ко-
торый предлагал отменить конкуренцию и ввести широкое научное
планирование общественного развития. Но если социологи — Сам-
нер, Кидд и Уорд — были каждый по-своему последовательны, то это-
го нельзя сказать о Лондоне. Он пытался совместить несовместимое:
естественный отбор как основной закон развития — и социализм.
Спенсеровская доктрина эволюции предполагала разделе-
ние общества в результате естественного отбора на сильных лич-
ностей и толпу, которая подчиняется им ради собственного блага.
Эту идею развивал Бенджамин Кидд в «Социальной эволюции»,
книге, которую Джек Лондон многократно цитировал. Концепция
сильной личности всегда импонировала писателю. Однако в сво-
ей художественной практике он руководствовался не только иде-
ями, изложенными в «Основных началах» Спенсера или «Соци-
альной эволюции» Кидда6. Определенное влияние оказали на него
5 London J. War of the Classes. Chicago & New York: Macmillan, 1905. P. 18.
(' О значении Б. Кидда в формировании мировоззрения Лондона см.:
London, Joan. Jack London and His Times. An Unconventional Biography. Se-
attle & London: University of Washington Press, 1968. P. 210-212.


172
Глава 11
и шопенгауэровская концепция «воли к жизни» и ницшеанская
идея «воли к власти».
Лондон был многим обязан и Киплингу, а также американской
литературной традиции, в первую очередь Фрэнку Норрису, авто-
ру романов «красной крови». Культ грубой силы и мотив сильной
личности, утверждающей себя через убийство, нашли отражение,
в частности, в романе Норриса «Моран с „Леди Летти"» (1898), ге-
роиня которого, Моран, открывает галерею «мужественных жен-
щин» в американской литературе. Не случайно многие женские
образы Джека Лондона будут походить на эту суровую датчанку,
дочь моря, для которой закон жизни — выживание наиболее при-
способленных. «Дочь снегов» Фрона Уэллс — вариант норрисов-
ской Моран. Она говорит цитатами из Спенсера и верит в естест-
венный и искусственный отбор в обществе, ценит силу, а в жестоких
условиях Севера оказывается сильнее многих мужчин. «Я ратую
за новую женственность»7, — произносит она слова, которые выра-
жают подход Лондона к изображению женских характеров.
Фрона — настоящая дочь своего отца. Джекоб Уэллс — силь-
ная личность, хозяин Севера, владелец пароходов, строитель фак-
торий. «Промышленник, магнат и блестящий монополист, он...
подчинял всех окружающих своей неограниченной власти. Он мог
диктовать свою волю людям, жившим на территории в сто тысяч
миль, по его указу вырастали и исчезали города»8. Глава, посвя-
щенная Джекобу Уэллсу, — настоящий гимн предпринимательст-
ву. В уста героя Лондон вкладывает свою собственную философию
жизни, принципы которой многократно излагал в публицистиче-
ских статьях. «Слабые должны повиноваться, иначе их раздавят;
но это не относится к сильным. Масса — ничто; личность — все;
индивидуум всегда управляет массой и диктует ей свои законы»9.
Писатель явно любуется своим героем: талантливый предприни-
матель, человек «со стальным блеском в глазах», он, как и его отец,
принадлежит к тому же типу людей, что и драйзеровский Фрэнк
Каупервуд.
7 Лондон Дж. Дочь снегов. М.: ACT, 2001. С. 77.
8 Там же. С. 39.
9 Там же. С. 125.


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 173
Воплощение в художественной практике Норриса и Лондона
принципов натурализма способствовало, как пишет Я.Н. Засурский,
«обновлению американской литературы, освобождению ее от влия-
ния новоанглийской школы изысканной традиции»10. В самом деле,
обновление художественного языка стало результатом того, что на-
туралисты «сняли табу с многих тем, которые не рассматривались
в американской литературе предшествующих периодов»11. Норрис
ввел в литературу абсолютно неприемлемый для традиции благо-
пристойности образ «мужественной женщины». Заложенную им
традицию продолжил Джек Лондон. В «Дочери снегов» писатель
использовал и другой норрисовский мотив — превращение интел-
лигента в человека действия, «настоящего мужчину», «суперме-
на», который не остановится даже перед убийством. Подобную эво-
люцию проходит в романе «Дочь снегов» инженер Вэнс Корлисс,
а в «Морском Волке» — Хэмфри Ван Вейден.
Увлечение Лондона идеями Герберта Спенсера отразилось
и на его представлении о роли рас в истории12. Писатель был убе-
жден в исключительности англосаксов, что отчетливо прослежива-
ется во всем его творчестве, хотя в 1905-1908 годах эти идеи не-
сколько отходят на второй план. Лондон откровенно высказывался
на этот счет в письмах. Так, в 1899 году он писал Клаудесли Джон-
су: «Я не верю во всемирное братство людей. <...> Моя раса — соль
земли. <...> Я верю, что судьба черных и коричневых — уступить
место белым»13. Похожие слова произносит Фрона Уэллс, много
рассуждавшая о превосходстве арийской расы. Та же тема — в ро-
манах «Приключение» (1911), «Лунная долина» (1913), «Мятеж
на „Эльсиноре"» (1914). В последнем четверо белокурых, голубо-
глазых арийцев противопоставлены команде. Описывая ее, автор
словно заимствует эпитеты у Ницше: матросы на «Эльсиноре» —
это «тупоумные скоты с психологией рабов», «выродки», «низшие
10 Засурский Я.Н. Натурализм в литературе США / История литера-
туры США. Т. IV. М.: ИМЛИ РАН, 2003. С 591.
11 Там же. С. 600.
12 О расовых предрассудках Лондона подробно пишет немецкий уче-
ный Хайнц Рентмайстер (Rentmeister, Heinz. Das Weltbild Jack Londons.
Halle (Salle): M. Niemeier, 1960).
13 Letters from Jack London. P. 74, 27.


174
Глава 11
существа», капитан Уэст — «сверхчеловек», «господин», «самурай»,
«хозяин жизни». Он презирает толпу, гордится арийским происхо-
ждением, щедро наделен «волей к власти», чужд всякой декадент-
ской жалости к слабым.
Свое кредо по расовому вопросу Лондон изложил в статьях
«Эти кости восстанут вновь» (1901) и «Желтая опасность» (1904).
Первая посвящена Киплингу, которого Лондон славит за то, что он
увековечил подвиги англосаксов — «строителей, администраторов,
законодателей». Он восхищается этими «покорителями материи»,
«завоевателями жизненного пространства» для своей расы, в жи-
лах которых «течет кровь викингов». В представлении Лондона
англосакс — пират и грабитель, которому свойственны жестокость
первобытного человека, безграничная энергия и воля. Он любит
свободу, но деспотичен по отношению к другим»14. Замечу попут-
но, что смысл этого весьма характерного для Лондона пассажа, сви-
детельствующего о его восхищении английским писателем, в оте-
чественной критике искажен15.
Интересно, что лет за сорок до Лондона в сходных словах описы-
вал англосаксов Ральф Эмерсон16. «Холода и морская стихия выпе-
стуют саксонскую расу, строителя империи, — писал американский
философ в книге „Путь жизни" (1860). — Природа не может позво-
лить того, чтобы эта раса вымерла»17. Вполне в духе биологической
концепции жизни Эмерсон описывал борьбу в природе и обществе,
что окрашивало его мировоззрение в непривычные для романтика
тона: «Весь цикл животной жизни — зуб за зуб, всеобщая жестокая
14 London J. Revolution and other essays. 2-nd edition. New York, 1912.
P. 226. Статью «Эти кости восстанут вновь», написанную в 1901 году, Лон-
дон намеревался включить в сборник «Соль земли», однако после побе-
ды социалистов на выборах 1904 года он озаглавил сборник «Борьба клас-
сов», и эссе о Киплинге в него не вошло. Оно было опубликовано лишь
в 1910 году в сборнике «„Революция" и другие эссе».
15 В этой статье Лондон, по словам Быкова, «дал уничтожающую ха-
рактеристику идеологической направленности творчества Киплинга»
(Быков В. Джек Лондон. М.: Изд-во Московского ун-та, 1964. С. 228).
16 См. об этом: Осипова Э.Ф. Ральф Эмерсон. Писатель и время. Л.:
Изд-во ЛГУ, 1991. С. 107-117.
17 Emerson R.W. Complete works in 12 vols. Boston, 1883-1893. Vol. 6. P. 36.


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 175
борьба за пищу, вопль побежденных и торжествующий рев победи-
телей, пока наконец весь звериный мир, вся его химическая масса
не станет мягкой и не очистится для высшей цели — весь этот цикл,
увиденный с большого расстояния, радует глаз»18. Однако, если же-
стокость в природе, по Эмерсону, есть проявление «благотворной
необходимости», то Лондон видел в борьбе за место под солнцем
жестокий закон жестокого мира. По сути дела, Лондон продолжал
то, что начал Эмерсон. Отказавшись от идеализма последнего, он
признал эволюционные концепции и идеи социального дарвиниз-
ма. Именно они стали основой его мировоззрения. Если для Лон-
дона главным в природе была борьба за выживание, то Эмерсона
восхищали взаимосвязь и приспособляемость организмов к среде
обитания — как проявление высшего закона бытия.
Но вернемся к трактовке расового вопроса в творчестве Лон-
дона. В статье «Желтая опасность» он писал о том, что китайцы —
низшая раса, а англосаксы, несмотря на все совершенные ими пре-
ступления, — раса твердых и мужественных людей. Не приходится
удивляться, что современники не усмотрели в «Морском Волке»
развенчание героя. В деспотичном капитане «Призрака» они уви-
дели тип «мужественного и жестокого англосакса», «пирата и гра-
бителя», который Лондон прославлял в статьях 1901-1904 годов.
В рассказе «Беспримерное нашествие» (1907) из сборника
«Сила сильных» Лондон писал об уничтожении Китая мировыми
державами в 1976 году в результате бактериологической войны —
и называл это «великим делом оздоровления Китая»19. Страшная
картина устранения с исторической сцены конкурента по жизнен-
ному пространству представлена как извлечение из «Историче-
ских архивов». Сам автор, скрывшийся за маской некоего историка
Уолта Мервина, не дает оценки вымышленной им истории о том,
как великие державы — Германия, Австрия, Италия, Греция, Тур-
ция и Россия — объединились для уничтожения Китая. И хотя рас-
сказчик упоминал о «трудолюбии, бережливости и миролюбии»
китайцев как народа, он видел опасность в том, что «поток жел-
18 Ibid. Р. 39.
19 В русском переводе С. Займовского — в сборнике: Лондон Дж. Пахарь
моря. Книга рассказов. Петроград: Молодая гвардия, 1924. 144 с. С. 114.


176
Глава 11
той расы струился и затоплял Азию» , и процесс этот невозможно
было остановить с помощью армий и флотов. В рассказе, о котором
практически не говорят исследователи (очевидно, из-за одиозно-
сти высказанных в нем мыслей), отразились расовые предубежде-
ния Лондона.
Философия социального дарвинизма повлияла и на политиче-
ские взгляды Лондона. В 1900 году он утверждал, например, что со-
циализм — это «система, которая изобретена для счастья избранных
рас», а социалисты, говорящие о братстве людей, — лишь «орудия,
слепо работающие над улучшением избранных рас и уничтожени-
ем низших, более слабых рас, которых они называют братьями»21.
Тогда же он ответил товарищам по социалистической партии, осу-
дившим его за статью «Желтая опасность», что он «прежде всего
белый человек, а лишь затем — социалист». Разрыв с социалисти-
ческой партией произошел, скорее всего, по вине писателя, не же-
лавшего отказаться от своих шовинистических взглядов, от своего
особенного понимания социализма, а не по вине партии, как пред-
ставлял дело сам Лондон.
Особое место в творчестве Лондона занимает роман «Железная
пята». Он необычен тем, что в нем отчетливо звучит русская тема,
а сюжетом является пролетарская революция. Впечатляющая кар-
тина классовой борьбы нарисована в романе знакомыми красками
из арсенала социального дарвиниста, красками, которые отнюдь
не стерлись и не померкли даже на таком специфическом полот-
не. Социалист, эволюционист и спенсерианец соединились в авто-
ре романа, отразившего события первой русской революции. Они
наложили отпечаток и на сюжет романа, и на его поэтику.
Лондон внимательно следил за развитием событий в России
по газетам, получал сведения от друзей и знакомых, в частности
от Анны Струнской, которая приехала сюда «участвовать в ре-
волюции». Из этого материала родилась книга, ставшая первым
в американской литературе образцом публицистического романа
20 Там же. С. 104.
21 "It [социализм. — Э. О.] is devised so as to give more strength to these
certain kindred favored races so that they may survive and inherit the earth to
the extinction of the lesser, weaker races" (London, Joan. Op. cit.P. 212-213).


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» \11
о революции. «Железная пята» была написана за несколько меся-
цев — с августа по декабрь 1906 года, а опубликована через два года.
По признанию американского социалиста Энрико Пелузо, близко
знавшего Лондона, она «родилась как бы из бури русской револю-
ции, дыхание которой пронеслось по всему свету»22. Лондон рабо-
тал над романом в разгар революционных боев в России: он знал
об Октябрьской всеобщей стачке в Петербурге, о Декабрьской стач-
ке, перешедшей в вооруженное восстание, о репрессиях царского
правительства. Опыт русской революции помог Лондону постро-
ить сюжетную канву второй части книги, в которой борьба амери-
канских монополий, промышленной и финансовой олигархии с ра-
бочим классом заканчивается поражением революции. «Железная
пята» (так писатель называет олигархическую власть, использую-
щую репрессивный аппарат) устанавливает власть террора и выну-
ждает революционеров уйти в подполье. Пройдет несколько веков,
прежде чем в стране воцарится социальная справедливость, но это
остается за рамками повествования.
В романе есть прямые упоминания о русской революции. Мы
улавливаем в нем и отголоски происходившего в России в то вре-
мя, когда писался роман. Преломленные через авторское воспри-
ятие и получившие американскую окраску русские события от-
разились в эпизодах расстрела войсками и полицией стачечников
и демонстрантов, картинах жестокого подавления правительством
Крестьянского и Чикагского восстаний. А также в том, как пока-
зана деятельность тайных агентов и черных сотен, как представ-
лены террористические акции революционеров, вызвавшие лишь
усиление репрессий. «Почти все эпизоды генеральной репетиции
1905 года он использует в „Железной пяте", непринужденно при-
спосабливая их к американским условиям, — меньшевизм, черную
24
сотню, паспортную систему, агентов-провокаторов...» .
Осмысление Лондоном русской революции делает его кни-
гу художественным документом эпохи. Но ее значение не исчер-
пывается лишь историческим аспектом. «Железная пята» — это
22 Пелузо Э. Из дней знакомства с Джеком Лондоном // Красная новь.
1933. Кн. 1. С. 192.
23 Указ. соч. С. 192-193.


178
Глава 11
«роман-предупреждение». В нем предугаданы зловещие тенденции,
о которых через несколько десятилетий напишут Синклер Льюис
(«У нас это невозможно») и Курт Воннегут («Механическое пи-
анино»). Лондон провидел в «Железной пяте» «черты фашизма
и тоталитаризма и модели их становления»24. По удачному опре-
делению A.M. Зверева, роман был «истинно новаторским произве-
дением и вместе с тем обобщенной до символики картиной совре-
менности, пролетарским эпосом и притчей, романом-документом
и „утопией"»25. В нем нашли отражение и марксистские взгляды
Лондона (взгляд на историю как на борьбу классов, экономический
детерминизм). Но можно ли на этом основании видеть в романе
черты социалистического реализма? Этому явно мешают те особен-
ности мировоззрения писателя, которые присутствуют во всем его
творчестве, а именно увлечение идеями социального дарвинизма.
Революционные события в России, преломившись через вос-
приятие Лондона, отдались эхом и в других его произведениях:
в статьях «Революция» и «Что значит для меня жизнь», в рассказе
«Голиаф», романе «Бюро убийств». Статьи представляют собой тек-
сты его выступлений во время турне по Америке в 1905 году. Приме-
чательно, что обе они включены (с незначительными изменениями)
в роман «Железная пята». Его герой, Эрнест Эвергарт, во время вы-
ступления на собрании филоматов бросил представителям делового
мира те же обвинения, что и Джек Лондон в своих речах 1905 года.
Столь откровенное самоповторение подчеркивает автобиографиче-
ский характер первой части романа, придает ему страстность и не-
посредственность, свойственные публицистическим эссе Лондона.
«Русское правительство, — писал он в эссе „Революция", —
казнит революционеров. Русские революционеры убивают прави-
тельственных чиновников, на узаконенное убийство они отвечают
террористическими актами. <...> И я говорю и думаю о русских
террористах как о своих товарищах»26. Эти слова часто цитиру-
24 Денисова Т.Н. Джек Лондон / История литературы США. Т. V. М.:
ИМЛИРАН,2009.С361.
25 Зверев A.M. Указ. соч. С. 43.
26 Лондон Дж. Собр. соч. в 7 т. Т. 5. М.: ГИХЛ, 1955. С. 674. В дальней-
шем ссылки на это издание даются в тексте (номер страницы — в скобках).


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 17£
ют, но не сопровождают комментариями. А они необходимы. Лон-
дон был знаком с событиями, предшествовавшими революции
1905 года, он судил о них по газетным публикациям, письмам дру-
зей, пристально следивших за тем, что происходило в России. Так,
он знал о деятельности Боевой организацией эсеров, ответственной
за убийства министров внутренних дел Сипягина (1902) и Пле-
ве (1904), восхищался участниками этих террористических актов,
Сергеем Балмашевым, Евгением Созоновым, Иваном Каляевым,
называл их «товарищами».
Но почему среди русских революционеров он выделял именно
террористов и стремился оправдать их действия в глазах мирово-
го общественного мнения? Очевидно, это объясняется особенно-
стями его мировоззрения. В произведениях Лондона сильная лич-
ность принимала разные обличья — охотника, старателя, «морского
волка», одним словом, человека волевого, даже безжалостного.
В 1905 году такая личность обретает новую ипостась — революцио-
нера, теоретика и практика, для которого террор становится основ-
ным методом действий.
Лондону, конечно, импонировали не только отчаянная сме-
лость русских революционеров, но и публицистический пафос их
печатных выступлений, с которыми он был знаком. Об этом гово-
рит текст его эссе «Революция»: «[Перечислив все пункты обвине-
ния, Боевая организация заявляла, что несет всю ответственность
за убийство фон Плеве. Этот документ... был разослан социалистам
всего мира и опубликован ими в журналах и газетах» (675). Здесь
речь идет, по-видимому, о прокламации Боевой организации эсе-
ров «15 июля 1904 года», изданной после убийства Плеве. Состав-
лена она в сильных выражениях и должна была производить глубо-
кое впечатление на всех, следивших за событиями в России27.
27 Приведу отрывок из этого исторического документа. «Плеве убит.
<...> С 15 июля вся Россия не устает повторять эти слова. <...> Кто разорил
страну и залил ее потоками крови? Кто вернул нас к средним векам с ев-
рейскими гетто и кишиневской бойней? <...> Кто стрелял в нас, голодных
и безоружных, насиловал наших жен, отнимал последнее состояние? Кто,
наконец, в уплату по счетам дряхлеющего самодержавия послал умирать
десятки тысяч сынов народа и опозорил страну ненужной войной с Япо-
нией? Кто? Все тот же неограниченный хозяин России, старик в расшитом


180
Глава 11
Вопрос о революционном терроре как о способе переустройст-
ва общества чрезвычайно занимал Лондона. В «Железной пяте» он
решает его, осмысливая деятельность российских эсеров. Исследо-
ватели отмечают в романе преувеличенную роль тайных заговор-
щических организаций и принижение роли масс, но, как правило,
даже не пытаются связать эти черты романа с мировоззрением пи-
сателя. Между тем Лондон был последователен, когда, по словам
A.M. Зверева, «отдавал дань левацкой, эсеровской романтике»28.
Обратимся к роману. Энтони Мередит, составитель примеча-
ний к «Эвергардовскому манускрипту», персонаж, выражавший
взгляды автора, отмечает, что «величайшей заслугой Эрнеста Эвер-
гарда» была организация боевых террористических групп. В самом
деле, замечает Мередит, «весьма пригодился и опыт русской рево-
люции. <...> [Организации, состоявшие из мужчин и женщин, во-
одушевленных высокой целью и презирающих смерть, были в свое
время могучей силой, сдерживавшей разнузданную жестокость пра-
вителей» (181). Лондон представляет победу революции в Амери-
ке как результат успешной работы таких групп, которые в течение
трехсот лет проводили «странную и страшную подпольную войну»
(182). То была война «слепых со слепыми», война агентов, «ковар-
ная и увертливая», в которой обе стороны «изощрялись в интригах
и конспирации, в заговорах и контрзаговорах» (183). Представле-
ния Лондона о роли террора в революции были созвучны установ-
кам, сформулированным теоретиками партии эсеров в 1905 году.
Боевая организация ставила своей задачей борьбу с самодержави-
ем с помощью террористических актов. «Перед этой задачей, — пи-
сал Борис Савинков, — бледнеют все остальные партийные цели.
золотом мундире, благословенный царем и проклятый народом. <...>
Смерть Плеве — только шаг вперед по пути освобождения народа. Путь
далек и труден, но начало положено и дорога ясна: Карпович и Балмашев,
Гершуни и Покотилов, неизвестные в Уфе и неизвестные у Варшавского
вокзала указали ее нам. Судный день самодержавия близок. <...> органи-
зованный террор, завещанный нам братьями и отцами, довершит дело на-
родной революции...». Цит. по: Спиридович А.И. Партия социалистов-ре-
волюционеров и ее предшественники. Пг. Военная типография, 1918.623 с.
С. 143.
28 Зверев A.M. Указ. соч. С. 46.


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 181
<...> Для успеха террора должно и можно поступиться успехом
всех других предприятий»29.
Герой Лондона — профессиональный революционер, харак-
тер сильный и яркий, наделенный автором некоторыми автоби-
ографическими чертами. Во второй части романа, однако, когда
дело доходит до подготовки восстания и руководства им, Эвер-
гард предстает человеком, который не может вызвать наших сим-
патий. Это «сверхчеловек», для которого массы — «зверь из без-
дны», пролетарии, толпа, чернь, илоты, рабы, парии. В главах,
посвященных Чикагскому восстанию, эти определения повторя-
ются с удручающей частотой. «Разнузданная толпа... проносилась
мимо, ворча и храпя, опьянев от вина с разграбленных складов,
обезумев от ненависти и жажды крови» (235). Так писала Эвис
Эвергард, жена и соратница Эрнеста по революционной борьбе.
Она видела «скрюченные, изуродованные, искалеченные чудови-
ща, изъеденные болезнями и голодом, — отбросы и подонки, ры-
чащие, воющие, визжащие, беснующиеся орды» (236). Она стала
свидетелем того, как войска истребляли безоружный народ30, но во
время уличных боев в Чикаго — и это важно отметить — Эвис сто-
яла над схваткой, пользуясь неприкосновенностью в роли тайного
агента Железной пяты. Ужас и отвращение, а не сострадание ис-
пытывала она при виде вышедших на улицу стариков и детей, от-
чаявшихся людей, которых она называет «человеческими облом-
ками», «завалью гетто» (249).
Поражает равнодушие, проявленное героиней и ее спутни-
ками, тоже революционерами, которые, как и она, были тайны-
ми агентами полиции. Ценой жизней тысяч «обитателей бездны»
они хотели спровоцировать массы на бунт с целью ослабить мощь
Железной пяты. «И вот, глядя на эту бушующую лавину, — пи-
шет в дневнике Эвис Эвергарт, — я подумала, что среди этих людей
немало подвижников, наших товарищей, героев, которым выпал
жребий разбудить зверя из бездны, чтобы отвлечь на него внима-
ние противника» (курсив мой. — Э. О.) (236). Обратим внимание
и на еще одно существенное обстоятельство: в романе нет указания
Спиридович А.И. Указ. соч. С. 147.
Этот эпизод был навеян событиями 9 января 1905 года в Петербурге.


182
Глава 11
на то, что Лондон не разделяет убеждения героини в целесообраз-
ности провокаций как метода революционной тактики.
Приведу еще одну выдержку из «Эвергардовского манускрип-
та»: «Мы отводили в своих планах место и стихийному восстанию
обитателей бездны: пусть гнев их обрушится на города и дворцы
олигархов. Не беда, если это приведет к человеческим жертвам
и уничтожению ценного имущества! Пусть ярится зверь из бездны,
и пусть свирепствуют полицейские наемники. <...> И те, и другие
опасны для революции, лучше им обратиться друг на друга. А мы
тем временем займемся свои делом — захватом и освоением госу-
дарственной машины» (223-224). Согласимся с Т.Н. Денисовой:
революционеры в романе по своим моральным качествам «не со-
ответствовали критериям обыкновенной порядочности»; во второй
части романа такие отрицательные черты, как чувство превосходст-
ва и пренебрежение к массам, «значительно усиливаются»31. Труд-
но, однако, согласиться с тем, что Лондон создал «идеализирован-
ный» образ героя. Клише, возникшее в отечественной критике еще
в 1920-е годы, продолжает существовать и поныне.
Социалистическая пресса встретила роман холодно, если не вра-
ждебно. Левый журнал «Арена» писал, что книга Лондона «скорее
приносит вред, чем помогает делу социальной справедливости»32.
Такая реакция понятна: Лондон изобразил народные массы в чрез-
вычайно негативном свете, революцию представил как многолет-
нюю кровавую бойню, а революционера наделил чертами «сверхче-
ловека».
Есть у романа и еще одно измерение — его современное зву-
чание, о чем пишет В.Г. Прозоров. Лондон вольно или невольно
«предупреждает о пагубности классовой борьбы на уничтожение,
об опасности перерождения революционеров в касту фанатиков»33.
Не забудем и о том, что книга Лондона завершается «страшной
31 Денисова Т.Н. Указ. соч. С. 360-361.
32 Цит. по: Балтроп, Роберт. Джек Лондон. Человек, писатель, бун-
тарь. М.: Прогресс, 1981. 208 с. С. 145.
33 Прозоров В.Г. Джек Лондон. „Мальчик-социалист" в Доме Вол-
ка / Владимир Прозоров. Мечта и трагедия. По страницам американской
классики XIX-XX веков. Петрозаводск: Карельский гос. пед. ин-т, 1993.
С. 150-151.


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 183
картиной взаимного истребления и разгула террора — с обеих
сторон»34. И это очень важное замечание.
В «Железной пяте» ставится — и решается — вопрос о мето-
дах революционного насилия. Как видим, Лондон оправдывает та-
кое насилие и его носителей, революционеров. Это люди, которым
(вспомним его характеристику англосакса) свойственны «жесто-
кость первобытного человека, безграничная энергия и воля»; они
«любят свободу, но деспотичны по отношению к другим». Проти-
вопоставление революционера массе в романе не случайно. Сход-
ное явление мы обнаруживаем и в художественной прозе Лондона,
и в его публицистике.
Тема оправданности насилия звучит и в рассказе «Голиаф»35.
Как и в «Железной пяте», Лондон использует здесь прием взгля-
да из будущего. Действие происходит в XXIII веке, когда в Аме-
рике наступила эпоха Братства людей. В рассказе много паралле-
лей с романом и статьями «Революция» и «Что значит для меня
жизнь». Герой рассказа, таинственный ученый, называющий себя
Голиафом, — человек огромной воли. Он осуществляет мировую
революцию: с помощью оружия необычайной силы вынуждает пра-
вительства запретить детский и женский труд, национализировать
частную собственность, ввести восьмичасовой рабочий день. Труд
превратился в игру, исчезли преступления, стали ненужными суды
и полиция. Словом, наступил рай на земле. Поставив ультиматум
всем нациям — распустить все армии и срыть все укрепления — Го-
лиаф добился всеобщего разоружения.
Однако кто же этот таинственный персонаж? Лондон — без
тени осуждения — называет его «ученым-сверхчеловеком и миро-
вым тираном». Голиаф, этот современный Прометей, дал людям
«энергон», с помощью которого они смогли достигнуть невиданной
дотоле производительности труда. Писатель не оставляет сомне-
ния в своих симпатиях. Подлинное имя героя — Персиваль Штутц.
В юности (Лондон называет 1898 год) он состоял в профсоюзе ли-
тейщиков, был секретарем местной организации «Международного
34 Там же.
лГ} Опубликован в сборнике «Революция», но написан раньше, очевид-
но, сразу после «Железной пяты».


184
Глава 11
братства рабочих», а в 1901 году поступил в калифорнийский уни-
верситет (тот самый, в котором недолго учится сам Лондон). Этот
одинокий революционер с помощью агентов-карателей и сверх-
мощного оружия установил в мире социальную справедливость.
Народ называет Голиафа «спасителем». Иначе говоря, Голиаф
задуман как положительный герой. Все его действия опираются
на определенную философию. В ее основе — убеждение в том, что
народам нужна сильная личность, которой они будут подчиняться
ради собственного блага. «Я хочу добиться счастья для всех, — рас-
суждает он, — и тот, кто встанет на моем пути, должен погибнуть.
<...> Помните, я ученый и для меня одна жизнь или миллионы жиз-
ней — ничто по сравнению с бесчисленными миллиардами жизней
грядущих поколений».
В этих словах слышен отзвук знакомой и далеко не прогрессив-
ной философии. Цель, преследуемая героем, благородна, средства
же, избранные им, — в высшей степени сомнительны. Власть одного
человека над миром, власть, основанная на терроре, не может при-
вести к социальной справедливости. Мысль эта, однако, отсутст-
вует в рассказе. Индивидуальный террор не только не отвергается,
но, напротив, провозглашается средством радикального преобразо-
вания общества. «1925 год был памятным в истории общества. Го-
лиаф правил миром железной рукой. Короли и императоры приез-
жали к нему на остров Пэлгрейв, видели там чудеса, совершаемые
с помощью энергона, и уезжали потрясенные. Страх смерти застав-
лял их отрекаться от престолов, корон и наследственных приви-
легий. После разговора с Голиафом политики... подчинялись ему
или... умирали. Он диктовал реформы, распускал непокорные пар-
ламенты, а к взбунтовавшимся финансовым королям или „капита-
нам промышленности", вступившим в сговор друг с другом, посы-
лал „карающих ангелов"»36. В герое Лондона, американце немецкого
происхождения, который придерживался своеобразных представ-
лений о пути к социализму, мы узнаем черты одного из персонажей
«Железной пяты», некоего Биденбаха, товарища Эвергарта по ре-
волюционной борьбе. Напомню, что Биденбах изобрел «экспедит»,
взрывчатое вещество необычайной силы. И в том и в другом автор
London, Jack. Revolution and other essays. P. 108.


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 185
подчеркивает простоту и человечность, внушающие уважение лю-
дям. Он оправдывает их методы — тактику одиночек, оторванных
от широких масс.
Через десять лет Лондон попытался создать принципиально
другой образ сильной личности. И опять ему понадобился русский
материал. Но на этот раз он потерпел неудачу. Причины ее стоит
проанализировать. В декабре 1911 года Лондон на две трети закон-
чил новый роман, «Бюро убийств», сюжет которого купил у мало
кому известного в то время журналиста Синклера Льюиса. Лондон,
однако, остался недоволен написанным и бросил работу, не дове-
дя ее до конца37. И все же даже в незавершенном виде книга пред-
ставляет интерес для исследователя — да и для широкого читате-
ля. В центре ее — вопрос о допустимости индивидуального террора,
направленного на устранение социального зла. Здесь он решается
принципиально иначе, чем в «Железной пяте» или «Голиафе»: тер-
рор — какие бы высокие цели он ни преследовал — не может быть
морально оправдан.
Роман, по мнению В. Быкова, «направлен в известной степе-
ни против ошибок русских народовольцев, недооценивавших важ-
ную роль народа в революции»38. К этому добавлю: Джек Лондон
осуждал не столько тактику народовольцев, сколько террористи-
ческую деятельность эсеров. За два года до написания романа ста-
ли известны некоторые подробности провокаторской деятельности
Евно Азефа, одного из организаторов партии эсеров и ее Боевой ор-
ганизации. Результаты расследования, которые проводились в Па-
риже в 1908 году (в нем принимали участие Петр Кропоткин и Вера
Фигнер), были преданы гласности в печатных органах партии эсе-
ров за границей. Азеф обвинялся в том, что в течение многих лет
он состоял на службе в царской охранке и информировал ее о го-
товящихся покушениях. Не исключено, что подробности дела Азе-
фа дошли до Джека Лондона, который знал о деятельности Боевой
организации эсеров из печати и от знакомых, имевших контакты
37 Роман был закончен Робертом Фишем по наброскам, оставленным
Лондоном, и опубликован в 1963 году. Русский перевод см.: Дальний Вос-
ток, 1966. № 3-5.
38 Дальний Восток. 1966. № 3. С. 94.


186
Глава 11
с членами партии в России, а также ее представителями в Женеве.
Во всяком случае, это могло быть одной из причин, по которой
Лондон изменил отношение к индивидуальному террору. А имен-
но эта проблема является стержневой в романе. Она определяет его
основной конфликт: столкновение идеологий — жизненных фи-
лософий главы Бюро убийств Ивана Драгомилова и убежденного
противника террора, социалиста Уинтера Холла.
Прототипом Холла послужил Уильям Инглиш Уоллинг, муж
Анны Струнской. Об этом говорит не только портретное сходст-
во, но и целый ряд характерных деталей. Лондон называет свое-
го героя «миллионером-социалистом», а именно эти слова упо-
треблялись в американской прессе применительно к Уоллингу,
внуку видного политического деятеля, наследнику большого со-
стояния. Подобно Уоллингу, Уинтер Холл — блестящий журна-
лист, автор нескольких книг и множества статей, публиковавших-
ся в толстых журналах. Герой романа провел год в России, где был
свидетелем событий 1905 года, изучал тактику революционеров
в борьбе с самодержавием. Его прототип, Уильям Уоллинг, во вре-
мя пребывания в России имел возможность наблюдать за развити-
ем революционных событий, беседовать с членами правительства,
представителями различных партий и даже «самых тайных орга-
низаций», как он писал в своей книге «Послание России: Миро-
вое значение революции»39. В Москве, Петербурге, других городах
России, а также во время поездок в Лондон, Париж, Женеву, Вену,
Нью-Йорк в 1905-1907 годах он встречался с членами партии эсе-
ров Савинковым, Гершуни, Чайковским, Брешко-Брешковской.
Уоллингов выслали из России в 1907 году за контакты «с неко-
торыми революционерами». У царского правительства, очевидно,
были для того основания: он, его жена и свояченица действитель-
но укрывали у себя революционеров и даже помогали им выехать
из страны. В книге «Послание России» Уоллинг подробно оста-
навливается на деятельности партии эсеров, особенностях их про-
граммы и тактики, подчеркивает, что партия находится на грани
39 Walling W.E. Russia's message. The True World Import of the Revolu-
tion. London: A.C. Fifield, 1909. 476 p. P. X.


За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов» к «Бюро убийств» 187
кризиса и начинает отходить от методов террора40. Замечание это
интересно в двух отношениях. Во-первых, оно свидетельству-
ет об осведомленности Уоллинга о русских делах. Во-вторых, его
взгляды, вероятно, были известны Лондону (ведь не случайно он
выбрал именно его прототипом своего героя) и могли повлиять
на его оценку методов русских революционеров.
Оппонент Уинтера Холла в романе, Иван Драгомилов, уроже-
нец России, в юности был членом тайной политической организа-
ции, боровшейся за свободу народа. Он неоднократно сидел в тюрь-
мах и под угрозой очередного ареста бежал за границу. Там он начал
новую жизнь под чужим именем. В Америке Драгомилов создал ор-
ганизацию, которая, по его словам, должна была доказать миру, что
русские умеют не только думать, но и действовать. Бюро убийств —
нечто среднее между группой, называвшей себя «Любимцами Ми-
даса» (из одноименного рассказа Лондона 1901 года), и Боевой ор-
ганизацией эсеров. Оно осуществляло «социально оправданные»
убийства за крупные вознаграждения. Деятельность организации
имела международный характер. В разговоре с Драгомиловым
Холл предположил даже, что его агенты убили Столыпина, однако
глава Бюро ответил, что это было делом рук русских террористов41.
Драгомилов и члены его группы — «нравственные маньяки»,
«свихнувшиеся философы», как называл их Холл. Они повторя-
ют слова Волка Ларсена и Персиваля Штутца о ничтожности че-
ловеческой жизни перед лицом эволюции, говорят о праве сильной
личности диктовать свою волю народам. Идеологический против-
ник Драгомилова, Уинтер Холл, определяет свое отношение к этой
группе экстремистов следующим образом: «Они находятся во влас-
ти идей и не считаются с человеческой жизнью, даже собственной.
Они рабы своей философии»42. В идейном споре Уинтер Холл по-
беждает Драгомилова. Он доказывает ему — хотя это и не звучит
художественно убедительно, — что деятельность Бюро убийств
антиобщественна и «социально нецелесообразна». Признав пора-
40 Ibid. Р. 379.
41 London J. The Assassination Bureau. New York: McGraw-Hill, 1963.
184 p. P. 34.
42 Ibid. P. 104.


188
Глава 11
жение, Драгомилов принимает заказ от Холла на уничтожение... са-
мого себя. Сюжет книги развивается стремительно и заканчивается
гибелью Драгомилова после того, как он истребил всех членов ор-
ганизации, кроме Хааса, который, по замыслу главы Бюро, должен
был убить его. Холл и его подруга и единомышленница Груня, ока-
завшаяся дочерью Драгомилова, не успевают предотвратить тра-
гическую развязку. Они остаются жить, демонстрируя тем самым
торжество принципов «гуманного социализма».
Подобное развитие сюжета свидетельствует об эволюции
во взглядах писателя. Если в эссе «Революция» он приветствовал
взрыв бомбы Созонова, то в романе «Бюро убийств» недвусмы-
сленно осудил эсеровскую тактику террора. В то же время роман
можно рассматривать как свидетельство его художественной неу-
дачи. Примечательно, что она постигла Лондона именно тогда, ког-
да он попытался отойти от своих мировоззренческих принципов.
И совсем не удивительно, что роман остался неоконченным. Писа-
тель вернулся к привычным темам, но последний период его твор-
чества не был отмечен большими художественными успехами.
* * *
В творческом пути Лондона ясно прослеживаются три периода.
Первый заканчивается романом «Морской Волк», во втором Лон-
дон создал ряд произведений, в которых ощутимо влияние мар-
ксистских идей. В это время революционные настроения писателя
достигли наивысшего подъема, чему во многом способствовали со-
бытия первой русской революции43. В последние годы на первый
план вышли спенсерианские идеи. Они присутствовали в его твор-
честве постоянно, то преобладая, то ослабевая — в зависимости
от исторической ситуации. Анна Струнская заметила однажды, что
принципы, которые исповедовал Лондон, недостойны его и непре-
менно погубят его талант44. Творческий тупик, в котором писатель
оказался в 1910-1916 годы, подтвердил справедливость ее слов.
43 См. об этом: Osipova Е. The changing concept of violence in Jack Lon-
don / Comparative American Studies. 2003. Vol. 1(3): 171-178.
44 "[T]he ideas and principles which he invited to guide his life ... were
not worthy of him... they belittled him and eventually they might eat away his
strength and grandeur" (London, Joan. Op. cit. P. 217).


о современности классики
Послесловие
Обращение к роману США XIX века дает современному чита-
телю богатую пищу для размышлений. Читая и перечитывая
произведения американских писателей, мы видим, как современно
звучат многие из них. Какие же проблемы волновали их создателей,
людей, отразивших дух своего времени, этих representative men,
если воспользоваться выражением Эмерсона? Перечислю лишь не-
которые, о которых подробно написано в этой книге.
1) Об отношении власти и народа, методах борьбы против не-
справедливого государства мы прочтем в куперовском «Лайонеле
Линкольне». Тема его позднего романа «Колония на Кратере» —
строительство социальной утопии и превращение ее в антиуто-
пию. Купера интересовал механизм осуществления так называемой
«власти большинства»: он писал о системе партийных собраний,
на которые приходят лишь «манипуляторы и их подручные (wire-
pullers and their puppets)», о выборах, проходящих с помощью об-
мана и подтасовок, о системе, которая скрывает от людей тот факт,
что под предлогом «власти большинства» реальная власть попадает
в руки узкой группки людей. Чтобы реально изменить ход истории,
считал писатель, нужны осознанные усилия нации — и совершенст-
вование человеческой природы.
2) Джон Пендлтон Кеннеди размышлял над абсурдом как чер-
той политической жизни США 30-х годов XIX века. В неизвест-
ном у нас сатирическом романе со странным названием "Quodlibet"
он писал, что абсурд «не свойствен действиям отдельного челове-
ка, но свойствен группам людей, охваченных страстями партийной
борьбы». В романе описаны схватки сторонников и противников
свободы торговли и государственного регулирования; герои рассу-
ждают о проблемах кредитования, причинах краха банков, говорят


190
О современности классики
о необходимости создания Резервного банка — в противовес рас-
плодившимся частным банкам. Отмечены в романе и характерные
признаки финансовых пирамид — и методы их создания. Описан-
ные в романе приемы обработки общественного мнения — откро-
венный подкуп избирателей, организация дешевых развлечений,
эксплуатация темы патриотизма с помощью продажной прессы —
имеют ярко выраженный американский колорит.
3) Тема сатирического романа Джеймса Фенимора Купера
«Моникины» — политическая жизнь с ее коррупцией, демагогией,
манипулированием общественным мнением. В романе мы най-
дем серию карикатур на политиков, устанавливающих монополию
на патриотизм, использующих лозунги «Равенства, Патриотизма,
Интересов народа» исключительно в собственных целях. Главное
условие политического успеха, с горечью замечает писатель, — спо-
собность делать «нравственные сальто-мортале». В памфлете, на-
писанном примерно в то же время, что и роман, он говорил об опа-
сности перерождения демократии, о роли политических демагогов:
«Поскольку, как правило, люди порядочные и честные сравнитель-
но пассивны, а нечестные неутомимы в своем стремлении достиг-
нуть поставленной цели, многократно усиливается опасность того,
что общественное мнение будет ложно направлено, ибо мало кто
думает самостоятельно». Купер выступал не только как политиче-
ский аналитик, но и как социальный психолог. В предисловии к ро-
ману эту мысль он выразил следующим образом: «Правительство,
которое не основано на воле народа, представляет собой несомнен-
ное зло первой категории (evil of the first magnitude), так как для
сохранения власти ему приходится противостоять большинству
с помощью насилия и жестокости». Среди методов подавления об-
щественного недовольства — использование тайных агентов, поощ-
рение всеобщего доносительства, похищение людей, тайные казни,
беззаконие явное, в лице неправедного суда, и беззаконие скрытое,
когда тайной окутывается все, как-то связанное с действиями влас-
ти. Об этом Купер подробно пишет в романе «Браво» на материале
истории Венецианской республики конца XVI — начала XVII века.
4) Важное место в романе эпохи романтизма занимают пробле-
мы нравственного совершенствования — и социального реформа-
торства. Используя традиционные для романтиков темы колдов-


Послесловие
191
ства, магии, одержимости бесами, Орест Браунсон делает в своем
романе-памфлете «Спирит» выводы политического характера. Он
говорит о вреде скоропалительных реформ, об опасной роли ре-
форматоров, одержимых безумной идеей. В русской литературе эта
тема возникнет в творчестве Достоевского в романе «Бесы» — через
два десятилетия после публикации романа Браунсона.
5) На эту же тему размышлял и Натаниэл Готорн в «Романе
о Блайтдейле». Описанный в нем коммунистический эксперимент
оканчивается крахом, о причинах которого рассуждает готорнов-
ская героиня Зенобия: «Изо всех разновидностей утопии мы выбра-
ли самую худшую, пытаясь ввести единственно верную систему».
Основную мысль романа можно свести к следующему: перестроить
общество на принципах разума — не что иное, как социальное про-
жектерство, эксперименты людей, не знающих глубинных свойств
человеческой натуры. Опасения Готорна были связаны с тем, что,
как верил писатель, для многих социальных реформаторов были
характерны нетерпимость, узость мировоззрения, готовность по-
жертвовать жизнью (своей и чужой) ради абстрактной идеи. Он
также резко высказывался против увлечения американцев месме-
ризмом и френологией, которые назвал «обманом века».
6) В своем главном романе «Моби Дик» Герман Мелвилл писал
о скрытой в человеческой природе разрушительной силе, способ-
ной привести к гибели весь мир.
Опасность, как показывает Мелвилл, заключается в фанатизме,
слепой вере в безумную идею, а вовсе не во внешнем зле, символом
которого для капитана Ахава стал Белый Кит. Он борется за власть
над душами людей, которых заразил своим безумием, ему нужна
абсолютная власть («Выше меня никого нет!»). Мелвилл размыш-
лял и о вопросах философских, которые встанут перед мыслителя-
ми конца XIX — начала XX века: существует ли нравственное на-
чало в жизни — или в ней царствуют слепые силы? Писатель ввел
понятия «Белизны», «Пустоты», «Безмолвия», которые по сути
дела предвосхитили экзистенциалистское «Ничто».
7) Перекличка с современностью ощущается в романе Марка
Твена «Позолоченный век». Некоторые его главы читаются как
публикации в современной прессе. Так, например, перечисление
способов «нецелевого использования денег» занимает в нем целых


192
О современности классики
три страницы. Документальное описание финансовых афер — при-
знак реалистического письма. Романтики прибегали к более услов-
ным — и более художественно обобщенным — формам передачи
сходных по характеру, но значительно меньших по размаху явле-
ний. Горечь, которой проникнута книга, объясняется тем, что писа-
тель испытывал разочарование от сознания того, что возможности
демократии ограничены несовершенством человеческой натуры.
Время, когда Твен будет рассматривать «жизнь как хаос», было еще
далеко, но первые трещины в его оптимистическом мировидении
в 1870-е годы уже очевидны.
8) Проблемам политической жизни посвящены роман Генри
Адамса «Демократия» и его автобиографическая книга «Воспи-
тание Генри Адамса». Обладание неограниченной властью, верил
писатель, губительно сказывается на человеческом разуме. Борь-
бу за власть он сравнивал с поведением «своры голодных волков
и собак», и в его описаниях звучит натуралистический мотив. Исто-
рический пессимизм Адамса во многом был вызван не только его
философскими воззрениями, но и взглядом на политику — как
на воплощение, или материализацию, бездушной и неумолимой
СИЛЫ.
9) Натуралистические романы Норриса сильны своей художе-
ственной убедительностью. Детали повседневной жизни, обсто-
ятельства, повлекшие за собой распад личности героев, их «путь
вниз», к бедности, нищете, убогому существованию и в конце кон-
цов к смерти, описаны с предельной точностью. Устами своих геро-
ев автор рассуждает о жизни человека и жизни человеческого рода,
законах природы и движущих силах истории.
10) Линию Норриса продолжил Джек Лондон. Он видел в борь-
бе за место под солнцем жестокий закон жестокого мира. По сути
дела, он пришел к тому, о чем уже в 1860 году писал Эмерсон в кни-
ге «Путь жизни». Отказавшись от идеализма конкордского фи-
лософа, Лондон принял идеи социального дарвинизма, ставшие
основой его мировоззрения. Но если Эмерсона восхищали взаи-
мосвязь в природе и приспособляемость организмов к среде обита-
ния — как проявление высшего закона бытия, — то для Лондона
главным в природе была борьба за выживание. Он делал своих ге-
роев иллюстрацией этих идей. Исключением не стали даже герои


Послесловие
193
его «Железной пяты». Не случайно в этом романе-предупрежде-
нии он писал об опасности перерождения революционеров в касту
фанатиков. Важна для Лондона и тема допустимости насилия как
метода переустройства общества. Звучит она начиная с «Железной
пяты» вплоть до неоконченного романа «Бюро убийств». Одино-
кий революционер, описанный автором с большой симпатией, по-
является и в рассказе «Голиаф». С помощью агентов-карателей
и сверхмощного оружия он установил в мире социальную справед-
ливость, за что народ называл его «спасителем». Все его действия
опираются на определенную философию, в основе которой — убе-
ждение в том, что народам нужна сильная личность, которой они
будут подчиняться ради собственного блага. И все же в 1911 году,
когда Лондон писал «Бюро убийств», он пересмотрел свои взгляды
на роль политического насилия.
Творчество Лондона связывает два века литературы США.
В его романах нашли отражение философские идеи, волновавшие
писателей второй половины XIX века и продолжавшие воздейство-
вать на американскую мысль и в начале века двадцатого.
Интеллектуальная жизнь США начала XX века дает нам при-
меры сосуществования различных направлений мысли — позити-
визма, прагматизма, социального дарвинизма. Идеи трансценден-
тализма, которые вдохновляли многих американских писателей
в 1830-1850-е годы, возродятся в литературе США после Второй
мировой войны — в виде этической утопии.


Elvira Osipova
American Novel from James F. Cooper to Jack London
(Essays on the history of US nineteenth-century novel)
Summary
The monograph traces philosophic ideas underpinning nineteenth-
century US novels and examines their poetics. Other genres of
American literature (essays, tales, stories, letters) are also cited. Taken
into account is the historical context of literature. The choice of the
novels under analysis is determined by the author's interest in the evo-
lution of ideas, as they were reflected in fiction.
Chapter 1 contains a short overview of the main currents of the
nineteenth-century philosophic thought, beginning with Romanticism
and Transcendentalism, to Social Darwinism and Positivism.
Chapter 2 ("American History in the Mirror of Historical Ro-
mance") focuses on the way events of American War for Independence
were reflected in J.F. Cooper's romance "Lionel Lincoln, or, The Lea-
ger of Boston". The book, virtually neglected by critics, or written off
as a "total failure"( Donald Ringe) gives a vivid picture of the pre-rev-
olutionary situation, featuring methods of opposing unjust laws, the
practice of civil and "uncivil" disobedience to the government. Some
characters of "Lionel Lincoln" are endowed with recognizable traits of
American revolutionary leaders (Samuel Adams, Joseph Warren). Coo-
per's treatment of John Paul Jones in his novel "The Pilot", and his doc-
umentary book "The History of the US Navy" is compared to Melville's
presentation of this historical figure in "Israel Potter". Also discussed is
Cooper's philosophy of history as reflected in his Utopia "The Crater".
Chapter 3 ("American Political Novel of the 1830-1840s: John
Pendleton Kennedy, James Fenimore Cooper") is devoted to a virtually
unknown book by Kennedy "Quodlibet" (1840) and to Cooper's novels


American Novel from James F. Cooper to Jack Lodon
195
"The Manikins" (1835) and "The Bravo" (1831). The writers' satire was
aimed at wide-spread corruption, demagoguery, manipulation of pub-
lic opinion, the abuse of the principles of democracy, and, among other
things, the monopoly of the banks. Cited in the chapter is Cooper's book
"The American Democrat". Also explored is Cooper's political philoso-
phy in his historical romance "The Bravo" (1831).
Chapter 4 ("Reaction to Transcendentalism") traces literary echoes
of Emersonianism in American literature in the 1830-1850s. It contains
two essays, devoted to Lydia Maria Child and Orestes Brownson. The
work of Lydia Maria Child, a writer and anti-slavery activist, is prac-
tically unknown to Russian readers. The essay addresses Child's liter-
ary activity, particularly "Philothea" (1836), the "transcendental novel"
which reflected the philosophy of New England reformers. The char-
acters discuss, among other matters, concepts of Superior Reason, the
nature of man and government, nonconformism and individual amelio-
ration. Child's attitude to these ideas was manifested in the framework
of another genre, in a book of essays "Letters from New York". Treated
in the chapter are Child's anti-slavery publications and the book "Isaak
T. Hopper. "A True Life" (1853) which contains some slave narratives.
The latter part of the chapter contains an analysis of philosophic prose
of Orestes Brownson, namely, his two works — "Charles Elwood, or
The Infidel Converted" (1840) and "The Spirit Rapper: An Autobiogra-
phy"(1857). In spite of poor artistic quality they deserve critical atten-
tion, in so far as they reflect the evolution of Brownson's views — from
embracing the ideas of American Transcendentalists to a radical revalu-
ation of their social, religious and epistemological concepts. Brownson's
novels are considered in the context of American literary and intellec-
tual life of the 1830-1860s.
Chapter 5 ("Nathaniel Hawthorne and the Transcendentalists:
Reality and Fiction in The Blithedale Romance'") discusses the phil-
osophic ideas underpinning "The Blithedale Romance". Hawthorne's
book is treated as an artistic document, reflecting in a specific form
Hawthorne's ideological polemics with New England moral and social
reformers, and his sceptical reappraisal of their practices. Some of his
tales are also referred to, which puts the problem into greater relief.


196
Elvira Osipova
Chapter 6 ("Melville's Philosophic Novels") analyzes Melville's po-
lemics with Emerson in "Moby Dick", "Pierre", and "The Confidence
Man". Sharing the main principles of the Transcendentalists' moral phi-
losophy, he put to doubt ontological premises of their beliefs. In these
novels Melville puts forward the concepts of "Whiteness", "Void", and
"Silence", thus anticipating the twentieth-century concept of "Nada".
The chapter re-interprets the image of Ahab, ironically downgraded
due to a constant emphasis of his insanity. Utterly despicable in mor-
al terms, Ahab is endowed with a powerful intellect, which reflects the
philosophical quest of the author, his ontological skepticism. Melville
depicted human irrationality as an inherent urge for self-destruction,
emphasizing the effects of Ahab's monomanial behavior. Among targets
of the writer's sarcasm were the doctrine of meliorism and Emerson's
"cosmic optimism". Melville's last novel "The Confidence Man" reflects
the mental strife of the author, who was torn between the morality of
the New Testament and the pessimism of Ecclesiastes.
Chapter 7 ("'Bostonians' by Henry James") examines the novel,
which continued, in a way, philosophic arguments of the 1830-1840s.
Its author tested the validity of New England Transcendentalism and
social reformism in the atmosphere of the 1880s. Approached, though,
from the vantage point of the writer, whose distaste with mysticism
and social activism is well known, the Transcendental movement seems
shallow, its leaders are shown as utterly absurd. An attempt is made to
identify real figures of the New England cultural scene in the characters
of the novel.
Chapter 8 ("Realism vs Romanticism: Mark Twain, Charles War-
ner. The Gilded Age'") discusses Mark Twain's early work, with an em-
phasis on his artistic method. Twain deliberately challenged Romantic
tradition, parodied Romantic plots and devices, both in his travelogues,
and in "The Gilded Age", written in collaboration with Charles Warner.
The declared break with Romanticism was almost complete — in terms
of ideology, style, and the treatment of the plot. In the framework of
a family (or, love) novel, the authors focused on satirizing corruption
in American political life of the 1870s. Familiar themes acquired a new
quality of artistic representation, which combined essayistic prose,


American Novel from James F. Cooper to Jack Lodon
197
documentary material, and philosophic digressions. Of special impor-
tance in the novel is the motif of John Bunyan's book "Pilgrim's Prog-
ress".
Chapter 9 ("An American Novel' of Henry Adams") compares two
books by Henry Adams — his novel "Democracy" (1880) and "The Ed-
ucation of Henry Adams" (1907). In the former, the author shows the
workings of the political machine and the ways of power in the Wash-
ington of the 1870s. His characters discuss a correlation of politics and
power, whose concept will undergo marked change in his autobiogra-
phy, "The Education of Henry Adams". Here the concept of "power"
(synonymous to "energy" in Adams's philosophy) obtains an ontologi-
cal meaning. Emphasis in the chapter is made on the writer's world view,
which, in his last book acquires features similar to William James's con-
cept of Pragmatism.
Chapter 10 ("The Ideas of Social-Darwinism in Frank Norris") dis-
cusses philosophic ideas of Spencer, Fiske, Ward, Le Conte in the novels
of Norris. "Vandover and the Brute", "McTeague", "A Man's Woman"
are literary illustrations of the philosophy of Socal-Darwinism, with its
concepts of the survival of the fittest, fight for existence, and Force as an
ontological category Some of these ideas underlie the plot of "The Oc-
topus" traditionally treated as a realsitic novel, the view which tends to
obscure the specificity of Norris's naturalism.
Chapter 11 ("Beyond the Turn of the Century. Jack London: From
The Daughter of the Snows' to Assassination Bureau'") concludes
the review of "representative" American novels spanning nearly nine-
ty years. It traces the evolution of Jack London's views as they are re-
flected in his novels of the 1910s, including "The Assassination Bureau",
the unpublished variant of which dates to 1911. London's well-known
Social Darwinist sensibilities are discussed in connection with "The
Daughter of the Snows", "The Sea-Wolf, "The Iron Heel" and some of
his lesser known stories and essays. One of the problems raised in the
chapter is London's changing concept of violence, this shift of sensibil-
ity being determined by London's awareness of events in Russia.


Указатель имен
Адаме, Джон — 23,137
Адаме, Джон Куинси — 137
Адаме, Генри - 5, 6, 8, 10, 15, 128,
137-140,142-150,191
Адаме, Сэмьюэл — 23-25
Адлер, Джойс — 100
Андерсон, Квентин — 124
Александр III — 12
Аникст A.A. — 25
Анцыферова О.Ю. — ПО
Байи, Жан Сильвен — 69
Бабушкина И.Е. — 164, 166
Балдицын П.В. - 124,125
Бал троп, Роберт — 182
Баньян, Джон - 90,115,134,135
Башмакова Л.П. — 34
Бейм, Нина - 83, 84, 86, 87
Белов КА-157, 161,164
Беркович, Сакван — 107, 108
Биддл, Николас — 35
Бичер-Стоу, Гарриет — 63,122
Бонер, Чарльз — 35
Браге, Тихо — 147
Брант, Себастьян — 98
Бранч, Эдгар — 128
Браунсон, Орест — 5, 7, 8, 53, 55, 62-
76,78,80,89,115,189
Брисбейн, Альберт — 80, 88
Брукс, Ван Вик -57, 116, 117
Быков В.М. - 174, 185
Бьюэлл, Лоренс — 7
Бэнкрофт, Джордж — 17
Ван Бюрен, Мартин — 40
Вашингтон, Джордж — 22
Ващенко A.B. - 33-34
Введенская Т.Ю. — 48
Веблен, Торстен — 11
Веллиш, Леопольд — 86
Вери, Джонс — 116
ВермаС.Н.-П, 165
Вико, Джамбаттиста — 9
Волоски, Шира — 105
Воннегут, Курт — 178
Гамильтон, Александр — 47
Гарленд, Хэмлин — 153
Гаррисон, Уильям — 37, 38, 88
Гаррисон, Уильям Ллойд — 33,
Гегель, Георг Вильгельм — 9, 17
Гексли, Томас — 75,168
Гердер, Иоганн Готфрид — 9, 17
Гонкуры — 154
Готорн, Натаниэл — 6-8, 55} 77-80,
82-84, 86-94, 105, 108, НО, 113,
115,116,119,120,124,191
Грант, Улисс - 127,137,139,144,149
Гуотми, Эдуард — 35
Гэйл, Роберт — 112
Дана, Чарльз — 77
Дарвин, Чарльз - 10-12, 75, 146,
167, 168
Дейвис, Эндрю Джексон — 120
Денисова Т.Н. - 182
Джастус, Джеймс — 82


Указатель имен
199
Джеймс, Генри — 6, 8, 79, 81, ПО,
113-116, 118, 120-124, 127, 152,
153,161
Джеймс, Генри (старший) — 120,123
Джеймс, Уильям — 14, 15, 146, 147,
150
Джейкобе, Гарриет - 61
Джексон, Эндрю — 33- 35,40
Джефферсон, Томас — 47,137
Джонс, Джон Поль — 24, 27
Джордж, Генри — 11
Диккенс, Чарльз — 113
Долинин A.A. — 85
Достоевский Ф.М. — 75,191
Драйзер, Теодор - 12,159,164,172
Дуайт, Джон — 77
Дьюи, Джон — 14
Засурский Я.Н. - 152,173
Зверев А.М. - 94,99,168,178,180
Золя, Эмиль - 153-155, 157, 158,
161
Ирвинг, Вашингтон — 33,134
Кабэ, Этьен — 72
Калиостро, Алессандро - 73
Камерон, Кеннет — 57
Калхун, Джон — 142
Каммен, Майкл — 28
Кант, Иммануил — 9, 17, 66
Каргил, Оскар — 85
Карлайл, Томас — 7, 73, 83
Карнеги, Эндрю — 11, 132
Каули, Малькольм — 88, 154
Кейзин, Алфред — 12, 157
Кеннан, Джордж — 12
Кеннеди, Джон Пендлтон — 5, 9, 17,
33-37,39,41,125,137,189
Кеплер, Иоганн — 147
Кернер, Юстиниус Андреас —69, 86
Кидд, Бенджамин — 12, 168, 171
Киплинг, Редьярд — 174
Кларк, Джеймс — 53, 116
Клей, Генри - 34, 37,142
Клиффорд, Дебора — 56
Ковалев Ю.В. - 18,24,41,56,77,94,97
Кольридж, Сэмьюэл — 7
Конт, Огюст — 10,146
Коренева М.М. — 79
Коршунов Ю.Л. - 28
Коул, Томас — 30
Крейн, Стивен — 153
Кук, Джонатан — 98,105
Купер, Джеймс Фенимор — 5, 9, 16-
21, 24, 26-28, 30-33, 37, 41-43,
45-49, 52, 55, 125, 134, 135, 137,
140,189,190
Лазарева Е.В. — 34
Лайель, Чарльз — 146
Лаунсбери, Томас — 42
Лафайет, маркиз де — 26, 56
Лафатер, Иоганн Каспар — 45
Леггет, Уильям — 40, 41
Леконт, Джозеф - 10,152,154,165
Линкольн, Авраам - 139
Липпард, Джордж — 161
Локк, Джон — 10
Лонг, Роберт — 114
Лонгфелло, Генри Уодсворт — 124,
126
Лондон, Джек - 6, 12, 160,168-193
Лоуэлл, Джеймс Рассел — 33,100,115
Лувертюр, Туссен — 62
Льюис, Ричард — 105
Льюис, Синклер -176, 185
Лэндор, Уолтер — 56
Мадзини, Джузеппе — 72
МакКинли, Уильям — 140
МакУильямс, Джон — 48
Манн, Хорэс — 116
Маркс, Карл — 64
Маттиссен, Фрэнсис Отто - 110
Мел вилл, Герман - 6, 8, 9, 17, 27, 28,
32, 55, 64, 76, 92, 94, 96-99, 102-
106, 108, 109, 134, 191


200
Указатель имен
Меллоу, Джеймс — 87
Месмер, Франц Антон — 73
Милль, Джон Стюарт — 45,146
Морозова Т.Л. — 123
Мотли, Джон Лотроп — 17,124, 128
Мэббот, Томас Олив — 68
Николюкин А. Н. — 148
Нил, Джон-102
Ницше, Фридрих — 156, 160
Новалис — 58
Норрис, Фрэнк - 6, 12, 152-158,
161-167,172,173,191
Нортон, Эндрюс — 66
О.Генри-160
Оливер, Эгберт — 6
Олкотт, Бронсон — 7, 53, 54, 60, 66,
71,92,116,117,123
Олкотт, Луиза — 8, 133
Онебринк, Ларе — 166
Оуэн, Роберт — 66
Палфри, Джон — 55, 61
Паркер, Теодор — 7,10,53,56,63,66,
77,88
Паркмен, Фрэнсис — 17, 124
Паррингтон, Верной Льюис — 34,
Патнэм, Израэл — 22
Пибоди, Элизабет — 53, 56, 63, 115,
116,122,124,132
Пирс, Чарльз — 14
Плотин - 53
Платон — 53-55,57,
По, Эдгар Аллан - 8, 9, 28,33,39,45,
55,57,62,69,70,89,92,102,115,
120,127, 129, 134, 141,147
Покровский Н.Е. — 63, 88
Прескотт, Уильям — 22, 26
Прескотт, Уильям Хиклинг — 17,124
Прозоров ВТ. - 134, 182
Пуарье, Ричард — 113
Райт, Фрэнсис — 56,132
Ревир, Поль — 23,25
Реизов Б. Г. - 154,160
Риджли, Джон — 34
Рентмайстер, Хайнц — 173
Реймонд, Генриэтта Дана — 578
Риндж, Дональд — 20,47
Рипли, Джордж — 7, 53, 66, 67, 77-
79,116
Рипли, София — 77
Ромм A.C. - 126
Роу, Джон Карл ос — 148
Руссо, Жан-Жак - 9
Савурёнок А. К. — 164
Самнер, Уильям — 11, 132, 152, 168,
171
Самнер, Чарльз — 61
Санд, Жорж — 87
Самохвалов Н.И. — 157
Сведенборг, Эммануил — 56,
Седжуик, Кэтрин — 17
Сен-Мартен, Луи-Клод — 73
Симмз, Гил мор — 17, 42
Скотт, Вальтер — 9,17,18
Смит, Генри Нэш — 127
Соболева А. К. — 41
Солдатёнков К.Т. — 12
Спенсер, Герберт - 6,10-13,75,131,
141,146,152,167-169,171-173
Спиллер, Роберт - 42, 47,147,161
Старцев А.И. - 135
Страут, Кушинг —128,151
Струнекая, Анна - 168,176,186,188
Тарле, Евгений — 17
Твен, Марк - 5, 39, 44, 114, 125-
127, 131, 132, 134, 136, 137, 153,
191
Тейлор, Байярд — 121
Темчин А.Н. — 50
Тикнор, Джордж — 124
Тлостанова М.В. — 33, 34
Товянский, Андрей — 86
Токвиль, Алексис де — 45


Указатель имен
201
Topo, Генри Дейвид —8, 33, 53, 54,
57,65,66,71
Трамбулл, Джеймс — 135
Тримпи, Элен — 100
Трубников H.H. — 97
Тэккерей, Уильям — 134
Тэн, Ипполит — 154
Тэннер, Тони — 136
Уильяме, Джон — 26,96
Уильяме, Стэнли — 20
Уинтерс, Айвор — 82
Уитьер, Джон Гринлиф — 126
Уллен, Магнус — 82
Уоллинг, Уильям Инглиш — 186
Уорд, Лестер - 11, 12, 132, 153, 168,
171
Уорнер, Чарльз - 114, 125, 127, 131,
133,137
Уоррен, Джозеф - 23,25,26
Уоткинс, Флойд —108
Уракова А.П. - 142,146,151
Уэбстер, Дэниел — 34,37,142
Уэггонер, Хайэтт — 82
Филлипс, Уэнделл — 33,46,61,88
Фиск, Джон - 10-14, 54, 132, 152,
168
Фихте, Иоганн Готлиб — 4
Фиш, Роберт - 185
Флобер, Гюстав — 154,155
Франклин, Бенджамин — 69
Фрэнсис, Конверс — 53, 56, 60, 63
Френч, Уоррен — 156,161
Фуллер, Маргарет — 53, 56, 67, 70,
72, 75, 79, 82, 84-87, 89, 92, 116,
118,124,132
Хау, Ирвинг— 112
Хауэллс, Уильям — 111, 113, 121,
127,128, 152, 143, 159
Хедж, Фредерик — 7, 10, 53, 60
Хансен, Олаф — 151
Хиггинсон, Томас — 61
Холмс, Оливер Уэнделл —124,126
Хоппер, Исаак — 62
Хофштедтер, Ричард — 12,145
Чайлд, Лидия Мария — 5, 8, 55-57,
59-63,132
Чаннинг, Уильям Генри — 53, 79
Чаннинг, Уильям Эллери (млад-
ший) - 53,82
Чаннинг, Уильям Эллери (стар-
ший) — 57,135
Шейнкер В.Н. - 19,47,48
Шеллинг, Фридрих — 7,9,17, 54
Шерман, Стюарт — 128
Шлезинджер, Артур — 47, 64, 68
Шогенцукова H.A. — 96
Шопенгауэр, Артур — 99, 168
Шульц, Дитер — 8
Эдел, Леон — 115
Эймс, Фишер — 47
Элдер, Марджори — 93
Эмерсон, Ральф Уолдо — 5,7-10,13,
15,17,18,31,33,46,47,53,54,56,
60,63,66,71,77,78,80,83,85,89,
92,94,96,100-102,104,108,116,
118, 123, 124, 126, 131, 132, 135,
146,150,167,174,175,189,191
Ahnebrink, Lars — 166
Anderson, Quentin — 124
Adlerjoyce— 100
Baym, Nina - 83, 87
Bercovitch, Sac van - 107
Berman, Milton — 13
Bohner, Charles - 35
Buell, Lawrence — 7.
Bunyan, John - 8, 135
Carey, Patrick - 68
Carnegie, Andrew - 8, 132
Cargill, Oscar - 86


202
Указатель имен
Chevigny, Bell Gate - 85, 86
Clifford, Debora - 56
Cook, Jonathan — 105
Cowley, Malcolm — 88
Edel, Leon- 115
Eider, Marjorie - 93
French, Warren — 160
Gale, Robert- 112
GarrettJ.C.-87
Gwalthmey, Edward — 34
Hansen, Olaf- 151
Herreshoff D.S.-64,80
Hofstadter, Richard - 11,12,145
Howe, Irving— 112
James, William - 14,15,150
Justus, James — 5
Kämmen, Michael - 28
Karcher, Catherine - 61, 63
Kazin, Alfred-111,115,139
Leggett, William - 40
Lewis, Richard - 101,105
Long, Robert-114,119,121
McWilliams,John-48,52
Matthiessen, Fransis Otto - 110
Mellow, James - 84,87
Meyers, Marvin - 40
Miller, Edwin - 81
Oliver, Egbert - 101
Osborne, William — 57
Parrington, Vernon Lewis — 127
Poirier, Richard - 112,113
Raymond, Henrietta Dana - 78,80
Rentmeister, Heinz — 173
Ridgley,John-34
Ringe, Donald - 20,42
Ro we, John — 148
Samuels, Ernest — 139
Schlesinger, Arthur, Jr. — 64, 68
Schulz, Dieter — 8
Sherman, Stuart — 128
Simms, William Gilmore - 42
Smith, Henry Nash - 126,136
Spiller, Robert - 42
Strout, Cushing - 128,139,151
Swift, Lindsay — 78
Tanner, Tony - 136
Trimpi, Helen — 100
Ullen, Magnus - 82
VermaS.N.-ll,153
Waggoner, Hyatt - 82
Walling, William - 186
Ward, Lester - 11
Watkins, Floyd - 108
Wellisz, Leopold - 86
Williams john-96, 97
Woloski, Shira - 106


Оглавление
От автора 5
Глава 1. Борьба идей в интеллектуальной жизни США в XIX веке 7
Глава 2. Американская история в зеркале романтического романа
(Джеймс Фенимор Купер. Герман Мелвилл) 16
Глава 3. Американский политический роман 1830-1840-х годов
(Джон Пендлтон Кеннеди, Джеймс Фенимор Купер) 33
Глава 4. Реакция на трансцендентализм (Лидия Мария Чайлд,
Орест Браунсон) 53
Глава 5. Натаниэл Готорн и трансценденталисты. Реальность
и художественный вымысел в «Романе о Блайтдейле» 77
Глава 6. Философские романы Мелвилла 94
Глава 7. «Бостонцы» Генри Джеймса 110
Глава 8. Реализм в споре с романтизмом
(Марк Твен, Чарльз Уорнер. «Позолоченный век») 125
Глава 9. «Американский роман» Генри Адамса
и его «американская книга» 137
Глава 10. Поворот к натурализму. Фрэнк Норрис 152
Глава 11. За гранью века. Джек Лондон: от «Дочери снегов»
к «Бюро убийств» 168
О современности классики. Послесловие 189
Summary 194
Указатель имен 198


Эльвира Филипповна Осипова
АМЕРИКАНСКИЙ РОМАН ОТ КУПЕРА ДО ЛОНДОНА
Очерки по истории романа США XIX века
Корректор ЮМ. Теплова
Оригинал-макет Л.Е. Голод
Дизайн обложки И.А. Тимофеев
Подписано в печать 21.11.2014. Формат 60x90 '/,6
Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл.-печ. л. 12,75
Тираж 300 экз. Заказ № 4063
Издательство «Нестор-История»
197110 СПб., Петрозаводская ул., д. 7
Тел.(812)235-15-86
e-mail: nestor_historia@list.ru
www. nestorbook. ru
Отпечатано в типографии издательства «Нестор-История»
197110 СПб., Петрозаводская ул., д. 7
Тел.(812)622-01-23


щ